Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

- К большому для нас сожалению, царь Дмитрий, категорически не хочет воевать со шведами. Заняв Полоцк, он полностью отказался от каких-либо претензий на Лифляндию и готов подписать со шведами вечный мир. Многие бояре пытаются убедить его не делать этого, но царь не желает никого слушать. Даже недавно избранный патриарх Филарет, которому Дмитрий благоволит и который считает прибалтийские земли русской вотчиной, не может уговорить царя отказаться от своих намерений.

- Кобыла говорил, что стремление патриарха постоянно влиять на решения царя в вопросе политики привело к некоторому охлаждению между ними. В качестве подтверждения своих слов он указывает на то, что патриарх не включен в состав регентского совета.

- Интересно, - глаза посла загорелись ярким огоньком. - По нашим сведениям Дмитрий крепко связан с патриархом Филаретом. Одни говорят, что он в свое время много сделал для свержения Годуновых, другие, что патриарх укрыл его в Чудове монастыре от ищеек царя Бориса и помог бежать в Литву. Третье вообще утверждают, что Дмитрий в отрочестве был в услужении у бояр Романовых и вдруг такой поворот.

- Возможно, к этому делу приложил руку Мишка Самойлов. Он сильно недолюбливает Филарета, который посмел высказать мысль, что царю нужна новая жена, способная дать ему многочисленное потомство. Согласно заявлению царских докторов Брамса и Вильса, царица Ксения больше никогда не сможет иметь детей.

- Вполне возможно, что вы правы. Ведь Самойлов вышел в люди, держась за царицын подол. Она для него счастливая звезда и потому, он сделает все, чтобы она не лишилась своего положения.

- Царь сам негативно отнесся к словам патриарха. Не знаю, насколько искренне он любит царицу, но она для него очень важный элемент. С одной стороны, своим происхождением она выше любой другой претендентки на звание царицы. В лучшем случае патриарх может предложить Дмитрию в жены только княжну, но никак не царевну. С другой, после трагической гибели в недавних беспорядках царицы Марфы, Ксения единственная царственная особа, кто подтверждает высокое происхождение Дмитрия.

- Охлаждение между царем и патриархам нам на руку. Надо найти подход к Филарету. Узнайте, что он больше всего любит не как патриарх, а как простой человек. Коней, посуду, одежду, оружие, книги и подарить ему это.

- Больше всего на свете он любит власть. Этот порок ясно написано у него на лице, господин маркиз.

- Мы все любим власть, шевалье и это не относится к семи грехам.

- Согласно моим источникам, патриарх в молодости был большим щеголем и любил лошадей.

- Вот это сосем другое дело. Займитесь, подбором подарков Филарету. Если надо, закажите их в Париже или Вене. Мы должны обязательно подружиться с патриархом.

- Как прикажите, господин маркиз – радостно откликнулся Меланшон, предвкушая потрошение посольской казны. Ведь за все надо платить.

Глава XXV. Да как было дело, да под Чигирином.

Огромной темно-серой массой, мерно колыхаясь от одного края горизонта до другого, двигалось турецкое войско по просторам Подолии. Подобно прожорливой саранче оно оставляло на его зеленых полях мертвую черную полосу, где не оставалось ничего живого.

Города и деревни, через которые турки обирались до нитки. Весь хлеб, весь скот, все фуражные запасы изымались и отдавались на прокорм ста двадцати тысячам человек, которых турецкий султан Ахмед послал на восток, чтобы покарать дерзкого правителя урусов Дмитрия.

Поначалу владыка османов сам хотел возглавить поход подобно своим знаменитым предкам Мехмеду и Сулейману, но в самый последний момент передумал. Персидский шах Аббас из-за того, что два грузинских князя считавшихся вассалами шаха попросили убежища у султана, объявил Порте войну и захватил крепость Карс.

Как следствие этого стала казнь зятя султана великого визиря Насуха-паши, подписавшего с шахом мирный договор и уверявший повелителя турок в его незыблемости. На его место по совету султанши Кесем был назначен Мехмед-паша, которому было поручено вести войну с коварным персом.

Вместе с собой он увел значительную часть сил султана, которых Ахмед намеривался бросить против московского правителя. Взамен их, он отдал под командование Хусейн паши албанцев, боснийцев, трансильванцев, валахов и молдаван, которых он повел к берегам Днепра.

Из-за нападения донских казаков на Бахчисарай, новый крымский хан Мехмед Гирей смог отправить турецкому султану вместо привычных ста тысяч человек только двадцать тысяч воинов. Так сильно потрепали донские удальцы Крымское ханство.

Главную ударную силу турецкого войска составлял двадцатитысячный корпус янычар под командование албанца Халиля паши. Жестокий и безжалостный к врагам и требовательный к подчиненным, он клятвенно обещал султану не только утопить в Днепре, всех русских начиная с воеводы Шереметева и его последним солдатом, но и доделать то, чего в свое время не смог завершить крымский хан Девлет Гирей.

Великий султан прекрасно понимал, что слова его полководца содержат определенное преувеличение, но сам факт того, что паша готов сделать больше, чем было в его силах, сильно грел душу повелителя правоверных. А чтобы янычарам было лучше выполнять клятвы своего командира, Ахмед приказал отдать Хусейн паше самые лучшие в турецкой армии осадные и полевые орудия.

Первые должны были сокрушить и обратить в прах крепостные стены Чигирина и другого любого города, который не захочет выбросить белый флаг при виде грозной армии османов. Вторым, предстояло перемолоть и смести в пыль ряды воинов русского воеводы, если они попытаются атаковать турецкий лагерь.

Дабы его намерения не расходились с делом, султан приказал всем арсеналам страны широко распахнуть свои ворота перед посланниками Хусейн паши и отдать все то, что они потребуют. А для своей полной уверенности, что его приказ будет в точности исполнен, султан сам проводил инспекцию и отбирал приглянувшиеся ему орудия.

Конечно, его величество не мог надолго покидать столицу и потому, был вынужден ограничиться посещением Эдирне, Бурсой и самим Стамбулом. По злой иронии судьбы, больше всех своих пушек лишился главный город Османской империи.

- Сейчас они больше нужнее будут на Днепре, чем здесь охраняя покой моего дворца – изрек султан в ответ на просьбы румельского паши не трогать крепостные пушки.

Хранитель двух святынь твердо верил в свою счастливую звезду. Да и как было в неё не поверить? Ведь два самых грозных и знаменитых польских воителя гетман Жолкевский и региментарий Корецкий были разгромлены его воинами, теперь настал черед воеводы Шереметева и его царя Дмитрия.

Вся собранная артиллерия была отдана в распоряжении Мустафы бека, сумевшего показать себя с хорошей стороны в войне с австрийцами и при подавлении мятежа эпирского паши. Тогда, турецкие пушкари щелкали замки и прочие укрепления восставших как орехи.

За все время похода от берегов Дуная до Южного Буга между Хусейн пашой и Халиль пашой шли яростные споры, куда вести армию. Командир янычар настаивал на том, что войско следует вести к Киеву, который по сведениям разведки русские укрепили в разы хуже, чем Чигирин.

Причина этого желания командира янычар крылась в том, что штурм твердынь Чигирина полностью ложился на плечи его воинов, а паша хотел сохранить вверенные ему силы. Нынешние янычары сильно отличались от тех воинов, что брали Константинополь и громили сербов на Косовом поле. Поведи их паша на такие богатые города как Вена или Рим, они с радостью сделали бы это. А вот проливать свою кровь возле какой-то русской крепости у черта на куличиках, им совсем не хотелось.

В противовес его мнения, Хусейн паша считал, что наступать следует именно на Чигирин и его полностью поддерживал начальник татарской конницы Туран бей. Занятый наведением порядка на полуострове, крымский хан ограничился отправки в войско султана этого лихого командира, а не своего кровного родственника, калгу Девлет Гирея.

- Русские придают Чигирину большое значение, начав возводить вокруг него дополнительные укрепляя сразу после объявления султаном войны неверным. Царь Дмитрий отправил на его защиту свои лучшие войска с воеводой Шереметевым – говорил паше Туран бей и тот согласно кивал головой.

- Чигирин важен для гяуров тем, что из него удобно вести войну как против Крыма, так и против Подолии. Поэтому в первую очередь нам следует взять Чигирин и только потом идти на Киев, взять который нашему войску не составит большого труда.

Халиль энергично спорил, но кроме эмоций, паша не мог привести, ни одного аргумента в пользу похода на Киев. Он нутром чувствовал, что возле Чигирина турок ждет какой-то неприятный сюрприз, но убедить в этом Хусейн пашу, и Туран бея он не мог.

Свои пять копеек в принятии окончательного решения сыграл и Мурза бек. Важно покручивая тугой ус, он заявил, что его артиллеристы разрушат любые стены любой крепости.

Подозрения Халиль паши о хитрой игре противника имели под собой веские основания. Узнав о начале войны с турками, воевода Шереметев оказался перед трудной задачей. Вновь избранный патриарх с пеной у рта требовал от царя и воеводы защитить «мать городов Русских» от нашествия магометян.

- Сам господь Бог способствовал тому, чтобы Киев и его святые места освободились от гнета поляков, и соединился с остальной Русью. Наша главная задача не допустить того, чтобы злые агаряне осквернили Киев и вновь как четыреста лет назад татары, превратили его в груду развалин! – ораторствовал Филарет, и воеводе стоило большого труда добиться от царя разрешения вести войну с турками по своему усмотрению.

- Или я буду командовать войском, либо ставь вместо меня Филарета – потребовал воевода и государь взял его сторону.

- Командуй, но постарайся защитить Киев от разграбления – сказал Дмитрий, умывая руки.

Оказавшись в столь сложном положении и не имея возможности действовать на двух направлениях сразу, воевода решил прибегнуть к военной хитрости. Прибыв в Чигирин, он стал говорить о важности этого города для царя и отдал приказ о немедленном начале его укрепления. Всеми своими делами, воевода сознательно вводил противника в заблуждение и как результат турки ему поверили и двинулись к Днепру как раз в район Чигирина.

Не желая никому раскрывать свою тайну, на все письма царя, воевода отвечал, что полностью уверен, что турки ударят именно по Чигирину.

- Если я окажусь не прав, Киев прикроет князь Пожарский. Ему от Чернигова до Киева ближе, чем мне от Переяславля – писал воеводу государю и тот был вынужден с ним мириться, беря на свои плечи тяжесть бесед с патриархом.

Когда Хусейн паша собственными глазами увидел Чигирин, то испытал некоторое разочарование. Вместо мощной крепости с несколькими кольцами каменных стен, пред ним предстал город, мало чем отличавшийся от прочих польских городков, что попадались паше за время похода.

