Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Исход этой ночной битвы решила полусотня Матвея Кокубенко. Старый казак быстро понял всю картину боя и по старой казацкой привычке решил атаковать крымчан с тыла. Сил у Кокубенко было немного и потому, он намеривался не столько разбить врага и отогнать его от Сечи, сколько напугать и вызвать замешательство в его рядах.

К удивлению самого Матвея, его рейд угодил в самую десятку. Стремительный наскок запорожцев с тыла и то, с каким ожесточением они принялись сечь задние ряды татар, окончательно убедило тех, что дело тут не чисто, и они угодили в казачью засаду.

У страха всегда глаза велики и там, где бьются десять человек, трусы видят сотню, а где сражается полсотни удальцов и всю тысячу. Нападение орлов Кокубенко стало той соломиной, что переломила хребет верблюду. С криками: - Нас окружают! Все пропало! – татары быстро развернули коней и поскакали прочь от этого проклятого Аллахом места.

Вот так, находясь в шаге от победы, крымские татары отступили под натиском вдвое меньше их по численности казаков. Впрочем, набег орды не прошел даром. От огня зажженного татарами выгорело больше половины Сечи и, если бы Джанибек хан решил повторить свое нападение на казаков, он бы, наверняка одержал над ними победу. Однако властитель Бахчисарая не рискнул это сделать. Уж слишком сильный был страх у его воинов перед Сечью, обитателям которой ворожит сам черт.

Целый день татары приводили себя в порядок, а когда хан сумел убедить своих воинов, что только досадная случайность помешала им взять столицу казаков этой ночью – изменилась погода. Подул северный ветер, по стылой земле зазмеились серебряные поземки метели и татары отступили. Никто не захотел испытывать свою судьбу ещё раз, в условиях зимы.

Не удалось в этот раз, получиться в другой. Не получиться в другой раз, повезет в третий, главное, придем летом, и не будем зависеть от холода и снега – так утешали себя беки и аги, скача к Перекопу, подгоняемые февральскими вьюгами и ветрами.

Отражение запорожцами набега крымчан сильно всколыхнуло их самосознание и самооценку, хотя по большому счету гордиться особо было нечем. Татары выжгли большую часть Сечи, в схватке с врагом погибли или было ранены многие казаки.

Именно как пиррову победу оценивал посетивший после набега Сечь посольский дьяк Хромов, но вольные дети степей были с ним категорически не согласны.

- Татары напали на нас? Напали. По мордам получили? Получили. Из Сечи убежали? Убежали. Так кто победил? Ясно дело мы! – убежденно говорили казаки и были готовы отстаивать свою правоту, чем угодно и с кем угодно.

Больше всего спорщики упирали на то, что смогли отбиться от крымского хищника в отсутствии самого гетмана и большей части казачьи старшины.

- Они там, в Чигирине и Киеве водку жрали да штаны протирали, когда мы здесь от татар отбивались! И где, отбивались!? В самой Сечи - отбились! Куда издревле не ступала вражеская нога!

Эти слова с большой охотой слушали те, кто был обижен на гетмана за его мир с поляками, а таких было много. Кто не попал в лоскутный список реестровых казаков. Кто имел на гетмана личную обиду, но больше всех было недовольно тем, что изгнанные ранее паны вернулись в свои владения и стали мучить русских крестьян с большей силой.

Слушали они казацкие сказки раз, два, три, десять, а на сотый раз подняли восстание, поставив во главе его, сотника Терентия Павлюка. Случилось это в конце апреля на правом берегу Днепра под Уманью. За одну неделю было сожжено панских усадеб столько, сколько не сгорело за все прошлое восстание. Обозленные крестьяне сжигали поместья поляков с остервенением, под корень. Жгли и приговаривал: - Реж и жги так, чтобы не было кому и куда возвращаться!

Дабы придать выступлению казаков и крестьян некий вид легитимности, Павлюк, распространял слух, что действует по тайному приказу гетмана Сагайдачного. И что он в нужный час и в нужном месте, обязательно присоединиться к восставшим.

Стоит ли говорить, что эти слухи моментально долетели до Варшавы, и вызвало сильнейший праведный гнев у короля и польского сената. Посланный к Сагайдачному сенатор Юзеф Коссинский гневно топал ногами в его чигиринской ставке и грозил гетману арестом, если слова Павлюка окажутся правдой.

С большим трудом Сагайдачному удалось убедить посланника короля, что все это ложь и хитрый ход недругов, желающих вбить клин между Речи Посполиты и гетманом. В качестве подтверждения правдивости слов Сагайдачного Косинский потребовал, чтобы гетман уничтожил бунтовщиков до прихода в Брацлавское воеводство гетмана Жолкевского с войском.

Старый воевода ещё не до конца оправившийся от ран и болезней моментально откликнулся на призыв короля идти войной на бунтовщиков, а заодно и против Сагайдачного. Видя в их уничтожении свое предназначение перед Польшей и короной и божьим промыслом.

Видя в исполнении воли короля свое спасение, Сагайдачный без промедления выступил в поход против Павлюка, имея под своей рукой два казачьих полка. Быстро продвигаясь на запад, гетман нагнал войско Павлюка возле городка Гайсин.

Известие о том, к ним идет гетман Сагайдачный несказанно обрадовало как восставших крестьян и казаков, так и самого Терентия Павлюка. С радостью отправился в лагерь Сагайдачного со своими помощниками, свято веря, что гетман пришел к нему на помощь, чтобы вместе биться с армией Жолкевского. Верные атаману разведчики доносили, что гусарские хоругви гетмана выступили в поход и в самом скором времени будут под Гайсино.

В полной уверенности, что пришел к своему боевому товарищу, переступил атаман порог походного шатра гетмана, а оказалось, что попал в смертельную ловушку. С громкими упреками набросился Сагайдачный на Павлюка и его свиту, а потом приказал своим телохранителям арестовать казаков.

После того как Павлюк был связан, гетман приказал позвать к себе пана Коссинского и спросил его, что делать с пленными.

С огромной радостью, ясновельможий пан приказал бы отправить главарей бунтовщиков в Варшаву для публичной казни, но тревожные вести из Молдавии, заставляли его торопиться. Пан Коссинский ограничился тем, что плюнул в лицо Павлюка и приказал отрубить атаману голову в своем присутствии.

Телохранители гетмана незамедлительно исполнили его пожелание. Но перед тем как его голова скатилась на землю, атаман успел проклясть Сагайдачного и Коссинского, пообещав им самим скорую гибель.

Вместе с Павлюком были убиты все его спутники, после чего Сагайдачный отправился в лагерь к восставшим. Объявив, что он арестовал атамана за грубое поведение в отношении себя, гетман стал призывать восставших сложить оружие и повиниться перед королем.

- Рано, ох рано вы братцы восстали, не ко времени - укорял он крестьян и казаков. - Крепко вы подвели меня, а особенно ваш атаман. Спутал все мои планы и вас взбаламутил. Единственное, что я могу сейчас сделать – это упросить короля не наказывать вас и распустить по домам, если сдадите оружие.

Говорил Сагайдачный красноречиво и убедительно и восставшие ему поверили. Сдали все свои ружья, весь порох и сабли. Сдали как раз накануне прихода к Гайсино армии Жолкевского, который заявил, что всем бунтовщикам одна дорога – на кол и плаху, и бросил на лагерь Павлюка свою кавалерию.

Сколько было убито повстанцев в этот день, трудно было подсчитать. Однако весь день гусары только и делали, что кололи и рубили безоружных людей направо и налево, без устали и жалости. Очень подмывало Жолкевского сделать то же самое и с Сагайдачным, справедливо говоря, что Павлюк и переяславский гетман одного поля ягода. Однако сенатор Коссинский категорически выступил против этого.

- Сагайдачный – подлец! С этим никто не спорит, и за свои деяния он заслуживает плахи, но он полезный нам подлец. Мы накрепко привязали его к себе кровью Павлюка и ему теперь до конца своих дней от этого не отмыться! – важно восклицал сенатор и Жолкевский, проклиная в душе, на чем свет стоит политику и демагогию, был вынужден подчиниться.

Долго радоваться разгрому Павлюка и любоваться на длинную вереницу посаженных на кол бунтовщиков, ясновельможным панам не удалось. Уже на третий день гибели атамана пришло сообщение о том, что к молдавской границе приближается огромное турецкое войско.

За то время, что прошло с момента разгрома польского войска под Цецорой, в блистательной Порте произошли большие перемены. В Закавказье скончался великий визирь Мурат-паша и его место занял албанец Насух-паша, который предпочитал не сражаться, а вести переговоры. За два месяцев переговоров, он сумел превратить перемирие с персидским шахом в полноценный мир между двумя державами.

Ради этого, правда пришлось уступить шаху Аббасу Тебриз и все прилежащие к нему земли, а также признать Восточную Грузию персидским протекторатом. Взамен персы согласились выплачивать Порте дань в 200 тюков шелка и отказаться от претензий на Сирию. Однако самое главное, султан получал свободу рук на востоке и мог сосредоточить все свое внимание на Европе, где ему не все так нравилось. И в первую очередь Польша и Московское царство, чей правитель провозгласил себя императором.

Каждый месяц, шпионы доносили султану Ахмеду об усилении северного соседа. Под Москвой в Туле, под руководством голландских мастеров началось строительство военного завода по выпуску огнестрельного оружия в виде мушкетов и пистолетов. Все это делалось под флагом создания в России армии, так называемого нового строя, по европейскому образцу.

Одновременно с этим, приехавшие в Москву немецкие мастера приступили к отливке фальконет и кулеврин разного калибра и размера. Количество производимых на Пушечном дворе орудий пока не вызывало у турок сильных опасений, но было ясно, что при правильной постановке дела, уже через три-четыре года русские серьезно увеличат количество своей артиллерии.

О серьезности планов русского царя усиления его армии говорил и тот факт, что на Дону, в Воронеже голландские корабелы принялись строить 20-ти пушечный парусный фрегат. Против кого будет направлен этот корабль не вызывал сомнения и султан решил прервать столь активную деятельность царя Дмитрия. Но сначала следовало довести до конца столь удачно начавшуюся войну с Польшей.

Ещё не успели высохнуть чернила под мирным договором с персидским шахом, как Насух-паша начал перебрасывать турецкие с Кавказа в Молдавию. Всю зиму и начало весны текли по Анатолии непрерывные колонны пехоты и кавалерии, главные силы Османской империи.

Султан Ахмед очень хотел лично принять участие в походе на ту сторону Днестра, но «ночная кукушка» Кёсем отговорила его.

- Пусть Насух-паша делом докажет, что он не зря считается мужем твоей дочери, мой повелитель. Пусть разгромит короля Сигизмунда во славу блистательной Порты и её правителя – хитро мурлыкала гречанка, и султан остался в Стамбуле, отдав войско в руки великого визиря.

Прекрасно понимая, что противник уже сумел отойти от поражения под Цецорой, великий визирь с самого начала был настроен на генеральное сражение. С полным разгромом противника, который позволит потом туркам диктовать свою волю полякам.

Имея под своим начало армию в 40 тысяч человек и пятнадцати тысячную крымскую конницу, великий визирь мог по праву рассчитывать на успех в борьбе с армией Жолкевского не превышавшей по своей численности 20 тысяч солдат. По требованию короля к польскому войску присоединился гетман Сагайдачный с 12 тысячами казаков.

Именно на казаков пришелся главный удар турецкого войска, переправившегося через Днестр и осадившего крепость Хотин. Дела столь необычный выбор в наступательной войне, великий визирь руководствовался следующими соображениями.

- К чему мне вторгаться в польские земли со столь огромным обозом и искать встречи с польским войском, когда можно заставить врага играть моим правилам. Поляки предают очень большое внимание своим крепостям, так значит нужно осадить одну из них. Тогда поляки обязательно придут ей на выручку, и мы встретимся в бою, где у меня будут все преимущества - рассуждал визирь и оказался абсолютно прав. Едва Жолкевский услышал, что турки осадили Хотин, как великий коронный гетман, не раздумывая, двинул на Днестр свою армию.

Когда разведка донесла, что противник приближается, визирь приказал выстроить войска полумесяцем. Татарскую конницу он отправил в засаду, чтобы внезапным ударом в нужный момент она обратила поляков в бегство.

Замысел Насух-паши был хорошо, но он был, полностью перечеркнут казаками, что по приказу Жолкевского были отправлены в авангард. Будь на их месте польские гусары, они не смогли бы обнаружить притаившуюся засаду, и попали бы как кур в ощип.

У казаков же, на проделки татар глаз был наметан и, заметив плохо зачищенные следы конницы на песке, они подняли тревогу и встретили своего заклятого врага во всеоружии. Быстро развернувшись в сторону засады, казаки сами напали на татар, чем вызвали в их рядах смятение. Опешив от неожиданности, они стали отступать, несмотря на то, что превосходили своего противника по численности.

Столь смелые и главное стремительные на одном дыхании действия, позволили запорожцам не только вырваться из смертельной ловушки, что приготовил им враг, но и сумели нанести ему серьезный ущерб.

За все время боя, что разыгрался у них на глазах, поляки не пытались как-либо помочь отчаянно бьющимся казакам. И только когда, преследуя отступающих казаков, татары приблизились к их боевым порядкам, поляки проснулись и пришли в движение. Разом по вражеской кавалерии ударили из ружей, загрохотали пушки и татары поспешили отойти.

