Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Время было выбрано весьма удачно, но пану полковнику противостоял не мене хитрый и грамотный противник. По приказу Пожарского с наступлением темноты внешние и внутренние караулы удваивались, а перед лагерными воротами ставились рогатки. Специально назначенные воеводой проверяющие рано утром обходили караулы и жестко наказывали тех, кого заставали спящим на постах. Благодаря этой строгости, появление польской кавалерии было вовремя обнаружено, и была поднята тревога.

Если бы возы были поставлены вокруг лагеря в одну линию, «лисовики» наверняка могли бы стремительным наскоком перескочить через рогатки и, сломив сопротивление караула ворваться в лагерь. Наличие тройной линии защиты русского лагеря вынуждало всадников пана полковника прорываться на ограниченном пространстве, сквозь узкое горлышко, где каждый метр простреливался насквозь караулом и пушкарями.

Когда преодолев внешние рогатки «лисовики» ринулись в проем ворот, по ним сначала ударили из ружей и пищалей, а затем добавили залп картечью из двух пушек.

Пока «лисовики» приходили в себя, встретив столь мощный удар по своим атакующим рядам, к месту боя подбежали поднятые по тревоге солдаты с оружием в руках. Те, у кого были ружья, укрывшись за возами стали стрелять по врагу, а у кого в руках были копья и бердыши, выстроились вдоль внутренних рогаток, готовые встретить врага во всеоружии.

Общими усилиями русским воинам удалось не допустить прорыва врага внутрь своего лагеря, выиграв время для перезарядки пушек, чьи залпы принудили «лисовиков» отступить, потеряв убитыми, пятьдесят восемь человек. Именно столько мертвых тел лежал на подступах к лагерным воротам, а также в их проеме. Сколько тел унесли на себе убегающие лошади, трудно было сказать, но они были.

Столь серьезные потери хоругви капитана Моросецкого, объяснялись тем, что в её составе почти не было панцирного войска. В основном это были легковооруженные гайдамаки, не имевшие серьезной защиты от пуль и картечи.

Случись это в самом начале походов пана полковника и понесенные потери заметно умерили его наступательный пыл, но удачные набеги собрали под знамена Лисовского много искателей легкой добычи. К этому моменту у него было около трех тысяч человек, люди продолжали к нему идти и гибель шестидесяти человек, не была ему страшна. Узнав о неудаче, пан Александр ограничился лишь публичной хулой в адрес капитана Моросецкого и его предков, хотя в другой раз, наказание наверняка было куда белее серьезным.

Желая приободрить своих воинов и показать, что нападение на лагерь Пожарского – досадная неудача, пан полковник бросил панцирную хоругвь поручика Жолковского против одного из отрядов фуражиров противника. Молодой и азартный шляхтич точно исполнил приказ своего командира: - Пленных не брать. Все фуражиры, кто не успел ускакать или спрятаться от врага, были безжалостно посечены саблями, потоптаны конями и заколоты пиками.

Вскоре, госпожа Фортуна вновь улыбнулась пану Лисовскому. Разведчики донесли, что по направлению к русскому лагерю движется обоз с осадными орудиями. Ни минуты не раздумывая, пан полковник решает напасть на обоз и отбить осадные орудия.

- То для нас, подарок божий. Захватим орудия, значит, заставим Пожарского отступить от города. Без них пан воевода на штурм города не пойдет, а другие орудия вряд ли царь Дмитрий ему скоро пришлет – сказал Лисовский на военном совете и бросил на перехват обоза две хоругви под командованием капитана Моросецкого.

- Смотри, вернешься без орудий – шкуру спущу, а привезешь их, озолочу – наставлял полковник подчиненного и тот полностью выполнил его приказ. Ведомое им войско выследило и напало на обоз с осадными орудиями. Сопровождавшая обоз охрана слишком поздно поняла, что перед ними враги, а не друзья, за что и поплатилась своими головами.

Обрадованный капитан послал к Лисовскому гонца с радостной вестью, а сам, как это было можно, двинулся с трофейным обозом. Казалось, что так хорошо начавшийся рейд и закончится удачно, но удача неожиданно отвернулась от Моросецкого. Захватив обоз с пушками, он утратил былую маневренность и быстроту передвижения и из охотника сам превратился в добычу. На переправе через Калиновый брод, отряд Моросецкого был атакован конницей князя Мстиславского посланного Пожарским для встречи обоза с тяжелыми пушками.

Между противниками завязалась отчаянная схватка, победителем в которой оказался Мстиславский. Он не только отбил весь обоз в целостности и сохранности, но и смог нанести заметный урон противнику. Потери «лисовиков» перевалили за сотню, а в числе раненых оказался сам предводитель. От двух пистолетных пуль спас Моросецкого его прочный панцирь, но не смог защитить капитана от удара сабли его шлем. Лопнул как орех от молодецкого удара Петра Кошки и рухнул на землю пан Моросецкий, обливаясь горячей кровью. Рана капитана оказалась для него роковой и через час он скончался.

Когда беглецы сообщили Лисовскому о гибели капитана, гнев озарил его чело.

- Собаке, собачья смерть – воскликнул пан полковник в адрес человека, что дважды подвел его в борьбе с Пожарским и выместил свою злость на тех, кто принес ему эту черную весть.

Тем временем, царь Дмитрий Иоаннович отправил в Варшаву посольство во главе с боярином Иваном Собакиным. Император и Великий царь всея Руси желал получить от Сигизмунда ясный и простой ответ, что означает захват подданным польской короны русского города Гомель. И вновь августейший король говорил про рокош и невозможность отвечать за действия шляхетного воинства, что по личному порыву решило оказать поддержку гомельскому самозванцу.

Сигизмунд очень надеялся, что его признание сидящего в Гомеле человека самозванцем сыграет свою роль в переговорах с посланцем царя. Что Собакин удовольствуется брошенной королем костью, но боярин оказался несговорчивым человеком. Восприняв признанием королем самозванства вора как само собой разумеющееся, он стал настойчиво требовать послать против Лисовского королевское войско. Когда же король в сотый раз повторил, что пока не может наказать Лисовского, Собакин спросил его, чем отличается война, от того, что происходит на русской границе под Гомелем.

Взбешенный подобным вопросом, король Сигизмунд вскочил с трона и громко воскликнул: - Пусть царь Дмитрий сам решает, идет ли под Гомелем война или там рокош, на который король пока не может повлиять! Если он скажет, что это война, значит между нашими государствами идет война. Скажет рокош, с которым он сам сможет разобраться – значит рокош. Мы примем любое его решение!

Поставленный в столь необычное положение, Собакин уклонился от прямого ответа, сказав, что обязательно расскажет императору и поспешил откланяться.

Когда боярин, доложил царю о результатах своей поездки, император немедленно созвал малый военный совет. По желанию царя в него вошел воеводы Шереметев и Шеин, думный дворянин Ропшин и помощник начальника Посольского приказа кравчий Головкин.

После того как Дмитрий рассказал им об издевательском ответе короля Сигизмунда, единогласно было принято решение послать гонца к гетману Сагайдачному с приказом выступать против поляков. Вместе с гонцом к запорожцам поехали специальные люди, которые речами, деньгами и вином посеяли в сердцах и душах запорожцев ненависть и злость в отношении польских панов. Что жестоко притесняют простой люд и святую православную веру в своих владениях. Сделано это было для того чтобы разжечь боевой дух казаков и направить его в нужное русло, а также, чтобы у атамана Сагайдачного не было иного пути как повести низовиков на ненавистную простыми крестьянами шляхту.

Московские спички упали на хорошо просушенную солому, что мгновенно загорелась и запылала. Запылала быстро и жарко, жадно пожирая все вокруг себя.

Глава XII. Пускание «красного петуха».

Черный дым стоял по обе стороны могучего Днепра вперемешку с рыжими языками пламени, что подобно адским тварям алчно пожирали все, до чего они только могли дотянуться. Пышные, цветущие земли Переяславского и Киевского воеводства обращались в пепел после того как по ним прошла казацкая вольница, под предводительством атамана Сагайдачного. Кровавый передел наступил между польскими панами и их восточными подданными, которых ясновельможные господа с легкостью могли приказать засечь насмерть. За один косой взгляд, брошенный в их сторону, ха одно неугодное слово, сказанное в их адрес, а то и просто из-за своего плохого настроения или подозрения возникшего буквально на пустом месте.

Хитер и коварен был Петр Сагайдачный и всегда платил той же монетой тем, кто пытался его обмануть. Всю зиму и всю весну готовился он к походу на крымских татар, мастерили знаменитые казацкие «чайки». Что в один миг домчат запорожцев до синего моря, чтобы лихие удальцы пошалили по ту сторону Перекопа, свели старые кровные счеты и привезли в Сечь звонкое золото, дорогие ткани и вина, а заодно красавиц татарок. Все низовики откровенно завидовали тем, кого атаман записал в реестр и вместе с ними собирался идти в поход, и вдруг все приготовления полетели в тартарары.

Московский дьяк Василий Бутурлин, перед самым выходом привез атаману казаков царское письмо. Красиво и торжественно оно было написано, ясно и просто в нем объяснялось, почему царь государь решил изменить направление похода казаков. Многие ему поверили, но только не сам атаман Сагайдачный. Понял он, что с самого начала царь Дмитрий Иоаннович планировал поход на поляков, а не на татар.

Захлестнула атамана сильная обида, что стал он со своими казаками разменной монетой в большой тайной игре. Очень ему хотелось разорвать прежние договоренности с русским царем, ибо не хотел он вести казаков на польских панов, хотя был крепко обижен на них за свое не избрание на должность старосты. Однако хитрые «москали» так повернули дело, так настроили низовую голытьбу, что отказаться идти на «ляхов» было для атамана равносильно самоубийству.

Выслушав многоголосую толпу, запрудившую сечевой майдан от края и до края, согласился Петро Сагайдачный идти на притеснителей православной веры. Но соглашаясь с кошем, поклялся при случае отомстить русскому царю. Стал он думать днем и ночью и надумал такое, что до него ни один атаман, ни один гетман войска Запорожского не придумывал и не задумывал никогда.

И первым шагом к реализации своей задумки он сделал сразу, когда собрал на военный совет казацкую старшину, с её полковниками, наказными писарями, есаулами да сотниками.

Пользуясь тем, что дьяк Бутурлин не очень хорошо разбирался в ратном деле и больше смотрел, чтобы казаки были верны данному царю слову, он повел дело так, как было выгодно ему. И вместо того чтобы сразу вести казаков на правый берег Днепра, как ему предписывала царская грамота, он обрушился левобережную часть польских владений, и в первую очередь на Лубны, резиденцию князя Михаила Вишневецкого.

Сделано это было для того, чтобы рассорить русского царя с польскими магнатами, что совсем недавно помогали ему в борьбе с Годуновым или из опасения оставлять столь могучего воителя у себя за спиной, трудно сказать. Главное чем прельстил атаман своих товарищей, это богатая добыча, что недавно привез Вишневецкий из своего молдавского похода, да богатым винным погребом, который «пей и не выпьешь».

Когда Бутурлин попытался протестовать против изменений в царском плане, Сагайдачный издевательски предложил дьяку выйти перед казацким строем и поговорить с ними. Дьяк, естественно, не рискнул и вместо запада, казацкое войско устремилось на север.

Любое внезапное нападение характерно тем, что его не ждут. Не ждал нападения казаков и Михаил Вишневецкий. Будь у него хотя бы часть того войска с которым он ходил в Молдавию против тамошнего господаря Михаила Могилы, ох и не поздоровилось бы незваным гостям. Ох, и летели бы они откуда пришли, спасая свои жизни, но войска у князя в этот момент под рукой не было, а налетевших на княжеский замок казаков было не счесть. Подобно ясным соколам, оставив далеко-далеко позади свои обозы с противным царским дьяком, налетели они на резиденцию князя Вишневецкого и принялись её терзать.

Те воины, кто остался верен клятве и долгу встали на защиту своего господина и отчаянно защищались с ним до конца. Те, кто был не так стоек, под громкие крики: - Казаки! Казаки! - бежали прочь, сея по всему воеводству страх и панику о новом Наливайко, пришедшего отомстить за смерть своих товарищей.

Озлобленные стойким сопротивлением Михаила Вишневецкого и его людей, которое дорого обошлось, казаки нещадно расправились с черкасским старостой и его слугами. Сам князь, несмотря на строгий приказ атамана взять его в плен живым, пал сраженный метким выстрелом сотника Мартыном Небабой. Уж слишком много порубил он казаков из его сотни, а татарина, что умел ловко бросать петлю аркана на человека, а затем валить его с ног, возле Небабы не было.

Тех немногих, кого запорожцам удалось захватить в плен, следующим утром казаки предали мучительной казни – посадили на кол.

Когда к Лубнам подошли казацкие обозы с дьяком Бутурлиным, царский посланник пришел в ужас от открывшейся перед ним картины разгрома и разорения княжеского замка. В гневе он стал упрекать Сагайдачного в излишней жестокости его воинов, на что атаман притворно воскликнул.

- Что же ты приехал так поздно, дорогой посол? Был бы ты вчера с нами, наверняка вместе с тобой мы бы смогли спасти кого-то из погибших, а теперь всё! Мертвых не воскресить!

