Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Когда поздно вечером в походный шатер Дмитрия впустили гонца от молодого воеводы, по одному его виду, царь сразу понял - случилась беда. Глаза гонца суетливо бегали, плечи обвисли и сутулились, а рука сжимавшая грамоту так была напряжена, что было понятно, посланник хочет как можно быстрее от неё избавиться.

- Говори! – грозно потребовал царь, вперив в гонца свой злой взгляд. – Изменил князь Шаховский!? Побил вас Болотников!? Войско пропало и бежит!?

- Пропал! Пропал перед самой битвой князь воевода, отчего и потеснил нас проклятый Болотников! – бухнулся в ноги Дмитрию бедный гонец. – Кто говорит, что в Москву по болезни отъехал, кто, что. Но, войско, государь не пропало! Не пропало. В самый трудный момент князь Михаил Васильевич появился, он людей и спас. В строй построил и огнем отбились от болотниковцев, будь они трижды неладны.

- Где сейчас войско!?

- Так к Рыльску отошло, милостивец Дмитрий Иоаннович, - торопливо залепетал гонец, – не дал нам Болотников в Путивле укрыться, вот князь Михайло и приказал отступать за Сейм.

- А что Путивль, сдался Болотникову?

- Никак нет, государь. Боярин Пушкин Сергей Львович сел в нем в осаду и заявил, что никому кроме тебя ворота не откроет.

- Ладно! – коротко бросил Дмитрий и, вырвав из рук гонца грамоту, принялся её читать.

Скопин-Шуйский писал, что не успел вступить в командование войском, которое в самый ответственный момент осталось без командира и потому дрогнуло под ударами отрядов Болотникова.

Много из того, что было в том сражении осталось между строк. И то, как удивительно точно напала конница бунтовщиков на русский лагерь, где уже не было князя воеводы. И то, что дворянская конница вместо того, чтобы отбить атаку врага, сама обратилась в бегство.

От немедленного разгрома царских ратников спасли две вещи. Во-первых, князь Шаховский покинул лагерь в сопровождении малой свиты, не свернув шатер, отчего о его бегстве знало мало человек и начавшаяся паника, не так быстро охватила весь лагерь. Во-вторых, незадолго до атаки, сотник Иван Тетеря приказал выставить перед лагерем походные возы. Была это случайность или у сотника сработала интуиция неизвестно, но именно это не позволило болотниковцам сходу ворваться в лагерь и начать избиение брошенных на произвол судьбы воинов.

Не сумев перемахнуть через возы, они отступили, для того, чтобы соединившись с подоспевшей пехотой обрушиться всей силой на охваченный паникой русский стан. Казалось, что достаточно одного удара, чтобы царские воины побежали подобно зайцам, но этого не случилось. В самый последний момент, когда казалось, что все пропало и ратное войско вот-вот превратится в напуганную толпу людей, появился Скопин-Шуйский.

Громким криком, ударами плетки и поднятым на дыбы конем, он сумел остановить панику и успел построить солдат в ряды, до того как на них обрушился противник.

Все эпопея, в которой князь лично руководил обороной, перемещаясь на взмыленном коне, под градом стрел и пуль врага из одного конца лагеря в другой. Когда потрясая обнаженной саблей, он заставил пушкарей развернуть орудий и под крики: «все пропало, все пропало!» открыл огонь по врагу, заставив солдат Болотникова сначала попятиться, а затем и отступить. Все это уложилось в строки – «бой был и мы отбились».

Более подробно, князь перечислял потери русского войска, понесенные в результате внезапного нападения врага, а также силы врага заставившего его отступить на северный берег Сейма, не заходя в Путивль.

- Лучшее средство обороны – атака, а сев в Путивле, я позволю Болотникову считать себя победителем и увеличу численность его войска, – писал князь царю. - По этой причине я решил отступить к Рыльску, у стен которого, собрав местное ополчение и огненные припасы, намерен дать врагу большое сражение и с божьей помощью его победить.

Что касается князя воеводы Шаховского, то за все время нахождения моего в войске во время битвы и после неё, мне не удалось узнать, какие причины заставили его покинуть лагерь накануне боя и где он сейчас находится. Занятый подготовкой к битве, я не могу заниматься поисков ответов и потому, прошу перепоручить поиски князя людям твоего сыска.

Дочитав до этого места послание князя Михаила, царь отложил в сторону письмо и приказал позвать походного писца.

- Повелеваю, объявить розыск князя Григория Петровича Шаховского по обвинению в измене царю и Русскому государству. Каждый, кто знает его местонахождение, должен либо донести об этом властям, либо арестовать его и доставить в Москву, в Кремль, в царские палаты на допрос. За что ему будет награда и царская милость.

Воля государя была объявлена, но исполнить её в тот момент было очень затруднительно, так как разыскиваемый князь Григорий Шаховской находился в стане бунтовщика Болотникова. Куда он перебежал накануне битвы и самолично подсказал, куда следует бить по лагерю верховым мятежников.

Столь необычный кульбит со стороны близкого к царю человека, был обусловлен не тем, что по своей натуре Григорий Петрович являлся своеобразным флюгером, неизменно державшего сторону сильного. Ни Болотников, ни самозванец сильным фигурами на этот момент не были и искать их расположения, князю было, что называется не с руки.

Все дело заключалось в том, что, по мнению Шаховского, после майского мятежа, царь Дмитрий Иоаннович стал другим человеком. Ушла та разгульная легкость и беспечная веселость, что присутствовала в царе все последнее время перед его женитьбой. Теперь это был озабоченный государственными делами человек, возле которого место Шаховскому просто не было. Князь чувствовал это «седьмым чувством» и потому решил искать себе место у «другого костра».

Еще до того как два войска встали друг против друга, Григорий Петрович через доверенных людей снесся с Болотниковым и получив «добро» тайно бежал.

Кроме того, что князь оставил войско в самый ответственный момент, он подробно рассказал атаману мятежников какова численность царского войска. Сколько в нем было ружей, пищалей и пушек, сколько конницы, какое настроение среди солдат и командиров.

Одним словом он выложил все, чтобы разгром царского войска людьми Болотникова был скор и сокрушителен, но в его коварные планы вмешался князь Скопин-Шуйский. Вмешался неожиданно и, хотя поле боя с частью обоза осталось за мятежниками, царское войско не было полностью разгромлено и уничтожено, как того хотелось Шаховскому и теми его друзьями, что остались в Москве.

Вот в таком незавидном положении предстояло царю Дмитрию встретиться в бою с противником, что был намного сильнее и опаснее отрядов мятежников, главным козырем которого была конница.

В отличие от легкой разномастной кавалерии Болотникова, чья общая численность едва дотягивала до девяноста человек, конники полковника Лисовского имели пластинчатый панцирный доспех. Где каждая металлическая пластина нашивалась на толстую кожаную подкладку, не затрудняла движение и надежно защищала всадника от ружейной пули, выпущенной с расстояния в пятидесяти метров.

Не все они были вооружены тяжелыми копьями, главной ударной силой гусарских хоругвей. В основном их вооружение состояло из сабли и седельных пистолетов, что ничуть не снижало их боеспособность. Общая численность кавалерии самозванца превышала трех тысяч человек, а также в личном подчинении пана Лисовского имелось пятьсот всадников.

Перед самым боем с войском царя Дмитрия, к полякам примкнули две казацкие хоругви под командованием атамана Ивана Заруцкого. Обиженный на невнимание, проявленное московским императором к его персоне, он решил присоединиться к самозванцу и тем самым отомстить царственному обидчику.

Сражение между Дмитрием Иоанновичем и его бывшими польскими друзьями, началось с неудачи. Конный отряд разведки под командованием князя Трубецкого напал на фуражиров противника. Завязался бой, победа в котором оказалась на стороне неприятеля, на помощь к которому подошли кавалеристы Лисовского опрокинувшие русских. Трубецкой потерял ранеными и убитыми свыше пятидесяти человек, что придало уверенности противнику и навеяло грусть в сердца царских воинов.

Видя это, поздно вечером царь приказал построить воинов перед своим шатром и обратился к ним с речью.

- Горе великое встало над Русью и Москвой, и снова наводят его на нас поляки. С юга на нас идет купленный и снаряженный ими вор Болотников, с запада самозванец, всклепавший на себя мое имя, вместе с породившей его польской шляхтой.

Против Болотникова славно бьется князь Скопин-Шуйский, а против самозванца и пана Лисовского предстоит сражаться нам. Не устоим завтра, не разобьем ворогов поганых, большая беда придет на Русскую землю. Разорят они города и села наши, убьют стариков, а жен и детей наших отдадут в неволю крымскому хану, собаке басурманской, чтобы он их продал в рабство. И будет так не год и не два, а до тех пор, пока не растащат они по кусочкам землю нашу, пока не изведут они на ней весь род русский и святую веру нашу православную.

Вот, что ждет землю матушку нашу, если завтра не разобьем мы с вами самозванца и тех, кого он с собой привел или тех, кто его привел на нашу землю. Не верьте тем, кто говорит вам, что они сильнее нас. Сильны и храбры они только когда идут семеро на одного! А когда один на один, то бегут и так бегут, что только пятки сверкают! Помните об этом, когда завтра встретитесь с ними в бою лицом к лицу, бейте их, что есть силы и победите.

Помните, что не за царя Дмитрия вы будите биться завтра, а за святую Русь. За жен и детей ваших, за отцов и матерей, за веру православную.

Слова государя произвели на солдат сильное впечатление, и сотникам не приходилось утром выгонять и строить их палками. Они строились сами, готовые постоять за государя и Отечество.

Зная тактику поляков, Дмитрий предположил, что они начнут бой, фланговыми атаками кавалерии, бросив против русских в центре свою пехоту. Поэтому он, разделив всю имеющуюся в его распоряжении немецкую пехоту на две части и расположил её на флангах, чтобы она противостояла польской коннице.

Солдаты генерала Ротенфельда не подвели своего государя. Выставив длинные тяжелые копья их передние шеренги, они храбро встретили кавалерию пана Лисовского, что подобно урагану обрушилась на фланги русского войска.

Привычно оперев древки своих пик в землю для отражения атаки, передние шеренги пикинеров хладнокровно ждали приближение польских хоругвей, которые яростно потрясая своими мечами и саблями, неудержимо мчались на них. Лес пик хищно нацелился в их сторону, но первыми по «лисовикам» нанесли удар мушкетеры.

Выстроившись за спинами ратников, первая линия стрелков опустила свои тяжелые мушкеты на специальные для стрельбы подставки и когда поляки приблизились к ним на близкое расстояние, дали по ним залп.

Плотность строя атакующих пикинеров поляков способствовала тому, чтобы выпущенная мушкетерами пуля попала либо во всадника, либо в лошадь. Громким голосом всегда сзывал в бой рыцарей лубянской хоругви задира и горлопан Игнаций Здаховский. Мало кто из поляков мог перепить и перекричать его в споре, но пуля, угодившая ему прямо в рот и выбившая два сахарных зуба, прервала его жизненный путь. Не спас от смерти дивный доспех итальянской работы первого бретера войска самозванца, Антония Карася. Целых пятьсот цехинов отдал он за него, но коварная пуля угодила ему в шею, окропив кровью шелковый платок, повязанный руками первой красавицы Брацлава Сюзанны Конецпольской.

Рухнув с коня, он не прожил и минуты, в отличие от своего друга Иеремии Шевринского. Тот лучше всех шляхтичей владел тяжелым мечом и с одного удара перерубал древко любой пики. Настолько был силен и могуч староста Тодоров, но смерть свою он принял от своего верного коня.

Выпущенная мушкетерами пули угодили в грудь могучему Инцитату, отчего тот на всем скаку рухнул на землю и выбросил из седла пана Иеремию. В один миг, могучее тело предмет зависти и восхищения у многих воинов превратилось в окровавленную груду костей и мышц, которой было суждено прожить в страшных мучениях ещё около часа.

Все это вызвало определенные замешательства в рядах кавалеристов пана Лисовского, не смогло их заставить остановиться и повернуть назад своих коней. Опытных и закаленных в боях людей, заглянувшая им в лицо смерть не пугала, а вызывала ярость и злость. Видя, как мало им осталось проскакать до врага, они с удвоенной силой ринулись в атаку, занеся свое смертоносное оружие.

Когда им осталось до передних рядов немецкой пехоты всего несколько шагов, по ним открыла огонь вторая шеренга мушкетеров. Учитывая расстояние, они били по полякам практически в упор, от чего результативность этого залпа была куда выше и действеннее предыдущего. Много всадников покинули свои седла сраженные пулями стрелков. Под многими пали кони, намертво придавливая к земле ноги своих лихих наездников, обрекая их на скорую смерть, в образовавшейся вокруг них давке.

Почти все они были либо сбиты с ног и отброшены в сторону подобно пушинке, либо безжалостно затоптаны копытами коней, что домчали своих хозяев к заветной цели. Разгоряченные смертельной скачкой, все в пене и поту, они подобно урагану обрушились на копья пикинеров, пытаясь сокрушить их ряды.

Завязалась отчаянная сеча. Яростно орудуя клинками и копьями, поляки стремились развалить, растоптать строй немецких наемников, которые отчаянно отбивались от наседавшего врага своими пиками.