Каменная кладка крепостной стены была вполне добротной и могла вынести длительную осаду, но при этом не шла в сравнение со стенами Белграда, Будапешта, Вены и Стамбула. И уж совсем не поворачивался язык сравнивать стены Чигирина со стенами Родоса и Мальты, штурмуя которые, турки потеряли огромное количество воинов.

Вместе с этим, опытный глаз воителя, отметил наличие крепкой цитадели внутри города, а также земляные укрепления на валу, что вместе со рвом, плотным кольцом опоясывал крепостные стены.

Поднявшись на пригорок, Хусейн паша подозвал к себе Мурзу бека и, ткнув плетью в сторону Чигирина, спросил начальника артиллерии: - Сколько дней понадобиться твоим пушкарям, чтобы снести эти стены?

- Семь дней, паша, если им никто не будет мешать - ответил бек, разумно оставив для маневра лазейку.

- Хорошо, я позабочусь о том, чтобы тебе не мешали - милостиво пообещал паша, но возникли непредвиденные обстоятельства. Командующий обороной Чигирина полковник Ляпунов посчитал лучший вид обороны – наступление и потому в первый же день осады предпринял вылазку на лагерь Хусейн паши.

По злой иронии судьбы казаки и русские ударили по той части турецкого лагеря, где находились валахи и молдаване. Застигнутые врасплох внезапным нападением, они бросились врассыпную, сея по лагерю страх и панику.

Под угрозой захвата оказались пороховые запасы турецкого войска, которые подручные Мурзы бека недальновидно расположили поближе к передней линии осады. Один удачно брошенный факел или даже высеченная искра могли поставить крест на всем походе войска Хусейн паши, но судьба оказалась благосклонна к военачальнику султана.

На защиту пороховых запасов встали могучей стеной янычары Халиль паши, которые не только отбили нападение противника, но и нанесли ему серьезный урон. Почти тридцать казаков погибло в схватке с янычарами и их головы, утром следующего дня, были насажены на колья и установлены в центре лагеря.

Столь удачные действия воинов Халиль паши моментально приподняло боевой дух турок, изрядно упавший после вылазки казаков, но как оказалось - ненадолго. Когда янычары по приказу паши для устрашения врага попытались установить колья с отрубленными головами на гребне внешнего вала, они были немедленно обстреляны с противоположной стороны из ружей и пушек.

При этом огонь защитников Чигирина был столь плотным и метким, что янычары не только в страхе побросали колья и бежали, но и не могли помешать казакам, забрать останки своих боевых товарищей.

Взбешенный бегством своих воинов Хусейн паша приказал строить на внешнем валу шанцы и тут русские вновь преподнесли туркам неприятный сюрприз. Вопреки ожиданиям паши они совершили дневную вылазку, в двух местах, двумя тысячами стрельцов и казаков.

И вновь, неожиданные действия осажденных застали турок врасплох, и они позорно бежали в лагерь, где начался переполох. Ожидая, что противник предпримет штурм лагеря, Хусейн паша выдвинул на переднюю линию янычар, но Ляпунов удержал своих солдат на внешнем валу. Стрельцы и казаки простояли на нем весь день, удачно отразив две атаки противника и только к вечеру, отошли в крепость.

Наученные горьким опытом, турки стали проводить земляные осадные работы только ночью, под прикрытием отрядов янычар. Готовых в любой момент отразить внезапную вылазку казаков.

За две ночи были сооружены две батареи для тяжелых осадных орудий, которые рано утром пятого дня осады открыли огонь по Верхнему городу и Спасским воротам.

Целый день грохотали турецкие пушки, разбивая верхушки крепостных стен, а заодно разрушив земляные укрепления земляного вала по ту сторону рва. Довольные результатом своей стрельбы, турки за ночь передвинули свои позиции на десять саженей вперед и утром следующего дня с удвоенной силой принялись обстреливать крепостные стены.

Артиллеристы Мурзы бека не зря ели свой хлеб. За день непрерывной стрельбы, они заставили стрельцов полностью убрать со стен пушки, между Дорошенковской и Козьей башней. Одновременно с этим, под прикрытием огня, турки принялись заваливать крепостной ров связками прутьев, деревьями, камнями и землей. Засевшие на внутреннем валу казаки и стрельцы пытались огнем своих ружей помешать им, но к исходу восьмого дня осады ров был завален.

Ободренные достигнутым успехом, турки передвинули свои орудия ещё на десять саженей и, выйдя на внешний вал, изготовились к стрельбе по крепостным стенам практически в упор, но казаки сорвали наступательные планы врага.

Усыпив своим бездействием бдительность янычар, они совершили ночную вылазку на артиллерийские позиции неприятеля. Мощным внезапным ударом, они не только обратили в бегство янычар и перекололи турецких солдат занятых на земляных работах, но и нанесли чувствительный ущерб осадным батареям противника.

Те, пушки, что казаки смогли сдвинуть с места, были сброшены им в ров, а оставшиеся орудия были прочно заклепаны специальными гвоздями. Также, все зарядные ящики с запасами пороха были унесены казаками в крепость, а сложенные кучками ядра были частью разбросаны по полю или сброшены в ров.

Вместе с этим, по приказу Ляпунова с внутренней стороны крепостной стены был возведен насыпной вал, на котором были установлены снятые со стен орудия. Все эти действия вынудили турок отказаться от скорого штурма.

Разгневанный неудачей, Хусейн паша жестоко наказал как бежавших янычар, так и пушкарей оставивших врагу свои орудия. Не имея возможности быстро восстановить осадные батареи, паши приказал копать подкоп под стены крепости в районе Спасских ворот.

На подведение мины ушло два дня и две ночи. Ровно столько турецкие солдаты копали подземную галерею, постоянно сменяя друг друга. Осажденные слишком поздно разгадали намерения противника и не смогли помешать туркам, взорвать мину.

Закладывая мину, воины Хусейн паши не пожалели пороха. Мощный взрыв сотряс стены Чигирина, и часть их рухнула в ров, как раз напротив изготовившихся к штурму албанцев и валахов. Поднятая взрывом пыль еще не успела полностью осесть, а солдаты Хусейн паши, с громкими криками «Алла! Алла!» устремились в образовавшийся пролом.

Казалось, что судьба Чигирина предрешена и осажденная воинами султана крепость переживает свои последние часы, но судьба сулила ей иное. Несмотря на могучий взрыв мины, образовавшийся в стене пролом, не был достаточно широк, чтобы турецкое войско могло быстро ворвалось в Чигирин. Спустившись в наполовину заваленный каменными глыбами ров, солдаты Хусейн паши устроили давку возле пролома, стремясь как можно скорее ворваться в крепость и получить пятьсот золотых динаров.

Ровно во столько оценил турецкий главнокомандующий храбрость того человека, кто первым окажется в Чигирине и в качестве доказательства своих слов принесет либо знамя врага, либо голову вражеского командира. Кроме этого, Хусейн паша обещал подарить ему дом и двадцать рабов в любой провинции османской империи.

Естественно, охваченные жаждой денег и славы, солдаты рвались в бой, чем сильно мешали друг другу и облегчили работу стрельцам и казакам по отражению штурма. Выстроившись плотными рядами, они раз за разом успешно отбивали попытки врага проникнуть в крепость. Десятки смельчаков падали, сраженные копьями, стрелами, саблями и пулями стрельцов и казаков, так и не сумев отбросить защитников Чигирина от пролома.

Кроме этого, по злой иронии судьбы, турки взорвали участок стены, за которым находился насыпанный по приказу полковника Ляпунова земляной вал. И находящиеся на нем пушки принялись беспощадно разить ядрами и картечью атакующие ряды турецких солдат.

Учитывая, что воины Хусейн паши стояли крайне кучно, то каждый выстрел русских пушек наносил им ощутимый урон. И как дервиши и муллы не призывали воинов совершить подвиг во имя Аллаха, у них никак не получалось.

Одна за другой накатывались на защитников Чигирина волны идущих на приступ турецких воинов, и каждый раз откатывались, назад неся непоправимые потери. Щедро омывая черные от пороховой копоти камни крепости своей алой кровью.

Сеча на валу и в проломе была яростной, жестокой и бескомпромиссной. Ни одна из сторон не собиралась уступать своему противнику. На стороне турок был численный перевес. У русских и казаков ярость припертого к стене смертника. Каждый из врагов был достоин успеха, но защитники крепости лучше нападавших использовали все свои козыри и турки были вынуждены отступить.

Разгневанный неудачей, Хусейн паша приказал Мурад беку подвести к валу всю свою артиллерию и снести стены крепости до основания, по кирпичику.

- Пороха у нас для этого хватит! А если вдруг кончиться, разобьем русских и казаков саблями и копьями! Разрушьте Чигирин! Сожгите его! – приказал паша беку, не желая слушать все его предостережения.

Сказано – сделано. Турки подогнали на расстояние двадцати пяти сажень пушки и стали проверять крепость стен Чигирина. Мощные металлические ядра разбивали в клочья кирпичную кладку крепостной стены и до наступления темноты, в крайнем случае, рано утром, исполнили бы волю паши, однако русские артиллеристы перечеркнули все планы турок. Едва только канониры Мурад бека открыли огонь из своих орудий, как в ответ загрохотали русские пушки.

Многие из них находились не на крепостных стенах, а были расположены за ними и, несмотря на это, стреляли по врагу очень удачно. Более трех часов длилась дуэль между турецкими и русскими пушкарями, которая закончилась победой защитников Чигирина. Стены крепости уцелели, а у турок было выбито много орудийной прислуги и разбито пушек.

Лицо Хусейн паши налилось кровью, когда ему донесли о неудаче, постигшей канониров Мурад бека. Изрыгая гром и молнии на головы неверных засевших в Чигирине, он приказал бросить на штурм крепости янычар, но Халиль паша отказался выполнять его приказ.

- Если тебе так не терпеться взять Чигирин приступом, посылай на его штурм валахов, молдаван, сербов, хорватов, но не моих солдат. Пусть христиане режут как баранов в стенном проломе христиан, но только не моих воинов. Я не для этого привел их от стен Стамбула, чтобы они столь бесславно погибли! – восклицал Халиль паша, грозно сверкая глазами.

- Значит, ты отказываешься выполнять приказ того, кто поставил меня над тобой?! – воскликнул изумленный дерзостью подчиненного паша.

- Да, отказываюсь, - подтвердил командир янычар, - так как я отвечаю за жизнь своих солдат лично перед султаном. И я не хочу получить от него шелковый шнурок, когда он узнает о тех напрасных потерях, моего корпуса при штурме Чигирина.

- О каких потерях ты говоришь, нечестивец!? Ведь твой корпус ещё не участвовал в штурме крепости!