И вновь, дьяк был вынужден стерпеть хитрый выверт атамана. Единственное доброе, что удалось ему сделать – это забрать у казаков жену князя Вишневецкого Раину Могилянку. Избитая и истерзанная молодая княгиня под усиленной охраной стрельцов, была срочно отправлена в ставку воеводы Шереметева от греха подальше.

- Знатно справили поминки по Северину! Будут знать паны, как полякам помогать против нашего брата! – говорили казаки, покидая разоренные Лубны, а людская молва уже летела впереди них подобно молнии, приумножая в разы тот урон, что нанесли они резиденции князя. Разлетаясь по всем уголкам Переяславского воеводства, она намертво парализовала волю иных магнатов к сопротивлению казакам, и тем самым развязывая руки черни, что рядами и колоннами стала стекаться под знамена Сагайдачного.

Часть панов заперлась в своих владениях, в надежде, что черные невзгоды минуют крыши их домов. Другие, взяв все самое необходимое, бежали либо в Переяславль, либо за Днепр в надежде найти защиту у польского короля.

По этой причине, казаки Сагайдачного не встретив серьезного сопротивления, прошли по всему воеводству и оказались у стен Переяславля. Каково было их удивление, когда вместо ощетинившихся стен города, они увидели широко распахнутые ворота и мирную делегацию, идущую к ним навстречу.

Как шли переговоры – неизвестно, но ухватив за хвост птицу удачи, Сагайдачный мигом выщипал все её перья. Как православный христианин, атаман заверил горожан, что никто из них не пострадает от казаков, вставших на защиту православной веры. Что касается католиков, армян и жидов, то атаман готов их не трогать в обмен за выкуп в десять тысяч флоринов.

Столь скромная сумма с города была удачной импровизацией пана атамана, которая хорошо легла в его общий замысел. Получив деньги, Сагайдачный к великой радости переяславцев переправился на правый берег Днепра и на всех рысях двинулся к Киеву, где повторилась та же история.

Наступая на Переяславль, а затем на Киев, атаман запорожцев прекрасно знал, что оба эти города не готовы к оборонительным действиям. Кирпичные стены крепостей давно требовали капитального ремонта, а наличие у казаков пушек, захваченных ими у князя Вишневецкого, делало положение горожан откровенно безнадежным. Киевляне, конечно, могли оказать Сагайдачному сопротивление, но исход его был предрешен, а озлобление казаков привело бы к новым жертвам со стороны мирного населения.

Поэтому, беря пример со своих южных соседей, Киев встретил казаков широко раскрытыми воротами, крестным ходом под громогласный перезвон колоколов Лавры и городских церквей. Многие горожане приветствовали атамана Сагайдачного громкими криками как защитника православной веры в коронных землях. Сделано это было с той целью, чтобы удержать лихих казаков от разграбления главного города воеводства. Атаман прекрасно понял хитрую игру киевлян и подыграв им в одном месте, взял с процентами в другом.

Сагайдачный милостиво согласился на просьбу митрополита не вводить казаков в город, взяв с Киева отступного всего в две тысячи золотых монет. Но одновременно с этим, он потребовал себе гетманской булавы, на что городские власти покорно согласились.

Булава, так булава. Черт с ней. Подавитесь, лишь бы только остался цел и невредим город и его горожане, лишь бы «освободители» не распускали свои жадные к чужому имуществу руки и не брали мирных граждан в полон. Митрополит и киевский воевода за двое суток сумели достать гетмановскую булаву и на главной площади города, под громкие крики людей, вручили её Сагайдачному вместе с универсалом и бунчуком.

Казалось, все должны быть довольны, включая Василия Матвеевича Бутурлина, но у предводителя казаков были свои планы. Ровно через сутки, дав возможность казачьему войску хорошо отпраздновать его новый статус, новоявленный казацкий гетман явил городу и миру свой манифест. В нем он провозглашал себя защитником всех православных христиан по обе стороны Днепра от притеснения поляков и иезуитов. Против них объявлялась война до победного конца, для чего требовались люди и деньги.

С первым проблем не возникло. Сразу после разгрома Лубн к Сагайдачному стали примыкать крестьяне и разночинный воинственный люд. Исполнение второго пункта могло немного подождать, тем более, что свою казну, гетман собирался пополнить за счет богатых городов Волыни и Подолии, а также многочисленных панских поместий. Там было с кого взять деньги, перед тем как отпустить душу на покаяние.

Что касается границ покровительства гетмана Сагайдачного, то пока он скромно обозначил Переяславским и Киевским воеводством, а также скромно упомянув Брацлавское и Волынское.

Когда кошевой писарь зачитал манифест, гетман внимательнейшим образом смотрел, как на него отреагирует дьяк Бутурлин. Сагайдачный ожидал, что тот по своему обычаю станет ругаться и ему выговаривать, но тот к удивлению казака молчал. По виду Бутурлина было видно, что он недоволен подобной самодеятельностью предводителя казаков, но дьяк не стал прилюдно закатывать ему скандалов. Бутурлин ограничился лишь тем, что все подробно отписал царю и потребовал новых инструкций в связи с вновь создавшимся положением.

Тем временем Варшава была охвачена легкой паникой. Рокош и новое восстание казаков в коронных землях серьезно осложняло положение польского государства и в первую очередь в Ливонии, где было перемирие, а не мир. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что шведский король наверняка попытается воспользоваться столь удачно выпавшим ему шансом. Пока, августейший брат Сигизмунда ещё не начал никаких активных действий в Ливонии, но они могли начаться в любой момент и королю, следовало спешить с принятием решений.

К огромному несчастью для монарха, три самых деятельных человека, из разномастной когорты польских воителей способных подавить выступления казаков, по тем или иным причинам не могли послужить своему королю. Стефан Потоцкий, один из самых могучих польских магнатов прочно застрял в Молдавии, где посаженному им на трон господаря Константину Могиле была нужна его помощь. Самуил Корецкий был занят борьбой с рокошем. Благодаря энергичным действиям в этом крайне важном для короля деле наметился перелом и бросить его на борьбу с Сагайдачным, означало потерять все, что было достигнуто ранее, с кровью и потом. Третьим воеводой был Михаил Вишневецкий, чья смерть оказалось невосполнимой утратой в королевском пасьянсе.

В сложившихся условиях единственным выходом для Сигизмунда создание ополчения, посполитое рушение, которое создавалось руками крупных землевладельцев. Ранее оно, как правило, создавалось для отражения набегов татар, теперь предстояло бороться с казаками, собравшихся предать огню и мечу села и поместья польских магнатов.

Когда «жареный петух» нового Наливайко стал больно клевать по обеим сторона Днепра, ясновельможные паны Киевщины и Волыни разом позабыли о своих недовольствах к королю и за короткий срок собрали ополчение. Общая его численность равнялась девяти тысяч воинов и пятнадцати тысяч панской челяди, так называемых посполитных казаков.

Местом сбора ополчения стал город Житомир, откуда польское воинство двинулось на Фастов, собираясь, оттуда нанести удар по казакам продолжавшим стоять под Киевом. Настроение у региментариев ополчения Игнация Матусевича и Николая Комаровского было приподнятое. Хоругви гусар и драгун, по их мнению, должны были в пух и прах разгромить казаков и с ними были согласны вся шляхта.

- Покажем королю и людям, кто главный защитник страны! – хвастливо кричали друг другу паны, когда войско останавливалось на привал, и появлялся повод пропустить чарку другую горячительного вина.

Первым тревожным звонком для ясновельможных панов стало извести, что на подступах к Фастову передовой отряд ротмистра Ружецкого вступил в бой с казаками, неожиданно оказавшимися так далеко от Киева.

Обнаружив противника, благородные поляки дружно ударили по врагу, как это предписывали правила боя. Однако атакованные ими казаки в очередной раз показали свою природную подлость и не приняли открытого боя. Вместо честной рукопашной схватки, они укрылись за своими возами и принялись обстреливать гусар из пищалей и пушек.

Как не пытались бравые кавалеристы пана ротмистра прорвать линию казацкой обороны, им это не удалось. Даже добравшись под огнем противника к его возам, они не могли преодолеть их. Сцепленные между собой цепями, казацкие возы стали непреодолимым препятствием для польских гусаров и те были вынуждены отступить, неся потери.

Из-за того, что один край казацкой обороны примыкал к глубокому оврагу, а другой к холму с покатыми склонами, поляки не рискнули атаковать врагов с флангов. Ружецкий благоразумно отступил, решив уступить право победы над казаками панам региментариям.

На спешно собранном военном совете было решено, утром следующего дня атаковать противника всеми силами ополчения. Все командиры были уверены в скорой победе. Несмотря на неудачу Ружецкого настроение у солдат было приподнятое, но к вечеру положение дел резко поменялось. Солнце уже клонилось к земле, когда со стороны казацкого лагеря раздались громкие радостные крики, и началась стрельба.

Высланные разведчики донесли региментариям, что в стане врага замечено сильное движение верховых, а вокруг него появились конные разъезды в татарском платье.

Эти сообщения сильно взволновали Матусевича и Комаровского, все говорило о том, что противник неожиданно получил серьезное поддержку, в виде сечевых казаков и татар. Разведчики отчетливо видели бунчуки с полумесяцем и татарское платье на всадниках. Многие из панов моментально вспомнили, что во время бунта Тарасюка, татары также бились на стороне казаков, в обмен на право брать пленных на землях короны.

Разгорелись жаркие споры о том, что делать дальше, точку в которых положил взятый в плен казак. Под пытками, он рассказал, что к Сагайдачному пришла подмога в десять тысяч казаков и двадцать тысяч татар под предводительством Туран-бека.

Узнав об этом, региментарии решили отступить к стенам Житомира и там дать врагу генеральное сражение. Едва эти слова были произнесены, как ополчение, несмотря на ночное время, стало торопливо отступать. Ещё днем гордые и самоуверенные паны, теперь со страхом смотрели в темную мглу, опасаясь нападения страшных татар и ужасных казаков.

Ранним утром, измученные и утомленные ночным переходом, поляки подошли к густому лесу, возле которого было решено сделать привал. Но едва слуги стали разбивать палатки, как войско подверглось двойному удару. Сначала с востока показались всадники, которых поляки приняли за татар из-за того, что те кричали «Алла! Алла!». Их было немного, но этого было достаточно, чтобы среди ополченцев возникла паника и переполох. Испуганно бегающая и истошно вопящая челядь мешала панам собраться в один кулак и дать отпор врагу.

Стремясь подавить панику, Николай Комаровский взобрался на один из своих возов и, размахивая своим знаменем, стал собирать вокруг себя гусар и драгун. Ход был абсолютно правильный, но в этот момент со стороны леса ударили неизвестно откуда взявшиеся казаки. Их было очень много и поляки дрогнули. Теперь каждый был сам за себя, начиная от командиров и заканчивая простыми солдатами. Одни пытались укрыться в лесу, другие скакали прочь от завывания и криков татар, третьи, их оказалось меньшинство, сгрудились вокруг Комаровского и с честью пали под саблями и пулями врагов.

Так гетман Сагайдачный одержал победу над врагом, превосходившего его в численности и силе, благодаря находчивости и смекалки. Перед сражением, он приказал казакам поднять крик, как будто к ним пришло большое подкрепление, и его обман блестяще удался. Когда дозорные донесли, что в стане противник поднялся переполох, гетман отправил часть сил под командованием атамана Павлюка в обход противника, с тем, чтобы в нужный момент он ударил в тыл полякам.

Сагайдачный серьезно рисковал, разделив свои силы, но удача ему улыбнулась. Посполитное порушенье было наголову разбито и дорога на Волынь, была полностью открыта казакам.

Глава XIII. Дела крымские, дела московские.

Пока казаки гуляли вдоль днепровских берегов в Бахчисарае, в окружении крымского хана шли жаркие споры, что делать. Часть татарских вельмож во главе с младшим ханским сыном нуреддином Сефер Гиреем настаивала на скорейшем походе на Запорожскую Сечь.

- Гяуры ловко обманули нас, заставив ждать их нападение на Перекоп, а сами напали на восточные земли Польши. Сейчас самое время, пока главные силы казаков ушли за Днепр ударить по их змеиному гнезду и разорить его во славу Аллаха! Другой такой возможности у нас никогда не будет! – говорил Сефер Гирей и мурзы громко вторили ему, потрясая над головами своими камчами в знак своего согласия со словами бека.

Щуря слезящиеся от яркого света глаза, хан Гази-Гирей неторопливо качал головой, слушая своего младшего сына, и было непонятно согласен ли он с ним или это последствия охватившего хана недуга. Возраст неумолимо брал свое над воителем, силы которого боялись персы, русские, венгры, а также с опаской относился и сам турецкий султан.

Поразившая в конце прошлого года болезнь сильно подорвала здоровье хана, но ему хватило сил, чтобы властно вскинуть руку и крики вельмож моментально смолкли. Не разжимая губ, Гази-Гирей требовательно посмотрел в сторону калги Курбан-бека, который потерял в борьбе с неверными двух сыновей и левый глаз. Не было в окружении правителя Бахчисарая более храброго и опытного воина, и к его мнению хан всегда прислушивался.