Поляки прекрасно понимали, что у них очень мало времени. Ровно столько, чтобы насыпать на полку пороха, забить в ствол пыж и пулю и принять упор для стрельбы. По своей силе и накалу схватка была ужасной, но немцы смогли продержаться, пока их мушкетеры не перезарядили свое оружие. Новые залпы, сначала один, а потом другой нанесли страшное опустошение в рядах атакующих и наоборот, прибавили силы облаченным в доспех воинам. Они не только сдержали натиск врага, но смогли продержаться до третьего залпа мушкетеров, после чего стали уверенно теснить воинов неприятеля.

Примерно по той же схеме развивалась атака и на левом фланге русских войск. Поляки не смогли ни прорвать шеренги противостоящих им немецких наемников, ни обойти их с фланга. И не добившись успеха, они были вынуждены отступить, понеся потери от огня мушкетеров и двух фузей, исправно посыпавших их ряды картечью.

Артиллерия в этом сражении действительно была его царицей. Двенадцать орудий сильно потрепали те пешие отряды поляков, что атаковали центр русских войск. Выпущенные ими ядра отрывали головы, убивали и калечили минимум десяти человек, угодив в ряды воинов самозванцев. По счастливой случайности, одно из выпущенных русскими ядер поразило знаменосца Лжедмитрия, решившего приободрить своим видом сражающихся солдат.

Напуганная его смертью, вся свита претендента на русский престол вместе с самозванцем постыдно бежали прочь, не пытаясь поднять упавший прапор.

Павшее знамя плохая примета и это сражение не стало исключением. Ни на флангах, ни в центре враг не смог потеснить солдат царя Дмитрия. Не смог переломить ход сражения и сам пан Лисовский, что с тремя сотнями верховых попытался обойти правый русский фланг и ударить по ставке Дмитрия, о месте расположении которой говорил царский орел, на белом стяге.

Замысел был смел и отважен, и как оказалось вполне выполним. Пока главные силы войска сражались с русскими и немецкими наемниками, пан полковник смог незаметно обойти лесом глубокий овраг, что надежно прикрывал фланг и тыл немецкой пехоты.

Переход по лесу несколько сократил численность ударных сил Лисовского, но зато позволил полякам обрушиться на русских как гром среди ясного неба. Потрясение от их появления было так сильно, что многие из свиты царя разбежались кто куда, с криками: - Поляки! Поляки!

Положение было действительно крайне опасное. Вокруг царя находилась лишь его охрана – рынды и около тридцати верховых. Все свои силы Дмитрий бросил на отражения атаки врага и в этот момент был беззащитен перед превосходящим по численности отрядом Лисовского.

Казалось, что спасения нет, но и тут царя спасла артиллерия в лице трех многоствольных пушек шмыговниц и пушкарей под командованием Федора Запашного. Увидев мчавшихся к царю поляков, Федор не растерялся и проворно выкатил легкие творения тульских оружейников, до поры до времени в царском резерве.

Ими было очень удобно отбивать атаки конницы, и Дмитрий собирался использовать их на случай, если поляки прорвут строй немецкой пехоты, но пушки пригодились ему самому. Полностью заряженные, они только ждали того момента когда загорится их запал, чтобы потом начать извергать во врага град пуль и картечи.

Конечно, перебить всех врагов эти пушечки не могли, но внести сильный переполох и сумятицу в ряды конников Лисовского – это они сумели сделать легко. Среди пострадавших от русской картечи оказался и сам пан полковник, желавший лично покарать предателя польских интересов - Дмитрия. Получив ранение в бедро и голень, он чуть было не потерял от сильной боли сознание и не упал с коня на верную смерть, только благодаря смелости своего оруженосца пана Стушевича. Тот вовремя подхватил раненого Лисовского и сумел вытащить из кровавой схватки, что завязалась между поляками и охраной царя.

Несмотря на то, что они уступали врагу числом, вооруженные бердышами и алебардами рынды, стали смело теснить ошеломленного врага и смогли продержаться до подхода помощи, в лице конного отряда Трубецкого. Находясь в резерве, князь немедленно бросился на выручку царя, едва услышал крик беглецом о прорыве поляков.

В результате столь смелых и решительных действий, пошедший по шерсть пан полковник был вынужден уйти стриженный. Около восьмидесяти человек погибло в схватке с конницей Трубецкого и с два десятка поломали руки и ноги, будучи сброшенные в овраг рындой в пылу яростной схватки.

Много коней покалечило ноги, а их всадники получили ранения, пробиваясь через лесной бурелом, спасаясь от преследования противника. Одно дело ехать шагом и совсем другое нестись во весь опор от дышащей тебе в затылок смерти и злобно пылкающей тебе вослед огнем пищалей.

И вновь, благодаря верности и храбрости своего оруженосца, полковник Лисовский остался жив. Раненый и без оружия, с наспех перетянутой ремнем ногой и сапогом полным крови, он сумел оторваться от своих преследователей и укрыться в одном небольшом монастыре, где из его раны извлекли пулю и перевязали.

В благодарность за это, пан полковник приказал своим воинам сжечь это « зловонное гнездо русских схизматиков» предварительно полностью его разграбить и перебить всех обитателей монастыря.

Чудом спасся от заслуженного наказания и претендент на русский престол - Лжедмитрий. Видя, как бегут преследуемые русским войском его солдаты, он решил сдаться на милость победителя, надеясь вымолить у государя себе жизнь мольбами и покаянием. Самозванец уже обдумывал, что скажет государю, когда к нему неожиданно подскакал казачий атаман Иван Заруцкий. Он чуть ли не силой уговорил «помазанника божьего» сесть на коня и вместе с казаками искать спасение в бегстве.

Около восьми тысяч воинов самозванца осталось лежать на поле брани порубленные московской кавалерией, пострелянные пулями и ядрами ратниками Дмитрия, заколотые пиками немецкими ландскнехтами. Остальные двенадцать тысяч в страхе бежали прочь преследуемые по пятам царским войском.

Победа была полной, и московский царь поспешил в полной мере воспользоваться её плодами. Не задерживаясь ни одного лишнего дня на месте сражения, Дмитрий продолжил поход против пана Лисовского, не давая ему время остановиться и собраться силами. Не обращая внимания на потери и усталость среди своих воинов, государь неустанно теснил неприятеля, не давая ему возможности закрепиться ни в одном приграничном городке или селе. Не в силах противостоять натиску русского войска противник позорно бежал с территории русского царства, горько сетуя на свою несчастливую долю.

Глава VIII. Азовское сидение.

Трудно было царю Дмитрию защищать пределы своего государства, но не менее трудно приходилось и его союзникам – донским казакам, откликнувшимся на призыв государя помочь удержать совместно завоеванный с ними Азов.

Турки не могли закрыть глаза на потерю столь важного форпоста империи в устье Дона. Что позволял им не только влиять на положение дел на своей северо-восточной окраины, но и лелеять надежды на возвращение ногайских степей и Астрахани.

Не подписав мирный договор с австрийским императором, великий султан не мог отправить под Азов большое войско, но вот отправить корабли с десантом на борту, это было ему под силу.

Когда зимние шторма покинули пределы Черного моря, султан Ахмед вызвал к себе одного из своих лучших военных Али-пашу и сказал ему следующее.

- Ты славно показал себя в борьбе с венграми и албанцами вздумавших отойти под руку императора австрийцев и за это я жалую тебе тысячу золотых монет. Кроме этого, я назначаю тебя санджа-беком Азова, что сейчас находится в руках русских гяуров. Эту важную крепость надо вернуть под нашу сиятельную руку как можно быстрее. Возьми своих славных воинов и на кораблях капудан-пашой Селим-бея отправляйтесь к устью Дона. Пушки его кораблей вместе с ногайцами, черкесами и крымчаками помогут тебе в этом деле. Когда возьмешь Азов, прикажи вырезать всех находящихся в нем неверных. Пусть развесят их головы на стенах крепости для устрашения врагов блистательной Порты и не снимают до тех пор, пока вороны не выклюют с них все мясо. Такова моя великая воля.

Обрадованный оказанной в отношении него султаном милостью, вновь назначенный санджа-бек Азова немедленно бросился целовать щедрые руки султана и клятвенно заверять своего благодетеля, что воля его будет непременно выполнена. Так было положено начало похода на Азов, но очень быстро выяснилось, что на пути к исполнению воли повелителя существует множество препятствий.

Для перевозки армии Али-паши санджа-бек Галлиполи выделил две каракки, две бригантины и восемнадцать галер. Остальные корабли, находящиеся в Мраморном море либо нуждались в ремонте, либо были предназначены для иных дел.

Выделенных Али-паше кораблей вполне хватало, чтобы доставить к стенам Азова его армию в составе девяти тысяч янычаров и пятнадцати тысяч албанцев, валахов, сербов, венгров и арабов, со всем их вооружением включая запасы пороха, пуль, ядер и продовольствия. Однако из-за того, что главные силы османской армии к этому воевали с персами и никак не могли подавить восстание джелали Анатолии, войско Али-паши не получило в нужном количестве осадные орудия, столь необходимые для взятия Азова. Чтобы хоть как-то помочь паше в этом вопросе, санджа-бек Галлиполи приказал капудан-паше Селим-бею поддержать воинов Али-паши при штурме крепости огнем своих корабельных орудий, а также выполнять любую его волю.

Подобное решение в определенной мере дел грело душу новоявленному санджа-беку Азова, но не очень сильно помогало в деле выполнения великой воли повелителя правоверных. Ибо не могло в полной мере компенсировать нехватку тяжелых орудий.

Будучи очень ответственным человеком за порученное ему дело Али-паша попытался уговорить санджа-бека Галлиполи дать ему ещё несколько кораблей из числа тех, кто охранял морские подступы столицы с юга и севера. Предложение паши было вполне разумным, но его благие намерения натолкнулись на непробиваемую стену чиновничьего страха за собственную шкуру.

Стоило паше, только заикнулся об усилении своего флота за счет этих кораблей в разумных пределах, как санжда-бек Галлиполи тотчас гневно вскинул свои обильно покрытые сурьмой брови и, вперив в него пылающий взор, закричал противным скрипучим голосом.

- Ты хочешь позволить неверным спокойно высадиться у стен Стамбула!? Ты хочешь дать возможность разбойникам казакам пройти Босфор и войти в бухту Золотой Рог!? Ты хочешь, чтобы они смогли напасть на дворец и покои великого султана!? - забросал санджа-бек своими каверзными вопросами Али-пашу и тот поспешил позабыть о своих словах относительно кораблей охраны проливов. Ибо за каждым вопросом санджа-бека стояла смерть и данное ему султаном поручение, не могло спасти пашу от рук палача.

Тогда, Али-паша решил подойти к решению проблемы с артиллерией с другой стороны и заговорил о кораблях, которым предстояло отправиться бороздить просторы Средиземного моря. Однако и тут его ждала неудача.

- Только постоянное присутствие наших кораблей в этих водах вынуждает мальтийских псов рыцарей сидеть смирно на своем острове и не помышлять о перехвате наших торговых кораблей и не совершать набеги на земли великого султана, - важно потряс пальцем, чьи ноготь был покрыт кроваво-красным лаком. - Только наши корабли удерживают в покорности власти султана египетского и алжирского бея. Которые только спят и видят, чтобы провозгласить себя независимыми правителями и начать делить между собой Ливию и Левант. По этой причине, я не могу отозвать ни одного корабля из южных морей. Однако если ты действительно болеешь душой за порученное тебе великим султаном дело, у тебя есть выход.

- Какой, выход?!

- Помоги деньгами нашим мастерам, что ведут ремонт двух галеонов и если на то будет воля Аллаха, они пополнят ряды твоего флота - хитро прищурившись, сказал санджа-бек, чем вызвал сильное смятение, в душе Али-паши. Когда же чиновник назвал сумму необходимую для ускоренного ремонта галеонов, Али-паша заявил, что ему надо подумать и поспешил откланяться.

Ещё одна проблема на пути выполнения воли султана возникла перед самым отплытием турецкого флота к устью Дона. Выяснилось, что крымский хан не сможет прислать своих воинов Али-паше, несмотря на прежнюю договоренность. Хан объяснил свой отказ многочисленным падежом лошадей, а также ожидаемым вторжением на полуостров отрядов запорожцев. Эти сведения полностью совпадали с тем, что доносили султану его шпионы и осведомители, но повелитель правоверных считал, что таким образом властитель Бахчисарая желал лишний раз подчеркнуть свою независимость от Стамбула.

Появление турецкого флота в начале июня вблизи Азова вызвало определенный переполох среди гарнизона крепости. Врага, естественно ждали, но все равно прибытие кораблей султана означало начало боевых действий, вести которые донцам предстояло в полном одиночестве окруженными старыми врагами. Да, царь предупредил их заранее и прислал порох, пули и ядра, но рассчитывать казаки могли только на себя.

Высадив с кораблей солдат и разбив у стен Азова лагерь, турки попытались блокировать крепость, но для полноценной осады у них не хватало сил. Поэтому, казаки Азова успели отправить гонцов в Черкасск с известием о приходе турок и просьбой о помощи.

Полностью блокировать крепость турки смогли только с приходом конных соединений ногайцев и черкесов. Их многочисленные разъезды прочно перекрыли подходы к крепости со всех сторон. Началась осада Азова, во время которой казаки активно противостояли туркам и их союзникам.