- Слава Аллаху, что не участвовал! Всевышний проявил милость к янычарам и уберег их от гибели, бросив под сабли русских и казаков их единоверцев!

- Ты прекрасно знаешь, что война не бывает без жертв, Халиль паша. И силой данной в мои руки султаном Ахмедов, я решаю, кого бросить на штурм Чигирина, а когда оставить в резерве. Валахи и молдаване не могут прорвать заслон наших врагов и взять город. Это под силу твоим янычарам и я приказываю им сделать это – паша властно поднял свой жезл командующего, но Халиль паша и глазом не моргнул.

- Я исполню, твою волю, Хусейн паша, - смиренно произнес командир янычар, - но только пусть писцы запишут твою волю на бумагу. Которую я отдам султану, когда тот станет упрекать меня из-за больших потерь в рядах янычар.

- Что ты хочешь, Халиль? Спокойной и беззаботной жизни своим солдатам? Вместо того, чтобы исполнять волю паши и великого султана!?

- Не надо так громко и пафосно упрекать меня в том, что я еще не совершил. Я не отказываюсь исполнять волю господина, но … - Халиль паша сделал паузу, - но не желаю их бессмысленной гибели.

- На войне, невозможно без потерь!

- Но при этом потери потерям рознь. Неизбежные потери – это одно, а неоправданные – это совершенно другое, - паша требовательно вскинул руку, призывая Хусейна дослушать его до конца.

-Ты сам прекрасно видишь, что русские умело, обороняют стены города и каждый новый штурм, будет стоить тебе и мне не сотни, а тысячи погибших воинов, телами которых, ты завалишь крепостной ров, прежде чем возьмешь Чигирин. Я предлагаю на время отказаться от штурма города. И пока русские с казаками будут закладывать пролом в крепостной стене, пусть твои люди заложат еще одну мину. На этот раз перед Козловыми воротами. Пусть основательно обрушат стены крепости и вот тогда, мои янычары пойдут в бой и принесут мне и тебе победу над неверными!

Речь начальника корпуса янычар не сильно пришлась по душе Хусейну, но признав долю разума в его рассуждениях, паша временно отказался от штурма. Позвав к себе Аюб-бека, что был ответственен за все земляные работы в войске осман, Хусейн отдал необходимые распоряжения.

И вновь без остановки, стали трудиться турки, подводя под стены Чигирина подземные минные галереи. Три дня трудились воины Аюб-бека, вгрызаясь в недра земли, но на этот раз судьба не была к туркам как в первый раз. Осажденные заметили тайные приготовления противника и в свою очередь стали рыть контртоннели.

Мастера подземной борьбы, казаки точно определили направления одного из подземных ходов противника и сумели направленным взрывом обрушить галерею, уничтожив всех работающих в ней рабочих. Вторая траншея турок осталась незамеченной казаками и в назначенное время, под стенами крепости прогремел взрыв.

Пороха турки вновь не пожалели, но неправильно рассчитали направления взрыва в результате чего мощный град состоявший из камней, земли и кирпичей, обрушилась на изготовившихся к штурму османов. Часть стены рядом с Козьей башней, как и надеялись турки, была полностью разрушена но, как и в прежний раз, образовавшийся после взрыва пролом, не превышал десяти метров.

Единственной удачей для воинов Хусейн паши было то, что от подрыва мины, внутренний земляной вал и камни разрушенного участка стены съехали в ров, полностью его засыпав. Теперь бросившимся на приступ туркам не нужно было спускаться в ров, а потом подниматься вверх. Выскочив из укрытий, они быстро добежали до пролома и даже ворвались внутрь Чигирина, но этот успех был кратковременен.

Обнаружив место, где противник намеривался взорвать крепостную стену, полковник Ляпунов заранее сосредоточил там до двух тысяч человек стрельцов и казаков. А когда прогремел взрыв, немедленно перебросил к Козьей башне ещё две с половиной тысячи человек.

Шаг был откровенно рискованный, но как оказалось полностью оправданный. Только быстрое и своевременное введение дополнительных сил, позволило защитникам встать на пути врага непреодолимой стеной. Дважды за короткий срок, они обращали в бегство албанцев и боснийцев, нанося им ощутимые потери.

Когда же под грохот барабанов в дело вступили янычары, удача также не захотела смотреть в их сторону. Сначала стрельцы дали залп по ним из ружей и пищалей. Затем на янычар обрушился град гранат, которыми забросали их казаки, а в довершении всего по рядам воинов Халиль паши ударили ядра и картечь.

Русским удалось подтащить к пролому всего четыре пушки, но и этого оказалось достаточно, чтобы внести сумятицу и волнение среди идущих на приступ янычар. Последней каплей, что склонила чашу весов в пользу защитников Чигирина, стала рукопашная атака казаков. С громкими криками, заглушивших грохот боевых барабанов, грозно потрясая обнаженными саблями, выскочили славные запорожцы за стены крепости и обрушились на врага.

Бились они столь яростно и лихо, как будто были бессмертными или заговоренными от вражеской пули или клинка. Без малейшего страха набросились казаки на воинов Халиль паши и принялись безжалостно рубить их, что называется «в капусту». И не выдержали янычары их атаки и, позабыв обо всем, с позором отступили от стен Чигирина, вернее сказать от тех их остатках, что остались.

Вечером этого дня командир янычар выслушал много горьких и колких упреков в свой адрес от Хусейн паши. И на этот раз, он должен был смиренно слушать пашу и клятвенно заверять его, что завтра его славные воины смоют покрывший их знамена позор. Однако поздно вечером татарские разъезды, что грабили окрестности Чигирина, привезли вести, напрочь перечеркнувшие все планы Халиль паши. Напуганные гонцы сообщили, что в районе Бужина перевоза появились полки воеводы Шереметева, которые готовились переправиться на правый берег Днепра.

Эти известия заставили Хусейн пашу отказаться от штурма крепости и помешать противнику, переправиться. С этой целью паша приказал татарской коннице, в полном составе утром отправиться к переправе. Следом за ними паша решил отправить соединения валахов и молдаван, но Шереметев опередил турецкого военачальника.

До прихода татар к переправе, он успел отправить на помощь Чигирину четыре тысячи стрельцов и казаков под командованием Фадея Тиманина. Под покровом ночи они обошли болото и рано утром под барабанный бой, с распущенными знаменами вошли в крепость через Корсунские ворота.

Столь неожиданные действия русских, подтолкнули Хусейн пашу к энергичным действиям. Оставив валахов и сербов под стенами Чигирина, паша вместе с янычарами, албанцами и боснийцами устремился к Бужининой переправе, где по всем приметам, должно было состояться генеральное сражение с русскими.

Чтобы у осажденных не было соблазна совершить вылазку, Хусейн паша приказал боснийцу Али Бурхану вести непрерывный обстрел крепости из всех оставшихся у турок орудий, что и было сделано.

Как не спешили турки к переправе, как не гнали своих быстрых коней татары, они не успели. До их прихода Шереметев успел перебросить на правый берег часть войск, которые принялись строить ретраншемент. Прибывшие первыми к переправе татары попытались благодаря численному превосходству с ходу опрокинуть русских, но установленные на левом берегу пушки, помогли отбить их атаку.

Стоя на берегу, воевода Шереметев лично руководил стрельбой орудий и остался доволен результатами их стрельбы. Выпущенные пушкарями ядра так удачно падали на голову татарским всадникам, что те поспешили ретироваться.

Когда подошли главные силы турок, русские не только успели возвести оборонительные сооружения по всему периметру своего плацдарма, но и переправить часть пушек. Их вид, а также грохот орудий с того берега, что время от времени открывали огонь сильно смутил Халиль пашу. И вместо того, чтобы сразу атаковать врага, он приказал воинам молиться, так как наступило время намаза.

Свершение молитвы позволило командиру янычар отвергнуть все нападки Хусейн паши, которые он обрушил на голову Халиль паши.

- Укрепленные верой воины лучше сражаться – коротко произнес он, когда Хусейн паша высказал все, что думал по поводу поведения янычар.

Чтобы ни у кого не возникло подозрения в неискренности слов Халиль паши, рано утром, он призвал к себе любимого сотника Ислам-малика и, вручив ему, зеленое знамя пророка, приказал воткнуть его в лагере гяуров, у самого края берега.

- Иди и исполни мой приказ или не возвращайся совсем – произнес Халиль паша двухметровому богатырю и тот послушно потек исполнять его волю.

Сказать, что у переправы был яростный бой – значит, ничего не сказать. Разогретые призывами дервишей и всевозможными наркотическими смесями, янычары рвались в бой как одержимые. Их не страшили ни пули, ни ядра, летящие им навстречу, ни копья и сабли врага на которые они налетали со всего размаха. Смерть в бою была пропуском в рай, где их ждали прекрасные девы, молочные реки и обильные сады. Так стоит ли держаться за грешную жизнь ради прекрасного грядущего?

По несколько раз врывались янычары в русские ретраншементы и если бы не вторые валы, они бы наверняка сбросили полки Шереметева в днепровскую воду. Видя, какая сила атакует укрепления, воевода приказал переправить на правый берег всех, кто мог держать оружие. Оставив только конную сотню для защиты себя и пушек, что грохотали не смолкая. Стремясь внести свою толику в грядущую победу.

Именно выпущенное с левого берега ядро оторвало голову Ислам-малику, когда он, раскидав заступивших ему дорогу стрельцов, поднялся таки на второй вал и собирался бежать к днепровскому берегу.

Собранные воедино, полки под командованием воеводы Василия Трубецкого, удачно выбрав момент, атаковали потерявших кураж турок и, несмотря на их численное превосходство, обратили в бегство. Целых пять верст, гнали они противника, пока наступившие сумерки и приказ Шереметева не заставили их вернуться к переправе.

По подсчету находившегося с воеводой голландского посланника Маастриха, османы потеряли около десяти тысяч человек убитыми и пленными, тогда как потери русских оценивались им в две с половиной тысячи убитых и четырех тысяч раненных. Часть из которых, отдало богу душу в течение недели.

Подсчитав потери, Хусейн паша собрался продолжить сражение до победного конца, благо численный перевес по-прежнему был на его стороне, но тут прискакал гонец от Али Бурхана. Оказалось, что госпожа судьба после стольких капризов, неожиданно улыбнулась османам, да ещё как.

Исполняя приказ паши бомбардировать Чигирин, али Бурхан добился ошеломляющих результатов. После одного удачного выстрела, подточенные предыдущими взрывами мин, часть крепостной стены рухнула на большом протяжении. Теперь это был не небольшой пролом, а огромная брешь, которую было невозможно быстро заткнуть.