- Два года назад, я без раздумья поддержал Сефер Гирея и первым выступил бы против гяуров казаков. Однако с тех пор как в Москве сел на трон царь Дмитрий многое изменилось. Не пожалев денег он купил казаков Дона и запорожцев и теперь в его руках две острые сабли. Одна из них помогла русскому царю сначала взять Азов, а затем его отстоять, тогда, как вторая сначала напала на нас, а затем на турецкого султана, помешав ему, вернуть утраченную на Дону крепость.

Старый воитель говорил громко и не торопясь, обращаясь исключительно к хану, но едва недовольные его словами мурзы начали шуметь, он метнул в их сторону властный взгляд и те, разом примолкли.

- У русского царя две сабли и бросив одну из них на поляков, он наверняка изготовил вторую, чтобы в случае необходимости ударить по нам. Наверняка донцы только и ждут того момента, чтобы ударить по Крыму как только мы покинем Перекоп и двинемся на Сечь.

- Можно подумать, что они видят подобно птицам, слышат подобно змеям и потому могут знать любой наш шаг! – насмешливо воскликнул нуреддин и мурзы тут же поддержали его злым заливистым смехом.

- Я не знаю о глазах и ушах казаков, но я давно воюю с ними и хорошо знаю, что это опасный и хитрый враг, к которому нужно относиться очень серьезно. Многие головы тех, кто думал иначе, уже обглодали вороны и дикие звери.

- Казаки никогда не смогут взять твердыни Перекопа! – громко воскликнул Сефер Гирей, но у его оппонента уже был готовый ответ.

- Дмитрий Вишневецкий никогда не брал Перекоп, однако он смог проникнуть в Крым и напасть на Бахчисарай. Казаки хорошо запомнили этот путь и регулярно нападают на нас и на турок с моря. Вспомните прошлый год!

- Тогда на нас напали запорожцы, а не донцы!

- Эти дети одной матери Ехидны и разных отцов – джинов. Что могут запорожцы, то могут и донцы! И те и другие опасны для Крыма!

- И что ты предлагаешь, сидеть и ждать когда они на нас нападут!? – зло спросил Курбан-бека молодой нуреддин.

- Я предлагаю, оставив часть войска под Перекопом и на Сиваше идти через море на Тамань, чтобы расширить границы наших владений на Кавказе. Привести к присяге хану Бахчисарая властителей Кабарды, Кумыкии и Дагестана, пока турецкий султан воюет с персидским шахом, а русский царь с польским королем.

Предложение Курбан-бека, очень понравилось Гази-Гирею и его вельможам. Действительно, пока сильные мира сего воюют друг с другом, почему не попытаться урвать себе небольшой кусочек счастья.

Не откладывая дело в дальний ящик, правитель Бахчисарая собрал войско и двинулся в дальний поход, совершенно не подозревая, что больше ему никогда не будет суждено вновь увидеть свой дворец, свою столицу и свою страну. Что ему предстоит умереть в далекой чужбине, так и не успев воспользоваться плодами своих трудов на землях Кавказа. А после его смерти в Бахчисарае начнется яростная борьба за власть, между его сыновьями и другими претендентами на ханский трон из славного рода Гиреев.

Бахчисарай строил свои планы, но не был спокоен и Стамбул, где султан османов Ахмед находился в приподнятом настроении, благо было отчего. Великий визирь Мурад-паша в решающей битве разгромил повстанцев Анатолии и теперь безжалостно усмирял восставшую провинцию огнем и мечом.

Одержанная визирем победа позволяла молодому султану в несколько ином свете видеть его дальнейшую борьбу с персидским шахом Аббасом за земли Закавказья. Правителем сильным и опытным в военном деле, готовым драться с турками насмерть ради клочка земли. Которому русский царь, приславший султану посланника с предложением о перемирии, в подметки не годился.

Охваченный гордостью от одержанной визирем победы, Ахмед намеривался отказать Дмитрию и, следуя дворцовым традициям, он решил созвать диван. Дабы выслушать мудрые советы своих вельмож и принять решение в отношении послания русского царя. Султану казалось, что заседание дивана продлиться не долго. Решение он уже принял, но внезапно разгоревшаяся в диване дискуссия спутала монарху все карты.

Мустафа-паша правая рука Мурад-паши, при поддержке верховного муфтия Стамбула требовал, если не начать большой поход против Москвы, то обязательно продолжить военные действия против русских захвативших Азовом.

- Наши великие предки заставили считаться с собой только благодаря силе своего оружия и своему боевому характеру. Чем раньше они владели, когда только подняли свои боевые знамена? Только одной Бурсой! Чем владеем мы ныне? Стамбулом и Меккой, Каиром и Алжиром, Белградом и Будапештом! Один только вид османских знамен заставляет наших врагов в страхе трепетать перед ними на западе и востоке, севере и юге. Заставляет их склонять свои головы перед троном султана османов и униженно искать его милости. Нам ли наследникам наших великих предков оставлять без ответа укусы мелкой блохи? Ведь оставив Азов в руках русских, мы подаем опасный пример другим, куда более грозным и опасным чем они соседям. Позволяем им думать, что османы уже не те великие воины, что были прежде, и подло ударив по ним в трудный момент можно заставить их поступиться малой частью своих владений. Этого не должно быть, ни под каким предлогом, великий султан, ибо уступив врагу в малом, мы можем потом потерять многое.

Слова визиря были встречены одобрительным гулом и рукоплесканий со стороны придворных. Казалось, что противостоящему ему бейлербей Румелии Сулейман-паша не имел никаких шансов, но это только казалось.

- Слава и почет тем великим султанам и их помощников, благодаря трудам которых мы сейчас находимся в Стамбуле и заседаем в этом величественном дворце. Пусть будут вечно сиять их имена в книге пророка, записанные туда золотыми буквами по воле великого Аллаха, могущественного и милосердного. Пусть попадет в ад тот, кто посмеет позабыть об их великих деяниях совершенных на благо османского государства. Но ради правды великой и единственной пусть мне скажут знающие люди, как часто воевали наши предки сразу против двух могучих противников? – паша требовательно обвел взглядом сидящих перед ним вельмож и, не дожидаясь ответа, продолжил.

- Наши великие предки почти всегда сражались против одного главного врага. И Мурад Победитель, и Мехмед Завоеватель, и Сулейман Великолепный воевали против одного врага. Те случаи, когда наши славные предки воевали сразу против двух врагов одновременно, можно пересчитать по пальцам одной руки! – Сулейман важно потряс растопыренными пальцами. - Сколько же было врагов у нас, когда великий султан сел на свой трон? Мы воевали сразу с тремя врагами; императором Рудольфом, шахом Аббасом и анатолийскими мятежниками под предводительством Календероглу. Что мы имеем сегодня? Мир с императором Рудольфом, и победу над мятежниками, но будет ли Аллах милостив к нам в борьбе с шахом Аббасом, воителем опытным и опасным? Сможем ли мы в этой тяжкой борьбе одолеть и его? Я от всего сердца молю об этот великого Аллаха и мне видится, что сделать это мы сможем, если подобно нашим великим предкам бросим против него все наши силы. Все без исключения и пока мы не одержали победы над шахом Аббасом, мы не должны отвлекаться на укусы всяких блох, как бы они не были обидны для нас.

Слова Сулеймана вызвали глухой гул, но опытный царедворец умело справился с ним, царственно взмахнув рукой за спину, не сводя глаз с султана.

- Я не предлагаю отдать Азов русским. Эта крепость дорога мне как и все остальные завоевания наших великих предков. Я призываю полностью сосредоточиться сегодня на шахе Аббасе, чтобы завтра вернуть себе Азов. Русские хотят от нас мира, обязуясь удержать казаков от набегов на наши черноморские земли, так давайте дадим им перемирие, чтобы потом спокойно вернуть себе все, что потеряли и даже больше того. Как говорили наши великие предки – подеремся, отдохнем и снова подеремся. Мы великая держава и мы можем себе это позволить, так как твердо знаем – завтра принадлежит нам, османам!

И вновь диван наполнился звуками рукоплескания и криками одобрений, чем сильно озадачил султана. Ведь и тот и другой вельможа говорили разумные слова и как тут определить, кто из них прав, а кто не очень.

Знай, повелитель правоверных, что за столь пылкую речь, бейлербей Румелии получил от посла русского царя круглую сумму в виде богатых подарков, он бы гораздо меньше сомневался, кого из двух советников ему стоит слушать.

Следуя совету государя, прибыв в Стамбул, царский посол Мансуров стал щедро раздавать богатые подарки придворным, желая добиться от султана согласие на перемирие. Здесь необходимо сказать, что в плане взяток. русскому послу очень повезло, так как в столице не было великого визиря, главного приобретатели заморских подарков.

Быстро узнав, кто из влиятельных вельмож сможет составить ему протекцию, Петр Мансуров не жалел денег и мехов для успеха своей миссии. Так бейлербею Сулейман паше он заплатил больше половины того, что предназначалось великому визирю. Думный дьяк Данилов только кряхтел и кашлял, не одобряя подобную расточительность Мансурова, но овчинка стоила выделки.

Как призывно не глядели на султана верховный муфтий и Мустафа-паша, они не смогли склонить чашу весов в свою пользу. Султан Ахмед объявил, что ему надо хорошо все взвесить и обдумать и распустил диван.

Желая получить от русского посла ещё немного подарков, Сулейман-паша подсказал Мансурову, как ему поставить победную точку в этом деле. Дело в том, что у султана была пылкая и страстная наложница гречанка по имени Кёсем. Своей любовью она так околдовала своего повелителя, что он охотно делал то, что она у него просила или советовала.

Через знакомых бейлербею евнухов, Мансуров передал в подарок Кёсем чудное жемчужное ожерелье, и наложница не осталась в долгу. «Ночная кукушка» сумела убедить Ахмеда принять сторону Сулейман-паши в столь важном для империи деле. Ведь шах Аббас опасный и серьезный противник, и только собрав все имеющиеся силы в один кулак, можно будет его одолеть.

Через четыре дня русскому послу было объявлено, что великий султан готов установить временное перемирие с Московским царством. Согласно его условиям властитель османов не будет в ближайшее время посылать свои войска к устью Дона, при условии, что русский царь удержит от набегов на земли турецкой империи донских казаков. Что касается запорожцев, то государь также приложит усилия к их удержанию от набегов на территории подвластные турецкому султану, но при этом не несет ответственности за их нападения на крымских татар.

Срок перемирия определен на пять лет с возможностью дальнейшего его продления, но оно могло быть в любой момент расторгнуто султаном, если окажется, что донские казаки нападут на владения османов. По просьбе Петра Мансурова, специальной строкой были прописаны подвластные туркам города и земли, набеги на которые позволяли султану Ахмеду прекратить заключенное перемирие. Это положение разграничивало зону ответственности Москвы в крымских и черноморских делах и несколько било по интересам крымского хана, что слишком высоко поднял свою вассальную голову у подножья трона султана.

Пока Мансуров худо-бедно исполнял в Стамбуле поручение своего государя, царь Дмитрий Иоаннович вместе с боярской думой решал вопрос быть войне с Польшей или не быть. Все бояре в один голос возмущались захватом поляками Гомеля, но вот относительно войны мнения, как и предполагал государь, разошлись. Большинство считало, что до войны дело доводить не стоило.

- Отбить Гомель надо. Поляков его захвативших побить, да самозванца поймать и на кол посадить – первое дело. А вот в серьез с Сигизмундом воевать это сейчас не с руки. С турками ещё относительно Азова не замирились, государь, никак нам не нужна новая война – дружно галдели миролюбцы во главе с князем Трубецким, но были и другие голоса.

- Нельзя такое оскорбление без ответа оставлять, государь, - советовал князь Мстиславский. - Они собаки католические только одну силу и понимают. Не ответишь достойно, простишь, подставишь под удар вторую щеку, пиши, пропало. Скажут, что слаб и с новой силой на тебя набросятся.

Интриган и задира, боярин ловко играл на тонких струнах государевой души, плеская масло на горящие угли.

- Не пережимай, князь Федор Иванович! – гневно воскликнул князь Воротынский, державший сторону миролюбцев. - Отобьем Гомель, разобьем самозванца, и этого будет достаточно, чтобы посчитаться с поляками! Не время кулаками махать! Шведы под Новгородом, крымчаки злы на нас и не сегодня, так завтра обязательно набег устроят или ногаев натравят. Не нужна нам война!

- Есть большая война, а есть малая. За большую войну я руки не подниму, не готовы мы к ней, кто спорит!? А вот небольшую замятню, на границы, полякам в ответ устроить, сам Бог велел. Они на наш Гомель напали, а мы на Оршу или Могилев нападем. Они нам самозванца, а мы им городской совет, желающий присоединиться к нашему царству-государству. И это истинная, правда, государь – Мстиславский пытливо впился глазами в Дмитрия.

- Мягко стелешь, да жестко спать, князь. Орша да Могилев лакомые куски, спору нет. Возможно, и ждут нас там, да только не то это сейчас для нас. Сигизмунд такой вольности нам не простит и обязательно войну объявит, а против поляков, татар и турок мы не устоим.

- Не хочешь Оршу или Могилев, можно попробовать Лубны к рукам прибрать. Заставим княгиню Раину отписать тебе земли Вишневецких и вся недуга. Дело вполне житейское – предложил боярин Оболенский.

- Можно, да только я русский царь, а не разбойник с большой дороги и не польская шляхта. Насколько мне известно, княжна беременна и может родить наследника. Негоже младшему императору европейской державы лишать ребенка его родовых земель.