Почти каждую ночь донцы устраивали вылазки на позиции врага, и не было случая, чтобы они возвращались в крепость без добычи, добытой у турок. После того как казаки похитили у османов несколько пушек, Али-паша распорядился приковывать орудия друг к другу цепями.

Стремясь как можно быстрее выполнить волю султана, на третий день после прибытия ногаев и черкесов турецкие командиры предприняли попытку штурма крепости. Имея численное превосходство, они погнали к стенам Азова валахов и албанцев, сербов и хорватов, венгров и арабов, оставив в резерве янычар и черкесов с ногайцами.

Солнце едва встало над горизонтом, а огромная людская толпа со штурмовыми лестницами, под грохот барабанов и громкие крики пошла на штурм города. Не обращая внимания на выстрелы со стен города, солдаты Али-паши неудержимо приближались к стенам Азова и тут в дело вступили казачьи гостинцы.

Ожидая приход незваных гостей, казаки заранее соорудили многочисленные ямы-ловушки, в которые те успешно проваливались и гибли. Одновременно с этим, донцы заложили пороховые мины, что нанесли серьезный ущерб неприятельским штурмовым отрядам. Как не кричали аги, как не били своих солдат плетями, они не смогли заставить их продолжить штурм. Смертельно напуганные притаившейся под их ногами смертью, турецкие солдаты повернули назад, так и не дойдя до рва окружавшего стены Азова.

Не желая смириться с постигшей его неудачей, Али-паша потратил целую неделю на то, чтобы засыпать ров землей и камышом, а затем вновь повторил попытку штурма города. Все это время стены Азова находились под постоянным обстрелом осадных батарей и корабельных пушек капудан-паши. Огонь турок был столь мощный, что крепостные стены получили многочисленные повреждения от их ядер, а в городе то и дело вспыхивали пожары.

Посчитав, что казаки серьезно ослаблены, турки шли в полной уверенности, что на этот раз они точно возьмут Азов, но им снова не повезло. Все это время пока турки готовились к штурму, казаки не сидели, сложив руки, и прорыли подземную траншею под вражеские позиции. Когда османы выстроились перед началом штурма крепости, казаки совершили подрыв мины, в результате чего погибло свыше полутора тысячи человек.

Естественно, после столь оглушительного начала, ни о каком успехе не могло быть и речи. Солдаты только и делали, что ждали новой притаившейся под землей опасности и их опасения не были лишены оснований. Когда штурмовые лестницы ценой больших потерь все же были доставлены до стен Азова, прогремело ещё два взрыва. Их мощность не шла ни в какое сравнение с первым взрывом, но их хватило для того, чтобы турки в страхе отошли от стен Азова.

Проклиная всех и вся, Али-паша приказал гнать на стены города черкесов и ногайцев, но госпожа удача упрямо смотрела в другую сторону. Лихие и смелые в конном бою, дети степей были не очень хорошими пехотинцами, что позволило казакам отбить и этот штурм.

Разъяренный неудачей паша бросил в бой янычар. – Во имя Аллаха великого и милосердного, идите и принесите мне победу! – вскричал Али-паша агам янычар, однако стены Азова в этот день были заговоренными для турок.

В полной уверенности, что больше у казаков нет козырей в рукаве, янычары уверенно бросились на штурм города и жестоко обожглись. Точно определив место штурма врагом крепостных стен, казаки перебросили туда всю свою огневую мощь. Ружья, пищали и пушки не переставая, били по идущему на приступ врагу.

Ущерб от огня казаков был большой, но он не шел, ни в какое сравнение от взрыва, что прогремел почти у самых крепостных стен. Ожидая прихода врага, донцы прорыли под землей несколько траншей ведущих за стены и одна из них пригодилась. Пока янычары под огнем казаков пробирались к стенам Азова, те вкатили в траншею пороховую мину и в нужный момент её взорвали.

От прогремевшего взрыва погибло много янычар. Часть из них в страхе отступило от крепости, но многие подгоняемые агами продолжили штурм и тут казаки преподнесли врагу ещё один сюрприз. Воспользовавшись тем, что все внимание турок было приковано к стенам города, донцы совершили вылазку со стороны Ташкалов. Часть из них атаковала янычар с фланга, а другие дружно устремились в сторону турецкого лагеря.

Местоположение шатра Али-паши среди множества палаток и шатров казакам было хорошо известно благодаря знамени паши, что было высоко поднято на специальном древке. Резвые кони на одном дыхании домчали донцов до вражеского лагеря, разбив по пути, застигнутый врасплох разъезд черкесов, прикрывавшего подступы к нему. Миг и лихие воины с гиканьем и свистом уже скачут между белых палаток врага. Порождая неудержимый страх и панику среди их обитателей, что разбегались от них подобно тараканам, ища спасения от их острых сабель.

Две сотни личной охраны Али-паши, охранявшие шатер командующего, грозно заступили дорогу казакам, не позволив им приблизиться к нему. Храбро бились они с донцами. Не смогли казаки пробиться к паше, но звон их сабель и громкие их крики сильно напугали Али-пашу. Не выдержали у него нервы, страх наполнил его души и в панике приказал он трубачам трубить янычарам сигнал отхода. Чтобы шли и спасали своего командующего от верной смерти.

Многих воинов, что участвовали в этой вылазке, недосчитались казаки по возвращению в Азов. Горько плакали по ним женщины, находившиеся в крепости, но дело было сделано, враг был отброшен от стен города.

Новая неудача так сильно разозлила турецких командиров, что они публично поклялись небом и землей взять Азов и вырезать всех до одного его защитников. Для этого Али-паша приказал соорудить огромный насыпной вал вровень со стенами Азова и, подняв на него осадные пушки, приказал бить по стенам города, чтобы разрушить их до основания.

В помощь им были отправлены каракки и бригантины, а также флагманский фрегат Селим-бея. Пока воины Али-паши вместе с черкесами и ногайцами возводили вал, корабли капудан-паши методично громили крепостные стены Азова. Пороха у турок было предостаточно, и они палили по защитникам города с рассвета и до заката. Пушек крупного калибра на кораблях Селим-бея к счастью для казаков не было, но и те, что были, наносили урон донской твердыни. От их огня пострадало шесть из одиннадцати башен Топракова, напротив которого турки возводили свой насыпной вал, и пушки которого должны были разрушить стены этой части Азова.

Глядя на то, как противник быстро ведет свои осадные работы, казаки приняли единственно возможное для них в этих условиях решение – рыть подземный ход под вражеский вал. Днем и ночью шло соревнование между защитниками Азова и их противником, которое закончилось победой турок, имевших значительный перевес в людской силе.

Пять дней, турецкие пушкари заваливали ядрами крепостные стены Азова и сам город. Спасаясь от града вражеских бомб и ядер, казаки прятались в погреба, оставляя на стенах дозорных. Во многих местах стены Топракова были буквально изрыты выбоинами, а некоторые участки стен превратились в груды развалин. Казалось, что ещё несколько дней и турки ворвутся в город через проломы в стенах, но господь услышал молитвы казаков и явил им свою милость.

За несколько дней до назначенного штурма Азова, в стане турок случился сильный переполох. Прискакавшие в лагерь паши гонцы ногаев, принесли ногайским князьям страшную весть. Воспользовавшись тем, что большую часть своего войска ногайцы увели к стенам Азова, донские казаки под предводительством Марко Козлова и Дружины Романова обрушились на их становища. Оставленные для их защиты воины были застигнуты врасплох, казаки их разбили, и угнал ногайские табуны, и увели с собой полон. Удачный поход сильно раззадорил остальных казачьих атаманов, и они со дня надень, собирались выступить в степь, разграбить то, что ещё осталось нетронутым в ногайских кочевьях.

Едва эти вести дошли до ушей ногайского правителя Гази-бея, он, не раздумывая, увел свои отряды от стен Азова, несмотря на требование Али-паши остаться.

- Если я не выступлю на защиту своих стойбищ, то нам некуда будет возвращаться. Казаки вырежут стариков и мужчин, детей и женщин уведут с собой и у великого султана не останется в числе подданных ногайцев.

Про зверства казаков достопочтенный Гази-бек сильно привирал. Казаки никогда не изволили столь радикальными средствами своего противника, но Али-паша полностью поверил ногайскому властителю, ибо именно так и поступил бы сам, окажись он на месте казаков. По этому, громко крича, как торговка на базаре и яростно топая ногами, Али-паша позволил Гази-беку увести своих воинов.

Другим неприятным сюрпризом для турок, сразу после ухода ногаев, стала отчаянная вылазка казаков. Под покровом ночи, погрузившись в воду, они проплыли мимо турецких часовых, дыша через камышовую соломинку.

Часть из них подплыла к стоявшим у берега турецким кораблям и стали резать их якорные канаты. Благодаря безлунной ночи и тому, что корабельные дозорные мирно спали на своих постах, казакам удалось осуществить задуманное. Своих якорей лишился фрегат капудан-паши и одна турецкая карга. Оба корабля оказались в руках морских волн, которые выбросили карагу на берег, а фрегат посадили на мель.

Другой отряд казаков напал на галеры противника, вытащенные на берег. Облив их маслом, что было принесено с собой в кожаных мешках, донцы подожгли три из них. Мало кто из смельчаков смог вернуться в крепость, но своей вылазкой нагнали на турок крепкого страху. С большим трудом турки смогли снять фрегат с мели и спустить на воду сильно потрепанную и поврежденную казаками караку.

На спасении кораблей был занят весь флот и в день штурма, Али-паше приходилось рассчитывать только на себя. Пушки, расположенные на насыпном валу уже смогли пробить несколько проломов в стенах, и паша был готов двинуть своих воинов на штурм, когда основание вала потряс могучий подземный взрыв. Это казаки смогли довести свой подземный проход до конца и подорвали мину.

Взорванный донцами заряд не смог полностью уничтожить вражеский вал с его батареями, но этого и не было нужно. В результате взрыва мины часть вала обвалилась, образовав своеобразную воронку, куда незамедлительно скатились пушки, их прислуга, а также пороховые заряды и ядра турок.

Проделка казаков вызвала приступ сильнейшей ярости, так как обещание Али-паши снести стены Азова до основания откладывалось в долгий ящик. Кровь ударила ему в голову, и охваченный гневом паша приказал трубачам трубить сигнал к штурму.

Трудно сказать, что помогло казакам отбить натиск неприятеля. Их храбрость и их готовность сражаться с врагом до самого конца на руинах крепостных стен или неуверенность воинов Али-паши в своих силах. Что, сражаясь с казаками, постоянно ожидали нового взрыва или какого-то иного коварного сюрприза и отступали назад при каждом удобном случае. Благодаря смелости черкесов и ярости янычар, туркам удалось прорваться внутрь Топраков, но одержать вверх в уличных боях они не смогли.

Собрав все что было, казаки вновь совершили вылазку и ударили янычарам в бок. Завязалась отчаянная рукопашная схватка, в которой вверх одержали казаки, и их противники позорно бежали прочь, понеся большие потери.

Разгневанный Али-паша собирался повторить штурм, погнать на приступ все свое войско, не разбирая янычар, черкесов и прочих солдат, но все его планы разрушила злая весть. Её привезла галера, присланная санджа-беком Галлиполи к капудан-паше. Оказалось, что на примыкавшие к Черному морю пригороды Стамбула напали запорожские казаки под предводительством атамана Гонты.

Под прикрытием тумана, они на своих малых челнах сумели незаметно подобраться к турецким кораблям, охранявшим проход в Босфор, и напали на них. Захваченные врасплох моряки султана не смогли оказать должного сопротивления, и казаки уничтожили некоторые из них. Санджа-бек приказывал Селим-бею немедленно выступить на защиты Стамбула и не допустить прорыва врага в гавань Золотого Рога.

В тот же день, капудан-паша увел свои корабли на юг, оставив в распоряжении Али-паши только одни галеры. А также решать, продолжать осаду Азова или под благовидным предлогом отступить.

Позабыть про гордость и выбрать второй вариант, Али-пашу заставило известие о том, что казаки подвели под турецкий лагерь три минные траншеи. Об этом туркам сообщил казак, притворившийся перебежчиком. По его указке турки стали усердно искать эти траншеи и вскоре, одна из них была обнаружена. Это породило среди воинов Али-паши сильную панику. Не сумев обнаружить оставшиеся вражеские траншее, солдаты громко возроптали, требуя от паши как можно скорее покинуть это проклятое место и громче всех роптали янычары.

Желая сохранить лицо перед султаном и показать солдатам их место, Али-паша отдал приказ о последнем штурме Азова. Трое дней и ночей турки девять раз атаковали стен крепости. Когда казаки сумели отбить их десятый приступ, паша приказал снять осаду и начать грузиться на галеры. Благо свободные места на них имелись.

Громким криком и свистом провожали уплывающих врагов защитники непокоренного города. Звон колоколов чудом уцелевшей от турецких ядер азовской церкви известил окрестности и весь остальной мир о подвиге донских казаков. Что силой своего оружия и стойкости помогли царю Дмитрию удержать эту важную крепость в устье Дона.

Глава IX. Планы короля Сигизмунда.