Потерпев неудачу с засадой и видя, что конница крымского хана напугана и растеряна, великий визирь не стал атаковать поляков в этот день. Полностью уверенный, что благодаря своему численному превосходству он, несомненно, разгромить Жолкевского, он милостиво подарил полякам два дня спокойной жизни, о чем потом очень сожалел.

Великий коронный гетман жестоко наказал Насух-пашу, сумев за два дня построить хорошо укрепленный лагерь, о который он больно споткнулся, пытаясь взять его штурмом.

Совершив утренний намаз, турецкие солдаты с громкими криками устремились на польские редуты, со всех сторон окружившие лагерь гетмана. Глядя в подзорную трубу на то огромное море солдат, что бежали в атаку, великий визирь посмеивался над польским воителем решившим тягаться с ним.

Впрочем, Насух-паша, очень быстро понял, что не все так просто, в столь, ясной и казалось понятной ему ситуации. Грамотно расставленные орудия редута, вместе с шеренгами польских стрелков своими сокрушающими залпами уверенно сокращали численность атакующих рядов турецкой пехоты. Когда же она все же смогла приблизиться к гетманскому лагерю, бросившиеся в рукопашную польские солдаты и казаки легко отразили её натиск.

Точно такая же картина произошла и во время второго штурма, который, несмотря на фланговую атаку татарской конницы, был успешно отбит защитниками лагеря. Особенно успешно действовали две пушечные батареи фальконет. Выкаченные на прямую наводку, после каждого залпа они буквально сминали ряды бегущих в атаку турецких солдат.

Обозленный постигшими его неудачами, великий визирь приказ огнем турецкой артиллерии подавить польские пушки, а также разрушить земляные укрепления противника. Напуганный его страшным гневом, начальник артиллерии бросился выполнять полученный приказ, но очень быстро выяснилось, что в лагере Насух-паши не оказалось пушек большого калибра. Орудия, способные разрушить укрепления поляков застряли на Дунае и в скором времени в лагерь визиря могли появиться только через месяц.

Однако воля наисветлейшего – закон для подчиненного и в течение дня полевые бомбарды турок исправно забрасывали ядрами польские укрепления, не причинив им серьезного ущерба. По этой причине, когда турки пошли на третий штурм, артиллерия Жолкевского ударила по ним всей своей мощью, больше чем прежде, сократила численность турецкой армии.

Когда вечером, визирю доложили количество потерь среди его солдат, Насух-паша пришел в ярость. Он вылил на головы беков море упреков в трусости их подчиненных и их неумении командовать.

- Вы дрались с персами, дрались с мятежниками Анатолии, но не можете одержать вверх над кучкой поляков!! – негодовал визирь. - Неужели длинный путь и затянувшийся отдых в Румелии превратил ваших солдат из грозных воинов в слабых женщин!? Что разучились держать оружие в руках и бегут прочь от одного вида противника.

Услышав столь горькие и не вполне справедливые в свой адрес обвинения, беки заволновались, пришли в движение. У многих из них на лицах появился алый гнев, но зоркий взгляд стоявшего за спиной великого визиря палача быстро их утихомирил. Сколь проворны его руки, бекам было хорошо известно.

- Им помогают казаки, о досточтимый Насух-паша, - вступился за несправедливо обиженных командиров, брат крымского хана Девлет Гирей, возглавлявший татарскую конницу. - Это самое скверное и опасное порождение шайтана на земле и с ними очень трудно справиться. Особенно, если они сидят в укреплении.

Калга осторожно напомнил визирю осаду Азова, но вместо понимания вызвал ещё больший гнев.

- Из-за того, что поляков поддерживает отродье шайтана, я не намерен до осени стоять под стенами Хотина! – взорвался визирь, - не собираюсь!!

В порыве гнева Насух-паша затопал ногами, чем изрядно обрадовал палача, но на этом все кончилось. Выплеснув гнев наружу, он сумел быстро взять себя в руки и заговорил твердым, властным голосом.

- Не хватает пушек для разрушения польских редутов, возьмите все, что без дела стоят у стен крепости. Пусть палят по ним два, три дня, но чтобы сравняли их с землей - приказал визирь начальнику артиллерии и тот покорно сложил руки.

- Не хватает солдат для атаки, так бросьте на штурм всех кто может держать оружие в руках. Вон сколько ходят в нашем лагере бездельников и дармоедов, в то время, когда другие гибнут от пуль и сабель врага! У поляков нет второй армии и нам не нужна охрана лагеря. Бросьте мою сотню. В случае необходимости я вполне могу сам себя защитить! – приказал визирь паше и тот не посмел ему возражать.

- Объяви своим воинам, что воин первым ворвавшийся в лагерь поляков получит от меня награду в пятьсот золотых монет, а тому, кто принесет мне голову гетмана Жолкевского, я заплачу золотом ровно столько, сколько она будет весить – обратился великий визирь к крымскому калге и от его слов, глаза Девлет Гирея хищно загорелись.

Нусух-паша точно нажимал на нужные кнопки, строя план нового штурма польского лагеря, но в его планы вмешалась госпожа судьба. Была поздняя ночь, когда стража доложила визирю, что в турецкий лагерь пришли посланники от казаков.

Это известие так сильно взбудоражило султанского зятя, что позабыв о сне, он приказал привести «сынов шайтана» к себе немедленно. Казаки хорошо знали турецкий язык, и переводчик в столь позднем разговоре не потребовался.

Пришельцы рассказали визирю, что среди казаков много недовольных как гетманом Жолкевским, так и гетманом Сагайдачным. Они готовы помочь туркам взять польский лагерь, в обмен на свободный уход и ту часть добычи, которую казаки захватят в польском стане во время боя.

Подобные условия для турецкого полководца были вполне приемлемыми, и Нусух-паша согласился, тем более что он ничем серьезно не рисковал.

Казаки не подвели великого визиря. Когда в осажденном лагере вспыхнул яркий огонь от загоревшегося шатра, Насух-паша двинул своих солдат на новый штурм, и проклятая польская батарея встретила их молчанием. С громким криком: - Аллах Акбар! – воины ислама добежали до редутов противника и, не обращая на огонь польских стрелков и отчаянное сопротивление гусаров, ворвались в лагерь Жолкевского.

Завязалась яростная рукопашная схватка, в которой поляки оказались между двух огней; турками и казаками. Получив согласие от визиря, часть казацкой старшины во главе с Яковом Кошкой, ворвалась в шатер гетмана Сагайдачного и захватила его спящим. Не откладывая дело в долгий ящик, казаки объявили о низложении Сагайдачного с поста гетмана и, не дав ему помолиться, казнили.

Вспомнил ли в этот момент Петро Кононович о преданном им Павлюке и его проклятье – неизвестно. Скорее всего, нет, ибо голова его очень быстро скатилась с головы от лихого сабельного удара.

Чтобы не вызывать подозрения у поляков, заговорщики не спустили стяг Сагайдачного с гетмановского шатра, а когда настало время подожгли его изнутри. Пока бросившиеся поляки бросились гасить пожар, воспользовавшись суматохой, казаки напали на артиллерийскую прислугу двух батарей и искрошили её своими саблями.

Поражение поляков благодаря измене казаков под Хотином было страшным и ужасающим. Из всех тех, кто находился под знаменами Жолкевского, спаслось всего две хоругви гусар, общей численностью в пятьсот человек. Все остальные были либо убиты, либо попали в плен.

Помня о словах визиря о голове коронного гетмана, крымские татары из всех сил рвались к шатру Жолкевского, но к огромному их разочарованию там его не оказалось. Удача получить обещанную награду улыбнулась татарскому богатырю Кара-беку. Именно он наскочил на выстраивавшего стрелковые шеренги гетмана и после короткой схватки сразил его копьем.

Великий визирь сдержал данное казакам слово и ранним утром следующего дня, они покинули разоренный лагерь гетмана Жолкевского с небольшой, навьюченной на коней добычей. Одни везли дорогую одежду со следами крови их владельцев, небрежно свернутую в узел позади седла. Другие везли богато украшенное оружие, доспехи и прочую походную утварь. К седлам коней слуг новоиспеченного гетмана запорожцев были приторочены небольшие бочонки с вином, пить которое, было мусульманам запрещено пророком Мухаммедом.

Следуя уговору, все пленные достались великому султану и его союзникам, крымским татарам. Вместо них у многих казаков был второй конь, зачастую везущий трофейную поклажу. Учитывая победу, которую одержали турки при помощи казаков и ту добычу, что досталась им в польском лагере, казацкие трофеи были маленьким камнем в тени огромного валуна. Но даже это вызывало гнев и недовольство среди крымчаков.

Сам факт того, что казаки не только оказались в числе победителей, но по сути дела были главными организаторами их победы над поляками, не позволяло крымчакам спать спокойно. Измену казаков гетману Жолкевскому они громко осуждали, открыто говоря Девлет Гирею, что человек предавший раз, предаст снова. Потому изменники казаки не только не заслуживают какой-либо награды, но даже права на свое дальнейшее существование.

Все утро пока казаки покидали пределы Хотина, они бросали на них гневные взгляды, а их калга Девлет Гирей не давал прохода султанскому зятю пытаясь уговорить его уничтожить ненавистных всему правоверному миру «шайтанов» запорожцев.

Естественно, великий визирь не сошел до того, чтобы нарушить данное им слово казакам, но при этом Насух-паша слегка слукавил. Как только солнце село за горизонт, он разрешил воинам Девлет Гирея покинуть войско и броситься в погоню за казаками. Ведь он казакам никакого слова не давал.

Многие из тех, кто не имел второго коня или не пожелал расстаться со своей добычей, были настигнуты и убиты татарами. Многих казаков татары убили в ходе многодневного преследования, но многие с Яковом Кошкой сумели ускользнуть от татар и благополучно добраться до Днепра вместе с тяжелыми бочонками. Ибо вместо вина, в них находилась значительная часть походной казны гетмана Жолкевского, чья голова и оружие были отправлены в Стамбул султану Ахмеду.

Так второй раз за короткий промежуток времени, Речь Посполита вновь потерпела сокрушительное поражение от османов, и оказалась на грани разгрома и сохранения целостности как государство.

Глава XXII. Обретения Киева и Чигирина.

Добрые вести несутся к людям на копытах резвых скакунов, а плохие передаются из уст в уста и как не это не странно звучит, значительно опережают гонцов и скороходов.

Известие о разгроме поляков под Хотином пришло в Москву от воеводы Шереметева и князя Пожарского почти одновременно и это притом, что войско Федора Ивановича находилось гораздо южнее.

Узнав о гибели Жолкевского и Сагайдачного, царь в тот же день собрал Боярскую Думу, где объявил свою монаршую волю. Осторожный и постоянно лавирующий между интересами боярских группировок, государь предстал перед своими слугами в совершенно новом обличье.

На его лице все ещё были заметны следы перенесенной болезни, но голос Дмитрия Иоанновича был крепок и тверд, а глаза горели неудержимой решительностью. Дав возможность думному дьяку Фрумкину зачитать письма Пожарского и Шереметева, государь заговорил. Тем самым нарушив весь прежний порядок Думы, когда первыми говорили бояре.

Властно окинув взором всех собравшихся, царь объявил, что намерен занять земли на левом берегу Днепра именуемые Переяславским воеводством.

- Поляки отдали эти земли во владение гетману Сагайдачному, который погиб, не имея прямых наследников. Посему они являются бесхозными, и для защиты проживающих там русских людей и православных приходов я беру их под свою руку. Такова моя императорская воля – отчеканил Дмитрий, и от произнесенных им слов, зала сразу наполнилась тревожным шумом.

После того как из Думы были удалены князь Мстиславский и Воротынский, людей способных открыто высказать свое несогласие с мнением царя уже не было. Напуганные той расправой, что учинил государь с бунтовщиками после своего выздоровления, бояре некоторое время боязливо переглядывались друг с другом, пока Борис Михайлович Оболенский не подал голоса.

- Война будет, государь. Король Сигизмунд никогда не признает эти земли твоими, – сокрушенно покачал головой боярин, - сильная война будет.

- Как за гетманом Сагайдачным признал, так и за мной признает. Я ведь не гетман, я государь император Всея Руси.

- За Сагайдачным он признал, потому, что Переяславское воеводство осталось в составе польского королевства – возразил императору Оболенский.

- Верно, говорит, князь Борис, - поддержал Оболенского Трубецкой, - Сигизмунд нам никак простить не может захвата Скопиным Полоцка, а тут Переяславль с Киевом отбираем. Точно война будет.

- А разве Переяславль и Киев не являются стольными русскими городами? Разве предки наши не владели этими землями?! И не живут там люди говорящие с нами на одном языке и исповедуют с нами одну веру православную? Разве не приходили от них к нам посланцы, с просьбой о помощи от польских панов и крымского хана!? В разгроме поляков под Хотином вижу я проявление божьей воли заставляющей нас выступить на защиту русских земель, что находятся под польским ярмом!! – нарастающий голос государя заполнил всю залу, и бояре вновь стали, боязливо переглядываться друг с другом.

- Сенат польский точно не согласиться признать эти земли за нами – подал голос боярин Иван Никитович Романов, за свойство постоянно менять свое мнение получивший прозвище Каша.

- Согласятся, - уверенно заявил Дмитрий, - когда с севера их прижмут шведы, а с юга турки, они на многое будут согласны.

- Со шведами – возможно, с турками – возможно, но в отношении нас – никогда – произнес Каша и многие из бояр закивали головой в знак своего согласия.