- А если у неё девочка будет, земли будут объявлены выморочными, и обязательно отойду короне. Пока Сагайдачный полякам красного петуха пускает, самое время Лубны под свою царскую руку принять. И все по закону будет – продолжал соблазнять государя Мстиславский.

- Не по закону, а по праву сильного – моментально поправил царь боярина и после короткого раздумья промолвил. – Идея хорошая, спору нет, но не ко времени. Пока со шведами не решим, ни о каких Лубнах и Могилеве нам думать не предстало. Какие дела у нас ещё на сегодня есть?

Раздраженный царь требовательно бросил взгляд на думного дьяка Фрумкина, что сидел за специальным столом, обложившись тубами с бумагами.

- Английские купцы просят разрешить им свободный проезд в Персию и Китай, и беспошлинный вывоз от туда местного товара, государь. Для этого просят разрешить поставить свои торговые дома в Астрахани или Казани, а также в Тобольске. Взамен обещают продавать у нас свои товары по ценам как в английском королевстве и вдвое больше закупать наш лес и пеньку.

Дьяк замолчал, ожидая реакции царя на его слова, но Дмитрий, молча, смотрел прямо перед собой, оценивая прозвучавшее предложение англичан.

- Кроме этого, в знак уважения к тебе государь, англичане берутся поставить тебе кулеврины, о которых ты писал им в последнем своем письме. Общим числом тридцать пять стволов в три года и самого отменного качества – важно подчеркнул Фрумкин, чем вызвал недовольство со стороны царя.

- Ты, что знатоком пушек стал или англичане тебе взятку дали, чтобы ты их кулеврины расхваливал? – набросился на дьяка Дмитрий.

- Да как можно, батюшка царь!? Какая взятка!? Я только повторяю, что в бумаге написано и только! – взмолился перепуганный Фрумкин.

- На заборе, тоже много, чего написано, да я не верю! – зло воскликнул государь. – Английские кулеврины против персидского шелка, они, что там меня совсем за дурака считают! Отказать!!

- Государь, пусть они нам кулеврины поставят, а там дальше как бог даст - вкрадчиво предложил Оболенский. – Тебе эти пушки для войны очень пригодятся, хоть против поляков, хоть против турок с татарами. Раз им так шелк нужен, то можно и поторговаться. Пусть не тридцать пять, пусть сорок пять пушек дадут, а то и все пятьдесят.

Боярин почтительно заглянул в глаза государя в надежде найти там отклик на свои слова, но тот его как кипятком обжег.

- Да за три года они столько там шелка наторгуют, что кулеврины эти для нас золотыми станут! Пусть привозят и продают нам в обмен за монополию. Не привезут, голландцам торговать у нас разрешим. Им тоже наш лес и пенька вот как нужен и при этом беспошлинную торговлю шелком у нас за это не просят!

- Но разве тебе их кулеврины не нужны? – резонно спросил Оболенский.

- Нужны, но только не по такой цене! У голландцев тоже хорошие мастера пушечных дел имеются, у них покупать будем, если англичане откажут. Есть ещё дела? – Дмитрий вновь недовольно посмотрел на дьяка.

- Утверждение на главу Аптекарского приказа, князя Ивана Борисовича Черкасского вместо преставившегося боярина Телятевского – доложил Фрумкин.

- Утверждаем!? – государь обвел взглядом сидевших по обе стороны от него бояр и, не дождавшись ответа, произнес – Утвердили.

После чего сошел с трона и покинул Золотую палату, оставив за своей спиной тревожное перешептывание своих советчиков в высоких шапках.

Да, государь был сегодня не в духе и главной причиной этому, было «шуршание» среди окружавших его родовитых бояр. Об этом ему не один раз доносил начальник Тайного приказа князь Прозоровский и именно к нему, государь направился сразу после совещания с боярами.

Выбранный государем из общего числа московских дворян, Прозоровский верой и правдой служил новому хозяину Кремля, разметая и вынюхивая таящуюся против него крамолу. И первым среди «шуршащих» бояр был князь Мстиславский.

Отпрыск великого литовского князя Гедимина боровшийся с Годуновым за верховную власть, никак не мог смириться, с появлением на московском троне «чудом спасенного» потомка Рюрика. После сосланного в ссылку Шуйского Федор Иванович был самым опытным политическим интриганом в Москве и как магнит, притягивал к своему двору себе подобных. Об этом, Дмитрию регулярно доносил князь Прозоровский поставленный царем главой Тайного приказа. У него было несколько осведомителей, как из числа слуг, так и из числа тех, кто приходил к Мстиславскому на тайные встречи. Все это позволяло Прозоровскому худо-бедно быть в курсе тех разговоров, что были в тереме у князя.

- Всё продолжают обсуждать мои права на батюшкин престол? Всё никак не успокоятся господа претенденты? - горько усмехнувшись, спросил царь у Прозоровского,

- Нет, государь, об этом речь у них давно не ведется. Сейчас они обсуждают твою политику с Европой. Все ты делаешь не так как надо, все неправильно, с ними не посоветовавшись. А больше всего они недовольны твоим союзом с австрийским кесарем. Князь Федор Иванович говорит, обманул кесарь Рудольф государя нашего как ребенка. За пустой титул заставил его в ущерб на Азов напасть и тем самым, навсегда испортил отношения с турецким султаном. Теперь, говорит надо ждать нового прихода на Русь татар и турок. Они этого дела так не оставят, большим войском против нас пойдут, Москву возьмут и нас в рабство вечное обратят.

- Турок и татар он, видите ли, боится, а сам меня с Сигизмундом стравливает! Возьми Лубны, возьми Могилев! Раина согласиться, все будет по праву! Собака! – возмущенно восклицал Дмитрий.

- В отношении земель княгини Раины Вишневецкой, скорее всего, правда, государь. Точно известно, что человек Мстиславского вокруг неё все вертится, да крутиться. Уговаривает княгиню под твою руку податься, и она, скорее всего, будет просить тебя о помощи и заступничестве.

- Вот как? Интересно, - задумчиво произнес Дмитрий. - Ладно, не будем торопиться с Раиной и её владениями, время терпит. Неизвестно кого она родит и как долго Сагайдачный по коронным землям за Днепром погуляет. Что ещё «хорошего» князь против меня замышляет? Говори, по глазам вижу, что есть что-то.

- Действительно, есть, государь, твоя правда, - подтвердил предположение царя Прозоровский. – Милославский подбивает бояр уговорить тебя утвердить в царстве пост регента, на время малолетства твоего наследника сына Ивана. Время говорит сейчас сложное, неспокойное. Турки, поляки со шведами прийти могут, а государь полюбил рать в поле водить, всякое с ним случиться может. Вот по этой причине говорит и нужен регент твоему царству.

- А на пост регента предлагает себя!?

- Знамо дело, великий государь. Кто же в таком деле для другого человека будет стараться? Разве только Анисим Фролов – горько усмехнулся боярин, вспомнив известного московского блаженного, что раздавал все свои подаяния беднякам, оставляя себе медяки на кусок хлеба и ковш кваса.

- Значит, пост регента князь Федор для себя задумал, - протянул Дмитрий. - Тот я смотрю, Трубецкой с Оболенским заговорили о лихих временах короля Стефана Батория и регентском совете моего батюшки царя Ивана.

Злые слова так и просились с царского языка, но он смог сдержать себя. Не то было сейчас время, чтобы можно было без оглядки ломать боярскую вольницу через колено, как это делал Иван Грозный и Борис Годунов. Тут нужен был другой, более мягкий и хитрый подход. Такой, чтобы и овцы были целы и волки сыты - и Дмитрий быстро его нашел.

- Регента при моем царстве хотите получить!? Будет вам регент! Только вот совсем не тот будет Федот! - государь грозно вскинул гневные очи в сторону Золотой палаты, где заседала Боярская дума. - Отпиши в Кирилло-Белозерский монастырь митрополиту Онуфрию, что приказываю я ему отправить в Москву, Симонов монастырь находящегося у него инока старца Стефана, бывшего царя Симеона Бекбулатовича.

- Неужто ты его регентом назначить хочешь? – изумился Прозоровский.

- Поживем, увидим – коротко отвечал ему Дмитрий, - что ещё говорят?

- Больше ничего важного, - заверил государя Прозоровский. - Говорят, что окружаешь ты себя худородными людишками, да иноземцами. Что больше с ними дело имеешь и мало советуешься с родовитыми боярами.

- Худородные людишки – это Мишка Самойлов, да Богдан Цыганков?

- Именно так государь. Никогда говорят, прежде не было такого, чтобы земской целовальник за одну челобитную помощником казначея стал, а без году неделя, стрелецкий сотник полгода, простояв у подола государыни как цепной пес, стал гвардейским полковником.

- Задел, значит, их Мишка Самойлов своей гвардией – усмехнулся царь.

- Задел, не в бровь, а в глаз. Ни с того ни с сего получил право набрать по своему усмотрению два полка из подмосковных крестьян, да одеть их в суконные кафтаны зеленого и фиолетового цвета, да поселить их в Кремле за государево содержание. Говорят, раньше немцы с французами у тебя опорой были, а теперь деревня лапотная. Потеха одна, да и только.

- Потеха? А то, что у них лейтенанты да сержанты немецкие командуют, не говорят? И что дерут они их там до седьмого пота, обучая иноземному строю да боевому порядку, тоже молчат? И все они как на подбор здоровые парни и мужики, которых не грех иностранцам показать при всем честном народе ни гугу?

- Нет, государь.

- Узнаю, боярских затейников, что ни делом, а только словом привыкли государству нашему служить и дорогу себе прокладывать. Ничего, придет время, покажет себя эта потеха. Ох, и покажет, а кто из них, так сильно зол на Мишку с Богданом?

- Так князь Воротынский с князем Серебряным, да Федор Горбатый и Ермол Феропонтиков. Он говорит, что Самойлов своей гвардией казну царскую обирает, так как берет сукно у купца Ерофеева, к дочке которого давно неровно дышит. Так сказать у своего будущего тестя – многозначительно поведал Прозоровский, здраво рассуждая, что нужно укоротить быстро растущего стрельца. Такому дай волю вторым Малютой Скуратовым станет.

Компромат на Самойлова был слит по всем правилам дворцового искусства, под маской подачи правды пусть даже устами князя Феропонтикова, но чуткое ухо государя моментально распознало обман.

- За сукно спрошу, - многозначительно молвил государь, - но ты, княже, Мишку Самойлова зря грязью не мажь. Он дело знает. Это ведь его молодцы двух чернецов с ядом у Чудова монастыря задержали, а не твои люди?

- Что ты государь! Я тебе о том, что князья говорят, а относительно чернецов так я виновных уже наказал и внутренние и наружные караулы Кремля удвоил. Разве я не понимаю, что время нынче непростое.

- Да, непростое - согласился с Прозоровским Дмитрий. Он на секунду задумался о чем-то, о своем, а потом решительно тряхнул головой, прогоняя прочь одолевшие его неприятные мысли.

- Ладно, придет время, поговорим и за потеху, и за подол государыни и за все остальное. За многое поговорим, а пока подождем. Терпеньем господь не обидел, но если сильно болтать будут, в острог и Тайный приказ без всяких колебаний. Лучше я за тебя лишний раз извинюсь, чем опасного врага проморгать. Мне второго Шуйского не надобно.

- Не волнуйся, государь, будет сделано. Недоем, недосплю, а крамолу с изменой выведу – заверил царя Прозоровский и получив одобрительный кивок головы монарха, отправился к своим делам.

Глава XIV. Обретение Полоцка.

Человек предполагает, а Господь располагает – гласит старая народная мудрость и случай с воеводой Скопиным-Шуйским был наглядным тому примером. Отправляя молодого воеводу против шведов на выручку Новгорода, государь и все его окружение полагали, что тому предстоит долгая и кровопролитная борьба с захватчиками. Шведы были ещё те любители до чужого добра, и отбиться от их цепких рук было всегда трудно.

Каково же было удивления царя, когда он получил известие от князя Михайло Васильевича о том, что северу Русского государства ничего не угрожает и в ближайшее время вряд ли кто из врагов решиться напасть на Новгород и Псков. Более того, царское войско не только не потеряло при этом ни одного человека, но сразу увеличилось на пять тысяч ратников, обученных иноземному строю и порядку.

Объяснялась эта неожиданная метаморфоза очень просто. Прибыв на место, князь Михайло вступил в переговоры с предводителем шведского отряда капитаном Делагарди и в задушевной беседе сумел уговорить его перейти вместе со всеми его наемниками на русскую службу.

Ради этого, князю воеводе пришлось изрядно опустошить свою походную казну, так как подавляющую часть войска столь дружно перешедшего под руку русского государя составляли шотландские и датские наемники. Отправленные шведским королем в поход на Новгород, вместо денег они получили разрешение беззастенчиво грабить русские земли вокруг Новгорода, Пскова и Орешка. Сами деньги, шведы обещали прислать потом, здраво полагая расплатиться с наемниками после сражения с русским войском.

Подобная практика в отношении наемников была всегда в Европе и ландскнехты покорно её принимали, но на этот раз произошла осечка. Столкнувшись с равной им по численности ратью Скопина-Шуйского, и услышав обольстительный звон золотых монет, наемники недолго колебались в своем выборе кому служить дальше. Вспомнив для успокоения совести непреходящую мудрость древних латинян: «Уби бени, иби патриа» (Где хорошо, там отечество), они изгнали из своих рядов королевских комиссаров и вместе со своим капитаном прибыли к шатру князя воеводы.