Кроме этого, рухнувшая стена погребла под своими обломками многих защитников Чигирина. Благодаря чему воинам Али Бурхана удалось не только проникнуть в крепость, но даже занять часть её.

Отчаянное сопротивление пришедшего в себя гарнизона Чигирина, его постоянные контратаки грозили выбить турок из города и потому, требовалось срочное подкрепление.

Узнав об удаче Али Бурхана, Хусейн паша не раздумывал ни минуты и, оставив против русского лагеря всю татарскую конницу, возвратился к Чигирину.

Следующим утром, войска уже были выстроены для решающего сражения с врагом, когда на взмыленных конях, в турецкий лагерь ворвались гонцы с фирманом султана. В нем, повелитель правоверных приказывал Хусейну не теряя времени возвращаться на берег Дуная.

Привыкший все доводить до конца, паша не отменил намеченного штурма, но слухи о приказе султана возвращаться моментально разнеслись по всему войску. Именно этим фактом, а не храбростью и стойкостью гарнизона Чигирина, Хусейн паша объяснил великому визирю, что его воины не смогли одержать полной победы в схватке с русскими.

Как не пытались турки захватить весь Чигирин, им этого не удалось. Узнав от татар, что Шереметев со всем войском движется на помощь осажденным, Хусейн паша был вынужден держать часть войск наготове, на случай, если русские попытаются атаковать его лагерь. Как результат этой тактики, турки смогли захватить лишь только Верхний город, оставив в руках противника цитадель и Нижний город.

Не достигнув окончательного успеха, Хусейн паша приказал поджечь и разрушить все строения Верхнего города, а также бомбардировать раскаленными ядрами дома в Нижней части Чигирина. И тут судьба вновь улыбнулась османам. В результате обстрела многие дома Нижнего города к огромной радости турок загорелись и защитникам крепости, стоила огромных стараний и жертв, чтобы справиться с огнем.

- За исключением цитадели, где укрылась горстка гяуров, весь город разрушен до основания и, выполняя волю повелителя блистательной Порты – я с чистой совестью отступаю к Дунаю – торжественно объявил ягам и бекам Хусейн паша на совещании в своем шатре и все собравшиеся радостно согласились с ним. Главная цель похода Чигирин действительно перестал существовать как город, а покорение Киева остальных городов Левобережья можно было отложить на будущий год.

Изготовившиеся к последнему смертному бою, защитники цитадели с удивлением заметили, как ранним утром августовского дня, полчища ненавистных турок вместо того чтобы идти на штурм, покинули свой лагерь и скрылись за горизонтом в западном направлении.

Поначалу израненный полковник Ляпунов заподозрил в действиях противника какой-то подвох, скрытую угрозу. Но подошедший к руинам крепости воевода Шереметев успокоил его.

- Ушли, османы! Ушли, басурмане, проклятые! Отстояли мы Чигирин! Выполнили наказ государя! – радостно восклицал воевода, пытаясь вселить в умы и души, смертельно уставших людей мысль о победе над супостатом.

Глядя на оставшиеся от крепости руины поначалу с этим было трудно согласиться, но потом до стрельцов и казаков доходило понятие того, что они – победители.

Чигирин, наш? Наш! Турки ушли? Ушли! Побили мы их много? Много, тогда в чем сомнения? В том, что Чигирин лежит в руинах? Так это ничего. Война без потерь не бывает. Государь прикажет заново крепость отстроить, отстроим. А не прикажет, значит не надо. Ему виднее, ведь он император.

Глава XXVI. Да как было дело, да под Царьградом.

В третий раз бил челом донским казакам посланец великого государя, императора и царя Всея Руси Дмитрия Иоанновича. В третий раз понадобилась их помощь Москве в борьбе со зловредными османами, губителями русского народа и гонителями православной веры. В третий раз послал он к вольным людям Дона царским послом Фрола Спиридонова.

Большие подарки привез он зимой казацкой старшине, дабы к следующему лету построили казаки свои быстроходные челны, и вышли на них в Черное море искать зипунов на турецком побережье.

- Вам это дело хорошо знакомо. Не раз вы хаживали по южным морям, мстя туркам за нанесенные обиды. Государь Дмитрий Иоаннович просит вас как можно больнее ударить по Трапезунду и Синопу, чтобы вселить страх в сердца и души османских беклярбеков. А чем сильнее они вас испугаются, тем больше сил будет вынужден султан Ахмед забрать у Хусейн-паши, что собрался в поход против государя.

Польщенные просьбой императора и его щедрыми подарками казачьи атаманы согласились пойти в новый поход, но при этом постарались взять с государя по максимуму. Много времени старшина сидела и рядилась со Спиридоновым о той цене за казачью кровь, что прольется в этом походе. На многое царский посол согласился, а то в чем не смогли найти согласия оставили на потом.

Хорошо зная деловитость и ответственность казаков, Спиридонов не стал контролировать подготовку донцов к походу, несмотря на настойчивые советы дьяка Курицына.

- Смотри Фрол Демидович, обманет казачье государя, как пить дать обманут. Деньги вперед с нас сдерут, а с исполнением будут тянуть до морковного заговенья. Ты бы дал им хотя бы только половину, вернее было – жужжал надоедливой мухой дьяк, но Спиридонов и бровью не повел.

- Не обманут, я их знаю – отмахивался от него посол, но Курицын не унимался.

- Смотри, тебе перед государем отвечать за их деяния – пугал дьяк, но Фрол был твердого мнения.

- Значит, отвечу.

- Можешь и головой ответить.

- Значит, отвечу головой. Тебе какая забота?

- Да мне тебя жалко! Пропадешь, не за понюшку табака!

- Спасибо за жалость, Ермолай Петрович, но уж как-нибудь сам справлюсь с поручением государя. Благо дал он мне большие полномочия.

Упоминание о больших полномочиях, быстро заставили дьяка замолкнуть и больше не надоедать Спиридону своими советами, но от своего дьяк не отступил. С огромным нетерпением ждал от наступления весны, чтобы вместе со Спиридоновым приехать на Дон и своими глазами увидеть острогрудые казацкие челны, изготовленные к дальнему плаванию.

Однако дьяк и тут не успокоился и попытался проверить степень готовности их к походу и тут же получил жесткий отпор у казаков.

- Убери ты этого таракуцку от челнов наших от греха подальше, - обратились к Спиридонову казачьи атаманы, - трещит и трещит, угомона на него никакого нет! Хлопцы у нас горячие, побить ненароком могу.

Кончался месяц май, когда казачья флотилия спустилась вниз по Дону и миновав Азов вышли на морские просторы. Как и в прошлом году, верховным атаманом был избран Дружина Романов. Успех прошлого года поднял его над остальной старшиной, и казаки вручили ему булаву власти.

Несмотря на то, что большую часть своей жизни донцы провели на суше и возле реки, морское дело они хорошо знали. Подгоняемые попутным ветром, казачьи челны уверенно шли к югу, рассекая своими носами синюю гладь Сурожского моря.

Не встречая на своем пути военных кораблей османов, челны играючи добежали до Керченского пролива и остановились. В другое время, Дружина Романов обязательно бы попробовал на зуб крепость Ени-Кале, но на этот раз у казаков были иные планы и они прошли мимо, придерживаясь восточного побережья моря.

Все свою злость и удаль они обрушили на гарнизон Тамани, чьи две пушки стали обстреливать казачьи челны. Высадившись на берег, донские молодцы приступом взяли невысокие крепостные стены Тамани и предали город огню и разграблению.

С опаской и тревогой смотрели турецкие часовые с крымского берега за ярким заревом, что было хорошо видно в спустившейся на землю ночи. Всю ночь и весь следующий день ожидали османы нападения казаков, но господь отвел от них эту напасть. Пробыв в крепости один день, гяуры покинули Тамань, повернув носы своих челнов на юг.

О появлении донцов, комендант Ени-Кале в тот же день сообщил беку Кафы, а тот в свою очередь без промедления извести Стамбул. Бурно пеня веслами морские просторы, устремилась быстроходная галера с тревожным гонцом на борту к повелителю правоверных султану Ахмеду.

Помня, что главными объектами нападения казаков в основном были Синоп и Трапезунд, султан распорядился отправить к пашам этих крепостей предупреждение о нависшей над ними угрозе. В виду того, что главные силы империи были заняты на Кавказе и на Днепре, султан приказывал пашам отбить нападение неверных своими силами. При этом он всячески преуменьшал силы казаков и без всякого зазрения преувеличивал силы османов.

Быстро скакали гонцы султана, стремясь как можно скорее выполнить волю повелителя, но казацкие челны не уступали им в скорости. Не прошло и двух дней с того момента когда паша Трапезунда получил фирман султана как на горизонте появились корабли Дружины Романова.

Как и писал повелитель османов, казаков было мало и количество на них пушек, можно было сосчитать на пальцах рук. Это прибавило настроения у защитников Трапезунда, что открыли оружейный и орудийный огонь по кораблям казаков, едва только они оказались в пределах досягаемости их огня.

Каждый удачный выстрел вызывал бурю эмоций и громкие крики среди османских солдат и жителей Трапезунда, высыпавших гурьбой на крепостные стены. Находившийся там же паша, важно стоя в сопровождении свиты, врем от времени, покрикивал на своих солдат, хваля их или ругая в зависимости от результата их стрельбы.

Все внимание турок было приковано к челнам казаков и мало кто, обратил на то, как к стенам города со стороны суши подошел большой отряд неприятеля. Не доходя до крепости несколько верст, атаман разделил свое войско, и часть казаков двинулось к Трапезунду по суше.

Идя на приступ вражеской крепости, казаки отказались от привычных для этого дела штурмовых лестниц. Во-первых, на их сооружение требовалось много времени, а его у казаков в сложившейся ситуации просто не было. Во-вторых, от бежавших из турецкой неволи казаков Архипа Гордеева и Никиты Долгопола, Дружина Романов знал слабые места в оборонительной системе Трапезунда,

Архип говорил, что знает один участок крепостной стены, чья высота не превышала двух косых саженей с изрядно обвалившимся от ветров и дождей гребнем. Быстро подняться на него, при помощи специальных крючков и крепкой веревки для казаков было парой пустяков.

Вариант был действительно соблазнительным, но Никита Долгопол, уверял о наличие в крепостной стене тайной калитки. Она находилась в старой казарменной конюшне и конюхи, часто таскали через неё сено для лошадей, миную главные ворота крепости.

Именно через неё казаки и собирались в первую очередь проникнуть за стены Трапезунда. Для этого, были отряжены самые могучие из донцов, главным оружием которых были ломы и молоты. С их помощью они намеривались вскрыть дверь тайного прохода. На тот случай, если калитка окажется заложенной камнем, двое казаков несли большой бочонок, доверху наполненный порохом. По уверению бывалых минеров, этого заряда вполне хватило бы разнести в клочья главные ворота крепости, а не какую-то там тайную калитку.