- Значит, надо будет их так за горло взять, чтобы они пикнуть боялись против нашей воли! - властно произнес государь. - Пиши, дьяк – обратился он к Фрумкину. - Повелеваю воеводе Шереметеву идти на Переяславль и привести к покорности моей воле все русские города, находящиеся на левом берегу Днепра. Князю Пожарскому повелеваю занять стольный город Киев со всеми прилегающими к нему землями и привести их к покорности моей воле. Всех тех, кто будет противиться этому, выслать в пределы польской короны с лишением земель или недвижимой собственности, если таковая у них имеется. Со всеми теми, кто будет оказывать сопротивление, обращаться как с бунтовщиками и заговорщиками.

Услышав эти слова, бояре не решились перечить государю, здраво рассудив, что если он сумеет раздвинуть пределы Московского государства, честь ему и хвала, равно как нам его поддержавшим. Если же у него не получится, то мы не виноваты, предупреждали, бог тому свидетель. А если государь сломает себе шею, то и совсем, хорошо, туда ему и дорога императору всероссийскому, уж больно он всех достал своими делами.

Появление русского войска на левом берегу Днепра местные жители восприняли неоднозначно. Если в Переяславле солдат Шереметева встретили довольно мирно, то в Лубнах воеводе пришлось применить силу к слугам князя Вишневецкого, не желавших признавать новую власть. Слава богу, обошлось без серьезного кровопролития, чего нельзя было сказать о Черкассах и Чигирине. И если в первом городе пошумевшие казаки согласились сложить оружие, то в Чигирине, сторонники гетмана Сагайдачного отказались признавать власть русского императора и заперлись в гетмановском замке.

На все призывы князя воеводу, казаки отвечали огнем из ружей и пушек, нанося урон воинам Федора Ивановича попытавшихся силой проникнуть в крепость. Обозленный воевода собрался взять Чигирин по всем правилам военного искусства, но судьба улыбнулась старому полководцу. Среди засевших в замке казаков нашлось несколько предателей, что ночью открыли крепостные ворота и русские ворвались в Чигирин.

Следуя данному казакам слову, Шереметев отпустил изменников вместе с теми людьми, на которых они указали, как своих сторонников. Остальных, воевода приказал казнить вместе с их атаманов Василием Брюховецким, для острастки остальным сторонникам погибшего гетмана.

Отнюдь не торжественно встретили в Киеве и князя Пожарского, но здесь главная причина крылась в ином. Простой люд, натерпевшись от притеснения со стороны поляков, с радостью встретил царевых солдат как своих избавителей от шляхетского произвола. Совсем иное дело было киевское духовенство, во главе которого стояли убежденные сторонники унии с католиками.

По этой причине не было слышно звона городских колоколов, а встретившая у ворот города князя делегация, было довольно мала и скромна, так как в неё входили второстепенные лица.

Совсем иное дело было, когда Дмитрий Михайлович отправился в Лавру, где преобладали сторонники Русской Православной церкви. Звон Киево-Печерских колоколов оглушил князя, а оказанный ему в Лавре прием, мало в чем уступал царскому или точнее сказать приему императора.

Всюду были радостные крики, восторги, обнимания и почти у всех кто встречал князя, был немой вопрос в глазах: - Вы не уйдете? Не оставите нас на растерзание полякам?

Впрочем, вера в то, что московский государь обязательно поможет своим единокровным и единоверным соседям была очень сильна. Именно она подтолкнула жителей Мстиславля к восстанию против поляков. Перебив собравшихся в костеле поляков и часть местного гарнизона, горожане спешно отправили гонцов к князю Пожарскому о помощи.

В сложившейся обстановке был важен каждый день и час и князь воевода, без согласия императора решил самостоятельно занять Мстиславль. Крик о помощи с берегов Вихры застал князя уже на подходе к Киеву. Зная, какое значение придавал этому городу государь и вновь избранный патриарх Филарет Пожарский не мог повременить с занятием «матери городов русских». Кроме того после Киева нужно было идти на Фастов, западной границе бывшего владения гетмана Сагайдачного и присутствие в войске князя воеводы было необходимо.

Недолго думая, Дмитрий Михайлович отправил в Мстиславль отряд в три тысячи человек под командованием младшего воеводы Дмитрия Трубецкого. Тот хорошо проявил себя в борьбе с Лисовским и Пожарский с легким сердцем поручил князю эту задачу.

Известие о захвате Москвой земель Переяславского воеводства ввергли польского короля в ярость и негодование. Та депрессия, что захватила Сигизмунда после разгрома Жолкевского и объявленного в Варшаве недельного траура, у монарха моментально прошла. В тот же день король собрал Сейм, где громогласно заявил об объявлении московскому царю войны.

Пламенная речь короля, естественно, нашла самый горячий отклик в сердцах и душах польских сенаторов. Многие из них повскакивали со своих мест с яростными криками: - Спасем Польшу! - и стали требовать отправить на Москву войско, под командованием гетмана Ходкевича.

- Это единственный человек, который способен в трудное для страны время разгромить русских и защитить интересы Польши! Только Яну Каролю по плечу эта задача! Мы требуем назначить его командующим всеми сила Речи Посполитой!! – верещали сенаторы, и король охотно с ними согласился. Встав со своего места с поднятой рукой, Сигизмунд заявил, что полностью согласен с мнением сенаторов и провозгласил гетмана Ходкевича командующим всех польских сил. После чего под громкие овации покинул здание Сейма.

Титул командующего всеми силами Речи Посполитой был выше титулов польных и коронных гетманов и о нем вспоминали в самых крайних случаях. Когда нужна была твердая рука способная в очередной раз вытянуть Польшу из той ямы, в которую она упала. Любой гетман мог гордиться таким званием, но в этот раз, этот титул был больше похож на пышный бант для парадного камзола, чем на железный штык, способный обратить в бегство русского медведя. Ибо кроме него, польское королевство теснил шведский лев и османский всадник.

Исполняя волю короля и Сейма, Ян Кароль собрал королевское войско и двинул его на Брест, но в этот момент с юга пришло известие о том, что турки перешли Днестр и заполонили Подолию. При этом сами османы не пошли на Винницу и Проскуров, отдав эти земли на поживу татарам. Великий визирь повел свои войска на запад, обозначив главную цель своего похода Львов и Краков.

Стоит ли говорить, что Варшаве мгновенно стало не до гнусных «пакостей» царя Дмитрия, по своей сути не угрожавших целостности польского королевства. Оставив наказание злых московитов до лучших времен, король отдал Ходкевичу повернуть войско и идти на защиту древней столицы польского королевства и земель Русского воеводства от османов.

Сам гетман был такого же мнения и, получив приказ Сигизмунда. Повернув на юг, он не только защищал южные земли королевства, но и одновременно возводил заслон перед проклятыми московитами. Не позволяя их жадным и хищным рукам проникнуть в восточные земли короны западнее Фастова.

Получив приказ, не мешкая ни минуты, гетман двинулся вдоль Буга на юг, по пути следования вбирая в себя, военные и людские ресурсы местных поветов и гминов. Во многих случаев местная шляхта подчинялась требованию верховного воеводы, но были случаи, когда пан Ходкевич применял и силу. Применял довольно жестко, с тем расчетом, чтобы потом её не пришлось применять снова.

Королевское войско уже вступило на земли Волынского воеводства и уже приближалось к Львову, когда стало известно о новом несчастье, обрушившимся на бедную Польшу. На этот раз со стороны шведов.

Ян Кароль и Сигизмунд наивно полагали, что в отсутствии короля Карла, тот был занят решением шведско-датского спора относительно Шлезвиг-Гольштейна, шведское войско не станет воевать против Польши и жестоко ошиблись. Отправляясь в Стокгольм, король оставил за себя молодого генерала Магнуса Левенгаупта и как показали дальнейшие события, монарх не ошибся.

Желая отличиться, Магнус внимательным образом следил за событиями по ту сторону Двины. Когда стало известно о гибели Жолкевского, генерал быстро привел шведскую армию в полную боевую готовность.

Сообщение об объявлении польским королем войны Московскому царству, убедило Левенгаупта в верности его выводов и по истечению определенного времени, он перешел к активным действиям.

Многие из окружения генерала были удивлены этим решением, справедливо укоряя генерала, что подобные решения находятся исключительной компетенции короля. Однако подобные разговоры ни на гран не поколебали уверенности генерала в своих действиях. С чуть легким нисхождением, Левенгаупт всегда коротко отвечал, что его величество уже в курсе, не удосуживаясь на дальнейшие пояснения.

Карл действительно был в курсе того, что происходило на подступах к Риге, однако решение о походе в Курляндию, Магнус принял самостоятельно. Разведка донесла, что численность противостоявшего ему польского войска князя Радзивилла сократилось, и он не мог терять время на получения добра из Стокгольма.

Начиная боевые действия против поляков, Левенгаупт попал точно в яблочко. Быстрое выдвижение его войск застало поляков врасплох. Те соединения, что оказались у них на пути шведы с легкостью разбивали и, посчитав, что противник получил свежее подкрепление, князь Радзивилл решил отступить из Елгавы к Меднику.

Когда Карлу стало известно об успехах Левенгаупта, он послал храбрецу генералу краткую депешу-приказ: - «Гнать до прусских земель!» и тот с блеском исполнил повеление короля. За почти два месяца своего наступления, шведы не только прошли всю Курляндию, но даже вступили в пределы Пруссии и пересекли Неман.

На все гневные требования Сигизмунда немедленно остановить продвижение шведов по землям короны, Радзивилл неизменно напоминал королю о слабости его армии и просил прислать свежее войско или денег для вербовки наемников. Вопрос денег всегда был острейшим вопросом для любого польского короля и потому реальной помощи, потомок Христофора Перуна так и не дождался.

Как результат этой «бумажной войны» короля с гетманом стала сдача шведам Кенигсберга, со всеми его мощными укреплениями и запасами, без единого выстрела. Местные немцы решили, что им лучше будет при шведах, чем при поляках и потому открыли ворота крепости.

Обрадованный Карл засыпал удачливого полководца всевозможными наградами и регалиями. Так Магнусу был присвоено звание генерал-лейтенанта, пожалован графский титул, а также награжден орденом Меча. Его король лично вручил Левенгаупту на военном совете сразу после прибытия в Кенигсберг во главе эскадры кораблей.

Радости шведского монарха от успехов Левенгаупта не было предела. Развивая успех, он двинул армию на Эльбинг, что подобно Кенигсбергу был готов открыть свои ворота перед шведами. Однако на этот раз, торжественной сдачи не получилось из-за упрямства коменданта крепости Зденека Самборовского. Не слушая ничьих советов, он торжественно поклялся умереть на стенах Эльбинга, но не спустить королевское знамя с его ратуши.

Полный смертного задора и уверенности на чудо, пан Самборовский встретил шведского короля огнем и картечью вместо ключей. Разгневанный Карл обрушил на стены Эльбинга град ядер и бомб, вызвавших в городе серьезные разрушения и пожары. Столь жесткая бомбардировка подвигла сторонников сдачи города к решительным действиям. На следующую ночь во время обхода караулов, комендант подвергся нападению и был убит.

Утром ворота крепости распахнулись, и делегация под белым флагом направилась к шведскому королю выторговывать условия сдачи.

Сдача Эльбинга ещё больше раззадорила Карла к боевым действиям. В его планах был поход на Мариенбург, а дальше на Варшаву, но судьба жесткой рукой пресекла их.

Король находился в Эльбинге, когда к нему прибыли тревожные гонцы из Швеции. Датчане в союзе с англичанами объявили войну шведскому монарху, и со дня на день следовало ожидать нападения Стокгольм, объединенного вражеского флота.

Этот предательский удар вызвал у монарха сильнейший гнев в результате чего, короля парализовало. Отнялась вся правая половина тела, нарушилась речь, и Карл общался со своим окружением в основном при помощи мимики и жестов. Речь его напоминало плохо различимое бормотание и это часто вызывало у повелителя шведов новые приступы неконтролируемой ярости.

В этом состоянии, ни о каком продолжении войны не могло быть и речи. Короля срочно перевезли в Стокгольм, а Левенгаупт остался ждать дальнейшего развития событий. Врачи в один голос говорили, что дни Карла сочтены и королевскую власть должен был унаследовать принцы Густав. Новых повелитель шведов и вандалов имел хорошее образование, знал семь иностранных языков и был отчаянным задирой. Целью своей жизни он видел превращение Балтийского моря в «шведское озеро» и был готов драться за это со всей Европой.

Когда Сигизмунду донесли о болезни его августейшего брата Карла, король не совладал с охватившими его чувствами радости и зарыдал. После чего спешно, в туфлях одетых на голые ноги отправился в дворцовую церковь и, опустившись на колени перед распятием, стал истово благодарить Всевышнего и пресвятую Деву Марию, за заступничество и помощь Польше в борьбе с врагами.

В знак своей признательности, король подарил святой церкви золотые четки, украшенные драгоценными камнями. В этом скромном даре Сигизмунд жадность польского короля отразилась как в зеркале, так как эта новость, позволяла ему, если не вздохнуть полной грудью, то хотя бы получить глоток воздуха.

Теперь, даже не заключая перемирия со шведами, Сигизмунд мог полностью сосредоточиться на турецкой угрозе. Войска великого визиря осадили Львов, а конные соединения татар достигли пределов Замостья. Находившийся возле крепости гетман Ходкевич отбросил их, но переходить к активным боевым действиям против турок не спешил. По приказу короля к визирю было отправлено посольство, призванное заключить мир или перемирие с турками, как это получиться.