Правды ради, следует сказать, что определенную часть денег осевших в карманах шотландцев и датчан Скопин-Шуйский выплатил из своего кармана, решив не мелочиться ради достижения успеха и оказался прав. Угроза новой войны со шведами была устранена на корню и русский царь, получал возможность сосредоточить все свое внимание на западном направлении.

Первоначально собиравшийся ограничиться только освобождением Гомеля, Дмитрий решил подсыпать горячих угольков своему венценосному брату Сигизмунду, расплатившись с ним его же монетой. Тайные люди регулярно доносили царю, что многие русские города, входящие в состав Великого княжества Литовского хотят перейти под его руку, несмотря на Магдебургское право, столь милостиво дарованное им польскими королями в начале наступившего века.

Главная причина подобного желания крылась в том религиозном гонении, что обрушили поляки на православных горожан. Всеми доступными средствами католики стремились принудить русских сменить веру и все многочисленные жалобы горожан к королю оставались без ответа. Вернее сказать, ответ был в виде усиления давления и физического истребления особо активных защитников православной веры.

Противостояние простых горожан и представителей короля ещё не достигло критической точки, но уверенно двигалось к ней. По этой причине, русскому царю следовало спешить с принятием решения по этому вопросу.

Возможно, Дмитрий бы ждал до самого последнего момента, но успех Скопина-Шуйского снял все колебания царя и он решительно подставил руки готовому упасть в них плоду.

Переговорив с избранными людьми, царь послал две грамоты с доверенными гонцами и под надежной охраной. Первая была адресована князю Дмитрию Пожарскому и предписывала ему не торопиться со штурмом Гомеля и засевшего за его стенами самозванца.

- Наказываю охранять приграничные земли от набегов поляков и пришлых с ними татей. Взять вора и его войско в крепкую осаду, но идти на приступ крепости запрещаю, до особого царского решения – гласило царское послание, вызвав недоумение и откровенное разочарование у воеводы.

- Как же так!? Пушки осадные привезли, припасы доставлены. Сейчас самое время ударить по вору, пока он как следует, не укрепился в городе и вдруг, ждать царева разрешения! – восклицал князь воевода. - Какая это чертова душонка, смогла уговорить государя повременить со штурмом Гомеля, когда у нас каждый день на счету? Пополнит вор свое войско, наступит зима и тогда все, просто так выбить его из крепости не удастся. В большую цену нам обойдется это топтание!

В словах воеводы была своя правда, но этой правдой царь решил пренебречь, ибо начинал свою игру. В грамоте присланной Скопину-Шуйскому, Дмитрий Иоаннович выражал воеводе свою благодарность и при этом сделал ему предложение, от которого воевода не смог удержаться. Уж слишком заманчивым и необычным оно было, да и молодая горячая кровь сыграла свое дело.

По приказанию царя, Москва ждала прихода князя воеводы, хитростью и решительностью спасшего русский Север от нашествия иноземцев. Сам государь с боярской свитой намеривался встретить его у городских ворот, чтобы наградить молодого полководца, но к огромному удивлению москвичей они его так и не дождались.

Вместо воеводы, к государю прибыл гонец с посланием от воеводы, в котором он писал, что город Витебск – является его вотчиной пожалованной в свое время его роду царем Иваном Грозным, и он намерен силой её себе вернуть. Не желая подставлять царя перед польским королем, воевода брал с собой в поход только наемников Делагарди. Русских солдат всех до единого он передал под командование малому воеводе Крыгину и вслед за гонцом приказал идти в Москву.

Пока бояре рядили и обсуждали письмо Скопина-Шуйского и искали царскую грамоту, на которую он ссылался, воевода перешел литовскую границу и внезапным наскоком захватил приграничный Витебск. Поднятые по тревожному сигналу с границы королевские солдаты попытались помешать наемникам Скопина-Шуйского захватить городские ворота и стены, но в самый ответственный момент за их спинами вспыхнул бунт. Оказавшись меж двух огнем, поляки поспешили покинуть охваченный восстанием город. Уж слишком много грехов было у них перед горожанами, чтобы рассчитывать на прощение и милость с их стороны.

Заняв Витебск, Скопин-Шуйский показал себя не только знающим полководцем, но и грамотным правителем. Он не стал ничего менять в управлении города, сохранив за горожанами все имеющиеся у них вольности в области самоуправлении. Вместе с тем он проявил терпимость к служителям католической веры, запретив своим солдатам и жителям Витебска под страхом смерти притеснять священников и всех тех, кто признавал главенство римской престола над собой.

Кроме этого, он взял под свою защиту еврейскую общину, чем очень удивил горожан имевших большой зуб на местных ростовщиков. Подобная доброта имела свое двойное дно. Молодой князь решил не убивать несущую золотые яйца курицу, благо деньги ему были нужны для восполнения понесенных затрат.

Так налоги, что горожане исправно платили королю Сигизмунду, он обратил в свою пользу, пустив часть их на содержание своих наемников, а остальное на личные нужды, которых у воеводы было очень мало. Будучи по складу характера прирожденным воином, он в первую очередь уделял внимание содержанию дела, а не его внешним атрибутам. Ему было все равно, где и в каких условиях он будет жить, спать и сидеть. Главное, чтобы у него была крыша над головой, и было, что есть и где спать.

По этой причине он тратил на собственное содержание крайне мало, откладывая полученные деньги впрок и дальнейшие события, подтвердили правильность его действий. Узнав о захвате Витебска, король Сигизмунд пришел в ярость. Он хотел как можно быстрее наказать человека, осмелившегося, столь дерзко и смело накормил короля его же варевом, так как по своей сути полностью повторял действия захватившего Гомель самозванца. Подобные публичные оскорбления следовало смывать кровью обидчика, но к своему огромному разочарованию, он ничего не мог поделать.

Все силы, которыми располагала корона, были заняты борьбой рокошем шляхты и гетманом мятежником Сагайдачным. Единственное, чем мог ответить Сигизмунда это послать против Шуйского отряд немецких наемников под командованием майора Иоахима Берга. Он верой и правдой прослужил у польского короля около десяти лет и был твердо предан монарху.

Сигизмунд не раз давал ему различные ответственные поручения, и Берг неизменно выполнял их с немецкой точностью и пунктуальностью. Правда численность отряда наемников не превышала двух с половиной тысяч, но зато в их распоряжении находились пушки и этого, по утверждению майора было достаточно, чтобы разгромить «московских» авантюристов.

Отправляя Берга в поход, король был уверен, что тот в скором времени приведет к нему в цепях дерзкого возмутителя, либо принесет его голову, но в дело вновь вмешалась скупость. Как всегда испытывая трудности с финансами, король щедро заплатил Бергу и его лейтенантам, милостиво разрешив сержантам и солдатам взять все им причитающееся с мятежных горожан. Одним словом его величество точь в точь повторил действия своего шведского кузена и получил сходный результат. Наемники ещё только подходили к Витебску, а к ним навстречу уже спешили агитаторы русского воеводы.

К радости Шуйского и горести короля, после долгого перехода, Берг разрешил своим солдатам посетить местную корчму. Сам майор с офицерами остался в лагере, где личные повара приготовили им пышный ужин.

Так как корчма не могла вместить всех желающих, наемники посещали её большими группами, что облегчило работу агитаторам. За кружкой пива и горячего жаркого, щедро выставленного ими на столы, они быстро смогли убедить ландскнехтов, что у русского воеводы служба выгоднее, чем у польского короля.

Кончилось все тем, что многие из наемников поддались уговорам и прямо по темноте направились в лагерь Скопина-Шуйского, который как, оказалось, находился неподалеку. Всю оставшуюся ночь среди наемников шли жаркие споры, оставаться ли верным королю Сигизмунду или попытать счастье с куда более щедрым нанимателем.

К утру, они начали стихать, но стоило появиться нескольким солдатам, что ушли в русский лагерь, как они вспыхнули вновь и с большей силой. Выяснилось, что агитаторы не обманули. Русский воевода действительно выплатил вперед двойную сумму против той, что была обещана королем.

Это извести всколыхнуло лагерь наемников. Он загудел, заволновался как потревоженный улей и вскоре, все те, кто колебался, или сомневался, какую сторону ему выбирать с оружием в руках устремились к своему новому нанимателю.

Когда об этом донесли Бергу, он при помощи силы попытался удержать солдат, но излюбленное майором средство приводить массы к подчинению обернулось против него самого. Не дожидаясь, когда железная палка командира обрушиться на его голову, один из солдат выстрелил ему в голову и сразил Берга наповал.

Гибель майора предопределила судьбу отряда. Большинство наемников перешло под знамена Шуйского, а тем, кто остался верен Сигизмунду, Скопин-Шуйский дал свободный проход. Лишнее пролитие крови несогласных наемников, воеводе было совершенно не нужно. Он был рад новому пополнению наемников и особенно доставшихся вместе с ними пушкам. По замыслу полководца они должны были сыграть важную роль в захвате Полоцка, тайные посланники которого посетили стан Скопина-Шуйского сразу после взятия Витебска.

Князь Михаил встретил их с большим почтением, с самым искренним пониманием отнесся к их мольбам взять город под свою руку и защитить его православных жителей от притязания католиков. Однако кроме слов сочувствия и поддержки, воевода не торопился перейти к делу. И дело тут было не в том, что согласно тайному плану царя князь был захватить лишь один только Витебск. Михаил Васильевич отлично понимал, что имевшимися, в его распоряжении силами он сможет удержать только один город, но никак не два.

- Ненадежны, они эти немцы, - говорил воеводе, много повидавший на своем веку, дядька Анисим Ерофеев. – Для них главное, кто больше денег им даст, за того они и будут служить. Уйдешь на Полоцк, оставишь им Витебск, так сдадут и глазом не моргнут, если паны им денежкой позвенят. А поручишь им Полоцк защищать, так они его сдадут, как сдали королю Баторию во времена батюшки Дмитрия Иоанновича.

- Даже, если я Делагарди на город поставлю?

- Делагарди, конечно смел и храбр и слово свое держать будет, тут спору нет, да только он один город не удержит. Уйдут его солдаты, и вместе с ними будет вынужден уйти и он сам - грустно вздохнул Анисим. – Такова у них сущность, у наемников этих.

- Одним словом, за двумя зайцами бегать не следует?

- Не следует, Михайло Васильевич - подтвердил старый солдат. - Чует мое сердце, не простит нам король и паны захват Витебска. В поминальник запишут и каждый вечер поминать «добрым» словом будут до тех пор, пока город у нас не заберут или сами от злости не помрут.

Говоря так, дядька Анисим попал, что называется в самую точку. Когда лейтенанты Берга предстали перед грозными очами Сигизмунда, короля охватил сильнейший гнев. Он так кричал и неистовал, что от захватившей его сознание ярости, монарху стало плохо. Прибежавшие на громкие крики слуг доктора, при виде пунцового лика короля, были вынуждены пустить Сигизмунду кровь, дабы охладить его гнев и успокоить душу.

Многие недруги короля радостно потирали руки и надеялись, что он больше не встанет с постели, но господь не пожелал принять их сторону. В лице коронного гетмана Станислава Жолкевского он послал Сигизмунду лучшее лекарство, которое быстро поставило монарха на ноги.

Это была победа, которую королевское войско под командованием гетмана, одержало вверх над мятежниками. В яростной и упорной борьбе польный гетман литовский разгромил главные силы противников короля, совершив коренной перелом в этом крайне опасном для Сигизмунда рокоше.

Конечно, до окончательной победы над врагом было ещё далеко. Слишком сильны были силы противников Сигизмунда, и слишком большие потери понесло королевское войско, но появившийся свет в конце темного тоннеля, вселял в короля радость и надежду на лучший исход. Вести от пана Жолкевского действительно вдохнули в утомленную душу короля новые силы. Не откладывая дело в долгий ящик, он послал к мятежным панам коронного канцлера Мация Пстроконского с предложением начать переговоры о мире.

- Пусть подумают, сколько польской крови пролито к вещей радости наших врагов за эти годы? Сколько славных рыцарей Речи Посполитой никогда не смогут поднять меч на защиту нашей родины от посягательства православных схизматиков, правоверных магометан и шведских протестантов? Если мы не сможем найти в себе силы прийти к разумному компромиссу, то поглощенные внутренним раздором мы рискуем потерять всю страну – так напутствовал король своего канцлера и тот благодаря своему церковному сану, после долгих разговоров и увещеваний, сумел убедить шляхту сесть за стол переговоров с королем.

Одновременно с этим король поручил коронному гетману как можно скорее расправиться с мятежником гетманом Сагайдачным, что запалил огнем смуты земли Волыни и Подолии, и искры которой появились даже в Русском воеводстве.

- Я знаю, что после битвы под Гузовым у вас осталось семь тысяч солдат и три тысячи конных. Этого крайне мало для борьбы с казаками, но Ваше имя способно создать новое посполитное порушенье. Стоит Вам сказать слово, как под ваше знамя соберется вся шляхта Волыни, Брацлава и Подолии. Поверьте, им есть, что терять.

- Охотно верю, вашему величеству, но даже при всем при этом, для создания нового войска требуется время, а его у нас сейчас нет – осадил короля гетман.