Сведения, рассказанные Никитой Долгополом, полностью подтвердились. Калитка оказалась на месте и после недолгого сопротивления пала, под могучими ударами казацких молодцов. Дальше было делом техники и везения, которое явно сопутствовало донцам. Никем незамеченные, они достигли главных ворот крепости, перебили караул и впустили главные силы казацкого войска.

Чтобы напугать жителей Трапезунда и одновременно дать сигнал Мартыну Анисимову командовавшего казачьими челнами, Романов приказал казакам поджечь несколько домов, что было сделано с большой охотой. Черный дым и яркое рыжее пламя вместе с отчаянными криками - «Казаки! Казаки!», в мгновения ока сломили боевой дух турок вместе с пашой Трапезунда.

С быстротой молнии очистили они стены крепости и бросились спасаться от страшной смерти, столь бесцеремонно заглянувшей им в лицо. Будь на месте паши из Трапезунда удалой храбрец, он бы наверняка бы смог использовать узость и кривизну местных улиц и попытался отбить нападения врага. Благо казаки не имели серьезного численного превосходства и действовали наугад, не зная местных улиц.

Однако паша трусливо бежал, вслед за ним бежала его свита и солдаты, а местные жители принялись гасить пожар, что с каждой минутой разрастался. Так как дома стояли впритык друг к другу и ветер дул с моря.

Так пал Трапезунд, но победители недолго почивали на лаврах. Сократив на один день привычный срок торжества победителей над побежденными, верховный атаман повел свою флотилию на запад, держа курс на Синоп.

Справедливо считая, что быстроходные челны прибудут в главный турецкий порт на южном побережье Черного моря раньше пеших беглецов из Трапезунда, казачий атаман рассчитывал на элемент внезапности и не ошибся.

Казачьи корабли беспрепятственно прошли морской отрезок, что разделял две цели их похода, распугивая по пути рыбачьи лодки, баркасы и фелюги.

Зная, как хорошо укреплена Синопская бухта артиллерийскими батареями, и имея ограниченное число казаков, Дружина Романов отказался от нападения на турок со стороны моря. Главный упор атаман решил сделать на удар со стороны суши и тут, как нельзя лучше пригодилась пороховая мина.

Дополнив заряд вторым бочонком с порохом, чтобы наверняка получить желаемый результат, казаки по совету Савелия Прохорова, поместили их железный сундук, в котором трапезундский паша хранил свою казну. Сделано это было для того чтобы шальная вражеская пуля не попала в мину и тем самым не перечеркнула замыслы казаков.

Вновь высадившись на берег неподалеку от Синопа, они двинулись к цели, сокрушая все на своем пути, но тут им Фортуна отвернулась от них. В самом начале пути, казаки наткнулись на четырех всадников выехавших им навстречу. Естественно, славные дети степей схватились за пистолеты и ружья и открыли шквальный огонь по противнику, но смогли убить только троих турок. Четвертый всадник, несмотря ни на что уцелел, и яростно нахлестывая коня, стрелой полетел в Синоп.

По этой причине, когда казаки приблизились к главным крепостным воротам, турки их уже ждали. Пушкари запалили фитили, солдаты зарядили свои ружья, а лучники, наложили стрелы на тетивы.

Многие из казаков были убиты или ранены после того как стены крепости окутал дым выстрелов. Однако самое печальное было в том, что были убиты оба казака, что несли железный сундук с миной.

Не успев пробежать и половины пути, сначала погиб один из носильщиков, а затем и другой, отчаянно пытавшийся продолжить свой путь, волоча ящик за прочное кольцо, вделанное в его стенку.

Увидев, что план штурма крепости под угрозой, не дожидаясь команды, уцелевший казаки подбежали к ящику и попытались доставить его к стенам крепости. Видя, что противник предает большое значение непонятному предмету, турки открыли ураганный огонь по группе храбрецов и вновь, удача была на стороне османов.

Казаки погибли, не добежав до цели всего двадцать шагов. Осознав опасность, что таилась в ящике, турки принялись обстреливать его из ружей, но железная броня с честью выдержала смертельный экзамен. Возникла патовая ситуация, османы не могли уничтожить мину, а казаки не могли доставить её к стенам крепости. Турки убивали любого, кто пытался добраться до ящика.

Неизвестно как долго длилось бы это противостояние, но в дело вмешался казак Тихон Горемыка. Обладая недюжей силой, он снял с петель толстую дверь одного из окрестных домов и, используя её как щит, сумел добежать до сундука. Затем прикрываясь от пуль и стрел, что буквально искромсали несчастную дверь, ухватил одной рукой за кольцо, он доволок ящик до ворот.

Не обращая внимания на камни, которые турки принялись яростно швырять в него с крепостных стен, Тихон перевернул ящик и установил бочонки рядом с воротами. Длинный дымящийся фитиль, он заранее заткнул за пояс и, убедившись, что огонек не погас, поднес его к пороху.

Что думал смелый казак в это время неизвестно. Возможно, он надеялся, что успеет отбежать от мины и, прикрывшись дверью, спасется. Возможно, им двигал лихой азарт боя, но перед тем как он сделал последний шаг, один из защитников крепости застрелил его из ружья.

Громким торжествующим криком разразились османы, увидев, как рухнул смелый казак возле бочонков с порохом, однако радость их оказалась преждевременной. Перед смертью Тихон успел поджечь запал одного из бочонков и вскоре мощный взрыв разнес в щепки ворота.

Не успел осесть столб дыма и песка порожденный взрывом Горемыки, а казаки уже бежали в атаку, на разные лады, крича «Ура!». Мощным эхом перекатывалось оно с одного края казачьей цепи на другой, нагоняя страх и отчаяние на засевших на стенах крепости турок.

Сколько не стреляли они по донцам, сколько не палили из пушек, но так и не смогли остановить их бросок, к рухнувшим на землю искореженным воротам. Ибо ничто не могло остановить казаков в их стремлении отплатить врагу за пролитую кровь своих товарищей.

И тут полностью повторилась трапезундская история. Едва только казаки ворвались внутрь крепости, как османы, стали стремительно очищать её стены. Так как не оказалось у них храбрости и силы духа вступить в бой с этими гяурами, что вопреки молитвам солдат султана Ахмеда, в одно мгновение оказались у них за спиной. Что грозно размахивали своими острыми саблями, стремясь утолить свою жажду гнева османской кровью.

Предчувствие не обмануло турок. Почти каждый из казаков имел к ним свой счет и стремился как можно быстрее и с большими процентами его погасить. Никого из них не нужно было бросать на преследование турок на извилистых улочках Синопа. Они сами, подобно быстрым и могучим гепардам пардусам преследовали убегающего врага и уничтожали его.

Два дня праздновали во дворце паши казаки свою победу, но и как в Трапезунде, добычи им досталось мало. Так как большая часть жителей этих двух городов составляли греки и армяне, а грабить единоверцев, казакам запретил царь Дмитрий Иоаннович.

Именно этот факт и лег в основу речи, с которой обратился к казакам их верховный атаман, на третий день взятия Синопа.

- Другим мои, товарищи. Славно мы послужили государю нашему, взяли обе крепости, о которых он нас просил. Долго будут помнить османы этот наш славный поход, которым мы достойно расплатились за многие горести и обиды, что они нам нанесли. За слезы и муки тех, кого угнали они в свое страшное рабство. Расплатились, но не до конца – Дружина замолчал и стал внимательно смотреть за реакцией своих товарищей. Чей привычный гул после последних слов атамана замолчал, и наступили тишина.

- Говорю не до конца, потому что гложет мое сердце страстное желание продолжить наш поход, - честно признался атаман. - Знаю, многие из вас спросят зачем? Мы взяли Синоп и Трапезунд, и турки обязательно бросят против нас свой флот. Обязательно бросятся в погоню. К чему зря испытывать судьбу, тогда как нас ждут дома дети и жены, отцы и, матеря, и он будут по-своему правы. И потому мои слова будут обращены к другим, для которых казачья слава не пустой звук. Для тех, у кого ещё остались счеты с турецким султаном и их не испугают пули и ядра осман. К тем, кто готов сыграть в кости с чертом, чтобы ещё больше вогнать осиновый кол в его зад!

Атаман вновь замолчал, выжидая момента, когда самые нетерпеливые и отчаянные казаки не повскакивали с мест и не закричали в его сторону: - Говори, батька! Что ты предлагаешь сделать!? Чем турка огорошить хочешь!!?

- Что предлагаю? – незамедлительно откликнулся Дружина, - предлагаю прогуляться до Зонгулака. Там крепостные стены плюгавенькие, цыпленок перемахнет. Зато есть, где разгуляться и чем поживиться, а заодно подпустить страха на султана. К бабке не ходи, точно бросит против нас весь свой флот, что стоит на Босфоре!

- От Зонгулака до Стамбула совсем ничего. Турок может и прихватить на обратном отходе – послышались голоса осторожных, но они тут же потонули в криках сорви голов.

- Когда это было, чтобы казак турка боялся!? Не было такого никогда. Всегда казаки и турок и татар и ногаев с черкесами бивали! – неслось из взбудораженной толпы.

- Могут и в Синопе прихватить. Если долго будем рассуждать да рассусоливать – усмехнулся Романов. - А если все сделаем быстро, то они только пятки наши увидят.

- Эх, была, не была! – воскликнул Пахом Сердюков и, схватив шапку, с силой швырнул её на пол. - Господь не выдаст, свинья не съест! Согласен идти с тобой в Зонгулак и вставить хороший фитиль султану Ахмету! Даже, если помру, точно буду знать, что знатно насолил басурманам поганым! Что не зря прожил свою жизнь на белом свете. Пиши меня первым, пока молодежь чешется и вздыхает!

Упрек, брошенный старым казаком, тотчас был подхвачен молодой порослью. Под озорные крики и прибаутки принялись они записываться и писаря, чем полностью переломили настроение всего круга. Казаки, даже те, у кого не лежало сердце к походу на Зонгулак, были вынуждены согласиться с мнением большинства. Проявляя в этот момент законную осторожность, можно было получить упрек в трусости, от чего казаку было трудно отмыться.

Казалось, что казачий атаман все верно рассчитал. Зонгулак пал от удара со стороны суши и при этом потери со стороны донцов были минимальными. Как и прежде, казаки гуляли во взятом городе два дня, и никто не посмел оказать им сопротивление.