Повелитель Польского королевства и великого княжества Литовского Сигизмунд Ваза находился в крайне скверном настроении. Его величеству отчаянно хотелось просто рвать и метать от тех вестей, что за последнее время приходили к нему одна за другой и одна хуже другой.

Вопреки всем надеждам и ожиданиям рокош шляхты против короля не утихал, а напротив, разрастался и не последнюю в этом роль сыграл полковник Лисовский. Несмотря на все заверения пана Юзефа, вторгшиеся, в русское царство воинство самозванца было разбито и позорно бежало в пределы Речи Посполитой. Сразу после этого многие дворяне, ранее соблазненные возможностью нажиться на походе против московитов, покинули Лисовского и самозванца.

- Русский медведь больно кусается. В борьбе с ним можно легко лишиться головы, прежде чем получишь обещанные червонцы – говорили ясновельможные паны, покидая пана полковника, возвращаясь ни с чем в свои поместья.

Дурной пример всегда заразителен. От полковника отшатнулись не только те, кто собирался встать под его знамя, но и те, в ком он был полностью уверен. Над войском нового претендента на московский престол нависла реальная угроза самороспуска, и только спешное денежное вливание в размере 60 тысяч флоринов, произведенное благодаря помощи со стороны папского нунция в Польше, позволили остановить эту пагубную тенденцию.

Получив одну конфузию, Сигизмунд Ваза очень надеялся, что проект под именем «Болотников» основательно попортит кровь московитам. Об этом он каждую неделю молил небеса в Вавельском кафедральном соборе, но господь оказался глух к его просьбам. Царский воевода Скопин-Шуйский разбил армию Болотникова, пленил возмутителя спокойствия и в железах доставил его царю.

Дмитрий щедро одарил молодого воеводу столь удачно вытащившего эту польскую занозу из русского тела. Он был пожалован чином думного дьяка, а также золотой братиной с царским гербом. Одновременно с этим, государь учредил сыск по делу Болотникова, приказав поставленному на это дело князю Ивану Петровичу Ромодановскому выявить всех воров и врагов Русского царства.

Потерпев провал в борьбе с Московским царством, Сигизмунд стал лелеять мысль о том, что турецкий султан окажется, более удачлив, чем он в этом деле. Благо возможности повелителя Порты и Речи Посполиты разительно отличались как день и ночь, как в военном, так и материальном положении, однако и в этом деле черт явно ворожил проклятым схизматикам. Большой поход на Москву, о чем много говорили в Стамбуле так и не состоялся. Османам не удалось даже вернуть под свою руку отбитый русскими Азов и все благодаря помощи со стороны казаков.

У короля закололо в боку и потемнело в глазах, когда он вспомнил о казаках. Какая простая и блистательная идея была создать из этого воинственного отребья реестровое войско, которое можно было бросать против любого врага и при этом самим, до поры до времени оставаться в стороне. Но скряги, засевшие в Сейме не захотели иметь дело с «дикарями». Они не только не согласились выделить денег на реестровых казаков, но даже запретили королю нанимать их на свои деньги. Усмотрев в подобных действиях угрозу для Сейма.

- Зачем тратить деньги на армию, если сейчас у нас нет войны ни с Московией, ни с турецким султаном, ни с крымским ханом – надменно спрашивали сенаторы короля, и переубедить их не могло никто. В этот момент, Сигизмунд искренне жалел, что его двоюродный брат, шведский король Карл IX прекратил боевые действия в Ливонии и начал вести разговоры о заключении перемирия.

Ещё одна горькая весть пришла к польскому королю с Запада, из славного города Праги. Из-за внутренних склок с австрийской знатью во главе с его братом Матвеем, Император Священной Римской империи Рудольф был вынужден заключить мир с турками, не исчерпав всех своих возможностей. Только-только наметилась возможность принудить турок вести войну на три фронта сразу и вот приходиться подписывать мир, мало что хорошего несущий для австрийской империи.

Будучи в душе больше романтическим исследователем, чем прожженным политиканом, что с легкостью берут назад данные обещания, император Рудольф решил подсластить горькую пилюлю своему восточному союзнику, с честью выполнившему взятое на себя обязательство. Пользуясь своим титулом императора, что был выше титула любого короля или великого герцога, он решил возвести русского царя в ранг, так сказать малого императора.

Подобное решение, естественно, вызвало гнев и резкое несогласие как со стороны римского Папы Павла V, так и польского короля. И если первый мог только гневно осуждать недальновидные действия императора Рудольфа, то второй мог помешать послам императора доставить имперские регалии в Москву. Точно так же, как в свое время поляки помешали посланцам императора Сигизмунда доставить королевскую корону литовскому князю Витовту.

Посланник императора граф Иоганн Рейнвальд был задержан в Кракове под предлогом проверки личного багажа посланника и его слуг. Целый месяц шли переговоры между австрийцами и поляками, в которых ни одна сторона не хотела уступать другой. Неизвестно как долго бы все это продолжалось, если бы из Москвы не пришло срочное известие. Два доверенных человека графа тайными путями доставили русскому царю дарственную грамоту и императорские регалии. Грамота была зашита в подкладке куртки одного из гонцов, а скипетр и корона, в разобранном виде находились в заплечной сумке другого гонца, в двух черствых хлебах.

Именно это известие вызвало у короля Сигизмунда сильный гнев, который он вылил с огромным удовольствием на голову пана Лисовского, прибывшего на аудиенцию к королю.

Никто не думал, что в изнеженных и вялых руках короля таится некая сила, при помощи которой он так удачно метал в стену стаканы и кувшины с вином, от чего те либо с грохотом разбивались, либо разлетались далеко в стороны.

Вот и теперь вцепившись в поручни трона с такой силой, что благородная обивка буквально затрещала под его пальцами, король выдвинул далеко вперед свою редкую бородку и высоко поднятые усы, и принялся гневно упрекать пана Юзефа во всех смертных грехах разом.

Стоявший справа от трона Игнатий Стеллецкий опасался, что от этих обвинений гордость взыграет в душе у шляхтича и он, не сходя с места, объявит королю рокош, но этого, слава богу, не случилось.

Пан Юзеф мужественно выслушал, короля, а затем, гордо вскинув голову, заговорил, глядя прямо в глаза своему повелителю.

- Вы обвиняете меня в многочисленных грехах, но я нахожу себя виновным только в одном. Главная моя ошибка это то, что я согласился взять с собой в поход шляхту, что с ног до головы было обвешена слугами и обозами. Именно из-за этого я не смог сделать того, что я хотел, не смог нанести Дмитрию удар той силы, на которую я рассчитывал изначально. Шляхетский гонор и пустые споры помешали мне исполнить то, что было мною обещано его величеству, но клянусь честью, я выполню это на будущий год! – воскликнул пан полковник и настроение у короля несколько улучшилось.

- И какую помощь ты намерен получить от нас? – осторожно спросил Сигизмунд. - Предупреждаю тебя сразу, что сундуки моего королевства изрядно опустошены, если не сказать большего.

- Благодаря своевременной помощи святого престола мне удалось удержать своих людей в повиновении, - полковник сделал вежливый реверанс в сторону королевского духовника. – Сейчас в моем подчинении находится около четырехсот пятидесяти человек и этого достаточно, чтобы начать действовать против московитов. Если на то будет воля господа и помощь вашего величества, в течение месяца я доведу число своих людей до шести сотен, и я залью кровью приграничные земли царя Дмитрия.

- Шесть сотен?! Вы серьезно собираетесь воевать с русскими подобными силами? – удивленно спросил король. - Да они вас попросту раздавят!

- В открытом сражении да, но я не собираюсь давать его им. У моего отряда не будет обоза и прочего лагерного имущества, что мешает быстрому передвижению войска. Я намерен совершить рейд по землям московитов и все необходимое брать у них, а не возить с собой. Шестьсот сабель могут не только напасть на маленький местечко, но внезапным наскоком захватить целый город. Главное захватить врага врасплох и долго не задерживаться на одном месте, чтобы русские не успели бросить против тебя большие силы.

- Значит, вы желаете уподобиться блохе, и намерены, больно покусать русского медведя пользуясь его неповоротливостью? - усмехнулся в усы король.

- Если это сравнение веселит вас, то пусть будет блоха.

- Вы ставите во главу угла вашего дела быстроту и натиск и это вполне разумно, - вступил в разговор Стеллецкий. - Но как бы быстро вы не действовали, и как бы вам не везло в схватках, потери среди ваших людей неизбежны. Как вы собираетесь их восполнять?

- За счет местных холопов недовольных царем Дмитрием. Если при этом им посулить много золота и при этом отсыпать пару монет, от желающих примкнуть ко мне, не будет отбоя. Можете не сомневаться, ваше величество.

- Возможно, в ваших словах и есть доля истины, но все равно, все то, что вы мне сказали видеться мне откровенной авантюрой. Ибо разительно отличается от всего того, с чем мне приходилось сталкиваться прежде.

- Не буду спорить, с вашим величеством. Пусть это будет авантюра, но она не будет вам дорого стоить. Ведь я не прошу денег на содержание сотен или тысяч воинов, как это обычно делают полный и коронный гетман, - важно подчеркнул Лисовский. - Речь идет всего лишь о сотне-другой воинов и только.

- Думаю, у святого престола хватит средств поддержать столь смелое намерение? – король требовательно посмотрел на своего духовника.

- Я напишу кардиналу Белларгини о пане полковнике и его намерении воевать с московитами, ваше величество – заверил Стеллецкий короля, чем несколько поднял его настроение.

- Вот и прекрасно, - Сигизмунд довольно потер руки. - Деньги деньгами, тактика тактикой, но как долго вы собираетесь скакать по русскому медведю? Московиты долго запрягают, но быстро ездят. Как бы, не был бы быстр и проворен ваш отряд, в один прекрасный момент удача может изменить вам и русский медведь прихлопнет польскую блоху.

- Сначала, я собираюсь пройти по приграничным землям, опробуя свою задумку в деле. Потом отойти от границы и более сильно разворошить муравейник врага, а когда русские будут ждать меня в одном месте, ударить в другом. И ударить так, что «царь Дмитрий» слетит кубарем со своего трона - от этих слов глаза Лисовского хищно блеснули, а пальцы руки сжали посеребренный эфес сабли.

- Об этом поподробнее – приказал король, но пан полковник только покачал головой.

- Позвольте ваше величество мне сначала исполнить свой обет мщения московитам, прежде чем переходить к более главным делам – Лисовский сдержанно склонил голову.

- Вы не доверяете своему королю?

- Полностью и всецело. В противном случае, я не стоял бы перед вами и не говорил бы о своих планах.

- Тогда почему сказав об А, вы не говорите о Б?

- Исключительно из чувства суеверия, мой король. Судьба приучила меня к тому, что распустив язык о деле, я могу его сглазить.

- Довольно странная, однако, у вас примета, пан Лисовский. Вы не находите? – недовольно хмыкнул Сигизмунд.

- Нахожу, ваше величество и потому прошу у вас прощения.

- Хорошо, оставим в сторону ваше суеверие, - сварливо произнес король. - Когда вы намерены выступить против московитов? Весной, летом?

- Как только мой отряд достигнет нужной численности – коротко ответил Лисовский.

- Даже зимой? – ехидно улыбнулся Сигизмунд, надеясь этим смутить собеседника, но пан Юзеф и бровью не повел.

- Зимой быстрее узнаешь способности человека. Подходит ли он тебе для дела или нет и в случае необходимости заменить его – твердо заявил полковник, и его твердость импонировала королю.

- Хорошо – произнес Сигизмунд после небольшого раздумья. - Чем кроме денег я могу помочь вам и вашему делу? Говорите, не стесняйтесь. Все, что только в моих силах.

В словах короля была скрыта сладкая ловушка. Поверив в искренность монарха, собеседники, как правило, начинали просить у него кто титул, кто имение, кто ренту и в зависимости от его просьбы, король пытался определить степень безнадежности проекта, который ему предлагали. Прием простой, но вместе с тем довольно эффективный, однако Лисовский счастливо избег расставленную для него ловушку.

- Только пожеланием удачи вашим величеством, а также молитвами пана капеллана – полковник ещё раз склонил голову в сторону Стеллецкого.

- Удачи вам, полковник в исполнении ваших планов, что вы столь блистательно нам нарисовали – важно произнес Сигизмунд.

- Да прибудет с вами Господь и Пресвятая дева Мария – вторил ему духовник и на этом аудиенция закончилась.

- Вы действительно верите, что у него что-то получиться? – спросил король Стеллецкого, когда шаги полковника затихли за дверями королевских покоев.

- Трудно что-либо сказать определенно, ваше величество, - осторожно начал духовник, мы с вами видали много людей, что представляли куда более грандиозные и красочные планы, которые, в конце концов, заканчивались ничем. В этом случае меня поразили не слова полковника и не то количество денег, что он просит на реализацию своих намерений. Меня поразило его лицо, а точнее его взгляд.

- Взгляд? Вот уж не подумал.

- Да, взгляд. У пана Лисовского взгляд фанатика, готового идти ради своей идеи до конца.

- Фанатики опасные люди. Во Франции они убивают королей, в Германии бунтуют против святой церкви, а у нас объявляют рокош королю.

- Опасные, - согласился Стеллецкий, - но при умелом использовании, их руками можно открыть многие двери.