Стоит ли говорить, что разговоры с великим визирем для посланников короля шли крайне напряженно. Да и как могло быть иначе, когда один из переговорщиков был на коне и прекрасно знал свою силу, а другой был повержен в пух и прах и прижатый к стене только и мог, что делать угрожающие заявления.

Положение было откровенно безнадежным и тут поляки прибегли к старому и испытанному методу в переговорах с турками – подкупу.

Сколько заплатили паны мурзам, советникам великого визиря и самому Насух-паше осталось тайной. Думается, что каждый из них брал соразмерно своему чину и немного свыше, так как именно поляки были заинтересованы в заключение перемирия. Королевский казначей каждый день хватался за сердце, выдавая переговорщикам кошели с золотом на текущие расходы, однако «Париж стоил мессы».

Дело сдвинулось с мертвой точке и потери будущих потерь, приобрели для поляков зримые черты. О том, что турки не намерены отдавать королю Сигизмунду Подолию, было ясно с самого начала. Едва ступив на эти земли, великий визирь принялся создавать санджаки для их управления.

Теперь для поляков было важно ограничить аппетиты турок, заявивших свои притязания на земли Волыни и Русского воеводства. И если земли Волынского воеводства Насух-паша рассматривал чисто гипотетически, по типу – дадут – хорошо, не дадут – ну и ладно, то со Львовом дело было сложнее. Великий визирь вцепился в него мертвой хваткой и не собирался отступать. Тут не помогали ни взятки, ни уговоры, ни угрозы. Насух-паша стоял твердо как кремень и на заявления посла о силе польской армии, не задумываясь, ответил, что давно хотел испытать военное счастье в битве с гетманом Ходкевичем.

Переговоры зашли в тупик, не сулившего полякам ничего хорошего. Турки демонстрировали, что готовы остаться в землях Русского воеводства на зиму и стали как в Подолии создавать свои санджаки. На все вопросы поляков, советники визиря только разводили руками и говорили «иншалла» - такова воля всевышнего. И что хуже всего, перестали брать от поляков деньги, демонстрируя тем самым наличия у них остатков совести.

Казалось, что Польшу ожидает продолжения тяжелой войны, но тут духовник короля подсказал Сигизмунду идею, благодаря которой можно было не только сохранить земли Русского воеводства, но и натравить турок на московитов. Столкнуть двух главных врагов польского государства между собой.

Шанс этот был откровенно авантюрой, польский сенат на это никогда бы не пошел, но выбора не было, и Сигизмунд решился. На очередной встрече с визирем, посол сделал зятю султана предложение, от которого тот не смог отказаться.

Вместо земель Русского воеводства, король отдавал султану все земли, входившие в Переяславское воеводство вместе с городом Киевом. Сейчас они, правда, заняты русским царем Дмитрием, но для турецкого султана и его вассала крымского хана это ничего не значит. Стоит только наместнику аллаха на земле грозно топнуть, как московиты в испуге уберутся прочь. А в качестве приятного бонуса, польский король был готов ежегодно выплачивать дать султану в размере 200 тысяч талеров.

Предложение было действительно заманчивым, и великий визирь согласился с предложением короля.

Когда договор был подписан и доставлен королю, Сигизмунд несказанно обрадовался. Теперь можно было все свои силы и внимание, обратить против оккупировавших Пруссию шведов и время от времен посматривая через плечо затем, как русские медведь будет бороться с турецким всадником.

На этот раз, польский король не стал делать святой церкви какие-либо дары или денежные вклады. Он поступил проще и закатил во дворце роскошный пир, на который были званы представители варшавского общества, духовенства и иностранные послы и посланцы.

Вино щедрой рекой разливалось по столам и кубкам гостей короля, веселя их. Столы были уставлены различными яствами, играл оркестр и паны и паненки весело отплясывали мазурку и полонез, восхищая взоры иностранцев.

Так как королевская казна изрядно оскудела от непомерных военных трат, король оплатил устройство праздника из своих личных средств полученных из его поместий.

Сделано это было не столько для того, чтобы позабыться в вине от навалившейся тяжести правления, сколько показать соседям, что госпожа Фортуна наконец-то повернулось к Польше лицом и её черные дни уже в прошлом. Насколько это ему удалось, трудно было судить, но голландский посол в своем тайном послании русскому императору подробно описал этот королевский пир.

Так как русский посол после объявления войны был выслан из Варшавы, голландский посол Ван Халлен охотно согласился быть поверенным Москвы и за небольшое вознаграждение, информировал Дмитрия о положении в Польше.

Впрочем не только голландцы сообщали русскому государю о варшавских новостях. Были у него и другие уши.

Глава XXIII. Сивашское чудо.

Большое дело не терпит громких криков и бравой трескотни. Это на самом последнем этапе, оно может позволить себе подобное, но все остальное время, оно старается быть в тени и не на слуху. В противном случае или ворог, против которого оно затевается, упредит и свою игру начнет, либо какой-нибудь косоротый и косоглазый рыжий вертопрах сглазит всё дело.

По этой причине, государь предпочитал обсуждать тайные важные дела не с Малой Думой, а с теми людьми, что за них отвечали, своей головой и животом.

Богдан Яковлевич Ропшин хорошо знал свое дело. Мало того, что во всех главных странах Старого Света у него были свои тайные люди, исправно доносившие ему обо всем, что случалось в их странах. Все доклады Ропшина представляли собой не только простое перечисление поступивших к нему сведений. Богдан Яковлевич ещё делал прогнозы по ним и они, как правило, оказывались верными.

После того как Посольский приказ откровенно разочаровал государя своей беспомощностью по поводу турецкого ультиматума относительно земель левого побережья Днепра, Дмитрий затребовал к себе Ропшина. И тот, незамедлил явиться с неизменным ворохом всевозможных бумаг. Всем своим видом показывая государю, что готов словом и делом помочь ему в преддверии, застучавшей в окно царского терема большой войны с турками. Врагом новым, неизведанным. Чья мощь приводила в ужас все страны Европы, но с которой, как показал пример шаха Аббаса, можно было успешно бороться.

Еще толком не оправившейся от болезни и боярской смуты, два месяца назад государь пережил новое испытание. Внезапная болезнь поразила царицу Ксению, наследника Ивана и дочерей двойняшек Марфу и Марию, находившихся в загородном тереме царя. Благодаря рьяным действиям Мишки Самойлова, что в срочном порядке доставил к больным знаменитого травника и знахаря Захария Косибу, царская семья обошлась малой кровью. Отдала богу душу только одна из дочек государя - Марфа, а все остальные выздоровели.

Постоянным напоминанием об этих трудных днях стали две морщины на челе государя и ранняя седина, появившаяся в его волосах. Как не уверяли царя доктора, попы и его близкое окружение, что смерть его дочери божья воля, Дмитрий остался при своем убеждении. Отныне везде ему мерещились, чья та злая воля и чьи-то злые происки, против него самого, его семьи и его державной власти.

Впрочем, ни Богдан Ропшин, ни воевода Шереметев, сидевший по правую руку от императора, пользовались его полным доверием и расположением.

Не проронив ни слова, Дмитрий внимательно выслушал донесения голландского поверенного о королевском бале и о том, как на него отреагировали послы иностранных держав. Когда Ропшин прочитал, что иностранцы считают положение короля Сигизмунда скорее прочным, чем нет, государь криво усмехнулся.

- Не думал, что раздача коронных земель налево и направо – признак прочности государства.

- Так-то оно так, государь, да только такой вывод Ван Халлен делает – попытался возразить Ропшин, но Дмитрий не стал его слушать.

-Так пишет, потому что хорошо на королевском балу погулял. Сытно поел, вкусно попил, вот и делает господин посредник хитрый дипломатический менуэт, под названием и вашим и нашим, - презрительно фыркнул император. - Сигизмунд может плясать хоть до второго пришествия, это его дело. Мне куда больше волнует настроение столичного дворянства, поместной шляхты, сенаторов, магнатов. Что они говорят? Что они намерены против нас делать?

- Как обычно гонор, крики, угрозы и всяческие обвинения в адрес короля, но никаких конкретных действий против нас в Варшаве не отмечается.

- А, что папский нунций?

- Как уехал в Рим, так ещё и не вернулся.

- А королевский духовник? Чем он занимается?

- Встречается со столичными банкирами и еврейскими откупщиками. Усиленно уговаривает и тех и других предоставить королю новый денежный заем на войну против нас и шведов.

- И как успехи?

- Пока не очень. И те и другие готовы растрясти мошну, но все дело упирается в проценты.

- Понятная картина. Кого же столичная шляхта считает главным врагом? Нас или шведов?

- Как не странно, но на этот раз шведов, - усмехнулся Ропшин. - Уж слишком резвым оказался принц Густав. Не дожидаясь замирения с Данией и прибытия подкрепления из Швеции - осадил Мариенбург! Поляки страшно бояться, что в скором времени он все их балтийское побережье захватит, а затем на Варшаву пойдет.

- Все ясно. На нас Сигизмунд турок натравили, а сам с родственником за свою корону бороться будет. Как думаешь, князь Федор, долго они воевать друг с другом будут? Сколько время у нас есть в запасе? – обратился Дмитрий к Шереметеву.

- Как долго, то только одному богу ведомо, но судя по всему, принц Густав – ещё тот забияка и задира. Пороха не изобретет, но перца полякам обязательно всыпит. Потому думаю, год другой у нас в запасе есть.

- Что так мало?

- Сдается мне, что тут многое будет зависеть от того как мы с турецким султаном справимся. Отобьемся или договоримся и шведы нас не тронут, - уверенно заявил государю воевода, - а потерпим с турками какой-либо серьезный конфуз, в миг про поляков забудут и на нас вмиг кинутся. Эти шведы как волки. Кто слабей, на того и кинутся.

- А что Марко Шукрич из Царьграда нам доносит? Как крепко будут турки от нас земли требовать, и на чем можно будет с ними миром договориться? – поинтересовался Дмитрий у Ропшина и Богдан Яковлевич, словно только того и ждал, проворно выхватил из папки нужный документ и неторопливым голосом принялся читать.

- В отношении земель Переяславского воеводства, что отписал им король Сигизмунд, турки настроены очень решительно. Будут требовать их возврата и в случае отказа готовы начать против нас большую войну.

- Прям так и большую войну? – недоверчиво покачал головой император. - А если позолотить ручку кому следует и сколько следует? Может, уговорят паши да визири своего султана не воевать с нами?

- Не пойдут турки на это, - решительно покачал головой Ропшин. - У них сейчас кураж. После того как разбили Жолкевского, они уверены, что разобьют кого угодно. И сбить с них этот гонор и усадить за стол переговоров можно только хорошо им врезать и хорошо пролить их кровь. Вот тогда можно будет и ручку позолотить и язык подмаслить, кому следует, но никак не раньше.

- И много они послать против нас могут? – спросил Дмитрий после недолгого раздумья. - Тысяч сто, не меньше?

- По первичным прикидкам, тысяч сто только у одного великого визиря под рукой имеется. Сто тысяч клятвенно обещает султану Ахмету выставить крымский хан, да примерно столько же заверял послать и ногайский правитель. Вот и думай, государь. Выстоим или нет?

Услышав столь нерадостный прогноз Богдана Ропшина, император немедленно обратил свой взор к Шереметеву - Выстоим или нет, воевода?

- Триста тысяч солдат это только на словах, триста тысяч, государь, - неторопливо пригладил бороду князь. - Любят турки да татары воздух сотрясать тысячами своих воинов. Чем больше напустят страху на противника своим огромным количеством войск, тем им лучше. Запугаешь противника до битвы, значит, считай половина дела сделано.

- И сколько, по-твоему, они могут на нас двинуть?

- Тысяч сто - сто пятьдесят человек. В лучшем случае двести тысяч, но никак не больше – не раздумывая, ответил Шереметев.

- Отчего так? Али у турецкого султана народа мало?

- Народу много, да не всякое лыко в строку. У ногаев сейчас очередная война за власть, да и калмыки их сильно теребят. Воюют из-за кочевья. Сто тысяч ногайский правитель точно султану отправить не сможет при всем своем желании. От силы пятьдесят тысяч, да и то в красный день.

- А татары? У них на сегодняшний день замятни нет.

- Замятни нет, это ты верно, государь подметил. Да только ведь поляки не просто так свои головы под их саблями сложили. Знатно побили они татар и под Цецорой и под Хотином, хоть и проиграли им. Так, что не сможет крымский хан на будущий год сто тысяч воинов султану дать. Не сможет и все тут! В лучшем случае восемьдесят тысяч, а скорее всего только пятьдесят тысяч и даст.

- Откуда такая уверенность, Федор Иванович? Одним взмахом руки у султана сто тысяч отобрал – усомнился Дмитрий и переглянулся с Ропшиным.

- От жизни, государь. Она матушка хорошо меня научила басурман понимать, видеть, а заодно и их считать. Да так чтобы не вблизи и около, а было точно, в самый раз – гордо ответил воевода.

- Значит у султана к следующему году не триста, а двести тысяч будет – требовательно уточнил государь.

- Значит так, если только … - Шереметев сделал паузу, и от неё у Дмитрия моментально покраснело от напряжения лицо.

- Что если! Говори! Ногаи замирятся или кабарда с черкесами султану подмогнут!?

- Да нет, государь, все не то, - успокоил Федор Иванович императора, - если татарские бабы вдруг начнут солдат рожать с полной выкладкой.

- Ну и шутки у тебя князь! – обиделся Дмитрий. - Тут Отечество защищать от новой напасти надо, а он шутки шутит.