Везение кончилось на третий день, когда казачья флотилия готовилась покинуть разоренные её берега. Едва отошли они от берега, как на горизонте показалась огромная темная туча шедших под парусами турецких кораблей. С каждой минутой их становилось все больше и больше, и верховный атаман приказал повернуть челны обратно. Оторваться в открытом море от больших кораблей было невозможно.

- Надо дождаться темноты, а потом попытаться прорваться вдоль берега по мелководью. Турок ночью не сможет вести прицельный огонь, да к тому же побоится преследовать нас на мелководье – предложила старшина и все донцы приняли это решение командиров. Сидя на берегу и дожидаясь наступления темноты, казаки принялись подбадривать друг друга.

- Ничего, тьма наступит, и турок только нас и видел. Ужом выскользнем у него между пальцев, а если попытается схватить, укусим.

- Точно укусим. Да так укусим, что он бедный чесаться будет до самого второго пришествия.

Настроение у казаков было боевое. Пути отхода были намечены, но после полуночи, когда они собрались идти на прорыв, внезапно разразилась страшная буря. Волны били с такой силой, что три тяжелых казацких струга перевернуло как легкое перышко. Остальные успели причалить к берегу и вытащить свои челны на сушу.

Всю ночь, весь день и ещё одну ночь с неистовой силой ревел ветер и бушевало море. Когда же наступило утро следующего дня перед казаками предстала ужасная картина. Весь берег был завален мертвыми телами турецких моряков и обломками их кораблей. Одних могучая стихия выбросила на далеко на берег и они лежали облепленные песком, водорослями и птицами. Другие лежали на полосе прибоя и набегающие волны постоянно шевелили утопленников, отчего создавалось впечатление, что они живы.

К этой картине следовало добавить всевозможные обломки корабельного рангоута, обрывки канатов, снастей и парусов, которые подобно змеям обвивали тела погибших османов или покрывали их неким подобием савана.

Все это вызвало у казаков удивление и страх, но не надолго. Спешно сотворив молитву Пресвятой Деве, донцы принялись потрошить пояса утонувших турок, справедливо полагая, что деньги покойникам уже ни к чему.

По количеству тел и числу обломков выброшенных морской стихией на берег, можно было говорить, что буря погубила, если не весь султанский флот, то точно большую его часть. Это открытие обрадовало донцов. Теперь можно было спокойно возвращаться домой не опасаясь погони, но тут Дружина Романов вновь обратился с словом к казачьему кругу.

- Други мои и товарищи. Великую милость даровал нам Господь позволив лицезреть свою великую силу обращенную против наших врагов – татар и турок. Первый раз видел я её в деле, когда прошли мы с вами как по посуху через Сиваш и разорили родовое гнезда. Второй раз сегодня, когда за одну ночь и один день избавил нас Господь от грозного флота османов и это неспроста. Ибо вижу я в гибели турок божью волю, приказывающую нам немедля идти на Стамбул. Который должны мы также разгромить и порушить как разгромили и порушили Бахчисарай.

Слова атамана моментально раскололи казачий круг. Многие атаманы и старшины были против продолжения похода.

- Вспомни чем закончили свои походы на Стамбул Байда и Гонта! Сложили свои и другие буйные казачьи головы пытаясь прорвать через стены Царьграда! Не гневи Бога, Дружина! Господь открыл нам путь домой – значит нам надо возвращаться и все тут! – кричал атаман Иван Рогалев и его слова были поддержаны многочисленными криками. - Хватит, навоевались! Домой пора и все дела!

Однако многие казаки поддержали верхового атамана и среди них был молодой сотник Семен Кандыба.

- О чем ты говоришь!? – яростно прокричал он Рогалеву. - Быть возле ручья и не напиться!? Да тебя бабы засмеют, когда они узнают, что ты отказался от похода на Стамбул, стоя в двух шагах от него целый и невредимый! Пусть у Байды и Гонты ничего не получилось, а вот у нас получиться. Им господь так не помогал отправив на корм рыбам весь флот султана, а нам помог.

- Так вот и весь флот! Откуда ты это знаешь!? – кричал ему обозленный Рогалев.

- Знаю, - уверенно отвечал Кандыба, - а если не веришь сходи и посчитай сколько их на берегу валяется и сколько на дне рыб кормит. Султан против нас отправил все свое войско, нам остается только прийти и взять Стамбул.

- У Стамбула крепкие стены. Их можно оборонять и малым числом воинов! И если вы надеетесь взорвать их как взорвали ворота Синопа, то зря! Их не удастся разрушить даже, если взорвать у их основания весь наш порох, ибо они неприступны.

Аргумент приведенный Рогалевым мигом спустил казаков с небес на грешную землю. Огорошенные, они стали вспоминать сколько у них бочек с порохом, но никто точно этого не знал. Также никто не знал сколько нужно пороху, чтобы устроить пролом в цареградской стене. Все казаки знали, что стены Стамбула огромны и крепки, и осаждавшие город турки не смогли пробить их из пушек.

Сторонники возвращения домой радостно потирали руки, но тут господин счастливый случай, послал на подмогу Дружине и Кандыбе, старика Лазаря. В молодости он попал в плен к туркам, был рабом у стамбульского писаря, который за провинность отправил Лазаря гребцом на галеры. Откуда тот через семь лет сбежал, лишившись одного глаза и трех пальцев.

- Врешь! – вскричал Лазарь, гневно сверкая своим налитым кровью глазом. – Врешь, что стены Царьграда неприступны! Нашим порохом их не взять, но можно взорвать им ворота!

- Как же! Дадут тебе турки подвести к своим воротам двадцать пудов пороха! Всех перестреляют и перебьют! Это тебе не Синоп! – кричали сторонники Рогалева, но Лазарь твердо стоял на своем.

- Если ты дурень потащишь мину к главным воротам, то тебя точно убьют из ружей и пушек или закидают гранатами. В Царьграде есть много старых ворот, что были когда-то заложены и теперь не охраняются.

- И ты их знаешь или предлагаешь нам их поискать? – немедленно спросили старика.

- Знаю, - гордо ответил он. - Над ними в честь своей победы Вещий Олег прибил свой щит, после чего греки его намертво заколотили и замуровали камнями. От времени кладка раскрошилась, а бревна сгнили, я сам их видел. Одной мины должно хватит, чтобы их разрушить.

После этих слов, Дружина немедленно призвал казаков проголосовать и вновь большинство донцов оказалось на его стороне. Не могла казачья душа пройти мимо возможности насолить турецкому султану. Дернуть за бороду и дать увесистого тумака в самой его столице.

Удача часто улыбается храбрым, улыбнулось она и донским казакам. Быстро добрались они до Босфора и взяли приступом охранявшую пролив крепость. Высадились на сушу и двинулись на Царьград наводя на турок ужас и смятение, разоряя его окрестности, как в свое время разорял их Вещий Олег.

Узнав о появлении казаков султан Ахмед упал духом. Ведь главные силы империи были задействованы на Кавказе и Днепре. В столице был лишь небольшой отряд янычар и дворцовая стража, однако султанша Кёсем быстро привела его в чувство. По её совету султан отправил гонцов к паше Румелии с требованием отправить против казаков войско. Аналогичные письма были отправлены паше Греции и Эпира, так как султанша не была уверена, что Румелийский паша сможет одолеть нежданных врагов. Многочисленные беглецы рисовали такие ужасные картины, что трудно было установить численность напавших на Стамбул казаков.

На срочно собранном совете дивана, было решено закрыть все ворота столицы для того, чтобы враг не мог внезапным приступом не смог проникнуть в город. Все находящиеся в столице войска были подчинены паше Явузу, которому была поручена оборона Стамбула.

- Ничего, страшного, мой господин, - успокаивала Кёсем султана Ахмета. - Много племен приходило к стенам этого города, но не всем удавалось взять его стены. У казаков нет осадных орудий, а для того чтобы взять город штурмом нужны длинные лестницы, которые легко можно обрушить. Нужно только, чтобы на стенах постоянно стояла стража и были заготовлены камни, бревна и котлы с варом и смолой.

- Все это у нас есть, господин, - вторил султанше Явуз. - Я уже отдал приказ бекам о том, чтобы они доставили на стены камни и котлы. К вечеру уже все будет готово и проклятые гяуры никогда не поднимутся на стены твоей столицы.

- А вдруг они не станут штурмовать стены, а ударят по воротам, как это было в Синопе!? Что тогда? – испуганное спросил султан пашу.

- Возле каждого из ворот столицы установлены скорострельные пушки из числа тех, что подарил тебе французский король. Они не позволят казакам приблизиться к воротам и заложить под них мину – заверил Ахмеда Явуз и тот успокоился.

- Нам нужно продержаться неделю, крайний срок две, пока паша Румелии не пришлет нам подмогу. Тогда казаки окажутся зажатыми между двумя огнями и им придется либо погибнуть, либо бежать. Второй вариант, мне кажется наиболее вероятным.

- А греки, что живут в Стамбуле? Они не поднимут восстание и не ударят нам в спину, в тот момент когда мы будем биться с казаками?

- Нет, господин. Столичные греки трусливы. Они предпочитают молоть языками на базаре и закрытыми дверями, чем выступить с оружием против власти. Посланные мною на улицы стражники наводят на них страх своим видом и заставляют сидеть дома. К тому же, между греками и казаками нет никакой связи, благодаря которой они бы одновременно выступили против нас. Об этом мне доносят шпионы, которые давно за ними наблюдают. Греки не выступят, будь спокоен.

- Может стоит отправить гонца к Хусейн-паше? Пусть бросит все свои дела на Днепре и срочно идет домой – предложил султан которого слова паши не слишком успокоили. Выросший с убеждением, что армия султана огромна и многочисленна, он хотел видеть возле себя это многочисленное войско.

- Думаю, что это не совсем правильная идея, мой господин, - возразила Ахмеду Кёсем. - Возвращение армии Хусейн-паши займет не один месяц и когда он приведет к стенам Стамбула свое войско с казаками будет все кончено.

- Войск паши Румелии будет достаточно, чтобы разгромить казаков – поддержал султаншу Явуз, но Ахмеда продолжали терзать сомнения.

- А если не хватит? А если казаки разгромят их? Что тогда?

- Кроме солдат паши Румелии к нам на помощь идут войска из Мореи и Эпира. Их казаки никогда не одолеют.

- Почему ты так уверен?

- Не знаю сколько пришло казаков к стенам Стамбула, - честно признался Явуз, - может две тысячи, может пять, но никак не больше. Для большего числа воинов они должны были построить огромный флот своих челнов, а его, согласно словам беженцев из Синопа и Трапезунда они не видели.

- Хорошо, - молвил Ахмед после некоторого раздумья. - Будем надеяться на крепость стамбульских стен и малое число казаков пришедших к ним.