- И вы уверены, что он своими действиями сможет посадить наше чучело на русский трон? Сомневаюсь – покачал головой Сигизмунд.

- Полностью не уверен, но вот расшатать его основание, сможет легко.

- Сомневаюсь, - повторил король, - особенно после того, как вы прочитали доклад вашего тайного поверенного в Москве, о том, как сильно любит народ царя Дмитрия.

- Народ, да, но вот бояре, нет. У Дмитрия только малая кучка тех, кто действительно верен ему. В большинстве же своем, бояре готовы при удобном случае отступиться от него и объявить самозванцем. Благо сделать это довольно легко и просто – многозначительно произнес духовник.

- Однако они не делают этого! Они только знают, что хором твердить о его подлинном царском происхождении!

- Что же им остается делать, когда Фортуна щедро ласкает его своей царственной рукой. Он укротил изменников бояр, победил турок, разбил бунтовщиков и воров самозванцев. Император Рудольф признал его своим младшим братом. Как тут им не кричать?

- Но каждый день, каждый час пребывания предавшего нас Дмитрия на троне только укрепляют его позиции. Я нисколько не удивлюсь, что по прошествию времени подлинность его прав на трон станет незыблемой аксиомой. И даже инокиня Марфа вдруг откажет ему в признании, то народ не станет считаться с её словом и объявит сумасшедшей.

- Я бы не был столь категоричен в подобных выводах, ваше величество, - принялся успокаивать короля Стеллецкий. - Годунов тоже имел сильный успех в борьбе с крымским ханом. Добился для своего митрополита чина патриарха, держал в «черном теле» своих бояр. Не признавал наших прав на Ливонию и даже грозил вам войной в союзе с Данией и что? Три года мора и голода свели на нет все его успехи. Появление царевича Дмитрия лишили его права на трон, а почувствовавшие момент бояре отравили его.

Духовник подумал, что его речь вызовет у короля приятные воспоминания, но ошибся. Его величество не хотел жить прошлым, а усиленно думал о настоящем. Последние слова Стеллецкого заинтересовали Сигизмунда.

- Бояре отравили Годунова, может и нам попробовать это? Что вы об этом думаете? Сможет ли ваш тайный поверенный организовать устранение Дмитрия, пока тот не обзавелся «законный» потомством?

- Не думаю, что подобное действие ему по плечу. Доносить нам сведения о планах и намерениях царя, вредить в их исполнении, сеять среди бояр рознь и распускать зловредные слухи – вот его удел. А поднять руку на помазанника божьего, на это он вряд ли решиться.

- А если послать ему денег? Много денег, что тогда?

- Я напишу ему о вашем предложении, но сразу предупреждаю, что, скорее всего он откажется. Я хорошо знаю такую породу людей. Они храбры только в Смуту, во все остальные времена – они трусы.

- Я не могу и не желаю просто сидеть и ждать, когда у вашего агента появиться храбрость!

- Никто не призывает к подобному, ваше величество! Просто каждому действию свое время и чтобы это время поскорее настало можно кое-что предпринять.

- Что именно, мне следует предпринять? – насупился обиженный повелитель, - объявить крестовый поход против схизматиков московитов?

- Обратиться к вашему венценосному брату, шведскому королю с одним заманчивым предложением, - смиренно начал духовник, но король моментально взорвался, он никогда не получит признания его права на Ливонию! Ни в целом, ни на один из её уездов! Никогда!

- С предложением на признание его прав на Ингрию, что находится под властью московитов. Пусть соединит свои финские и эстляндские владения и перекроет московитам выход в Балтийское море – закончил Стеллецкий и эта мысль, понравилась королю.

- Устранить одного врага руками другого и при этом, не потеряв ни одного солдата или уезда королевства - хорошее дело, - обрадовался монарх. - Над этим стоит подумать и в первую очередь над тем, кто возьмет на себя эту важную миссию, естественно, если мы на это согласимся.

- Думаю лучшей кандидатуры, чем польный великий обозный Владислав Ходкевич трудно будет отыскать, ваше величество. Он и вам верный слуга и шведскому королю приятный собеседник.

- Хорошо, пригласите его к нам, пан Игнаций, - согласился с духовником король. - Мы поговорим с ним и если, ваше мнением окажется верным, мы охотно поручим ему эту важную для Польши миссию.

От осознания, что не все так плохо как это казалось, настроение у Сигизмунда улучшилось. Он подошел к небольшому столику, на котором стоял кувшин с вином и, наполнив два бокала, милостиво передал один из них своему духовнику. Пан Стеллецкий с благодарностью принял бокал и, почтительно отпив из него, собрался продолжить беседу с монархом, но в этот момент королю доложили о прибытии срочного гонца из Москвы с важными вестями.

В ожидании вестника, король торопливо допил вино и насупив брови крепко сжал бокал в ожидании чего-то дурного. Предчувствие его не обмануло. Усталый от непрерывной скачки гонец сообщил, что у русского царя родился наследник, который получил имя Иван, в честь своего грозного деда.

С громкими непристойными проклятиями, Сигизмунд швырнул бокал в стену и выгнал прочь с глаз своих гонца привезшего столь дурные вести из проклятой Московии. Видя, как стремительно наливается кровью лицо монарха, пан Стеллецкий принялся его успокаивать словами, что из-за грязи и невежества у русских очень высокая детская смертность. Что московские правители мало чем отличаются от своих подданных и не все рожденные их женами дети доживают до совершеннолетия.

Все было напрасно, и едва появившееся у монарха хорошее настроение мгновенно пропало, и короля вновь захлестнула черная хандра. Ещё злее и ещё сильнее, чем прежняя.

Глава X. Планы императора Дмитрия.

Совсем иной настрой был в чертогах царя Дмитрия. Там царила радость от военных успехов и величие от признания русского правителя за рубежом. Казалось, что никто и никогда не сможет превзойти Ивана Грозного принявшего на себя царский титул и подкрепивший это действие великими делами. Присоединив к землям Московского царства Казань с Астраханью, он тем самым взял под свой полный контроль столь важную торговлю с Персией и Индией. Устояв под натиском крымских татар, он взял под свою твердую руку огромные просторы Сибирского ханства, протянув мосток к великой китайской державе на востоке. Много чего нужного для государства сделал царь Иван, но многое осталось незавершенным. И вот теперь его внук, получив из рук кесаря Рудольфа австрийского титул императора, собирался продолжить деяния своего венценосного предка.

И пусть цесарское посольство графа Иоганна Рейнвальда так и не смогло доехать до Москвы и вручить царю грамоту и императорские регалии. С этим блестяще справился посол кесаря Рудольфа в Москве пфальцграф Конрад Ательберг. В Грановитой палате Кремля, в присутствии бояр, иностранных послов и прочей московской знати, он сначала зачитал доставленное ему тайными путями письмо императора Священной Римской Империи, а затем торжественно царю Дмитрию императорские регалии – скипетр и корону.

И пусть сама Римская империя переживала далеко не лучший момент своей истории, отчаянно треща по швам из-за своих внутренних проблем и противоречий. И пусть присланный Рудольфом скипетр с цесарским имперским орлом был чуть меньше локтя и был не золотой, а только покрыт позолотой. А корона по своим размерам подходила больше подростку, чем взрослому человеку, благодаря чему и умещалась в разобранном виде в краюхе хлеба, все это было не так важно.

Главное было то, что Дмитрия как императора, пусть даже младшего, признавал монарх одной из главной европейской державы. И наглядным подтверждением этого был императорский скипетр и корона, что торжественно лежали на атласной подушечке, на специальном столике по правую руку от государя.

Подобно магниту, они прочно притягивали взгляды тех, кто нескончаемой вереницей проходили мимо трона государя и льстиво кланяясь, поздравляли его. Шли бояре с дородными бородами в богатых одеяниях. Шло царские придворные: окольничие, думные дьяки и дворяне, воеводы. Шли служилые стольники, стряпчие, ключники, сытники, конюшенные приказчики, стремянные и ключники. Шли дворецкие, кравчие, оружничие, ловчие. Шли постельничие, сокольничие, печатник, тиуны и дьяки.

Отдельно, одетые в лучшие одежды, старясь выказать максимальное достоинство, шли господа послы. Англичане и голландцы, кровно заинтересованные в торговле с Россией старались выказать почтение сидящему на троне человеку и приятно улыбались. Французы, датчане, венецианцы и персы были более сдержаны как в своих эмоциях, так и поздравлениях. Откровенным холодом тянуло от шведов, турок и посланца Ватикана. Всем им было откровенно неприятно выражать свои поздравления русскому царю, но подчинялись правилам дипломатического протокола.

Что касается поляков, то гордые паны откровенно пренебрегли всеми канонами дипломатии и вместо посла, отправили в Кремль посольского секретаря. Тем самым создавая прецедент к непризнанию за Дмитрием титула императора.

Свою ложку дегтя в этот светлый день внесли и крымские татары. Они и вовсе отказались присутствовать на этой праздничной церемонии, из-за того, что в Москве в это время находились запорожские атаманы и государь обещал дать им аудиенцию. Впрочем, соглядатаи повелителя Бахчисарая были и напряженно ловили каждое слово и каждое действие сказанное или происходившее в Кремле.

Желая ещё больше укрепить свои отношения с москвичами и показать свою близость к народу, государь решил разделить данное событие на две части. В Кремле было проведено только вручение императорских регалий государю. Основное действие развернулось в Успенском соборе, где патриарх Гермоген провел освещение регалий и лишь после этого Дмитрий получил в свои руки скипетр, а на его голову патриарх возложил императорскую корону.

Над присланными из заграницы подарками всю ночь трудились русские умельцы и золотых дел мастера, доводя их до нужной кондиции. Они расширили обод короны под размер головы царя, дополнили её похожими вставками и украсили творение пражских умельцев новыми драгоценными камнями.

Одновременно с этим, мастера несколько изменили общий вид скипетра императора. К головам имперских орлов венчавших его верхушку, они добавили небольшие золотые короны, что придавало им схожесть с орлами легендарной Византии.

На государе была надета красная мантия с золотыми орлами, что по замыслу её создателя связывала царя с пурпуроносными византийскими императорами. Она была сшита после взятия Азова и как нельзя лучше подходила к столь важному моменту.

Стоит ли говорить, что на Соборной площади яблоку было негде упасть. Москвичи и гости столицы плотной толпой окружили Успенский собор в ожидании завершения освящения и принятия государем императорских регалий. А когда царь вышел на крыльцо в короне и со скипетром, площадь разразилась бурными криками: - Да здравствует царь Дмитрий Иоаннович! Многолетие нашему государю! Славься, славься царь русский!

Отсутствие императорского титула в этих криках объяснялось тем, что простой люд не был хорошо знаком с новым титулом московского государя.

Завершением всей этой торжественной церемонии был новый прием у царя в Кремле, что случился на третий день после венчания государя на империю. На этот раз церемония проходила не в Грановитой палате, а в царских покоях, где государь совещался с боярами и Малой думой. Там, новоявленный император в присутствии бояр и придворных лично возложил корону на голову своей супруги Ксении Борисовны.

Сделано это было, несмотря на неодобрение патриарха и глухое ворчание бояр о нарушении порядков старины, считавших, что государыне негоже показывать свое лицо на торжественных приемах. Впрочем, победителю турок и воров это легко сошло с рук.

Вместе с этим, подданным был показан наследник престола младенец Иоанн Дмитриевич. Все время церемонии он благополучно проспал в корзине под присмотром нянек и кормилицы. На всех, кто проходил мимо ребенок произвел хорошее впечатление, но только несколько человек включая царя и царицу, знали, что младенец в люльке не их сын.

По настоянию Ксении и Мишки Самойлова, перед самым выносом из-за опасения сглаза, наследник престола был подменен другим ребенком. Сам Дмитрий над их опасениями посмеялся, но не стал перечить жене и сотнику, что за свое усердие получил чин стольника.

По приказу царя, в знак принятия чина императора, на малую корону царицы были добавлены четыре золотых орла и вместо привычного для русского уха титула царицы, государыня стала именоваться непонятной и диковиной императрицей. Не в силах выговорить этот заморский титул, простой люд быстро переделал императрицу в империцу, от чего стало ещё чудней и непонятней.

Желая польстить поборникам старины, Дмитрий не пригласил на коронацию Ксении никого из иностранцев, а также ограничил до разумного предела число бояр и дворян. Это успокоило его приближенных, но патриарх остался недоволен и вместо себя прислал на церемонию митрополита Филарета, сказавшись больным.

Государь подобной заменой остался недоволен, но промолчал, сделав зарубку на своей памяти.

Первым, кому Дмитрий дал аудиенцию в ранге императора были донские казаки. Государь поблагодарил казаков за их героизм, щедро наградил атаманов деньгами и подарками, а также передал список иконы Казанской божьей матери для храма в Азове. Вслед за этим, было зачитано, сколько пороха, свинца, пуль, ядер, селитры и прочих нужных казакам товаров передавалось Москвой на Дон.

Все это вызвало огромную радость и восторг у казаков, равно как и то, что государь намеривался отправить в Азов постоянный гарнизон, в составе шестьсот человек под командованием воеводы Ильи Матвеева. Дмитрий прекрасно понимал, что турки не оставят попыток вернуть себе Азов и спешил стать твердой ногой в устье Дона.