- Верно, государь. Каждая шутка должна быть к месту, – поддержал царя Ропшин, - даже, если у турок к следующему году только двести тысяч людей будет – это большая сила. Тут не до шуток, воевода.

Борис Яковлевич попытался развернуть свое нравоучение в адрес Шереметева, которого не очень любил, но царь перебил Ропшина.

- Ты скажи, как нам это число уменьшить? К австрийскому кесарю за военной помощью обратиться или к персидскому шаху в ноги поклониться?

- Несомненно, к шаху за помощью идти, государь. Он турок не один раз бивал и бивал крепко, в отличие от цесарцев. К тому же у него с турками только перемирие подписано, тогда как кесарь мирный договор с султаном подписал. Его труднее нарушать, чем перемирие, - начал загибать пальцы Ропшин. - Да и к тебе шах Аббас благосклонно относиться из-за льгот для его торговцев шелком.

- Маловато для того чтобы войну с турками начать – не упустил возможность подпустить шпильку Шереметев, но государь пропустил его едкость мимо ушей.

- Давай Борис Яковлевич попробуем, чем черт не шутит, пока бог спит – ухватился за предложение Ропшина Дмитрий. - Составь такое письмо шаху, чтобы и честь соблюсти и капитал приобрести.

- Сделаем, царь батюшка, комар носа не подточит - заверил Ропшин государя и тот оттаял лицом.

- Ну а ты, что присоветуешь мне, князь воевода? По татарам ударить, пока их главные силе при великом визире?

- Такой глупости, я тебе советовать не буду, - решительно отрезал Шереметев. - Даже, если у хана сейчас людей мало, наш поход на него ничего не дать. Степи безводные, да перекопские укрепления, двойным замком охраняют татарские земли от наших сабель. До нас пытались, да все без толку и нам не следует на, те же грабли наступать. Тут хитрее сделать надо.

- И в чем эта хитрость?

- Не нам на татар идти следует, а донцам.

- Это почему? У них, что кони к безводным степям устойчивее? Или Перекоп им сподручнее брать, чем моим воинам?

- Кони у них ничуть не лучше наших и пушек для Перекопа у них нет. Но вот только на Бахчисарай донцов следует отправлять – уверенно заявил воевода и, увидев, что тот намерен продолжить спор, властно взмахнул рукой, осаждая Дмитрия.

- Вот послушай, что я тебе скажу. Во-первых, им проще с Дона на татар идти, чем нам по Изюмскому шляху или от Днепра до Перекопа добираться. Дорога для них знакомая, проторенная. Там им каждая травинка и былинка, ручеек и взгорок знаком. Во-вторых, - Шереметев загнул крепкий и жилистый палец, - у донцов злости на татар больше. Для твоих солдат, особенно для немцев, татары – это просто враг, на которого царь батюшка их послал и только. А у донцов почти каждый второй с татарами «кровник» и поэтому, стараться выпустить кишки и перерезать им глотки, донцы будут не за страх, а за совесть. И наконец, в-третьих, есть у них лазейка, при помощи которой можно Перекоп миновать. Маленькая, хилая, но лазейка.

Об этом мне казачьи атаманы за чаркой вина рассказывали. Говорили, что можно татарам хорошего красного петуха пустить. Так чтобы они потом надолго дорогу на Русь забыли, басурмане окаянные. Для этого войско крепкое нужно, припасы огненные в хорошем количестве, да время верное. Вот по всему вижу, что пришло это время, петуха крымскому хану пустить.

Глаза воеводы задорно заблестели, плечи развернулись, и по всему было видно, что Шереметев готов выступить против татар немедленно и этот настрой передался самому государю.

- И что эта за лазейка? – с интересом спросил Дмитрий.

- Сиваш – Гнилое море. Через неё пленные казаки, нет-нет да бегут из Крыма на Дон.

- Так для переправы через него ладьи да лодки потребуются, а за этим делом донцы время потеряют. Татары как увидят, что они переправляются враз в Перекоп или Бахчисарай знать дадут и пиши - пропало.

- Казаки говорили, что знают тропку, по которой можно лошадь либо провести, либо переправить.

- Уж слишком рискованное ты дело предлагаешь, князь Федор – в раздумье покачал головой Дмитрий.

- Рискованное - да верное. Если все выйдет, как думается и войско на Перекопе можно все вырезать и Бахчисарай дотла спалить, пока главные силы татар вместе с турками Подолию чистят. Когда другой такой случай представиться?

- А ты, что думаешь по этому поводу, Борис Яковлевич? – обратился император к Ропшину.

- Думаю дело, воевода говорит. Дадим казакам денег, пороха, свинца и пускай свои «кровные» счеты сводят, раз время пришло. Выгорит у них дело – им честь и почет, а нам выгода. С меньшим числом турецкий султан на нас войной пойдет. Не выгорит, отстоим службу по воинам христианским, а зато свои солдаты живы будут и в борьбе с султаном тебе государь пригодятся.

Ропшин говорил спокойным и уверенным голосом, открыто и нисколько не смущаясь, взвешивал выгоду и приобретения русского государства от похода донцов на Крым, на невидимых счетах. Которые хоть и были совершенно невидимы глазу воеводы и государя, но от этого не теряли своей материальной сущности – именуемой государственной необходимостью.

Столь откровенно циничные сложения и вычитания человеческих жизней, сильно покоробили Дмитрия, но государь был вынужден признать правомочность слов своего советника. Нельзя было делать важное дело для блага государства, не запачкав при этом руки.

- Значит, решено. К донцам тайно посольство пошлем - подытожил государь.

- Может, кого порекомендовать, царь батюшка, - моментально откликнулся на царскую реплику Ропшин. - У меня молодцы один к одному. Один Васька Ухов чего стоит.

- Он у тебя мастер по тайным делам, вот ты его для тайных дел и береги, - отверг предложенную кандидатуру император. - К донцам поедет Фрол Спиридонов.

Для реализации плана воеводы Шереметева, Дмитрий не пожалел ничего, ибо прекрасно понимал всю ту выгоду, что может принести этот проект, несмотря на всевозможные риски. Однако большие дела без риска совершаются и потому потянулись на Дон государевы обозы с порохом, свинцом и прочим военным имуществом столь необходимым для похода против Крымского ханства.

Не пожалел государь и денег. Прибыв на Дон, Фрол Спиридонов щедрой рукой раздавал казакам царские подарки, но сугубо чину и важности занимаемого положения. Общие деньги, что царь выдал на казачий круг, он несколько уменьшил, справедливо полагая, что перед большим походом, солдат должен быть слегка голодным, чем перекормленным.

Впрочем, ни одного рубля сэкономленной суммы Фрол себе в карман не положил. Все оставшиеся деньги, он раздал малоимущим и нуждающимся семьям, а также сиротам.

Подобный шаг ещё больше поднял авторитет Спиридонова как посланца государя императора. Многие донские казаки знали его ещё по Азовскому походу. Был он в составе царского посольства, что просило казаков отстоять Азов от турок в трудный для Дмитрия период. Спиридонов находился там до самого конца этой героической эпопеи, ни разу не ударив в грязь лицом перед донцами.

Именно поэтому царь и отдал предпочтение его кандидатуре, здраво рассудив, уже известный казакам человек сделает порученное ему дело лучше, чем кто-либо другой.

Когда Спиридонов переговорил с казачьей старшиной, а потом вышел на общий круг, его слова с призывом идти на крымских татар походом, были встречены громкими криками одобрения.

Говоря о кровной мести казаков к татарам, Федор Шереметев не кривил душой. У каждого из донцов был свой счет к ним и не попытаться закрыть его, когда выпал столь удачный момент, значит не уважать себя, родителей и православную веру.

Увлекшись грабежом Подолии, Волыни и Галиции, татары не спешили возвращаться домой, ограничившись отправкой, домой караванов пленных. Да и к чему торопиться, раз выпал такой удобный случай пограбить. Московский правитель полностью занят начавшейся войной с Польшей. Запорожцы по своей натуре никак не могли решить, какую из воюющих сторон им следует поддержать. Многие из них твердо стояли за православного царя, но были и такие кто держал сторону короля Сигизмунда. Что же касается донцов, то им никогда не взять твердынь Перекопа.

Да, конечно, у казаков может возникнуть соблазн совершить внезапный набег на своих быстроходных челнах на берега Крыма, благо теперь устье Дона стало для них свободным для плавания. Однако коменданты Керчи и Арабата предупреждены о возможном набеге гяуров и готовы к достойной встрече незваных гостей.

Так думал хан, так думал калга, так думали беки и мурзы, глядя на то, как тяжелеют от добычи их переметные сумки и множатся вереницы захваченных ими пленных. Все было прекрасно, но как записано золотыми буквами на страницах священных книг многих народов - человек предполагает, а Господь располагает.

Желая, чтобы приготовления донцов остались тайной, Фрол Спиридонов постоянно торопил казачьих атаманов и те охотно с ним соглашались, но шила в мешке утаить не удалось. За несколько дней до выступления, у казаков объявились посланники калмыцкого князя Эрденея с предложением взять их в свой набег на Крым.

Юрты калмыков относительно недавно появились в степях между Доном и Волгой и сразу потомки древних монголов вступили в конфликт с ногайцами из-за пастбищ для своих многочисленных стад скота. С казаками у них открытых конфликтов не было, но и большой дружбы тоже.

Подобное предложение донцам поступило впервые и вызвало бурное обсуждение у атаманов. Но, если донцов интересовало, сколько и какие силы может выставить их новоявленный союзник, то Фрола Спиридонова волновал иной вопрос, откуда калмыки узнали о готовящемся походе. Царский посланник был очень настойчив в своих поисках, но они оказались безрезультативными. Иван упорно кивал на Петра, а тот на Ерему, делая при этом большие глаза, яро крестясь и призывая в свидетеля господа бога.

Не добившись результата, Спиридонов пребывал в хмуро-гневном состоянии. В голову лезли всякие нехорошие мысли, Фрол начал подозревать в сговоре с татарами всех и вся но, слава богу, верховный атаман донцов Дружина Романов сумел его успокоить.

- То, что калмыки с подобным предложением приехали – это нормально. Они враги с ногаями, крымчаками, черкесами и считают, что враги их врагов могут оказаться для них друзьями.

- Но почему он хочет идти с нами на крымчаков, а не просит помощи в походе на ногаев?

- У Эрденея свои счеты с крымчаками. Пять лет назад они поголовно вырезали все стойбище его отца, и он жаждет отомстить татарам той же монетой. К тому же, князь наверняка хочет упрочить свое положение относительно других князей улуса и удачливый поход против татар ему только на руку.

- А не предаст? Не сильно я верю всем этим кочевникам - честно признался атаману Спиридонов. - Одну руку на сердце держат. Клянутся всеми своими святыми, братом тебя называют. А второй рукой за спиной нож тебе приготовил, чтобы горло перерезать.

- Всякое бывает, - философски произнес атаман, повидавший за свою жизнь не одного такого степняка. – Нет, не думаю, что князь врет. Не в его это интересах. Однако адамантов мы у калмыков обязательно возьмем. Иначе не поймут и уважать перестанут.

Перед самым походом все казачье войско благословил местный протоиерей. За день до этого он провел большое богослужение о даровании победы над заклятыми врагами донского казачества – Крымским ханом, и Господь услышал их молитвы. Когда все казачье войско и примкнувшие к ним калмыки подошли к берегам Сиваша, поднялся сильный западный ветер.

От его могучего дуновения пеший человек мог упасть на землю, а всадники с трудом сдерживали своих напуганных лошадей. Многие из казачьего войска испугались ветра, но бывалые воины только радовались.

- Вей, государь, вей! Да Сиваш прогоняй, нам дорогу открывай! – кричали они ветру и тот послушно откликнулся на их просьбу, да ещё как. Вскоре, воды Гнилого моря отошли далеко прочь от берега и перед изумленными воинами, открылась незабываемая картина.

Там, где ещё час назад хорошему коню было по шею, теперь лежали грязные лужи воды вперемешку со зловонной грязью. Там, где нужно было плыть вплавь, можно было спокойно проехать, не замочив стремени. Как на ладони лежал Сиваш перед казаками, и это внезапное чудо радовало их, вселяло уверенность в успехе похода.

Не задумываясь ни минуты, устремились они на противоположный берег и вскоре благополучно его достигли. Никто не встал у них на дороге. Никто не выстрелил по ним, никто не попытался помещать их планам и известить крымского хана Джанибека Гирея о нависшей над ним опасности.

Ещё перед началом похода, среди атаманов шли жаркие споры, что делать после форсирования Сиваша? Идти сначала на Перекоп и уничтожить находящегося там ор-бека Сахиб Гирея со всем гарнизоном и потом идти на татарскую столицу, не опасаясь внезапного удара в спину или ещё того хуже появления всего татарского войска. Либо сразу идти на Бахчисарай и попытаться штурмом взять его, после чего спокойно грабить все остальное.

У обоих вариантов было много разумных аргументов в их пользу, но в конце концов было решено не испытывать судьбу и сразу идти на Бахчисарай.

- Если удастся захватить Бахчисарай с ходу, то в наших руках окажется хан со всем своим окружением и тогда нам уже никто не будет страшен. Ни ор-бей, ни калга, ни нуреддин. Все они ниже хана и будут обязаны выполнить его волю.

Спиридонов полностью согласился с мнением атаманов. Подумав про себя, что в случае пленения Джанибека Гирея, он обязательно увезет его с собой в Москву. Пленный хан мог принести много выгоды не только донцам, но и русскому царю.