Явуз с Кёсем поспешили с ним согласиться, но не были с ними согласны донские казаки. Создав видимость своего присутствия в одном месте, ночью они скрытно подошли к месту, что указал им Лазарь и затаились.

Опытные воители, они хорошо знали, что самый сладки сон у стоящего на часах караульного утром. Простояв всю ночь напряженно пуча глаза в темноту, человек засыпает утратив бдительность с первыми лучами рассвета.

Все ночь, подобравшиеся к стенам Стамбула с миной казаки, слушали перекличку стоявших на постах часовых и перестук их шагов во время обхода ими стен.

Лазарь не обманул Дружину. Ворота в стене имелись и они были давно заброшены. Что было по ту сторону стен можно было только догадываться и потому, сооружая мину, казаки не пожалели пороха.

По условному знаку поданному притаившимся казакам Дружиной Романовым, те запалили фитили у мин и стали стремительно отходить в разные стороны. Их шаги разбудили прикорнувшего часового, но было уже поздно. Он успел лишь перегнуться через гребень стены, чтобы разобраться, что там за шум, как внезапно прогрохотал оглушительный взрыв и вырос огромный столба огня.

Заложенная казаками мина не только полностью разрушила каменную кладку ворот, но даже частично повредила их арку. Часть камней из неё упало на землю и перегородили образовавшийся проход, но это не могло остановить бросившихся на приступ казаков. В один момент достигли они пролома и ворвались в город.

Пока стоявшие на часах турки пришли в себя. Пока они собрали солдат и вместе с камнями и котлами приблизились к пролому в стенах Константина, все было кончено. Казачье войско уже полностью проникли за крепостные стены и неудержимой толпой растекались по Стамбулу.

Когда-то казак Гонта с товарищами хитростью проникли в Стамбул, но не зная его улиц заплутали, были окружены и перебиты турками. Теперь у казаков был свой проводник в лице Лазаря, что уверенно вел их улицам Стамбула, которые стремительно преображались.

Доносившие паше Явузу о настроении стамбульских греков шпионы сильно ошибались. Греки действительно предпочитали говорить чем действовать, но едва казаки оказались по эту сторону крепостных стен, как все поменялось. Стремительно стряхнув с себя вековой летаргический сон, сыны Эллады взялись за ножи и прочие оружие и стали вспарывать животы султанским шпионам, а заодно и стражникам, с которыми у них были старые счеты.

Одно дело когда за твоей спиной стоит огромная сила и тогда достаточного одного грозного окрика и одного бряцания оружием, чтобы навести порядок, нагнать страх. Теперь же, стражники остались один на один с огромной толпой и разом утратили свою силу. Увидев в руках бунтовщиков оружие, они дружно бросились в рассыпную, спасая свои жизни.

У паши Явуза был шанс спасти ситуацию и справиться с прорывом казаков, как в свое время справились с отрядом Гонты, но Судьба не была милостива к османам в этот день. Ведомы Лазарем казаки уверенно шли к султанскому дворцу, а вышедшие из повиновения греки заблокировали целые кварталы города.

Все, что он мог сделать – это во главе трехсот человек попытаться остановить врага на подступах к дворцу, пока посланные им люди должны были привести на защиту Ахмеда снятые со стен войска. Ими можно было одолеть казаков, но паше фатально не повезло.

Вопреки всем ожиданиям и надеждам, казаки не заплутали по улицам Стамбула. Их воинство не раскололось на несколько отрядов и они не занялись грабежом богатых домов, оказавшихся на их пути. Казаки шли быстро, целеустремлено, что не оставило паше никаких шансов на выигрыш.

Как истинный осман, он до последнего бился на подступах к дворцу, позволив султану его жене и детям ценой собственной жизни убежать на ту сторону пролива. Когда ведомые Дружиной Романовым казаки ворвались в Топкапы, там они застали евнухов, гарем и султанскую сокровищницу.

Узнав о бегстве султана и гибели паши Явуза, снятые со стен янычары и части дворцовой стражи поспешили покинуть объятый беспорядками Стамбул, на улицах которого примкнувшие к победителям греки устроили настоящую резню.

Чудом спасшийся от смерти султан Ахмед укрылся в Бурсе, откуда послал письмо Хусейн паше и великому визирю с требованием прислать войска для защиты правителя правоверных и наведения порядка в восставшем против турок Стамбуле.

Глава XXVII. Смоленский поход короля Сигизмунда.

Много испытаний послала Судьба Речи Посполитой и её королю Сигизмунду Вазе за последнее время. Было тяжко, было горестно и порой казалось, что всему этому уже не будет конца, но господь наконец-то смилостивился над истерзанной татарами Польшей и послал ей благую весть.

Июль пошел свою верхушку когда из Кенигсберга пришло срочное сообщение. Внезапно, среди полного здоровья, скончался главнокомандующий шведских сил в Ливонии и Пруссии генерал Левенгаупт.

Сразу поползли слухи о его отравлении польскими шпионами и это было вполне логично и ожидаемо. Ведь чем иначе чем происки коварных врагов можно объяснить, что так рьяно рвавшийся в поход на Варшаву генерал, вдруг почил в бозе за три неполных дня.

Не менее радостной вестью для поляков было то, что приемником его на боевом посту стал генерал Шлипенбах, в противовес своему предшественнику не отличавшийся особой резвостью и боевитостью. Злые языки утверждали, что этот военачальник без приказа короля не хотел и пальцем пошевелить, не то чтобы вынашивать далеко идущие планы против врагов короля.

Сказать, что столь внезапное перемена положения обрадовало верховных сановников польского королевства, значит не сказать ничего. И король Сигизмунд, и канцлер Мазовецкий и великий гетман Ходкевич были в полном восторге от столь щедрого подарка судьбы. Который в один момент полностью развязывал им руки в борьбе с новоявленным русским императором. Теперь, когда об шведской угрозе Варшаве можно было смело забыть, ничто не мешало полякам начать поход против Дмитрия. Чьи главные силы по донесению королевских шпионов «изнемогали» в борьбе с турками на берегах Днепра. И высокая троица начала действовать.

Ходкевич с головой ушел в подготовку своего порядком застоявшегося воинства к дальнему походу. Канцлер Мазовецкий с удвоенной силой принялся наседать на сенаторов, требуя от этих скупердяев денег для борьбы с московитами, а король Сигизмунд, заявил, что подобно королю Стефану Баторию сам поведет польское войско на заклятого врага Речи Посполиты - Московию.

- Московиты просто не выдержат двойного удара по ним с юга и севера. Само божественное проведение на нашей стороне, даруя столь великолепный шанс раздавить русское царство раз и навсегда, - важно вещал Сигизмунд своему окружению, примеривая на себя образ своего удачливого предшественника Стефана Победителя. - Такое удачное стечение обстоятельств возникает раз в тысячу лет, никак не меньше и мы не имеем права упустить этот шанс.

Желая доказать своим подданным пример личного радения за интересы отечества и публично уличить Сенат в скаредности, король потратил большую часть своих личных доходов на покупку наемников.

Из-за начавшейся в Европе войны цены на услуги ландскнехтов заметно подскочили, да и сами вольные стрелки и топоры не горели желанием воевать в дикой и варварской России. Где не было хороших дорог, больших городов, а был холод, много снега и страшные медведи, по ночам бродившие вокруг сел и городов в поисках пропитания.

Впрочем, две с половиной тысяч англичан, шотландцев, французов и валлонов агенты Сигизмунда сумели навербовать в течении месяца в Саксонии, Бранденбурге и Силезии. О чем было торжественно объявлено на всех столичных площадях и что вызвало презрительную улыбку у гетмана Ходкевича.

- Что значат эти жалкие крохи для предстоящего похода против русских? Смех один да и только. Основная тяжесть падет на плечи польских солдат, которые лучше любого наемника знают как лучше воевать с русским медведем – скрипучим голосом ворчал полководец, попивая мозельское вино, бочонок которого ему прислал князь Лев Сапега как приз за проигранный спор.

Два месяца назад, князь побился об заклад с Ходкевичем, с пеной на устах утверждая, что поход поляков на московитов в этом году не состоится. Все было так очевидно, что литовский магнат выставил целый бочонок дорогого вина и неожиданно для всех проиграл.

- Никак сам черт ворожит этому Ходкевичу – бубнил князь отправляя великому гетману его выигрыш, обливаясь при этом горькими слезами.

- У князя Пожарского много пехоты, но мало конницы. Не смогут его холопы противостоять моим гусарам. Не смогут! – говорил великий гетман своему собеседнику ротмистру Яну Любомирскому. В преддверии грядущего похода Ходкевич повысил его в должности и сделал своим помощником.

- Ясное дело не смогут! Как бог свят! – немедленно откликнулся тот на слова гетмана и с готовностью поднял свою чашу полную глинтвейна. Из всех крепких напитков старый рубака предпочитал именно его.

- Разобьем схизматиков! – отхлебнув изрядный глоток, ротмистр поставил чашу на стол и пан Корчинский наполнил её снова. - Однако все кто имел дело с Пожарского, говорят, что князь не такой как другие русские воеводы. Он мало пьет вина в походе, не придается веселью, а перед битвой лично производит диспозицию войск, тщательно проверяя выполнение отданных им приказов.

Также говорят, что он хитрый тактик. Когда у противостоящего ему противника имеется перевес в кавалерии или артиллерии, то старается преуменьшить его, различными хитрыми штучками. Всякими «гуляй-городом», переносными рогатками или скованными цепями возами.

Любомирский выжидающе посмотрел на гетмана, но тот в ответ только раздраженно махнул в его сторону рукой.

- Ерунда! Сейчас для меня главное, как можно скорее сойтись с Пожарским в большом сражении. А там, с твоими орлами я его непременно разобью, несмотря на все его хитрости и премудрости.

- Да будет так! - Любомирский с готовность поднял свою чашу, призывая в помощники правому делу господа бога и Ченстоховскую матерь божью, однако святые не торопились откликаться на призыв ротмистра.

Словно невидимо присутствуя при разговоре двух ясновельможных панов, князь Дмитрий Пожарский всячески уклонялся от генерального сражения с поляками.

Вопреки надеждам Ходкевича, что русские будут подобно клещу держаться за захваченный ими Мстиславль, этого не произошло. Узнав о том, что Ходкевич выступил против него в поход, Пожарский без боя оставил город и отступил к границе. Чем доставил старому полководцу большое недовольство.

Оставив короля Сигизмунда вместе с малыми силами вершить суд над изменившим ему русским городом, гетман продолжил преследование противника. Однако как он не пытался догнать русского воеводу, он так и не смог навязать Пожарскому сражение ни на границе, ни после того как её пересек. К удивлению польского воителя князь воевода отошел вглубь русских земель, так и не скрестив с врагом оружия.