Однако кроме приятных вестей, в разговоре царя с донскими казаками были и неприятные моменты. Государь выказал свое недовольство тем, что среди примкнувших к вору людей были донские казаки под командованием Ивана Заруцкого.

- Как так получилось, что принесшие царю присягу казаки выступили против своих православных братьев под знаменами поляков католиков? Разве мало мы помогаем Дону деньгами и оружием? Разве не вместе с казаками мы брали Азов, а до этого не раз вместе бились против крымских татар? – задавал не в бровь, а в глаз государь вопросы, от которых казаки только вздыхали и чесались.

- На деньги польские позарился он собака! – горестно воскликнул атаман Дружина Романов. - Задурил головы шальным хлопцам и, объявив себя атаманом, увел их в Польшу счастья легкого искать. Не волнуйся государь, таких людей как Ивашка Заруцкий, среди наших казаков мало. Все мы остались верны присяге тебе! Стояли, и будем стоять за Русь матушку и за веру православную и наше азовское сидение тому порукой!

Государь остался доволен словами Дружины и отпустил посланцев Дона с уверением в своей милости к ним, с наказом крепко держать Азов и хранить границу от крымчаков.

- Когда государь к казанской, астраханской и сибирской шапке прибавишь бахчисарайскую шапку? Когда освободишь купель херсонескую, где крестился святой Владимир от рук неверных? Когда вскроешь этот татарский гнойник на нашем теле и приведешь мир на русские земли? – дружно спрашивали казаки Дмитрия перед расставанием с ним, но он только грустно вздыхал.

- Знаю, сколько горя доставляют крымчаки русской земле, но пока ещё не настало время большого похода. Такого похода, чтобы раз и навсегда сломать крымскую саблю, сбить с коней эту саранчу и посадить на землю. Пока за ними стоит турецкий султан, а наш сосед польский король спит и видит, как разорить Русь, этого не будет – отвечал им государь, нисколько не лукавя и кривя душой. - Но это не значит, что крымчаки будут вечно терзать наши земли. Чем сильнее ударим мы по ним сейчас, чем больше мы ослабим крымчаков, тем легче будет действовать нам или нашим детям завтра.

Дела на южной границе Московского государства, на тот момент были самыми важными делами для государя и вслед за казаками, Дмитрий принял посланца турецкого султана Ибрагима-пашу.

В отличие от казаков, коих государь принимал в своем будничном одеянии, турка Дмитрий принял во всем величии русского императора. Тут была и мантии и корона и скипетр и масса бояр и приближенных, что почтительно расселись по лавкам вдоль дворцовой залы.

Перед его появлением вышел слуга, разодетый наподобие герольда и громко объявил собравшимся: - Император русский, царь московский и вся Руси и прочее, прочее, прочее государь Дмитрий Иоаннович.

Подобный титул сильно резал ухо московскому дворянству, но глядя на поведение посланника султана, они простили государю эту вольность. Услышав, а затем, увидев Дмитрия, Ибрагим-паша поспешил как можно ниже поклониться ему, выражая тем самым свое уважение.

Не предложив послу присесть, Дмитрий поинтересовался здоровьем султана Ахмеда, здоровьем его жены, детей и матери. Затем поинтересовался, как добрался посланник султана, нет ли у него жалоб или каких иных недовольств на его прием и содержание, и только потом стал слушать послание, которое прислал ему владыка правоверных мусульман.

Развернув красочный фирман султана, Ибрагим-паша начал его читать, время от времени делая остановки, чтобы стоявший за его спиной толмач переводил волю повелителя блистательной Поты северному эмиру. Голос у посланника султана хорошо подходил для этого момента, но вот писклявый дискант переводчика портил общее впечатление

Если отбросить всю ту пеструю словесную шелуху, в которую по традиции было упаковано послание, то оно сводилось к следующим пунктам. Султан Ахмед требовал от Дмитрия возвратить Азов и возместить весь ущерб, нанесенный его подданным находившихся в крепости. Также он требовал удержать донских казаков от набегов на земли крымского хана верного вассала блистательной Порты, а запорожских казаков от нападения на турецкие владения на Черном море, а в особенности на Стамбул.

В случае если московский царь откажется выполнить все эти требования, то великий султан обещал начать войну против своего северного соседа. Собрать огромную армию и пойти походом на Москву. Разорить и разрушить все русские города, сжечь дотла столицу урусов как это в своем время сделал крымский хан Давлет-Гирей. Освободить Казань и Астрахань от власти урусов и включить земли их ханств в состав блистательной Порты как вассальные территории.

Закончив читать, Ибрагим-паша согласно приказу султана властно бросил фирман подскочившему переводчику, и гордо скрестив руки на груди, требовательно посмотрел на сидящего, на троне Дмитрия.

Читая послание султана, посланник нет-нет, да и смотрел краем глаза на русского царя, пытаясь увидеть его реакцию на слова повелителя правоверных. Вопреки ожиданиям Ибрагим паши ни во время чтения, ни после он так и не смог уловить на лице московского государя не только страха, но даже и волнения. Все-то время, что турок читал свой фирман, русский царь спокойно сидел на троне, чуть сощурив глаза.

Когда же чтение было закончено, без какой-либо паузы, Дмитрий ровным голосом поблагодарил Ибрагима за то, что он привез письмо его венценосного брата Ахмеда и обещал дать ответ в течение нескольких дней.

- А пока будьте нашим гостем и в знак нашего расположения к великому султану, мы приглашаем его посланника сегодня вечером на пир – вежливо произнес государь и высокий посланник был вынужден откланяться.

Пир прошел на ура. На нем государь торжественно преподнес большие подарки турецкому султану и его посланнику, а также малые подарки членам свиты Ибрагим паши. Именно с этими людьми за чаркой веселого вина вели разговоры дьяки Посольского приказа пытаясь выведать тайны стамбульского двора. Медленно, словно золотоискатели, просеивали они тонны словесного песка, чтобы найти крупинку драгоценного золота. Но даже когда они находили эту крупинку, нужно было потратить много усилий, чтобы удостовериться в её подлинности. Турки охотно пили, брали подарки, и при этом могли лихо врать и говорить то, что от них хотели услышать.

На следующий день, в царском дворце собрался Малый совет, на котором следовало утвердить ответ императора султану Ахмеду. Подьячие Посольского приказа в один голос уверяли государя в том, что все грозные предостережения султана относительно его похода на Москву – это только громкие слова. По их заверениям турки прочно увязли в двух проблемах: в войне с Персией и подавлением внутренней смуты.

- Все лучшие войска турок у великого визиря, что без роздыху борется с мятежниками Анатолии. Султан очень хочет пойти в поход против нас и вернуть себе не только Азов, но и Астрахань с Казанью, но в ближайшие два-три года этого не случиться. Голову поставлю на кон – не случиться – уверял царя думный дьяк Посольского приказа Иван Грамотин.

- А через четыре-пять лет? – немедленно уточнял государь.

- Тоже не случиться, но вот голову на кон ставить не буду – отвечал дьяк, чем вызвал смех у царских советников.

- Сможем мы противостоять туркам, как ты думаешь, Федор Иванович? – обратился царь к Шереметеву.

- Сложно ответить, государь, - уклончиво ответил тот. - Все зависит от того как вовремя мы об этом узнаем, по какой дороге турок на нас пойдет, да сколько у него будет войска, да какого. Если по Муромскому шляху да с янычарами это одно дело, если по Кальмиусскому шляху да татарами то другое. Там засек меньше можно поставить и значит, нужно больше гуляй поле отправлять.

- Ну а ты, что скажешь тезка, - спросил Дмитрий Пожарского.

- Если знать наперед, когда и куда они двинут и перед ними на пути, все спалить и сжечь, то дальше Тулы турки точно не дойдут – решительно ответил князь.

- Татары доходили, а турки не дойдут! Ты думай, что говоришь! – возмутился Шереметев.

- Татары орда. Они сегодня здесь, а завтра там. Турки же – это пехота и артиллерия. Они идут медленнее, и значит им провианта и кормов больше нужно – гордо парировал Пожарский. Воеводы были готовы яростно отстаивать правоту своего мнения, но царь не стал их слушать.

- Понятно! – сказал Дмитрий, требовательно подняв руку вверх, и спорщики покорно замолчали. – Слава богу, турецкий султан пока ещё не идет на нас войной, а только ждет ответа. Что будем отвечать по Азову?

Царь внимательно обвел взглядом своих советчиков, ожидая их предложений.

- Ясное дело, государь – не отдавать. Не для того мы его брали и кровь проливали, чтобы потом по первому требованию турок вернуть – решительно заявил князь Пожарский и все остальные дружно закивали головами.

- Верно, говоришь, князь Дмитрий. Азов стоит на земле наших предков и значит должен принадлежать нам. И потому, мы будем всячески его защищать не жалея сил и жизней, ни своих и чужих. Так и запиши – бросил царь посольскому писарю, скромно сидевшему в стороне, за небольшим переносным столиком.

- С Азовом, ясно. Теперь относительно донцов и запорожцев, - государь дождался, когда писарь кончит писать и вопросительно посмотрит на него. - Люди они лихие и горячие, но ради мира и спокойствия в отношениях с нашим венценосным братом великим султаном Ахмедом, готовы приложить все свои усилия на то, чтобы удержать казаков от морских походов к турецким берегам и, особенно к берегам Стамбула.

Царь хитро подмигнул Шереметеву, который год назад предложил заплатить запорожцам за поход к Босфору. Воевода в ответ заулыбался, степенно погладил бороду и, приосанившись, гордо расправил свои широкие плечи.

- Что касается крымчаков, - продолжил Дмитрий, - то из уважения к султану мы тоже будем просить казаков не нападать на их владения, однако никак не можем твердо гарантировать нашему венценосному брату выполнение этой его просьбы. Ибо с давних пор между казаками и татарами существует сильная вражда. И стой и иной стороны пролито много крови, погублено много жизней и установить прочный между ними мир будет крайне трудно.

Дмитрий вопросительно посмотрел на Грамотина, ожидая, что тот дополнит его слова или предложит иную формулировку. Однако думный дьяк промолчал, и государь продолжил свою речь.

- Также, напиши султану, что большой войны мы с ним не боимся. Но вместе с этим и не сильно к ней стремимся и, ни на какие другие земли ему принадлежащие мы идти войной не намерены. А в качестве подтверждения стремления нашего к долгому и прочному миру между двумя нашими державами, мы готовы признать земли, что находятся между Днестром и Днепром вечными владениями великого султана.

- Красиво сказано, но только вряд ли это его устроит, государь – решительно заявил Грамотин. - Эти земли, по сути, и так турецкие.

- Ты говоришь про устье Днепра с Очаковом, а я говорю о тех землях, что от побережья до порогов.

- Так там одна голая степь. Вряд ли она прельстит султана – покачал головой дьяк.

- Голая то она голая, за тот как на карте хорошо смотрится. Разложит султан карту, глянет своим оком, и душа у него порадуется, какими просторами овладеет вместо Азова – усмехнулся Дмитрий.

- Да не порадуется он, государь! Ведь пустые они – начал было Грамотин, но царь его резко оборвал.

- А за что тогда я вам деньги плачу, если вы простую пользу государству моему принести не можете!? Он что их в глаза видел!? Подмажьте, подмаслите, где надо, чтобы согласились. Мне, что учить вас надо?

- Чтобы султану пилюли подсластить, пусть скажут, что если он ими владеть будет, то крепость на Днепре поставить сможет и казакам путь к морю закроют – предложил Шереметев.

- Что, правда, закроют? – встревожился Дмитрий, - если это так, то этого ни в коем случае говорить нельзя.

- Не беспокойся, государь. Это только на словах легко сказать, а сделать куда труднее да накладнее – успокоил царя воевода.

- А вдруг и впрямь закроют? – не унимался государь.

- Плохо ты запорожцев, государь, знаешь. Те черти из любого положения выход найдут. Если надо будет, иголке в ушко влезут и свои челны протащат – слова воеводы вызвали общий смех и на том совет закончили.

Военные планы государь обсуждал с одними воеводами, так как не считал нужным, посвящать посольских людей в эти дела. К воеводам Шереметеву, Скопину-Шуйскому и Пожарскому добавился воевода Михаил Шеин, пожалованный Дмитрием чином окольничего. Кроме них был Богдан Яковлевич Ропшин, отвечавший за тайную службу у царя. В его руках сходились многие скрытые ниточки из Стамбула, Бахчисарая, Варшавы, Стокгольма, Праги и прочих поместных городов и государств.

Именно ему царь дал первому слово, чтобы он рассказал о том, что творится по ту сторону польской границы.

- Что плохого готовит нам брат наш Сигизмунд? Намерен вновь организовать против нас поход или решил отказать вору самозванцу в своей поддержке? Или готов объявить Русской земле войну? – забросал Ропшина вопросами Дмитрий.

- Большую войну король Сигизмунд против нас в ближайшее время точно не начнет, государь, - успокоил тот царя, - рокош прочно сковывает его руки. Чтобы развязать их, король вынужден задействовать против мятежников все свои силы, что высвободил в Ливонии. Однако как бы крепко он не завяз в борьбе со шляхтой, лишать вора своей поддержки король не намерен, хотя и урезал его содержание ровно в половину.