Три дня шло донское войско по степям Крыма подобно могучей стреле, выпущенной из лука. Не обращая внимания на мелкие стычки, что случались с ними тут и там и к утру четвертого дня оказались у стен городка Ак-Мечеть, что стоял на берегу реки Салгир.

Был он важен и нужен донцам не только как место, где было много достойной для них добычи. Здесь находился дворец калги, второго лицо в Крымском ханстве, и пройти мимо него мстители никак не могли.

Появление казаков и калмыков, застало врасплох жителей занятых свершением привычного для себя утреннего намаза. Подобно могучему черному вихрю налетели они на Ак-Мечеть и принялись грабить её и жечь, точно также как грабили и жгли татары русские села Подолии и Волыни, Рязани и Москвы.

Никто никогда не думает, что свершено им безнаказанное зло, однажды придет и в его собственный дом и осквернит его. Рьяно гонит он от себя подобные мысли, но наступает день, когда они становятся явью.

Весь день и вечер грабли и разоряли донцы и калмыки этот татарский городок, и потомки монголов превзошли потомков половцев. Если казаки нет-нет да брали в плен приглянувшуюся им турчанку или татарку, то калмыки вырезали всех беспощадно, сводя свои кровные счеты.

Наблюдая со стороны за действиями казаков, Спиридонов очень боялся, что разграбив Ак-Мечеть, они забудут обо всем и предадутся разгулу и веселию. Подобное поведение было вполне логичным для победителя, но славу богу этого не случилось. Упрятав захваченную добычу в сумки, посадив пленниц на лошадей, казаки и калмыки покинули пепелище разоренного ими городка. Лихие кони несли их на юг, где их ждала главная цель похода – Бахчисарай.

Дурные вести, как водится, чуть-чуть, но обогнали донцов, и застать врасплох сторожей ханской столицы не получилось. Когда они приблизились к его стенам, ворота были заперты, а у бойниц дежурила стража, однако это не спасло Бахчисарай от гибели. Слишком мало сил было у его защитников и слишком много у их врагов.

Перед штурмом стен города казаки и калмыки разделились. Донцы решили штурмовать крымскую столицу в районе главных ворот, а калмыков отослали к другим. И тут воинское счастье потомкам монголов улыбнулось самой щедрой улыбкой.

Пока казаки пытались ворваться в Бахчисарай с севера, калмыки спокойно вошли в него с востока, быстро перебив немногочисленных защитников этого участка стены.

И вновь не ведающие жалости к врагу кочевники, принялись вырезать всех, кто оказался перед ними. При этом калмыки убивали не только тех, кто пытался оказать им сопротивление, но и тех, кто в страхе забился в угол и покорно ждал своей участи. Не взирая, на крики, слезы и мольбы, они убивали всех, до кого могли дотянуться их копья и сабли.

В числе убитых калмыками оказался и сам хан Джанибек Гирей, попытавшийся прорваться сквозь охваченные насилием улицы, надеясь найти убежище в Кафе. Сбросив с себя нарядный чапан крымского хана и облачившись в куда более скромные одежды, он полагал, что это позволит ему оказаться неузнанным воинами князя Эрденея. Однако Джанибек Гирей жестоко просчитался.

Выполняя данное казакам обещание, калмыки бы приложили все силы, чтобы захватить в плен крымского хана живым и невредимым. Однако весь облик прорывающегося через калмыцкий заслон человека мало чем напоминал хана, и два удара тяжелого копья, сократили его дни пребывания среди живых.

Свидетелем его гибели стала молодая, четырнадцатилетняя наложница Иренэ. Она сначала забилась под перевернутую арбу, а потом, когда калмыки стали убивать всех подряд, сумела втиснуться в щель между домами и уцелела.

Столь «таинственное» исчезновение Джанибек Гирея стало причиной изменения планов казаков и возникновения раскола в их рядах, после взятия Бахчисарая. Большинство атаманов стояло за то, чтобы взяв и разрушив татарскую столицу, следовало идти на Перекоп.

- Слишком далеко зашли мы в степи крымские и прошли до Ак-Мечети и Бахчисарая и захватили их. И нужно быть последними дурнями, чтобы думать, что и дальше, у нас будет все легко и просто. Что после того как мы Бахчисарай взяли, татары разбегутся от нас как тараканы и попрячутся по щелям. Не будет, этого. Не надейтесь. Не тот это враг. Стоит только крымскому хану объявиться, хоть в Кафе, хоть в Козлове, хоть в махонькой деревеньке, как все татары мигом устремятся туда и, встав под его знамя, будут драться как черти! – говорил Дружина Романов атаманам и те кивали ему головами в знак согласия.

- Верно, говоришь, Дружина! Татарин опасный враг! А после того как калмыки всех татар в Бахчисарае вырезали, они будут в двойне опасны!

- Поэтому, братья, нам нужно как можно быстрей идти на Перекоп и брать его. Не ровен час, калга с главными силами в Крым вернется, и попадем мы, тогда как кур в ощип. Второй раз Сиваш перед нами не расступиться, и пропадем мы не за понюшку табака. С одной стороны калга ударит, с другой хан и передавят как курей!

- Верно, верно! – понеслось по рядам атаманов. - На Перекоп идти надо! Возьмем его, а там пусть хоть калга наступает, хоть хан! Встретим любого в поле и разобьем басурман во славу батюшки царя и святого Отечества.

- Рано нам на Перекоп идти! - не согласился с верховным атаманом Марко Козлов. - Раз выпала такая возможность, нам надо Кафу взять! Раздавить и уничтожить этого кровавого клопа, за стенами которого томятся в неволе православные люди! Наши, русские люди, угнанные татарами в рабство! Разве можно пройти рядом с ними и не помочь!? не по-нашему это, не по-христиански!

И вновь закивали головами атаманы, ибо в словах Козлова была своя правда жизни. Многие из них попав в плен, прошли через рабские рынки Кафы, оттуда на турецкие галеры и. выбрав удачный случай, бежали на родной Дон.

- На Перекоп сначала идти, а потом, бог смилуется и на Кафу! – предлагал Дружина, но Марко не хотел его слушать.

- Это если смилуется, а как нет? Что тогда? Сможешь спокойно спать?

- Ты надеешься в Кафе свою сестру отыскать, вот и баламутишь воду!

- Да ищу!! Вместе с теми двумя тысячами, что тогда татары угнали, и мы отбить не смогли, потому, что побоялись!

- Да сил у нас тогда не было! Сил не было! Сунулись бы тогда и татары всех бы нас перебили, и никто перед тобой не стоял и не спорил!

- Это ты тем скажи, кто по дороге в степях сгинул и кого татары за малейшую провинность саблями рубили! – не унимался Марко и, видя, что спор заходит не в ту сторону, в дело вмешался Спиридонов.

- Мне видится, что в этом споре правы оба атамана – неторопливо изрек царский посланец, умело изобразив на своем лице мучительное раздумье. - Не будь я государевым человеком, ни минуты не раздумывая, пошел бы за Марко Козловым громить Кафу. Ибо нельзя сосчитать горя, которое она нам всем принесла. Однако интересы государя вынуждают меня держать сторону Дружины Романова и призывать вас идти на Перекоп.

По рядам атаманов пронесся недовольный гул словами посланника, но опытный Спиридонов моментально пресек его на корню.

- Повторяю! Я согласен с обоими атаманами и для блага дела, предлагаю разделиться.

- Как разделиться!? Что за глупость!? Никогда такого раньше не было, чтобы казаки разделялись! Тогда татары нас точно поодиночке перебьют!! – изумились казаки. - Ты воевода гни палку, да не перегибай! Всему предел есть!

- Господь послал нам в союзники калмыков. Они сильные воины. У них в Кафе никого нет, и они пойдут с нами на Перекоп, – продолжал, гнуть Спиридонов. - Пусть поднимут руку те, кто согласен с верховным атаманом и мной, что нужно идти на Перекоп.

Голос посланника обрел властную медь, и атаманы нехотя исполнили его требование. Сторонников похода на Перекоп оказалось больше половины. Как не пылки и верны были речи Козлова, у многих казаков была своя правда.

- Поднимите руки те, кто согласен с Марко – потребовал Фрол, атаманы вновь исполнили его требование, и несогласных тоже было немало.

- Что же, казаки, - Спиридонов окинул взглядом сторонников Козлова, - вы, люди вольные. Перед царем службу сослужили, дальше смотрите сами. Одна только у меня к вам просьба. Если возьмете Кафу, не режьте, армянских купцов. Возьмите с них деньгами. Это и вам выгоднее будет и мне перед государем спокойнее. Лады?

- Лады, лады – радостно заверили Спиридонова казаки. - Не тронем мы твоих армян. Нам и так найдется, кого резать.

На следующее утро казачье войско разделилось, и двинулось в разные стороны. Ватага мстителей Марко Козлова устремилась на Кафу, Дружина Романов с калмыками направился на север, к Перекопу.

Быстро, насколько это позволяла им добыча, мчались донцы через весь Крым, нигде не встречая никакого сопротивления. Лишившись верховной власти, местные беки и малики предпочитали не связываться с казаками, отложив возмездие до лучших времен.

Предчувствие, на которое ссылался на казачьем совете Дружина Романов, не обмануло атамана. Не успели казаки с калмыками подойти к крепости и, навалившись всеми силами взять сначала большой и малый город Ор-Капу, так крымчаки называли Перекоп, а потом и саму цитадель, как через три дня, со стороны степи появились татарские разъезды.

Их внимание наверняка привлек внимание черный дым, что стоял над Перекопом, от сгоревшего малого города. Поначалу, татары посчитали, что в крепости случилось какое-то несчастье, однако когда они приблизились ко рву, из цитадели по ним ударили выстрелы и все сомнения разом пропали.

Подошедшие к Перекопу воины представляли собой один из отрядов татарского авангарда с богатой добычей возвращающегося из похода калги. Об этом рассказали пленные, взятые казаками во время ночной вылазки и сразу, встал вопрос, что делать дальше.

Отчаянные храбрецы, казаки могли просидеть в Перекопе хоть до второго пришествия, довольствуясь тем малым, что у них было. Однако имея за спиной развороченное осиное гнездо под названием Крымское ханство, подобное сидение было сродни самоубийству. К тому же, примкнувшие к ним калмыки не собирались задерживаться в Крыму и требовали скорейшего оставление Перекопа.

Оказавшись в столь трудном положении, верховный атаман принял соломоново решение. Он отправил к Козлову Семена Глуща с известием о том, что через десять дней он оставляет Перекоп, и вместе с калмыками будет прорываться к Дону. Ждать дольше Марко Козлова он не мог, опасаясь подхода главных сил татар.

Чтобы Глущ наверняка нашел Козлова и передал ему тревожную весть, атаман дал ему сотню казаков. Зная, что ждало атаманского вестника на его пути в поисках козловцев, подобная забота была далеко не лишней.

Верный своему слову, атаман простоял в крепости ровно десять дней, но вестей от Козлова так и не дождался. Много дум передумал Дружина Романов в эти дни, глядя с крепостных стен, как с каждым днем увеличиваются татарские разъезды по ту сторону вала, однако, верный слову твердо ждал десять назначенных дней.

Ждал до последнего часа, до последней минуты, но Марко Козлов так и не пришел, и казаки покинули Перекоп без него.

Верные своей старой традиции, донцы сделали это под покровом ночи. Предварительно обмотав копыт коней тряпками, чтобы те во время вылазки не стучали по мосту и по камням.

Всю ночь, специально оставленный отряд изображал присутствие в цитадели казаков, а рано утром ускакал прочь. До самого вечера, татары ничего не подозревали об уходе казаков и только, когда на стене крепости появился один из чудом спасшихся жителей Перекопа, они узнали правду.

Командовавший авангардом Карим-бек, без раздумья бросил в след ускользнувшему врагу погоню из лучших своих воинов, а сам поспешил занять крепость. К его радости она не сильно пострадала, чего нельзя было сказать о людях. Весь гарнизон во главе с ор-беем Мансуром, а также все жители Перекопа и ближайших к нему сел были полностью вырезаны.

Отправленный в погоню за казаками Куршуд-бек, настиг их на третий день преследования. Завязалась отчаянная схватка, в которой вверх одержали казаки и калмыки князя Эрдене. Татары были разбиты и обращены в бегство, а захваченные в плен татары были перебиты калмыками. Среди них оказался и Куршуд-бек, получивший тяжелое ранение в бою.

Организовывать повторное преследование врага Карим бек не решился и остался дожидаться прихода калги Девлет Гирея, который судя по всему, должен был стать новым крымским ханом.

Дружина Романов благополучно вернулся домой, с богатой добычей и новым союзником, тогда как возвращение Марко Козлове было не столь радостным. Охваченный страстным желанием мщения татарам, он сложил свою буйную голову на просторах Крыма, совершив перед этим много славных и не очень славных дел.

Расставшись с Дружиной Романовым, он повел свое войско к Кафе, но с наскока, захватить эту турецкую крепость он не смог. Комендант крепости Онур-бей выгнал на стены крепости всех, кого только было можно отправить на помощь своим янычарам, и Кафа устояла, а казаки понесли серьезные потери.

Видя, что ещё один такой штурм оставит его без войска, атаман решил применить хитрость. По его приказу с одной стороны крепости было разложено множество костров, вокруг которых казаки громко пели и кричали, изображая приготовление к штурму.