- Что вы предлагаете? Начать переговоры с Сагайдачным!? Но это невозможно! Не-воз-мож-но! – по слогам проговорил король, - мы не можем вести переговоры с взбунтовавшимися холопами! Европа не поймет нас, пан гетман!

- Вам, что важнее на данный момент, мнение Европы или целостность королевства? Выбирайте! – потребовал Жолкевский.

- Вы ставите меня перед неразрешимым выбором, пан гетман. Если мы пошлем переговорщиков к Сагайдачному, мой кузен Карл обязательно выставит нас на посмешище в глазах всей Европы. Над нами будет смеяться королевские дома Дании и Франции, Англии и Нидерланды. Священная Римская империя, Святой престол, турки и персы вместе взятые. Это навсегда похоронит престиж Польши! – разглагольствовал Сигизмунд, но коронный гетман был неумолим.

- Ваше величество, если вам дорог престиж Польши, то я прошу принять мою отставку с поста коронного гетмана. Свой главный долг перед страной и троном - разгром мятежника Зебжидовского я исполнил и сложу булаву гетмана с чистой совестью. Если же для вас важнее целостность королевства, то прошу дать разрешение на переговоры с Сагайдачным.

- Но вы прекрасно знаете, какие невыполнимые требования он выдвинул короне, выступая в Киеве! Он желает получить минимум четыре наших воеводства!

- Дипломатия – это искусство сделать возможным невозможное, - щегольнул латынью гетман. - Главное начать переговоры, а там всегда есть шанс добиться разумного компромисса.

- Однако Сейм никогда не утвердит результаты ваших договоренностей с казаками. Разве вы этого не понимаете?!

- Прекрасно понимаю, - с достоинством качнул головой гетман, - но пока мы будем вести переговоры с Сагайдачным, мы принудим его полностью прекратить военные действия против нас. Чем дольше будут идти переговоры, тем лучше для нас, так как мы получим время для создания нового посполитного порушенья против казаков. Как только оно будет готово, мы ударим по мятежникам, перетопим их в Днепре и пересажаем на колья.

- Не стоит думать, что противник глупее вас, пан гетман, - наставительно произнес король, важно покачав пальцем. - Это очень опасное заблуждение, как говорили ваши латиняне. Сагайдачный одним своим универсалом, который стал большой неожиданностью, как для нас, так и для русских показал, что он далеко не дурак.

- Любого человека как бы умен он не был, можно переиграть и перехитрить, - парировал Жолкевский. - Насколько мне известно, Сагайдачный как всякий казак тщеславен. И сам факт начала наших с ним переговоров о перемирии обязательно вскружит ему голову. Он непременно захочет посредством переговоров ещё больше приподнять собственный авторитет перед своими соратниками, для которых он только первый среди равных. У него не хватит сил противостоять подобному соблазну, и он попадет в нашу ловушку с переговорами.

- Боярин Бутурлин обязательно постарается вмешаться в процесс переговоров, даже находясь за спиной гетмана – предостерег гетмана Сигизмунд.

- Конечно, попытается, - согласился Жолкевский. - Было бы глупостью с его стороны не делать этого и чтобы помешать Бутурлину, нам следует с самого начала переговоров всячески подчеркивать, что видим в Сагайдачным исключительно самостоятельную фигуру. Если это нам удастся, то можно будет уменьшить, если с самого начала переговоров заявить, что воспринимаем его как самостоятельную фигуру.

- Хорошо, - после недолгого раздумья молвил Сигизмунд, да поможет вам бог.

Вместе с коронным гетманом, король принял польного литовского гетмана Яна Ходкевича. Он прекрасно проявил себя в борьбе со шведским королем Карлом за Ливонию, и теперь Сигизмунд намеривался, поручить ему вернут захваченный русским князем Витебск.

- Можете залить этот русский городишко кровью или лучше полностью сотрите с лица земли в назидание остальным двинским городам, находящимся под нашей властью. Все в ваших руках и чем скорее вы это сделаете, тем будет лучше.

- Полностью согласен, с тем, что чем раньше этот опасный прецедент будет ликвидирован, тем будет лучше для всех для нас, но у меня для этого дела крайне мало солдат, ваше величество. Мои воины больше полугода не получали жалование из казны и я не знаю, как смогу уговорить их идти в бой.

- Сколько лет сижу на троне и только и слышу от своих военных что, деньги, деньги и ещё раз деньги. Никто без них и пальцем не пошевельнет, чтобы защитить отчизну от врагов – сварливо бросил король.

- Шляхта готова защитить Польшу, но без денег сделать это крайне трудно. Ведь деньги – это кровь войны.

- Литовская шляхта могла бы раскошелиться для защиты собственных поместий. Как рокош поднимать и проваливать в Сенате законы короля они рады стараться, а для того чтобы выставить войско и обеспечить его всем необходимым содержанием – это к королю.

- К сожалению, литовцы плохо представляют себе всю опасность действий Скопина-Шуйского. Для них он ловкий авантюрист и не более того. Вот ваш кузен Карл шведский, вызывают у них, куда больший страх и опасения.

- Не поминайте пан гетман этого черта! Не дай бог, он захочет прервать перемирие и возобновит боевые действия с Ливонии при поддержке русских!

- Король Карл всем сердцем ненавидит русских, что делает невозможным его военный союз с Москвой. И русскому медведю и шведскому льву нужна Ливония с Ригой и ни тот, ни другой её друг другу не уступят – авторитетно заявил гетман.

- Черт многое может, пока господь спит, - не согласился с Ходкевичем король, - я постараюсь достать деньги для вашего воинства пан Янош, но и вы в свою очередь потрясите шляхту. Нельзя же все нужды перекладывать на королевскую власть.

- Будет исполнено, ваше величество – пообещал Сигизмунду гетман, но его слова, так и не стали делом. Пока он добрался из Варшавы в Вильно, пока собрал литовскую шляхту, случилось непредвиденное. Командующий шведским войском в Ливонии генерал Мансфельд самовольно разорвал польско-шведское перемирие и вторгся в польские владения.

Первой жертвой его вероломства стал город Феллин, затем Кокенгаузен, после чего окрыленный успехом генерал принудил к сдаче Дюнамюнд и приступил к осаде Риги.

Ободренный этими успехами, на фоне общего незавидного положения польского государства в Ревель прибыл шведский король Карл. Стремясь спасти положение, Ходкевич энергичными усилиями сумел удержать возле себя солдат. Выстроив их в чистом поле, гетман торжественно поклялся на Библии, что через восемь месяцев все долги будут им выплачены.

Ян Кароль пользовался у своих подчиненных непререкаемым авторитетом. Солдаты ему поверили и, затянув отощавшие пояса, согласились остаться до мая следующего года. Добившись согласия, Ходкевич не раздумывая, двинул все свое войско против шведов. Помня поручение короля относительно Витебска, он был вынужден поручить его освобождение Стефану Белецкому, вручив ему булаву региментария посполитного порушенья.

На дворе стоял октябрь, осенние дожди щедро поливали земли Великого княжества Литовского, а тем временем в далекой Праге разворачивались нешуточные дела. Брат императора Рудольфа эрцгерцог австрийский Матиас Габсбург, заставил его отречься от титула императора Священной Римской Империи в свою пользу в виду сильного душевного расстройства.

Естественно, император не хотел отказываться от власти, но пришедшие вместе с Матиасом венгерские и австрийские дворяне напрямую угрожали Рудольфу войной в случае его отказа. Припертый к стене император обещал подумать и дать ответ на следующий день, в надежде на своих милых и добрых пражан. Однако все его надежды оказались напрасными. Столь многократно выказывающие к своему королю самую пылкую любовь и признательность, чехи с легкостью изменили престарелому Рудольфу, как только Матиас объявил о своей готовности уравнять в религиозных правах чешских католиков и протестантов. Последние получали право строить собственные храмы, создавать училища и организовывать синоды. Кроме этого протестанты могли вмешиваться в дела консистории, управлять делами Пражского университета, собирать войско и взимать налог на его содержание.

Против такого королевского подарка чехи устоять не смогли и, припомнив для очистки совести все прегрешения короля Рудольфа, дружно его предали. Предали своего короля не только чехи дворяне, но даже простой люд. Мало кто явился на следующий день к королевскому дворцу, с балкона которого Рудольф собирался обратиться к пражанам за поддержкой.

Увидев, как мало людей пришло приветствовать его к балкону, Рудольф горестно залился слезами и, закрыв лицо руками, ушел в свои покои. Пролежав до обеда на кровати отвернувшись лицом к стене, император согласился на отречение. Свое решение он передал брату и пришедшим с ним дворянам через камердинера, одновременно отдав приказ собрать вещи к переезду в королевский особняк в пригороде Праги.

Вместе с собой он решил забрать королевскую библиотеку, в которой было много манускриптов об астрологии и алхимии, которыми Рудольф решил заниматься весь свой остаток жизни.

Кроме книг, император решил взять с собой свою личную корону Римской империи, скипетр, державу и императорскую мантию. Строго проследив за тем, чтобы все эти предметы были упакованы и перенесены в его карету, Рудольф оставил дворец вместе с молодой любовницей Марженкой Шафран, величественно бросив провожавшему его Матиасу: - Пришли бумаги для подписи, когда они будут готовы.

Покидая град, которому отдал столько любви, внимания и денег, теперь уже бывший император приказал остановить карету на одном из пражских перекрестков, и смачно плюнув на камни мостовой, трагически предрек, что столь подло предавший его город обязательно умоется кровью.

Глава XV. Большая политика на севере и юге.

- Мы Божьей милостью Государь Император и Великий царь Всея Руси и иных земель Государь и Обладатель Дмитрий Иоаннович шлет своему августейшему брату королю шведов, готов и вандалов Карлу Ваза сердечный привет и пожелание долгих лет жизни – шведский монарх внимательно слушал перевод письма, которое зачитывал ему русский посол Иван Рябов. Он специально приехал из Новгорода в походную ставку шведского короля под Ревелем, чтобы вручить тому послание русского императора.

Карлу было очень важно знать, какую позицию займет Дмитрий в его новом противостоянии с польским королем. Именно поэтому посланника русского царя безропотно пропустили, сначала в ставку короля, а затем и предоставили возможность прямой аудиенции со шведским монархом.

Казалось, меланхолично перебирая пальцами походную перевязь своего костюма, Карл с нетерпением ожидал, когда русский доберется до главной сути царского послания и наконец, дождался.

- Желая получить между нашими странами крепкий и взаимовыгодный мир, мы отказываемся от каких-либо притязаний на ливонские земли, включая города, Нарву, Ревель, Дерпт и Ригу со всеми прилегающими к ней землями и подтверждаем нерушимость нынешних границ между нашими странами на вечные времена.

Что касается русских земель находящихся в настоящий момент во владениях великого княжества литовского, то мы претендуем на города Витебск, Полоцк, Борисов, Минск, Туров, Овруч, Житомир, Киев и Брацлав со всеми прилегающими к ним землями. На земли находящиеся под управлением польской короны мы не претендуем и позволяем нашему светлейшему брату Карлу распоряжаться ими по своему собственному усмотрению.

Переводчик затих, а посол вопросительно уставился на шведского короля, неторопливо скатывая пергаментный свиток в трубочку.

В любой другой момент, Карл бы обязательно потянул время с ответом, хотя бы для приличия. Сохранив непроницаемое лицо, он бы ответил, что ему нужно хорошо обдумать слова своего русского брата, все как следует оценить и взвесить, посоветоваться с придворными. Он бы обязательно попытался бы что-нибудь выторговать у русского царя ещё за «вечный мир» между шведами и московитами. Он бы сделал все, чтобы раз и навсегда заколотить «русскую форточку» в лице Ивангорода, Копорья и Орешка, но все это было в другой жизни.

Сейчас Карлу как никогда прежде был важен спокойный тыл в борьбе с Сигизмундом. Чтобы ввязавшись в драку с ливонской армией польского короля он не оказался бы между двух огней и не получил бы от русских коварный удар в спину. Королю готов и шведов мир с русскими был нужен как никогда прежде и поэтому, Карл выдавив из себя нечто похожее на доброжелательную улыбку в адрес посла, стал благодарить царя Дмитрия за его «мудрое» решение в отношении Ливонии и желании иметь вечный мир со шведами.

- Пусть царь Дмитрий не сомневается, ни один шведский солдат в ближайшие сто лет не посмеет пересечь границу с московским царством, - заверял король Рябова, но нахальный русский высказал просьбу закрепить достигнутое соглашение на бумаге.

В другое время, король бы обязательно смерил бы посла холодным, испепеляющим взглядом, и спросил бы наглеца в витиеватых выражениях, «много ты, собака хочешь», но обстановка не позволяла ему этого сделать. Услышав «пожелание» Рябова, король энергично кивнул головой и приказал и приказал исполняющему обязанности начальника походной канцелярии Сванте Густавсону готовить бумаги для подписания. Гетман Ходкевич энергично теснил генерала Мансфельда, и нужно было спешить.

Отдавая приказ Густавсону, Карл лукаво усмехнулся и подумал про себя.