- Так как же он собирается его на московский престол ставить? Второй Болотников вряд ли у них столь быстро отыщется.

- Те планы короля мне пока неведомы, - честно признался Ропшин. – Известно только, что король выдал полковнику Лисовскому две тысячи золотых дукатов для увеличения численности войска самозванца.

- И сколько же солдат стало у вора после этих вливаний? – усмехнулся воевода Шереметев, - две, три тысячи человек?

- Около, тысячи сабель.

- Тысяча сабель!? – воскликнул воевода, - да это курам на смех! С таким войском самый раз идти на Москву.

Слова Шереметева вызвали дружный смех, но Пожарский осуждающе покачал головой.

- Зря смеетесь, воеводы. Полковник Лисовский опытный командир и даже с одной тысячей много беды может нам учинить.

- Вот ты князь Дмитрий им и займись, раз ты так хорошо его знаешь, если государь, конечно, на то согласиться, - предложил Шереметев. - В том, что король Сигизмунд не оставит нас в покое и ещё долго будет пытаться всячески насолить и нагадить нам это всем понятно. Не сможет крепко ущипнуть, будет мелко покусывать, с этим тоже все ясно. У меня другой вопрос, государь, как долго мы это будем все терпеть? Не пора ли нам своего жареного петуха полякам подкинуть?

От этих слов воеводы лицо Дмитрия напряглось. Было видно, что они уже не один раз обсуждали этот вопрос с Шереметевым и к окончательному решению так и не пришли.

- Жареный петух – дело обоюдоострое. У соседа полыхнет да к тебе же огонь так принесет – мало не покажется. Что тогда делать будем воевода, молиться да каяться по содеянному?

- Лучший способ обороны – нападение. Так говорили древние и я с ними полностью согласен – стоял на своем воевода.

Под жареным петухом, Шереметев понимал массовое восстание крестьян на землях бывших русских княжеств, что находились под властью поляков. После слияния польского королевства и Великого княжества Литовского, по решению Люблянской унии основная часть их была выведена из состава княжества и передана под управление польской короны. Из всех земель, что находились по правую сторону течения Днепра, были образованы Брацлавское, Волынское, Подольское, Бельское, Русское и Киевское воеводства. К последнему воеводству на левой стороне Днепра, узкой полоской примыкали земли Переяславского воеводства.

Тяжко жилось русскому населению этих воеводств. Высокие налоги и полное бесправие крестьян перед польской шляхтой было половиной бед, что постоянно их терзали. Главной бедой были иезуиты, что придя на земли воеводств, задались задачей обратить православное население в католическую веру. Борьба была не на жизнь, а на смерть, ибо те, кто не хотел предавать веру своих отцов, подлежал уничтожению.

- Раз не хотят слушать ксендза, так пусть платят за это деньги, а ещё лучше пусть выметаются с нашей земли в Московию. Здесь останутся только верные слуги римского папы – говорил иезуиты, и польская шляхта охотно поддерживала все их начинания по окатоличеванию местного населения.

Подобное религиозное насилие приводило к тому, что в русских воеводствах польской короны постоянно вспыхивали стихийные крестьянские бунты. Вспыхнув ярок и беспощадно, они затухали в своей крови, обильно пролитой польскими магнатами.

Успехи в подавлении этих восстаний утверждал ясновельможных панов в мысли, что с русскими холопами только так и следует разговаривать. Что чем больше крови будет пролито при подавлении бунта, тем смирнее и покорнее будут вести себя проклятые схизматики, находящиеся на подвластных им землях.

Это убеждение не смогло поколебать восстание казаков под командованием Северина Наливайко. Вспыхнув грозным пламенем в 1596 году, оно сильно напугало поляков, и те были вынуждены двинуть против казаков регулярное королевское войско. Разногласия в стане восставших позволили Станиславу Жолкевскому разбить казаков и захватить в плен их предводителя. По приказу короля Наливайко подвергли жестоким пыткам, а потом публично казнили на потеху и радость столичной аристократии.

Многоопытный Федор Шереметев предлагал при помощи запорожских казаков поднять новое восстание на правой стороне Днепра и если таким образом не расширить границы Русского царства, то хотя бы на долгие годы отбить охоту у поляков совать нос в чужие дела.

Дело казалось абсолютно верным и выигрышным, но Дмитрий не хотел платить подлой монетой тем, кто помог ему в трудное время. До поры до времени он всячески оттягивал принятие решения по этому вопросу, но поддержка польским королем самозванца не оставляла ему выбора.

- Что слышно с днепровской окраины и Правобережья, Богдан Яковлевич? Сильно паны притесняют нашего православного брата? – царь пытливо посмотрел на Ропшина.

- Горе и слезы слышны государь по ту сторону границы. Дня не проходит, чтобы не перебегали к нам с окраины люди и не просили у нас убежища от панской вседозволенности. Паны шляхтичи русских крестьян за людей не считают. Иначе как собаками схизматиками не называют и обращаются с ними соответственно.

Нещадно секут за любую провинность, а то и просто за то, что на груди у человека православный крест, а не католический. Секут мужиков и баб, секут старых и молодых и даже детей. Тех же, кто осмеливается спорить с ними, запарывают до смерти, а кто пытается оказать им сопротивление, сажают на кол, убивают его семью, а хату предают огню в назидание другим крестьянам.

Очень часто паны насилуют девушек и при этом всячески издеваются над ними. Могут обрубить косы, могут раздеть донага, обмазать дегтем, вывалить в пуху и в таком виде прогнать через все село или городок. Были случаи, когда после свершения насилия хозяин уродовал ножом лицо своей жертве или саблей отрубал ей груди, а то и просто приказывал слугам убить, вспоров живот и посадив на кол, чтобы несчастная сильнее мучилась.

По лицу думного дворянина было видно, что подобных историй у него воз и маленькая тележка, и он готов рассказывать их весь день и всю ночь. Поэтому, дабы не распалять себя и своих советников, Дмитрий сменил тему разговора.

- А что священники? Патриарх Гермоген говорит, что поляки запретили ему въезд на свою территорию.

- А с церковью православной тоже не все хорошо, государь. Никогда прежде служители православных храмов не подвергались такому гонению и такому притеснению со стороны власти как теперь. Мало того, что любой шляхтич или его слуга может оскорбить священника обозвать его бранным словом или сотворить над ним насилие по своей прихоти. Теперь каждый монастырь, каждый приход, каждая церковь должна платить налог в казну короля за право совершать службу, а панам магнатам налог за землю на которой они стоят. Кроме этих налогов, священники могут только один раз в неделю отпевать умерших и крестить новорожденных. Только два раза в неделю в среду и воскресение разрешено свободно проводить службу в храмах, а из всех церковных праздников они могут отмечать только великие праздники. За все остальное нужно платить полякам деньги.

Глухой ропот негодования прошелся по рядам советников Дмитрия от этих злых козней польских панов в отношении православной церкви. Царь хотел что-то сказать, но Ропшин упредил его, ловко плеснув масло на раскаленные угли.

- Желая окончательно унизить и растоптать нашу веру на своих землях, паны отдали это дело на откуп жидам ростовщикам. Теперь они дают разрешение священникам на проведение службы в храме, венчание живых и отпевание усопших. Теперь они решают, открывать церковь или нет, а если народ ропщет по этому поводу, то поляки жестоко наказывают людей. Много зла творят эти ростовщики, пользуясь правом данным им польским панами – Ропшин набрал в грудь воздуха, чтобы перечислить это зло, но ему не дали говорить.

- Никогда не было того, чтобы жиды попирали православные храмы! – взорвался седовласый Шереметев. - Не было такого прежде и не должно быть и впредь!

- Нельзя панам прощать подобное унижение нашей веры! Никак нельзя, иначе изведут они под самый корень веру православную на русской земле! – вторил ему Пожарский.

- Пришла пора рассчитаться с панами за те мерзости, что творят они на русской земле! Нельзя прощать подобные вещи, али мы не русские! – пылко воскликнул, обращаясь к царю Шеин, и под столь мощным напором своих советников государь сдался. Ибо закрывать глаза на то, что православные храмы отданы на откуп сынам Израилевым для русского царя было невозможно.

- Раз вы считаете, что подобное терпеть нельзя, то быть посему, пустим полякам петуха, - изрек царь и повернулся к Шереметеву. - Твоя это затея Федор Иванович, тебе её осуществлять. Говори с низовыми запорожцами, сули им наш русский реестр. Отсылай им денег, пороха, оружие, пусть готовятся по лету выступать.

- Слава тебе господи! – обрадовался Шереметев. - Завтра же назначу встречу с запорожцами, они давно этого ждут.

Воевода вновь чинно погладил бороду и принялся неторопливо излагать основные пункты своего плана.

- Как я тебе уже говорил, государь, для такого серьезного дела нужно набрать реестр в десять тысяч человек и никак не меньше. Против такого войска местные паны свое войско быстро набрать не смогут, а когда соберут, уже поздно будет. Загудит, запылает земля русская, чертям мало не покажется. Ох, и много простого люда к казакам прибьется, чтобы с панами посчитаться.

- И что, мне их всех в реестр брать придется? - тотчас отреагировал Дмитрий.

- Не думаю, что в этом будет необходимость. Думаю, потом, можно будет увеличить число реестровых казаков до двадцати тысяч, в крайнем случае, до сорока тысяч. Казна потянет.

- Кто будет командовать казаками?

- Петр Сагайдачный. Он сейчас у низовых запорожцев кошевой атаман. Военное дело хорошо знает, не один раз на крымчаков и турок ходил. В прошлом году казаки под его командованием на Варну походом ходили, знатно турок пощипали. Воитель храбрый и смелый, а самое главное удачливый. Сколько раз смерти в глаза смотрел, и всякий раз живым оставался. За таким человеком люди всегда охотнее в бой идут.

- Он знает, что ему предстоит сделать? – холодным голосом спросил Скопин-Шуйский, все это время не вступавший в разговор, но очень внимательно слушавший разговор.

- Нет, воевода. Мы с государем решили, что будет правильнее хранить наши намерения от казаков в тайне до последнего дня. Уж слишком много они пьют и наверняка проболтаются вражеским шпионам. Сагайдачному и его атаманам будет сказано, что мы готовим большой поход против крымских татар. Это усыпит бдительность поляков, это будет держать в напряжении Кази-Гирея и вместо набега, он будет думать об обороне своих земель. Правду казакам следует сказать только перед самым началом.

- Хитро, придумано, ничего не скажешь, – кивнул головой Шеин, - а что королевские реестровые казаки? На чьей стороне они будут сражаться, когда вся эта буза начнется? За короля Сигизмунда или за народ?

- Сейчас реестровых казаков у короля мало. По решению Сейм их численность сокращена до восьмисот человек, в виду того, что война с Карлом шведским закончилась. Какая это сила? Так баловство одно, которое никакой погоды не делает.

- Скажи Федор Иванович, а стоит ли нам иметь дело с этим Сагайдачным? Ведь он раньше королю польскому хорошо служил в реестровых казаках во время Ливонского похода. Будет ли он честно биться против короля за веру нашу и люд православный? Не боишься, что к полякам переметнуться может, если те ему денег много посулят? - спросил Шереметева Скопин-Шуйский.

- Запорожцы, что к нам в Москву приехали, верят своему кошевому атаману, а у меня нет причин не верить запорожцам, - с достоинством ответил воевода. - То, что он против шведов за короля Сигизмунда бился это – правда. Да только мало кто за кого там у них не бился, так все перепутано, сам господь бог не разберет. Главное, веры нашей он твердо держится, хотя иезуиты его на это сильно уговаривали. За что от польских панов обиду получил. Не захотели они его старостой черкасским ставить. Сказали, что раз у него герба нет, то и старостой шляхетным он быть не может. Вряд ли он эту обиду забудет и за деньги её простит.

- А ты, Михаил Васильевич сомнения относительно запорожцев имеешь? – насторожился царь. - Скажи нам, не таись.

- Да, государь, имею - с вызовом произнес молодой военачальник.

- Однако ты голоса против них не подал, когда петуха полякам обсуждали. В чем же дело, объясни?

- Голоса не подавал, так как считаю, что невозможно прощать полякам подобного зверства ни к народу нашему, ни к нашей вере. И если есть возможность петуха им пустить, то делать это надо обязательно, пусть даже руками запорожцев. Однако считаю своим долгом предостеречь тебя и воеводу Шереметева о ненадежности запорожских казаков. Хотя по вере они и православные и роду русского, но не делу они служат, а личной наживе и потому подобны фальшивой монете, что подведет тебя в трудную минуту. Предложат им деньги больше наших денег, и с легкими сердцем пойдут они служить тому, кто это им предложил. Хоть к полякам, хоть к татарам, хоть к туркам. По этой причине ухо с ними нужно держать востро, глаз зорко и большого доверия не выказывать.

- Молод ты, князь Михайло и потому говоришь обидные слова на запорожцев. Видит бог, что не все казаки, которых я знаю, поклоняются Мамоне и готовы пойти в услужения королю польскому или магометанскому султану, – твердо заявил воеводе Шереметев. - Многие из них за веру православную, землю русскую и дело доброе почтут своим христианским долгом голову свою сложить, не взяв при этом ни рубля, ни копейки!

- Твое право воевода так считать, спорить не буду, но только и я от своего слова отступать не буду. Хоть я и молод, но примеров двуличия казаков знаю достаточно.