Огни и множественные тени вокруг них ввели в заблуждение Онур-бея и его советников. Не зная, какой хитрый противник им противостоит, они наивно посчитали, что именно с этой стороны и следует ожидать нового штурма Кафу. Комендант стал стягивать к этому месту дополнительные силы, чего и хотели добиться казаки.

В том момент, когда их ждали в одном месте, казаки сумели скрытно подобраться к плохо охраняемой части стены в другом месте, подняться на неё, вырезать часовых и открыть ворота главным силам.

Три дня пылала Кафа, подвергаясь разграблению и разорению со стороны казаков. Узнав о смерти, угнанной в полон татарами сестры, Козлов совершенно потерял голову и приказал уничтожить «кровавого клопа». По его приказу все татары и принадлежавшие им дома были убиты и разрушены или сожжены.

От подобной участи в отношении армянских купцов, которых было в Кафе превеликое множество, атамана удержало данное им Спиридонову слово, а также тот факт, что армяне были христианами. Всем им была сохранена жизнь, но дома также подверглись разрушению.

Из татарской неволи было освобождено много тысяч пленников. Многие из них со слезами на глазах приветствовали своих освободителей, но были и такие, кто не выказывал особой радости от действий Козлова. Будучи славянами, все они приняли ислам, были освобождены от тяжелого труда и занимались различными мелкими работами в Кафе, зарабатывая себе на кров, на пропитание и даже содержания семьи. Приход казаков нарушал привычный для них уклад жизни и потому, они не очень радовались вновь обретенной свободе.

Узнав от Глуща о занятии Перекопа и появившихся возле него татар, Козлов загорелся желанием вывести всех пленных на материк, но его намерения встретили скрытый саботаж со стороны русских мусульман. Когда это вскрылось, атаман пришел в ярость, а затем, разрешил всем желающим вернуться в Кафу. Когда же поверившие его слову люди покинули казачий стан, Козлов сам повел казаков в погоню и, настигнув пленников, уничтожил около трех тысяч человек.

Свершив это злое дело, атаман встал на колени перед заполненным порубленными телами полем и сказал.

- Спите вечным сном, братья. Богу в утешение и для нашего спокойствия, ибо вернувшись к себе, наплодите на наши души басурман, что станут проливать христианскую кровь. А за свой грех, я перед господом отвечу, когда придет время.

Слова атамана оказались пророческими. Не успев из-за полона к назначенному сроку, Козлов решил выбираться из Крыма по Арабатской косе. Это был трудный и опасный путь, но он позволял избежать столкновения с главным татарским войском.

Обычный сухопутный выход из Крыма на стрелку находился в районе Ак-Моная, где находилась турецкая крепость Арабат. Штурм её грозил обернуться атаману новыми потерями и потому он решил отказать от этого варианта.

Хорошо зная особенности Арабатской стрелки, Козлов повел свое войско к устью Салгира и, пользуясь тем, что в этом месте крымский берег и стрелку разделяло небольшое расстояние, успешно переправился через Сиваш.

Создать пятидесятиметровую переправу для казаков не составило большого труда, благо в этом им помогали освобожденные ими пленники. Переправа была наведена из подручных средств, но когда все было готово, на донцов напал большой отряд под командованием Ширван мурзы. Обуреваемые жаждой кровной мести татары посчитали, что уставшие от трудной работы казаки станут для них легкой добычей и серьезно просчитались.

Внезапное появление отряда мурзы хотя и породило определенную сумятицу в казацком стане, но дальше этого - дело не пошло. Козлов твердой рукой быстро пресек возникшую среди донцов панику и, вскочив в седло, смело повел их на врага.

Подобно могучим соколам, набросились казаки на крымских коршунов и в лихом порыве победили их. Разнесли Ширван мурзу и его воинов в пух и прах, но в этой стычке получил смертельную рану Марко Козлов.

Атаман был жив, когда верные товарищи переправили его на Арабатскую стрелку. Был жив, когда несмотря ни на начавшееся волнение в Сиваше, казаки переправились через Промоину и ступили на твердую землю. А вот когда пришла пора защитить, освобожденный полон от нападения ногаев, Марко с казаками не уже было. Завернутый в дорогой ковер, он был тайно похоронен у подножья одного из многочисленных степных курганов, а чтобы враги ненароком не нашли тело их атамана, казаки развели на этом месте большой костер.

Смерть предводителя, однако, не помешала донцам отбить нападения ногаев и с богатой добычей и полоном дойти до родного дома. Не уронив при этом ни чести своей, ни достоинства. На долгие годы, завоевав у простого народа славу и небольшую зависть у тех, кто по тем или иным причинам остался дома.

Впрочем, впереди казаков ждали новые походы за славой и зипунами, ибо новый год сулили им участие в большой войне. Против которой, все их походы и набеги были детской забавой и остаться в стороне от участия в ней, донским казакам было никак невозможно.

Глава XXIV. Тонкости и особенности разведки.

- Мерзкое время года – эта осень. Постоянный дождь, серое небо от восхода и до заката, а самое главное этот пронизывающий осенний холод. Он проникает всюду, охватывает все тело и от него не спасает ни теплый плед, ни теплые штаны и даже королевский камин. Ни-че-го… - недовольно брюзжал король Сигизмунд, сидя перед зеркалом, в то время как его личный парикмахер пан Птушек, священнодействовал над внешним видом августейшего властителя. Он обслуживал короля вот уже десять лет и потому мог себе позволить вступать с ним в разговор без монаршего повеления.

- Совершенно с вами согласен, ваше величество. Осень – скверная пора, но есть одно верное и хорошо проверенное средство.

- И что это за средство? Чудодейственная смесь муската со скипидарным маслом, экстракт лопухов или моча молодого поросенка? – насмешливо спросил парикмахера король. – Чего такого нового успели изобрести наши господа алхимики и аптекари за последнее время?

- Хорошая выпивка – торжественно произнес пан Птушек, но его слова не возымели действенного отклика в сердце Сигизмунда.

- Ваше средство сродни с продажной ярмарочной девкой, - презрительно фыркнул король. - Обольстит, подманит, увлечет, а потом бросит тебя, оставив лежать на кровати с головной болью или того хуже с позорной болезнью в придачу.

- Воля ваша, ваше величество, - смиренно согласился с монархом парикмахер, - но я слышал и много положительных отзывов на это средство.

- Признайтесь, пан Птушек идею с выпивкой вам подсказал мой камердинер. Я прекрасно знаю, что с каждой поданной мне чарки водки или бокала вина, что-то непременно перепадает в его рот или карман. Чем он вас соблазнил, пройдоха? Бокалом бургундского вина или парой талеров? – король требовательно посмотрел на куафера и тот тотчас вскинул руки в праведном гневе.

- Да как можно так думать, ваше величество!? – с обиженной невинностью в голосе воскликнул Птушек, но король и сам был неплохим актером и только погрозил пальцем лакею. - Я не первый год живу на этой грешной земле и имею уши и глаза.

Неизвестно, как бы дальше развивался их диалог, но в этот момент слуга доложил, что с докладом к королю пришел пан Ксаверий Броницкий. Он исполнял обязанности королевского секретаря, и после недолгого раздумья, Сигизмунд приказал его пустить. Король очень недолюбливал Броницкого и потому решил заслушать его доклад, не отрываясь от завивки усов и стрижки бороды. Подчеркивая этим самым, равнозначность для него этих двух процессов.

- Какие новости, господин Броницкий? - спросил секретаря Сигизмунд, внимательно следя в зеркало за тем, как пан Птушек стрижет его жиденькую бородку. - Что хорошего посылает нам судьба в эти ненастные осенние дни?

Согласно ритуалу, Броницкий не мог сесть без разрешения короля и потому, начал свой доклад стоя.

- Самая главная новость, ваше величество как раз и заключается в этих ненастных осенних днях.

- И что в этом хорошего? Или вы подобно пану Птушеку видите в них отличный повод для хорошей выпивки?

- Никак нет, ваше величество. Выпивка здесь совершенно не причем. Наступила ненастная осень и это значит, что нам можно будет не опасаться того, что русские или шведы двинут свои войска на Варшаву. По твердому уверению гетмана Хоткевича – теперь это невозможно. Неприятель упустил благоприятный для себя момент.

- Ну, если это говорит наш великий старый лев, то я полностью спокоен, хотя, честно говоря, определенные сомнения у меня все же остаются. Зная о пылкой клятве молодого короля Густава о превращении Балтийского моря в «шведское озеро» и полную непредсказуемость русских, я не исключаю неожиданной каверзы с их стороны.

- После объявления турецким султаном Московии войны, русские активно готовятся к наступлению турок. Их лучшие войска под предводительством воевод Шереметева и Пожарского ждут их на берегах Днепра. Что касается князя Скопина-Шуйского захватившего Витебск и Полоцк, то тех сил, что находятся под его командованием крайне мало для похода на Варшаву.

- Не стоит недооценивать противника. Все кто знают князя, говорят, что он великий воин, а такие люди и способны на неожиданные ходы. На Варшаву он может и не пойдет, а вот поход на Вильно, ему вполне по зубам. Канцлер Сапега постоянно высказывает опасения по этому поводу.

- Господин великий литовский канцлер может не опасаться. В случае если князь Скопин-Шуйский покинет берега Двины, он немедленно получит отпор от гетмана Ходкевича.

- И оставит Варшаву на растерзания шведам!? – король рассержено повернул голову в сторону Броницкого и только по счастливой случайности не столкнулся с горячими щипцами пана Птушека, завивавшего королевские усы. - Или он считает, что шведы не так опасны нам как русские!!?

- Гетман Ходкевич полностью исключает поход шведов на Варшаву, ваше величество, - принялся успокаивать короля секретарь. - После того как датский король Кристиан осадил крепость Эльвсборг, все внимание шведов приковано исключительно к собственному королевству. Наши источники в Кенигсберге сообщают, что король Густав отбыл в Стокгольм и я молю бога, чтобы датские корабли перехватили его по пути.

- Если все так хорошо как вы говорите, и основные силы шведского короля полностью заняты войной с датчанами, то почему тогда гетману Ходкевичу не попытаться отбить у врага Кенигсберг или какой-нибудь другой прусский город? – резонно спросил у секретаря король.

- Захвати шведы Познань или Торн, поход гетмана Ходкевича имел бы смысл. Однако в городах Пруссии нас никто не ждет, ваше величество. А осада слишком долгое и хлопотное дело для только одного королевского войска.

Упоминание об одном войске моментально озлобило короля. Не дав пану Птушеку наложить последний мазок на свое творение, Сигизмунд развернулся к Броницкому, забыв снять с шеи специальный платок.

- Эти проклятые скаредники сенаторы, черт бы их всех побрал, никак не хотят выделить в нужном количестве деньги на нужды армии!! И это тогда когда враг стоит у наших ворот!! – в праведном гневе возмутился Сигизмунд. - Сидят, считают каждый грош в надежде, что все само собой рассосется. Черта лысого вам, рассосется!

- Господа сенаторы в некотором роде правы. После потери Подолии, захвата русскими левобережья Днепра и разорения татарами наших восточных воеводств, казна недополучила большое количество денег.

- Вот только не надо мне говорить о жертвах и денежных потерях от набегов татар и турок! Не надо. Я прекрасно знаю цифры нанесенного королевству ущерба и могу смело сказать, что он не так огромен как об этом говорят и вторую армию для борьбы с врагами Польши, можно нанять. Можно, но для этого нужно только всем потуже затянуть пояса. Всем, а не только королю! Я и так уже потратил на нужды армии большую часть своих личных доходов с поместий. Пусть и остальные ясновельможные паны последуют моему примеру и сократят свои расходы на роскошь. Во время войны нужно уметь жертвовать, отказавшись от новых карет, французского вина, фламандских кружев и всего прочего!

- Ваше величество, вы не в Сенате, а я не сенатор Осовецкий – одернул разошедшегося Сигизмунда Броницкий, от чего король покрылся красными пятнам.

- Да, вы правы, пан Броницкий, - рассерженный король сорвал с шеи платок и бросил его цирюльнику. - Благодарю вас за ваш столь подробный и главное, оптимистический доклад о делах королевства. В нынешнее время, как раз оптимизма нам всем сильно не хватает. Есть вопросы, нет, прекрасно. Тогда я вас не задерживаю, господин секретарь.

Пан Птушек не был тайным агентом московитов и не получал от них жалование. Однако его болтливость, в скором времени позволила людям окольничего Богдана Яковлевича Ропшина узнать о содержании беседы короля со своим секретарем.

Слуга гетмана Ходкевича Болеслав Корчинский, также не был агентом Богдана Ропшина и если бы кто-то ему сказал об этом, то, несомненно, был бы им сильно бит. Как и его хозяин, Болек рьяно ненавидел схизматиков московитов но, к огромному сожалению, пан гетман был скуп на деньги и часто забывал вовремя их платить слугам. И ради того чтобы как-то свести концы с концами, пан Корчинский нет-нет да и рассказывал еврею Зяме Шнеерсону о том, что говорилось в шатре гетмана Ходкевича.

Разумеется, это было нужно сыну Израиля исключительно для процветания его коммерческой деятельности. Чтобы знать, куда что везти и куда везти не следует, чтобы не оказаться в сокрушительном убытке.

Так говорил жид, отсчитывая пану Корчинскому звонкие монеты и в том же, убеждал себя гордый поляк, кладя их в свой карман.

Сам Ян Кароль в последнее время пребывал не в духе. В эти моменты он истово клял короля, несговорчивый сенат и гонористую шляхту, безоговорочно определяя их виновниками тех бед, что лавиной обрушились на Польшу за прошедшие года.