- Глупые русские, о каком «вечном мире» с ними можно говорить? Отказавшись от притязаний на Ливонию, они думают, что смогут заставить шведского короля отказаться от мечты сделать Балтийское море, внутренним морем шведского королевства? Наивные и доверчивые люди, наивный и несмышленый царь Дмитрий. Считай себя императором и спи спокойно на боку, пока шведский король собирает силы и сосредотачивается в борьбе за Ливонию, захватив которую он станет ещё сильнее, ещё богаче и ещё ближе к воплощению своей мечты. Подержи польскую свинью за ноги, пока мы будем резать ей глотку. Потом придет и твой черед.

Шел март, со своими холодными ветрами вперемежку со снежными зарядами, что уходящая зима бросала людям скупыми горстями. Подобная погода совершенно не располагала к ведению боевых действий, но этот год был из ряда выходящих, ибо все торопились. Торопился шведский король спеша оказать помощь Мансфельду, которого энергичный Ходкевич отбросил прочь от Риги и вынудил отступить на север к Пярну.

Торопился Ян Кароль Ходкевич, у которого не было твердой уверенности, что к назначенному им сроку Варшава пришлет ему деньги, и он сможет удержать в повиновении своих солдат. Ему как воздух было необходимо разгромить войска генерала Мансфельда, пока к нему не подошли свежие войска во главе с королем Карлом.

Судьба послала гетману Ходкевичу шанс навязать решающее сражение не слишком удачливому в сражениях с поляками шведскому генералу. Совершив стремительный марш бросок, польское войско смогло настичь противника возле небольшого ливонского городка Муминсдорф.

Когда разведчики донесли гетману, что шведы наконец-то обнаружены, он радостно воскликнул: - Слава богу! Сегодня мы разгромим Мансфельда, а потом и самого Карла! – и приказал готовиться к битве. На все просьбы полковников дать людям и лошадям время отдохнуть после стремительного марш броска, половина которого проходила под дождем со снегом, гетман ответил решительным отказом.

- Им будет достаточно того времени, что они будут отдыхать в ожидании горячей пищи и есть её. Я не могу ждать, пока они хорошо выспятся и отдохнут. Карл может в любой момент подойти к Мансфельду и тогда, я не смогу одолеть их.

Когда же помощники заговорили, что разведка не обнаружила присутствия королевской армии ни в лагере противника, ни на подходе к нему Ходкевич решительно возразил им.

- То, что разведчики его не обнаружили, это совсем не говорит, что Карла нет. Я чувствую его присутствие и потому должен спешить.

Эти слова гетмана вызвали массу пересудов и насмешек, но никак не смогли повлиять на его окончательное решение. Ближе к полудню, польское войско построилось в боевой порядок и двинулось на позиции шведов, что расположились на возвышенности. Имея преимущество в пехоте и пушках, они смогли не только отбить атакующую их лагерь и позиции польскую пехоту с кавалерией, но и обратить их в бегство.

Истины ради, стоило отметить, что отступление поляков носило ложный характер. Поймав на этом приеме самого шведского короля, Ходкевич посчитал возможным повторить это и с Мансфельдом далеко не блиставшим воинскими талантами. Прильнув к окуляру подзорной трубы, гетман азартно наблюдал за тем, как шведские солдаты покидали свои позиции и бросались преследовать бегущего противника.

Сердце радостно колотилось от увиденной картины, но чем дольше он смотрел, тем больше это ему не нравилось. Вместо того чтобы увлеченно преследовать отступающего врага, шведы двигались вперед не нарушая своего строя. В подзорную трубу, гетману было хорошо видно, как сержанты и лейтенанты руководили своими солдатами, поддерживая стройность их рядов. Более того, отойдя на определенное расстояние от лагеря, шведы и вовсе прекратили преследование и начали потихоньку отступать назад. Наступила очередь «крылатых» гусаров.

Для Ходкевича было куда приятней, если бы ряды противника были нарушены, и он сам атаковал в слепой уверенности, что дело сделано и поляки разгромлены. Однако было то, что было, и Ян Кароль ввел в бой свой главный козырь. Грозно трепеща «крыльями» гусарские хоругви ударили по врагу и вскоре, полностью окружив шведов, стали разить их своими тяжелыми копьями.

Застигнутые врасплох шведские мушкетеры успели дать только один залп из своих ружей, прежде чем на нах обрушились гусары. Завязалась отчаянная схватка, победителем в которой, должны были быть поляки, но тут в дело вмешалась артиллерия шведов. Пользуясь тем, что «крылатые» гусары оказались в пределах досягаемости, шведские пушкари обрушили на них град ядер и картечи.

Плотность и точность вкупе со скорострельностью оставляли желать лучшего, но одно дело атаковать оказавшегося в клещах противника и совсем другое дело, когда бьют по тебе и ты, не можешь ответить. Яростное сопротивление шведской пехоты наглядно говорило, что скорой и быстрой победы над ней не предвидеться и Ходкевич был вынужден ввести в бой свой последний резерв две татарских хоругви.

Вооруженные саблями и стрелами они представляли собой откровенно слабое для сражения с пехотой соединения, но для атаки шведской артиллерии, это было самое то. Пригнувшись к гривам своих коней, с визгом и гиканьем устремились они пушкарей генерала Мансфельда, которые к удивлению Ходкевича вели себя откровенно неправильно. Вместо того чтобы испугаться и начать разворачивать орудия в сторону несущихся на них татар, они продолжали выкашивать своим огнем ряды польских гусар.

Посчитав их смертниками, гетман с напряжением наблюдал за ними и с каждой минутой предательский холодок опасности все сильнее и сильнее заливал его душу. Когда между шведскими позициями и передними рядами татар было около пятидесяти метров, пушкарей вдруг окутал густой дым порохового залпа. По его плотности можно было судить, что стреляло никак не меньше ста человек, а скорее всего и больше.

Едва ветер рассеял клубы дыма, как Ходкевич увидал густые ряды шведской пехоты выступивших на защиту своих пушкарей. Поначалу, гетман решил, что это последний резерв, брошенный Мансфельдом на защиту своей артиллерии. Что общее число солдат составляет сто, максимум двести солдат, но очень быстро он убедился, что ошибся.

Окидывая взглядом плотность и ширину рядов идущих в атаку на татар пехотинцев, Ходкевич оценил их никак не меньше пятисот человек и численность их росла. Выставив вперед тяжелые копья, передние шеренги шведов неторопливо шли вперед, прикрывая находящихся за их спинами мушкетеров. Пройдя определенную часть шагов, они останавливались, опускались на колено и стоявшие за их спинами стрелки давали залп.

Столкнувшись со столь щетинистым ежиком, татары предсказуемо стали разворачивать своих коней, подставляя под удар тыл «крылатых» гусар. Ходкевич только успел отпустить бранное слово в адрес татар, как в бой вступили шведские рейтары под желто-синим знаменем увенчанным золотыми коронами и львом.

- Это Карл! Карл, пришел – вскричал гетман, не подозревая, что попал в ловко устроенную шведами ловушку. Успев, соединится с Мансфельдом перед самым началом сражения, Карл, желая обмануть врага, запретил солдатам разбивать дополнительные палатки, чем ввел в заблуждение польских наблюдателей. Хитрость короля была откровенно примитивной, но в условиях надвигающегося боя она блестяще сработала. И теперь не шведская пехота, а польская кавалерия оказалась зажатой между двух огней.

Стараясь избежать полной катастрофы, бросив обозы и попавших в ловушку хоругви, Ходкевич покинул поле боя, отступив к стенам Риги.

Не было удачи полякам и на полях под Витебском, куда повел свою рать региментарий Стефан Белецкий. Сидевший в городе Скопин-Шуйский не стал отсиживаться за крепостными стенами, а смело вывел войско навстречу противнику. На широком поле под селом Бобровка в смертельном бою встретились две рати, и победа досталась молодому князю. Потом, польские хронисты напишут, что русские смогли разбить войско Белецкого исключительно благодаря стойкости и храбрости наемников Делагарди. Именно они смогли отразить натиск поляков и обратить их в бегство, тогда как русские пехотинцы только стояли за их спинами, а потом первыми преследовали отступающее порушенье. И так им везло в этом деле, что они взяли в плен свыше трехсот человек, включая и самого региментария Белецкого.

При этом не жалея красок, хронисты описали многочисленные подвиги польских панов рыцарей. Они отважно бились в одиночку либо против толпы солдат противника, либо против их командиров. Каждый раз они, естественно, одерживали в схватках победы и гибли, уничтожив при этом десятки своих врагов. Одним словом победа досталась русским варварам ценой огромных потерь, что впрочем, не помешало Скопину-Шуйскому продолжить боевые действия против короны и через два месяца успешно отбить нападение на Витебск полковника Лисовского.

Появление этого человека в этих местах было обусловлено внезапной гибелью Лжедмитрия. Пользуясь бездействием князя Пожарского, претендент на русский престол осмелел и от скуки, стал выезжать из города на охоту. Охотился он исключительно на территории польского государства, под охраной молодчиков пана полковника, но это не уберегло его от людей Богдана Ропшина.

Благодаря злату и связям, он сумел внедрить в окружение Лжедмитрия двух татар Ахмеда и Саида, выдававших себя за крещенных астраханских принцев. Успешно пройдя проверку и сумев втереться в доверие к самозванцу, они не один раз могли уничтожить его, но не сделали этого, терпеливо ожидая сигнала от Ропшина.

Только к средине января, Богдан Яковлевич прислал им тайную весть и татарские принцы стали действовать. На одном из обедов, они стали наперебой расхваливать Лжедмитрию охоту, на которой им удалось, завалить великана лося. Все мясо вместе с великолепными рогами они привезли в дар самозванцу, при этом невзначай сказав, что охота на зверя издревле была подлинной царской забавой.

Этими словами они сильно взволновали и раззадорили «царевича». Местные девки и вино, а также длительное безвылазное сидение в Гомеле ему уже изрядно надоели, и он захотел принять личное участие в охоте, которую Ахмед и Саид обещали устроить в ближайшее время.

Желание самозванца покинуть Гомель очень не понравилось Лисовского, однако чем больше он отговаривал Лжедмитрия от охоты, тем больше он желал принять в ней участие. Видя, что его слова бессильны, пан полковник согласился на его выезд, но только под усиленной охраной.

Все время пока его подопечный травил зверя, Лисовский не находил себе место, но все его опасения оказались напрасными. Самозванец вернулся в Гомель живым и здоровым и также с охотничьим трофеем в виде головы лося. Поздравляя Лжедмитрия с удачной охотой, пан полковник искренне надеялся, что тот «сжег весь свой охотничий порох», но не тут-то было. Оказалось, что своей уступчивостью, Лисовский открыл ящик Пандоры. Одного лося его подопечному было мало. Подзуживаемый «принцами», он стал требовать новых выездов, пафосно заявляя, что одного затравленного зверя «царю-государю» - это верх неприличия и неуважения к его особе.

- Мои подданные меня не поймут. Скажут, что это за царь, что добыл только одного зверя! - возмущался самозванец, и пан полковник вновь был вынужден ему уступить. Благо Пожарский никакой активности не проявлял и не пытался перехватить «царский» караван на выезде из города.

Не прошло и недели, как «принцы» вновь организовали Лжедмитрию охоту, которая на этот раз была, не столь удачна как предыдущая. Трофеями «государя» стали олени, косули и зайцы, но их малая численность только разожгла огонь неудовлетворенности в его груди. Тем более что Ахмед с Саидом клятвенно заверили «царевича», что в местных лесах есть лесной бык и кабаны и одно из этих «лестных чудищ» обязательно будет ему предоставлено на следующей охоте.

- Бог троицу любит – лукаво говорили татары, ловко подбрасывая сухие поленья в костер страсти самозванца, и тот не устоял перед искушением. Дав Лисовскому «честно царское слово», что едет на охоту в последний раз, Лжедмитрий покинул Гомель, в который ему было уже не суждено воротиться.

Перед началом охоты, «принцы» щедро поили взятым с собой вином личную стражу Лжедмитрия и заодно самого «государя». Это помогло им в нужный момент отделить охрану от самозванца во время травли кабана. Демонстрируя отличные навыки владением холодного оружия, Саид одним ударом сбил Лжедмитрия с коня, а подскакавший Ахмед отсек ему голову.

Подхватив свой кровавый трофей вместе с тяжелым поясным кошелем самозванца, они ускакали прочь, бросив обезглавленное тело. Наступившие сумерки и поднявшаяся суматоха в связи с исчезновением «государя» помогли подручным Ропшина скрыться с места преступления. Благополучно миновав границу, они доставили в лагерь князя Пожарского известие о смерти самозванца и наглядное подтверждение этого.

Столь внезапная гибель «гомельского вора» породила волнение и беспорядки среди находившихся в Гомеле наемников. Обезглавленное тело Лжедмитрия ещё не было доставлено в город, как начался активный дележ его имущества и в первую очередь казны. Венгры и чехи, валахи и молдаване приняли самое действенное участие в этом деле и только энергичное вмешательство пана Лисовского положило конец беспорядкам. Не останавливаясь перед применением силы, он заставил наемников вернуть большую часть имущества и казны самозванца, однако пролитая кровь расколола разношерстное воинство Лжедмитрия. Изрыгая проклятья в адрес «жадного пшека» они стали покидать Гомель.

Лисовский попытался остановить их начав переговоры с венграми, как наиболее сильными войнами из числа наемников, но вести из стана князя Пожарского разрушили все его надежды. Русский воевода оставил свой лагерь и двинулся на Гомель всеми силами вместе с осадной артиллерией.