- Хорошо, я услышал твое слово, и буду помнить его постоянно, – заверил воеводу Шереметев, который спал и видел, как быстрее осуществить свою старую задумку. - С реестром в десять тысяч казаков решено?

Федор Иванович пытливо посмотрел сначала на государя, потом на остальных его советников и никто из них ни проронил, ни слова возражения воеводе.

- Тогда вели позвать сюда государь казначея Митрохина, и объяви ему свою волю дать денег для польского петуха, а то ведь этот аспид моему слову не поверит.

- Ну, тогда нужно позвать и печатника, а то он чего доброго и моему слову также не поверит – пошутил Дмитрий, у которого на душе скребли кошки. Не лежала у него душа к проекту Федора Шереметева, но деваться было некуда.

Глава XI. Выход пана Лисовского.

Планы, планы, планы, кто только их в своей жизни не строил, не лелеял и не вынашивал долгими думами и бессонными ночами, но не все они претворялись в жизнь так, как были задуманы изначально. Очень часто были они перечеркнуты жирной чертой из-за того, что опаздывали со своим началом и что самое обидное, опаздывали совсем немного.

Самым первым топор войны поднял полковник Лисовский, когда в самом начале марта 1608 года вторгся в пределы Русского государства. Вторгся, несмотря на весеннюю распутицу и непролазную грязь, когда никто и не помышлял о боевых действиях.

Полностью отказавшись от походных обозов, на одной лошадиной тяге, пронесся он по приграничным землям Черниговщины подобно хвостатой комете. Стремительно передвигаясь от одной деревни к другой, от одного городка к другому, быстро он напомнил русским жителям о страшных монголах, что уничтожали все на своем пути.

Главной жертвой его налета стал городок Нежин, захваченный отрядом Лисовского врасплох. Ворвавшись в город и перебив небольшой гарнизон, пан Лисовский приказал согнать людей на центральную площадь, где стал приводить горожан к присяге самозванцу, бывшему вместе с ним. Тех, кто отказывался это делать, подручные Лисовского безжалостно убивали, а дома несчастных подвергались разграблению.

Не избегли печальной участи даже священнослужители. Всех их порубили саблями казаки Ивана Заруцкого, а забаррикадировавшиеся в храме солдаты вместе с младшим воеводой Петром Скоробогатом были сожжены по приказу пана полковника.

Пробыв с Нежине ровно сутки, Лисовский двинул свое войско дальше, не дожидаясь прихода царских войск. Двигаясь по весеннему бездорожью, пан полковник внимательно следил за тем, как справляются его солдаты с выпавшими на их долю трудностями, желая выявить среди них сильных и отсеять слабых. При этом отбор проходил очень жестко и бескомпромиссно. Он мог покарать смертью за небольшое ослушание, но мог щедро осыпать золотом из своей части добычи.

Пока царские воины были подняты по тревоге, пока они с обозами пробирались по грязи, отчаянно выдирая из неё колеса своих телег, Лисовский уже завершил свой короткий рейд и благополучно вернулся в Переславль.

Естественно, Москва засыпала Варшаву гневными посланиями с требованием наказать Лисовского, на что Сигизмунд отвечал, что рад бы это сделать, но охвативший страну рокош не позволяет ему это сделать так быстро, как требует от него царь Дмитрий. Полностью игнорируя имперский титул своего августейшего собрата, он милостиво разрешал тому повесить пана Лисовского без суда и следствия, сразу, как только тот попадет в руки царских воевод.

Выждав месяц, отдыхая и пируя в Переяславле, Лисовский вновь вторгся в пределы Русского царства. И хотя воевода Пожарский ждал от него подобных действий, но мобильность и подвижность небольшого отряда, вновь перечеркнула все планы противоположной стороны.

Ворвавшись на русские земли, пан полковник устремился на север, стремясь захватить Путивль. Добывая пропитание и все остальное по пути своего следования у мирного населения, Лисовский уверенно шел вперед, не слушая слов предостережения своих командиров. Не все они были под стать своему лихому командиру, который, не обращая внимания на бросившегося за ним в погоню Пожарского, делал то, что считал нужным.

Впрочем, как раз этого от них и не требовалось. Нужно было только беспрекословно выполнять приказы пана полковника и те, у кого с этим возникали проблемы, платили своими жизнями.

Двух таких младших командиров полковник убил сам, третий сбежал от него к Пожарскому, рассказав князю все планы своего командира, в надежде спасти свою жизнь.

После такого, любой другой на месте Лисовского отказался бы от своих намерений, но только не Александр Юзеф, староста шмыргальский. Полностью уверенный в успехе задуманного дела, он стремительно приближался к Путивлю, опережая тревожных гонцов.

Почти вместе с ними он оказался у стен легендарной крепости, на башне которой в свое время горько плакала Ярославна, по плененному половцами мужу своему, князю Игорю. Совсем немного не хватило воеводе Путивля князю Волкову запереть ворота крепости и тем самым спасти сотни людских жизней от смерти лютой и грубого поругания.

И вновь, как в Нежине, стали приводить «лисовики» народ к присяге подлинному царю Дмитрию, а не самозванцу Гришке, захватившему царский венец и трон. И вновь лилась кровь, и подвергались разгрому дома. «Лисовикам» удалось захватить жену князя Волкова, княжну Анастасию и привести её к стенам детинца, в котором засел воевода с остатками гарнизона.

Не добившись согласия князя открыть ворота детинца и сдаться на милость «государя Дмитрия», полковник приказал пытать княжну, предварительно отдав её на поругание своим подручным. Все это происходило на глазах всего честного люда и трудно сказать, сумел бы вынести этот позор и эту муку князь Волков, если бы не Кузьма Мамырин.

Первый в гарнизоне Путивля стрелок, он метким выстрелом из пищали сразил насильника и его жертву. Очень хотел он также попасть в пана полковника или в «государя Дмитрия», но видно была не судьба. Сидящий на лошади Лисовский в момент выстрела нагнулся к одному из казаков, и пуля только просвистела у него над головой, разнеся в щепки спинку «трона» самозванца. Сидя на собранном, на скорую руку постаменте, до смерти напуганный Лжедмитрий кубарем скатился с трона прямо в лошадиный навоз, которым была щедро покрыта городская площадь.

Обозленный неудачей с детинцем, Лисовский очень хотел подольше задержаться в стенах Путивля, но дышавший ему в затылок Пожарский заставил пана полковника торопиться. Устроив напоследок хороший фейерверк горожанам, запалив склады с провиантом и прочим военным добром, Александр Юзеф повернул на юг. Выместив все злость и ненависть на жителях Сум и Ромны, он благополучно пересек границу и вернулся в Переяславль.

Не сумевший перехватить его на обратном пути князь Пожарский очень хотел перейти границу и напасть на отдыхающего Лисовского. Об этом он очень просил государя, но Дмитрий не дал воеводе такого разрешения.

- Подобные действия немедленно приведут к войне Руси с Польшей, а мы к ней пока не готовы – ответил царь Пожарскому и вновь направил своему венценосному брату гневное письмо на действия его подданного.

И вновь Сигизмунд король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жмудский, правитель Ливонии и прочие, а также наследный король шведов, готов и венедов писал, что не может унять пана Александра Юзефа Лисовского из-за рокоша охватившего его необъятное королевство. Единственное, что он может сделать для московского правителя царя Дмитрия – это запретить переяславскому воеводе оказывать какую-либо помощь пану Лисовскому и его людям и всеми доступными ему средствами заставить означенную персону покинуть пределы королевского воеводства. И запретить пану Лисовскому появляться на левом берегу Днепра до особого распоряжения короля.

Это насквозь лицемерное и насмешливое послание, оказало определенные действия на пана полковника. Его воинство действительно покинуло Переяславль, но только для того, чтобы оказаться в Киеве, который находился на правом берегу Днепра и автоматически не подпадал под королевский указ.

Находясь в «матери городов русских», пан Лисовский нисколько не скрывал, что в скором времени вновь собирается пустить московитам «красного петуха». Об этом князю Пожарскому регулярно доносили особые люди, и он приготовился к встрече пана полковника. Вдоль всего участка границы примыкавшего к Переславлю и Киеву были расположены подвижные конные отряды, которые должны были известить князя воеводу о приближении противника. Две недели мая прошли в напряженном ожидании, итогом которого стало сообщение о новом набеге Лисовского на земли русского царства. Пан полковник ударил, но совсем в другом месте.

Усыпив Пожарского сообщением о том, что цель его нового набега является Чернигов, совершив как всегда стремительный марш-бросок вдоль днепровских берегов, напал на Гомель. Удача в очередной раз благоволила Лисовскому. Лихим наскоком он захватил городские ворота и после короткой схватки овладел крепостью.

Следуя установившемуся ритуалу, горожане Гомеля были приведены к присяге «царю Дмитрию», но вопреки ожиданиям, массовых казней и погромов не последовало. Не было их по той причине, что самозванец объявил Гомель своей временной столицей и уходить из него не собирался. На другой день, в городском соборе при стечении массы народа, самозванец провозгласил себя русским царем и на его голову ксендз Алоиз Корчинский возложил импровизированную корону.

Сам венец нового русского государя являлся оловянной короной покрытой золотом, но важен был сам факт коронации самозванца. Теперь у него было не только войско с казной, но и столица с подданными.

Благодаря тому, что польская граница проходила неподалеку от Гомеля, захватчики могли легко получать поддержку с той стороны в любом виде и в любое время.

Едва стало известно, что у самозванца появилась столица, под его знамена стали стекаться всевозможные авантюристы в лице мелкопоместной шляхты, казаков и даже валашские и венгерские наемники.

Узнав о захвате Гомеля, царь Дмитрий Иоаннович очень встревожился. Первой его мыслью было двинуть против самозванца воеводу Шереметева с войском, предназначавшимся для поддержки запорожцев, но после раздумья государь решил не торопиться.

Не последнюю роль в этом сыграло письмо князя Пожарского, уверявшего царя, что он сам вернет Гомель и изгонит самозванца с Лисовским. Единственного чего не хватало воеводе – осадной артиллерии. Именно её он и просил царя как можно скорее отправить под Гомель вместе с припасами.

Спокойный и рассудительный тон письма успокоил государя. Он уже знал, что князь Дмитрий пустых обещаний никогда не дает и слов на ветер не бросает. И если, что-то обещает, то приложит все силы чтобы его выполнить. Государь немного успокоился, но дурные вести вновь посетил русскую столицу.

Тревожные гонцы с севера донесли, что шведы вторглись со стороны Эстляндии и, перейдя реку Нарву двинулись на Новгород. Командовал четырехтысячной шведской ратью воевода Якоб Делагарди.

Тайные агенты Ропшина из Стокгольма неоднократно сообщали о подобной возможности, но при этом неизменного добавляли, что большую войну, шведский король Карл вести с русскими не намерен. Если вторжение и случиться, то это будет своеобразной проверкой того, как крепко сидит на русском престоле царь Дмитрий. Устоит и шведский король объявит действия Делагарди авантюрой отряда немецких наемников. Не справиться, значит, можно будет говорить о его не легитимности, и требовать у русских устье Невы, Орешек, Ям, Копорье и всю остальную Ингрию в придачу.

Опасность была весьма серьезная, и как не хотел государь делить рать воеводы Шереметева, но был вынужден забрать у него часть сил и отправить их к Новгороду во главе со Скопиным-Шуйским.

Был самый конец мая, когда князь Пожарский подошел к Гомелю и встал лагерем. Многие из его окружения считали подобные действия воеводы опрометчивыми. Говорили, что пойдя на Гомель, он практически оголял большую часть южной границы царства, делая её доступной для набегов татар, казаков и прочего гуляющего лиха. Намекая, что это хитрая задумка Лисовского, но князь не желал слушать их, видя в сидящем в Гомеле самозванце основную угрозу для Русского государства.

По этой причине, он хотел как можно быстрее выбить врага из города, но ситуация складывалась не в его пользу. Из-за обильно дождей буквально затопивших Смоленщину, проезжие дороги превратились в непролазное болото, в котором прочно увязли тяжелые осадные пушки. Единственное, что мог сделать воевода – это попытаться нарушить подвоз припасов и провианта в крепость, но и здесь Фортуна не очень благоволила князю.

Не собираясь сидеть, сложа руки, Лисовский почти ежедневно совершал вылазки из крепости, активно противодействуя войску Пожарского. Его лихие отряды не только нападали на фуражиров князя и тех, кто пытался помешать переходу границы отрядам подкрепления, но даже нападали на внешние посты русского лагеря.

Зная характер противника и не исключая того, что Лисовский может рискнуть напасть на лагерь, воевода приказал выставить вокруг него три линии возов. Напротив лагерных ворот были выставлены легкие орудия заряженные картечью, с прислугой, готовой открыть огонь в любой момент.

Подобная предосторожность князя полностью себя оправдала, когда ровно через неделю, рано утром, Лисовский предпринял попытку атаки русского лагеря. Сначала, пан полковник намеривался напасть на Пожарского ночью, но затем был вынужден отказаться от этой затеи из опасения, что впотьмах лошади могут переломать ноги. Поэтому, атака была перенесена на рассвет, когда сон сторожей особенно сладок, а всадники видят куда скачут.