Очень часто гетман давал волю своим чувствам, когда рядом с ним находился командир Быховской хоругви Ян Любомирский. Грозный полководец знал Любомирского не один год и мог позволить себе проявить откровенность в его присутствии.

- Знаешь, что мне недавно написал глава Сейма сенатор пан Осовецкий? – спрашивал гетман поветова хорунжия, энергично разделывая поданного ему на ужин цыпленка. – Наш ясновельможий пан сенатор хочет, чтобы следующим летом я поддержал наступление турок на московитов. Представляешь!!? Взял и поддержал! О чем они там у себя в Варшаве думают.

От избытка чувств гетман хлопнул своей широкой ладонью по столу, но его недовольство оказалось непонятым командиром Быховской хоругви.

- Отчего, не помочь туркам пустить кровь русским, пан гетман? Если они ударят по Шереметеву на Днепре, то сам господь велит нам ударить по стоящему на Соже Пожарскому и разгромить его. У него мало конницы и русские не выдержат удара нашего войска. Богом клянусь! – уверенно заявил Любомирский, но Ходкевич только горестно покачал головой в ответ.

- Эх, тезка. Тебе только саблей махать и головы рубить.

- Богом клянусь! – продолжал настаивать хорунжий, чью голову вскружило вино из опорожненного до дна кубка. - Мы разобьем на Соже московитов и принесем тебе голову Пожарского в кошелке! Не веришь!?

- Верю – коротко ответил Ходкевич, чем вызвал искреннюю радость у старого вояки.

- А потом мы ударим в спину Шереметеву и откроем туркам дорогу на Москву! Пусть они сожгут дотла этот гадкий и подлый городишко и расплатятся за пролитую в нем польскую кровь!

- Браво, - иронично хмыкнул гетман и принялся уплетать нежное цыплячье мясо. - Признайся, это ты подсказал пану Осовецкому такой план действий? Похож один в один.

- Что, правда? – изумился Любомирский и на его лице, появилось некое подобие улыбки.

- Правда.

- И что ты ему ответил?

- Мягко объяснил пану сенатору, что никак не смогу исполнить его волю.

- Но, почему!? Ведь ты согласен с тем, что мы разобьем Пожарского! Или ты боишься сидячего в Полоцке Шуйского? Так большинство немцев покинуло его, а с оставшимся сбродом он нам совершенно не опасность. Жаль, что Жолкевский в свое время не смог раздавить их полностью.

- Жаль, - согласился гетман. - Сделай он это, и мне сейчас было бы во сто крат спокойней, но боюсь я не его.

- Шведов?

- Именно их, - признался Ходкевич. - И очень опасаюсь того, что пока мы будем громить Пожарского и открывать туркам дорогу на Москву, они возьмут Варшаву и коронуют нашей короной своего короля.

- Брось! Не верю! – воскликнул хорунжий. - Шведы сейчас бьются у себя на родине с датчанами. Им сейчас не до Польши.

- Ошибаешься. Они сидят в Пруссии как мыши, пока мы стоим у столицы. Но как только мы двинемся на восток и увязнем в борьбе с русскими, они обязательно ударят по нашей столице. Магнус Левенгаупт только этого и ждет.

- Это тебе сообщили верные люди? – тихим голосом спросил Любомирский.

- Нет, моя голова, - усмехнулся Ходкевич, - я иногда ею в отличие от некоторых имею привычку думать.

Насмешка была в адрес Быховского хорунжия, но тот не обратил на неё никакого внимания.

- Можно оставить заслон против шведов, а главные силы бросить на Пожарского. Да, это рискованно, но мы обязательно разобьем русских.

- Рискнуть можно в карты, рискнуть можно в шахматы, но рисковать столицей своего королевства я не буду.

- Ян, ведь нам не нужно будет идти на Москву! Нам нужно только сбросить с горы один камень, а все остальное турки сделают без нас. Когда нам ещё выпадет такой шанс разделаться с московитами чужими руками!? – принялся убеждать гетмана хорунжий, но у того было свое видение будущей войны.

- Ты рисуешь слишком красивую картину, чтобы она была правдой. А что, если турки вопреки всем ожиданиям завязнут с Шереметевым на Днепре, и мы только зря потратим свои силы, разгромив Пожарского?

- Турки разгромили Корецкого и Жолкевского, которым русские воеводы в подметки не годятся!

- После того, что казаки натворили в Крыму, у турок уже не будет в прежнем количестве татарской конницы!

- Все равно, они разгромят Шереметева! - азартно горячился Любомирский.

- Они Шереметева, мы Пожарского, а затем русские предложат туркам большую взятку, уступят Переяславские земли и где гарантия, что они после этого не повернут против нас? Вступят в союз со шведским королем и потребуют от нас в придачу к Подолии Волынь и Русским воеводством. Что тогда будем делать?

- Но ведь мы с ними союзники.

- Тайные союзники, - уточнил гетман. - К тому же я не вижу никаких причин к тому, чтобы турки не разорвали договор ради своей выгоды.

- Значит, мы не пойдем войной на русских? – упавшим голосом спросил Любомирский и его взор, минуту назад пылавший гневом и азартом, тоскливо погас.

- Почему? Мы обязательно пойдем на них войной но, ни днем раньше, прежде чем турки разгромят армию Шереметева на Днепре и отбросят русских к их прежним границам. Вот тогда мы сможем смело идти на Пожарского, не опасаясь внезапного удара в спину со стороны шведов.

- Ты в этом уверен?

- Абсолютно. Можешь в этом не сомневаться. Как только дела у царя Дмитрия станут плохими, шведы моментально позабудут про поход на Варшаву и вновь попытаются захватить Новгород с Псковом, с тем, чтобы полностью лишить русских выхода к Балтийскому морю.

- Выпьем за это! – поднял свой кубок Любомирский.

- Выпьем за погибель московитов и их царя Дмитрия! – откликнулся гетман и прислуживавший им пан Корчинский поспешил наполнить их игривым вином.

Так, незатейливыми путями текли польские тайны в Московию, но, к сожалению, точно также уходили секреты царя Дмитрия на запад. И если источниками информации службы Богдана Яковлевича были худородные шляхтичи, то в Москве, иностранцев о положении дел в стране информировали куда более высокородные люди.

Посол французского короля маркиз Лотрен был желанным гостем в любом боярском или дворянском доме русской столицы. Всем им льстило внимание знатного иностранца, и все считали за честь принять заморского гостя у себя дома.

Правда бояре и знатные дворяне не спешили проявлять откровенность в беседе с маркизом, опасаясь, ушей царских соглядатаев, но французу было достаточно и тех обмолвок или намеков, что они делали. Главным же его источником информации было боярское и дворянское окружение, которое с куда большей охотой развязывало языки, на интересующие иностранцев темы.

И тут, главным сборщиком информации французского посла был шевалье Жак Луи Меланшон. Под маской заядлого бабника и любителя выпить, он регулярно посещал различные места русской столицы. И каждый раз приносил в клювике любопытную информацию о положении дел в московском царстве, которая в нынешней обстановке была для господина маркиза поистине золотой.

После того как польское посольство было выслано из Москвы, месье Лотрен стал поставлять тайные сведения не только в Париж, но и в Варшаву. Разумеется за достойную плату.

Снег уже прочно лег на поля и леса, окружившие русскую столицу плотным кольцом и господин маркиз, наслаждался теплом, которое щедро исходило от стен печей его дома. Поначалу, прибыв в Москву, посланник короля Людовика только презрительно фыркал от вида деревянных домов и теремов русской столицы. И каждый раз при встрече с московитами непременно говорил, что в Париже все дома каменные.

Однако с наступлением холодов, господин маркиз быстро прикусил язык, по достоинству оценив все прелести русских домов. К его огромному удивлению, в отличие от каменных строений просвещенной Европы, деревянные стены русских гораздо лучше держали внутри себя столь спасительное тепло. А естественная прокладка между бревен в виде мха, сводила потерю тепла в сильные морозы к нулю.

Маркиз с содроганием вспоминал как в его фамильном замке, вся дворня с наступлением холодов перебиралась на кухню, так как только там можно было хоть немного согреться. Из всех жилых помещений замка отапливалась лишь господская спальня и малая столовая, где семья Лотрена принимала пищу. Когда же господин маркиз покинул замок и перебрался в Париж, а оттуда уехал за границу, слуги перестали отапливать и их. Уж слишком дорогими были дрова и уголь во французском королевстве.

Ожидая доклада своего помощника, посланник короля успел выпить две лишних чашечки кофе, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел румяный от мороза Жак Меланшон.

- Изволите задерживаться, шевалье, - недовольно процедил маркиз. - Предупреждаю, ваши любовные похождения с русскими женщинами до добра не доведут, несмотря на то, что они спят с вами исключительно за деньги.

- Околоточный приходил, - моментально догадался Меланшон. – Вечно, суется не в свои дела, этот черт кривой. У самого не клеится, так он другим погоду портит.

- Не знаю, кто кому, что портит, но вы явно увлеклись, изображая падкого до женских прелестей человека. Боюсь, что в один прекрасный момент русские потребуют вашего отъезда из страны, и я не смогу замять дело, как замял его с околоточным.

- Ах, господин маркиз, если бы видели ту Фемиду, что заставила меня слегка задержаться, то вы были бы, куда более снисходительны к моей скромной персоне – произнес шевалье и сладостно улыбнулся, подобно коту, что съел столь вожделенную сметану.

- К черту ваших Фемид, Меланшон! – рыкнул маркиз, - вы были на встрече с Иваном Кобылой?

- Был и он рассказал много интересных вещей – шевалье неторопливо снял с себя теплый плащ, аккуратно положил его на массивную спинку стула и, подойдя к столу, нацелился на кофейник маркиза.

- Так, что он вам сказал? Говорите, не тяните кота за хвост! Через день в Париж едет курьер с посольской почтой, а у меня ещё не готово донесение королю!

- Извините, господин маркиз, но с мороза у меня сильно першит горло, и чашка кофе будет для него в самый раз.

- Пейте и рассказывайте, черт вас возьми - Лотрен недовольно пододвинул собеседнику поднос с кофейником и молочником.

- Кобыла подтвердил наши предположения, что царь Дмитрий не испугался угроз турецкого султана и намерен вести с ним полномасштабную войну. Все внимание русских сосредоточено на армии воеводы Шереметева. К нему в Чигирин из Москвы идут караваны с порохом, ядрами и пулями и прочим оружием, включая мушкеты и пушки Тульского завода. В ожидании прихода турок, несмотря на наступившую зиму, Шереметев всячески укрепляет Чигирин, и вопреки нашим ожиданиям, местные жители ему в этом активно помогают.

- Непонятно, почему русские придают этому городу такое значение? Почему не укрепляют Киев, который для них также важен? Почему они уверены, что турки придут имен в Чигирин? – маркиз вопросительно посмотрел на шевалье, но тот только развел руками.

- Этих варваров трудно понять. Все наши информаторы в один голос говорят, что турок следует ждать именно у Чигирина. Возможно, у царя Дмитрия есть свои уши в окружении султана, и он знает его военные планы.

- Возможно, - согласился посол. - Что ещё сообщил Кобыла?

- Царь Дмитрий сильно не доверяет своим боярам. Последний бунт в Москве, таинственная болезнь царицы и смерть дочери полностью отвратил его от них. Царь считает, что многие из них тайно причастны ко всему этому и только война с турками и поляками не позволяет ему предпринять против них жесткие меры, как это делал его покойный отец.

- Ставлю золотой экю против медного денье, что к этому приложил руку Самойлов! Это он настраивает Дмитрия против его бояр, – уверено заявил Лотрен, видевший в бывшем сотнике чрезвычайно опасного человека. - Уверен, что царь обязательно включит его в регентский совет.

- Это ваш заклад? – моментально откликнулся на слова посла Меланшон. - Я готов поставить денье.

- Не мелите ерунды! – окрысился пойманный на слове маркиз. - Что вам стало известно о членах регентского совета Дмитрия!?

- По словам Кобылы, царь ввел в него четырех человек, - шевалье начал лихо загибать на руке пальцы. - Симеона Бекбулатовича, воеводу Шереметева, князя Пожарского и князя Скопина Шуйского. Как видите, господин Самойлов в него не попал.

- Это точные сведения?

- Самые точные. Кобыла узнал о составе регентского совета от дьяка Фрумкина, через руки которого проходят все документы подписанные русским императором.

- Императором! – насмешливо воскликнул маркиз, которого новый титул русского государя откровенно раздражал. Его государь Людовик XIII скромно именовал себя королем французов, а русский дикарь замахнулся на священный титул императора. Неслыханная дерзость. - Императором, он станет, если сумеет отбиться от турок и сможет удержать за собой Киев и другие, столь коварно захваченные у поляков земли.

- Согласно утверждению русских, все они являются их исконными землями и взяли они их по праву.

- Ах, бросьте, шевалье. Во все времена в спорах за обладанием землей главным аргументом была сила. У кого её было больше, тот и был прав. Дмитрий удачно воспользовался бедой поляков, только и всего.

- Пока, в споре с поляками ему сопутствует успех, но до главной победы в этом деле русским ой как далеко. Даже если король Сигизмунд согласиться отдать им захваченные земли, это решение не утвердит польский Сейм. В его стенах слишком много дворян потерявших свои владения на левом берегу Днепра – шевалье ожидал, что маркиз начнем с ним спорить, но того волновал другой вопрос.