Когда князь подошел к «столице» претендента, большинство наемников уже покинуло город, но пан Лисовский из вредности продолжал держать на его стенах свои знамена. Шляхетская гордость не позволяла ему просто так оставить захваченный город, однако град ядер обрушившихся на стены Гомеля помогли пану полковнику сделать этот трудный для него шаг.

Запалив восточную часть города с тем чтобы отвлечь противника, под покровом темноты Лисовский покинул Гомель не оправдавшего его ожиданий.

Неудачи и невзгоды, словно из дырявого ведра градом падали на Речь Посполиту, но в одном деле полякам все, же повезло и как повезло. Господь не оставил короля Сигизмунда без своей поддержки в борьбе с казаками. Прибывший к Сагайдачному на переговоры гетман Жолкевский так усердно рассыпал перед ним бисер, что казацкий лидер не устоял. Все боевые действия против польского короля и шляхты были немедленно прекращены и гетман, с головой ушел в переговоры.

Посланник короля и мятежный гетман сидели и рядили, били по рукам или расходились, не достигнув соглашения, чтобы потом вновь вернуться к переговорам. Потом Жолкевский уехал в Варшаву на доклад к королю и Сагайдачный терпеливо ждал его возвращения, твердо держа данное гетману слово о прекращении боевых действий.

Выпал снег, наступило Рождество, и Крещение, прежде чем Жолкевский приехал к Сагайдачному в Киев, для продолжения переговоров. Желая показать посланцу короля свою власть, гетман приказал согнать для встречи посольского поезда весь город от мала до велика. Одни из киевлян с интересом разглядывали разодетых в бархат и атлас польских панов, их многочисленных слуг и охрану. Другие исподлобья хмуро глядели на варшавских гостей, хорошо помня, как они хозяйничали в Киеве, не сильно веря в то, что новоявленный гетман будет им надежной защитой и опорой.

Многие из жителей провозглашенного Сагайдачным образования Гетмановщины разделяли подобные настроения киевлян и их опасения полностью подтвердились. В обмен на гетмановскую булаву, Сагайдачный согласился на многие требования Жолкевского.

Являя милость казакам в виде амнистии за их мятеж и численности реестрового казачества в шестьдесят тысяч человек, поляки решительно ограничили территорию Гетманщины, хотя у них не было сил защищать свои воеводства. Так из четырех русских воеводств заявленных Сагайдачным в своем киевском универсале, король согласился признать за запорожским гетманом только два. Не моргнув глазом, Сигизмунд отдал Сагайдачному то, чем он и так полностью и безраздельно владел; Переяславское и Киевское воеводство.

Что касалось земель Волынского и Брацлавского воеводства, то поляки соглашались присоединить к Гетманщине только их незначительную часть, в виде восточных окраин. Напрасно, гетман Сагайдачный предлагал вместо этих нарезок отдать ему одно, на выбор короля воеводство целиком. Жолкевский стоял как скала, и предводитель казаков был вынужден ему уступить.

Обе столицы воеводств Ровно и Брацлав остались в подчинении Варшавы, но не это было главным в достигнутом между Сагайдачным и Жолкевским соглашении. По требованию посланца короля все владения польской шляхты на подконтрольной казакам территории полностью остались в руках их прежних владельцев, равно как право на все доходы с них и судопроизводство.

Казалось, что подобный шаг в сложившихся условиях просто невозможен, но польстившись на призрачную возможность стать на одну ступень с польским дворянством, гетман и казацкая старшина приняли это кабальное условие.

Наступило Сретение, когда все пункты перемирия были согласованы, вычитаны и торжественно подписаны в Софийском соборе, в присутствии старшины и духовенства. У многих присутствующих слезы наворачивались на глаза, ведь сам польский король признал их равными и заключает с ними трактат перемирия. Глядя на эту картину, пан коронный гетман усмехался про себя. Ведь он отлично знал, что для того чтобы подписанное перемирие вступило в законную силу не хватало одной «мелочи» - одобрения Сейма, который никогда его не признает.

Между тем, в Львове шло создание нового посполитного войска. На своем собственном примере познав ужасы и опасность казацкого нашествия, шляхта нехотя, но выделяло деньги, создавала свои вооруженные отряды для защиты польского государства.

Многие жители воеводств вошедших в состав Гетманщины были недовольны результатами переговоров Сагайдачного с королем.

- Ради чего выступали?! Чтобы паны остались в своих владениях, драли с нас три шкуры и наказывали по своему усмотрению!? Зачем подписывал договор, пан гетман!? – справедливо возмущали ходоки к Сагайдачному, но тот не желал их слушать. Любого кто пытался заговорить с ним о притеснениях панов и неправильности перемирия, он приказал слугам гнать в шею и больше пред его ясные очи не допускать.

Подобная политическая близорукость незамедлила обернуться горьким разочарованием. Убаюканный обещаниями гетмана Жолкевского привезти одобрение заключенного с ним перемирия со стороны Сейма, Сагайдачный ждал, распустив свои войска и дождался. Сразу после Благовещения гетман коварно нарушил перемирие и двинул против казаков коронное войско.

Наступление поляков, если и не застало казаков врасплох, то серьезно повлияло на их боевой настрой. Больше всех это проявилось у Сагайдачного, который никак не мог поверить в то, что коронный гетман, говоривший с ним как равный с равным, вдруг его так подло и гадко обманул подобно ярмарочному вору. Что, заговорив зубы ласковыми словами, без зазрения совести чистит карманы у зазевавшегося хуторянина. Когда же коварство Жолкевского стало очевидным, лишенный столь красивых иллюзий, пан Петро никак не мог собраться духом.

В определенной мере ему мешали сделать это та толпа беглецов, что прибежала в Киев с Волыни. С выпученными от страха глазами они наперебой кричали о чинимых поляками зверствах над восставшими крестьянами и одновременно с этим, с геометрической прогрессией увеличивали численность войска коронного гетмана. Именно с их легкой руки, девять с половиной тысяч Жолкевского сначала превратились в двадцать тысяч, затем в пятьдесят тысяч и это был явно не верхний предел.

Если бы Сагайдачный внял требовательным советам боярина Бутурлина и сразу бы двинулся навстречу полякам, он бы смог одержать победу над противником, но гетман упрямо сидел в Киеве, неизвестно на что надеясь. Он, то отдавал приказ стянуть все силы казаков к Киеву, то отменял его, получив известие, о том, что поляки якобы остановились и послали к нему переговорщиков. То, узнав, что это неправда предавался «зеленому змию» и вновь, созывал к себе казаков.

Как результат подобного недальновидного поведения, стало увеличения польского войска за счет посполитного порушенья. Когда армия Жолкевского пересекла границу Киевского и Волынского воеводства, её численность доходила до восемнадцати тысяч.

Встреча поляков с войском Сагайдачного состоялась возле селения Шмыргачки. Когда казаки увидели истинное количество сил противника, они развеселились. «Такого Кузьму я и сам возьму!» - весело кричали друг другу казаки, полностью уверенные в своей завтрашней победе.

Много обидных слов неслось из рядов запорожцев в адрес поляков. От них командира Белецкой хоругви пана Тухлянского чуть удар не хватил от праведного гнева, но как оказалось, казаки радовались раньше времени.

В начале сражения казаки легко опрокинули посполитое порушенье стоявшее на правом фланге и, преследуя отступающего врага, ворвалось в польский лагерь и принялось грабить походные обозы гетмана. Занятие это было столь важным и занимательным, что никакие приказы командиров и старшин не смогли заставить казаков повременить с этим делом.

Многие из поляков, что находились на левом фланге, увидев, что хоругви правого фланга пали собрались отступать и только наличие гетманского знамени в центре, и наличие у них в качестве командира Яна Замойского не позволило им сделать этого.

Пока под громкую и забористую ругань пана полковника они продолжали сражаться с казаками, немецкая пехота, сражавшаяся в центре, решительно изменила рисунок боя в пользу поляков. Сначала четыре с половиной наемников капитана Поупа остановили натиск казаков, нанеся им серьезный урон ружейными залпами с близкого расстояния. Когда же дым рассеялся, закованные в латы солдаты принялись громить разрозненные ряды казаков своими алебардами.

Как не пытались степные рыцари разрушить монолитный строй наемников, у них ничего не получилось. Порядок побил число и вскоре, получив два мощных ружейных залпа из задних рядов строя, казаки отхлынули прочь от наемников.

Одновременно с этим, к полякам пришел успех и на правом фланге. Две тысячи валашских и венгерских гусар из резерва Жолкевского, обрушились на казаков грабивших польский обоз. И хотя казаки превосходили числом гетманских наемников, они не смогли противостоять напавшим на них гусарам. Словно осенние листья гонимые могучим ветром полетели они прочь от польского обоза стремясь спасти свои жизни.

Все это произошли так быстро и стремительно, что гетман Сагайдачный прозевал момент, когда ввод казачьих резервов мог переломить ход сражения в его пользу. Брошенные в бой они были сметены наступающими поляками и обращены в бегство.

Траур и горестные крики объяли Киев, когда в него вернулось разбитое казачье войско. Ни у кого не было сомнения, что гетман не сможет остановить приближение поляков и единственный выход – это бежать на левый берег Днепра. Огромное количество простого люда бросилось к переправам, хорошо понимая, что на милость поляков рассчитывать не придется. Люди хорошо знали, с кем имеют дело, но Богоматерь услышала их молитвы и пан Жолкевский, так и не дошел до Киева со своим войском. Вместо них появилось польское посольство с предложением о перемирии.

Причины, заставившие пана Станислава после сокрушительной победы, возобновить мирные переговоры с Сагайдачным были на удивление просты. Коронный гетман уже собирался двинуться на Киев, когда в его лагерь на взмыленных конях прискакали гонцы с дурными вестями. Во время одной из стычек с воинами Скопина-Шуйского державших оборону Витебска, погиб полковник Лисовский. Узнав, что противник совершил вылазку из крепости для пополнения запасов фуража, Лисовский немедленно приказал его атаковать и уничтожить и, показывая личный пример своему уставшему воинству, лично повел конницу на врага.

Фортуна в очередной раз улыбнулась пану полковнику. Совершив стремительный марш-бросок, он захватил противника врасплох и несмотря на яростное сопротивление фуражиров Лисовский одержал победу. Больше половины отряда было либо убито, либо взято в плен, а остальные бежали.

Сам пан полковник зарубил пятерых, включая казака Петра Сулиму имевшего богатырское телосложение, но в самом конце схватки, его конь вдруг оступился и сбросил с себя седока. От рокового удара о землю не спасли ни доспехи, ни плотный кафтан надетый Лисовским перед боем. Полковник сильно повредил себе правый бок и ровно через сутки скончался.

Сидевший в крепости Скопин-Шуйский сначала не поверил в известие о смерти Лисовского, не без основания подозревая в этом хитрый ход со стороны поляков. Однако когда смерть Лисовского стала очевидна, воевода стал энергично действовать. Пользуясь тем, что войско поляка стали разваливаться на глазах, он с главными своими силами покинул Витебск и, совершив стремительный переход, внезапным ударом захватил Полоцк.

Стены этой крепости на Двине могли выдержать долгую и упорную осаду, но и здесь повторилась витебская история. Едва только горожане увидели знамена рати русского воеводы, как они подняли восстание и не позволили полякам закрыть городские ворота перед солдатами Скопина-Шуйского. Город пал, чем сильно ухудшил общее положение польских войск в Лифляндии.

Узнав столь страшные новости, Жолкевский оказался в трудном положении. Падение Полоцка открывало дорогу русским войскам вглубь земель великого литовского княжества, и промедление с выступлением против них было смерти подобно. Особенно учитывая возобновление шведами боевых действий в Ливонии.

Но при этом, коронный гетман не мог уйти на север, не решив до конца проблемы с казаками Сагайдачного. Понесенные потери и шляхетская гордость не позволяли пану Станиславу уйти просто так, не воспользовавшись плодами своего успеха. После упорного размышления и моления богу, коронный гетман принял на его взгляд соломоново решение. Он послал гонцов к королю с запросом, что ему делать в сложившейся обстановке. Вслед за этим, гетман выслал в сторону Киева отряд гусар, которым предписывалось произвести как можно шума, но в бой с войском казаков, ни в коем случае не вступать. Сам Жолкевский остался в лагере, с тревогой ожидая дальнейшего развития событий.

Не прошло и нескольких дней, как в его лагерь прискакали посланцы короля Сигизмунда. Они явно разминулись с гонцами гетмана и привезли ему приказ немедленно идти к Полоцку и уничтожить захватившего город Скопина-Шуйского. Одновременно с ними в лагерь прибыло известие от отряда валашских гусар. Их командир писал о страшной панике, царившей среди русских, и умолял гетмана разрешить ему напасть на Киев, ручаясь головой за успех.

Оба эти сообщения вновь поставили Жолкевского перед трудной дилеммой. Он не мог ослушаться воли короля, но и отказаться от возможности сломать шею Сагайдачному он не мог. Поэтому, он вновь принялся ждать, проводя при этом некоторые активные действия. Так он отправил в Туров все имеющееся в его распоряжении посполитое порушенье, приказав полковнику Гонсевскому ждать главные силы гетмана на берегу Припяти.