Естественно, подобные действия Пожарского породил град насмешек со стороны польских шляхтичей. Кем они его только не называли собравшись в своих шатрах за чашей вина. И подлым воришкой, что позарился на чужое добро, и трусливым шелудивым псом и даже чертом бегущим от ладана. Каждый из шляхтичей стремился как можно больнее уколоть русского воеводу, придумав ему обидное прозвище или сравнение.

- Так мы его в два счета до самой Москвы догоним, а затем в Сибирь сошлем! – весело шутили поляки. Король всячески старался поддержать их боевой дух и петушиный настрой, но гетман Ходкевич был иного мнения.

- Очень мне не нравиться это отступление князя Пожарского. Как будто специально заманивает нас в ловушку – без обиняков заявил гетман королю на одном из военных советов, но тот не захотел его слушать.

- Какая ловушка? Пожарский боится нашего превосходства в коннице вот поэтому и отступает.

- Отступает – да, но на чей счет прикажите записать те потери, что несут наши фуражиры которых мы каждый лень отправляем в русские деревни за провиантом? С каждого такого похода войско теряет от пять до десять солдат и чем дальше мы идем, тем больше эти потери становятся. В отличие от былого похода Дмитрия на Москву, нас русские крестьяне встречают не криками радости и покорностью, а топорами и вилами.

- Неужели ваши офицеры забыли как следует наказывать взбунтовавшихся холопов? Плетью и саблей, а если позволяет время то и острыми кольями – язвительно произнес монарх.

- Это не всегда помогает, ваше величество, ибо русские предпочитают действовать против нас из засад и исподтишка. Вчера шесть человек погибло выпив воды из отравленного колодца в маленьком селе. Мои солдаты, естественно, спалили, но вот людей не вернешь.

- Мне ли говорить вам, пан великий гетман, что война не бывает без потерь. Да, мы теряем людей в мелких стычках, но при этом мы уверенно движемся к Смоленску и его взятие сторицей окупит все наши потери.

- Вы уверены, что Пожарский оставит Смоленск без боя также как оставил Мстиславль? Я бы не был так в этом уверен. На месте Пожарского я бы не стал сдавать столь важную крепость без боя.

- Да!? – Сигизмунд театрально вскинул брови. – Лично я уверен в этом по той причине, что главные силы русских воюют с турками на Днепре и дела у них там идут из рук вон плохие. Не сегодня-завтра турки возьмут Чигирин и двинуться своим победоносным войском на Москву. В этой ситуации Дмитрию будет важен каждый солдат для обороны столицы и потому, Пожарский не будет сильно цепляться за Смоленск. В лучшем случае для нас даст у его стен бой чтобы сохранить лицо перед царем, в худшем, сожжет, вместе со всеми запасами.

- Не могу не согласиться с вашей логикой, ваше величество, но судя по той тактике, что действует Пожарский, дальше Смоленска он отступать не будет. Большого сражения нам не даст и сядет в крепости в осаду. Благо стены города и собранные в нем запасы позволяют ему это сделать.

- Хорошо, пусть сядет. Разве нет у нас тяжелых пушек? Разве нашим канонирам не по силам разнести стены Смоленска в пух и прах?!

- Я помню историю осады русской крепости Псков войском короля Стефана Батория. Тогда у него было больше чем у нас войска и пушек. Никто не дышал ему в затылок, но он так и не смог взять этот поганый русский городишко.

- Вы большой скептик, пан гетман, - насмешливо произнес король - И как вы смогли одержать столько громких побед?

- Я большой реалист, ваше величество. И именно мой реализм помогал мне добиваться побед в борьбе с врагами Польши – с достоинством ответил Ян Кароль.

- Будем надеяться, что и этот поход закончится для Польши успехом – пробурчал Сигизмунд, которого несговорчивость старого военачальника стала раздражать.

Оба спорщика с нетерпением ждали, какой сюрприз преподнесет им Пожарский у стен Смоленска и князь воевода не подвел их.

Зная от разведки, что Ходкевич стремиться во чтобы то ни стало встретиться с русским войском в большом сражении, Дмитрий Михайлович решил дать его на подступах к Смоленску. Этому способствовало удачное расположение местности, где он намеривался встретить противника, а также ряд обстоятельств, главным из которых был внутренний ропот.

Очень много людей, как среди командиров, так и среди простых воинов, было много недовольных непрерывным отступлением русского войска. Не ведая планов и замыслов полководца, они покорно выполняли его приказы, глухо ропща при этом. И чем ближе был Смоленск, тем сильнее становился ропот и не считаться с ним было уже нельзя. Князь прекрасно понимал, отступи он без боя от Смоленска, его солдаты либо поднимут бунт и откажутся повиноваться, либо разбегутся.

Не отставали от них и московские недруги князя. Постоянно нашептывавшие царю о том, что Пожарский в тайном сговоре с Сигизмундом и хочет открыть польскому войску дорогу на Москву.

Государь, естественно, не верил этим наветам, регулярно получая от воеводы донесения, в которых он подробно излагал исполнение стратегического плана, который был в свое время представлен царю и им одобрен. Согласно ему, князь должен был заманить польское войско вглубь русских земель и связать активность противника сев в осаде в Смоленске. Это гарантировано ставило крест на возможность поляков продолжить поход на Москву, а вкупе со скорым наступлением осени сводило на нет их любую наступательную активность.

В своих ответных письмах, государь ни словом не укорил Пожарского за его отход с границы. Но при этом, неизменно напоминал, что в столь трудное для страны время, нужна пусть маленькая, но победа. Одним словом, просто так князь отступать уже не мог и решил дать врагу сражение.

Зная, в каком пагубном состоянии находится боевой дух у части его солдат, князь приказал построить войско и обратиться к нему с речью.

- Воины мои, братья мои. Многие из вас постоянно спрашивают себе, куда нас ведут? Как долго мы будем отступать перед поляками, оставляя без боя наши города и села? Многие из вас горят желанием скрестить оружие с дерзким врагом и я объявляю вам, что завтра вы сможете это сделать. Мы нашли хорошее место, где можем дать бой врагу использовав против него всю свою силу и не позволим сделать это ему самому.

За нашей спиной Смоленск и от того как мы с вами будем биться зависит не только его судьба, но и судьба Москвы и всего Русского государства. Сдюжим, выстоим в этом бою и все будет хорошо. Дальше Смоленска враг не пройдет. Струсим, испугаемся поляка и тогда ему будет открыта дорога на Москву, где сейчас мало войска. Все оно сейчас сражается на Днепре с турками под рукой воеводы Шереметева.

Я говорю вам эту правду не для того, чтобы напугать вас, ибо знаю, что среди вас трусов и малодушных нет. Говорю, чтобы каждый из вас знал за, что он будет биться завтра с врагами не на жизнь, а насмерть, ибо мертвые сраму не имут.

Стоявшие перед воеводой воины ответили ему громкими радостными криками и Пожарский удалился, делать последние приготовления перед грядущим сражением.

По планам воеводы, оно должно было произойти на переправе через речку Стырню, особенности местности которой ограничивали возможность поляков использовать ударную силу кавалерии в полной мере.

Когда Ходкевичу доложили, что русское войско стоит на противоположном берегу переправы, старый воевода сразу заподозрил неладное, в отличие от короля, пришедшего в восторг.

- Ну, что я говорил, пан гетман!? Пожарский даст нам бой и отступит к Смоленску! Вы рады этому?

- Я всегда рад возможности скрестить оружие и потрепать противника, ваше величество. Однако, встреча русских в столь необычном месте наводит на мысль, что здесь не все чисто. Наверняка они готовят нам какую-то гадость.

- Надеюсь – эта гадость не помешает вашим гусарам разнести их лапотную рать в дребезги!

- Можете не сомневаться, ваше величество, мои гусары исполнят свой долг перед Польшей и королем – заверил Сигизмунда гетман, но как оказалось сделать это было непросто.

Переправу через реку с обоих сторон окружал густой непроходимый лес, исключавший возможность нанесения флангового удара по русской рати. Что отступив от переправы и оставив полякам небольшой плацдарм полностью перегородила дорогу. Такое построение вынуждало польскую кавалерию идти в лобовую атаку на лес копий и пик русских воинов изготовившихся к бою.

Зная прежнюю тактику противника, гетман Ходкевич усиленно искал взглядом щиты знаменитого «гуляй-города», но к своему удивлению так их и не нашел. Не было видно и рогаток, что ещё больше убеждало полководца, что дело тут не чисто, но отступать было поздно.

- Будь, что будет, а там разберемся – пробурчал Ходкевич в тронутые сединой усы и дал команду к атаке противника.

Выставив вперед свои тяжелые копья, крылатые гусары уверено приблизились к переправе и быстро преодолели реку. В этом месте она была не глубокой. Речная вода едва доходила до груди лошадей и это позволяло полякам наступать на врага не теряя своего боевого строя.

Полные желания поскорее разгромить мужиков лапотников, крылатые гусары устремились в атаку и тут начались сюрпризы, которых так опасался великий гетман. Не успели польские кавалеристы проехать и десяти шагов, как попали под град ядер и шрапнели, летевших в них справа и слева.

Оказалось, что на обоих флангах русского войска находились пушечные батареи по пять орудий с каждой стороны. Точно наведенные на переправу они разили с флангов плотные ряды крылатых гусар, нанося им нещадный урон.

Не успели поляки оправиться от одного коварного удара противника, как он незамедлительно нанес по ним и второй. Демонстрируя хорошую выучку, передние ряды русской пехоты неожиданно опустились на колено, открыв обзор мушкетерам, что находились за их спинами.

Выждав когда вражеская конница приблизиться на расстояния выстрела, они дали один за другим два залпа, после чего пехотинцы вернулись в исходную позицию, выставив перед собой лес копий.

К чести гусаров ротмистра Новодворского его кавалеристы не ударили в грязь лицом и понеся потери от ядер и пуль противника, не отвернули своих коней в сторону, продолжили атаку. Ведомые своим командиром, кто копьем, кто саблей, они сражались с врагом подобно львам, но так и не смогли прорвать строй русской пехоты.

Словно муравьи, к месту схватки подходили все новые и новые копейщики, прочно подпирая передние ряды, где солдаты князя Пожарского бились не на жизнь, а насмерть. Многих из русских воинов повергли наземь удары польских гусар, но и пики царских солдат находили свои жертвы в этой жаркой сече.

Храбро бился в передних рядах сотник пан Адам Бужинский. Подобно тарану, его тяжелое копье первого гусара в войске гетмана Ходкевича било по вражеской пехоте. Каждую свою новую победу приветствовал он громким криком, но на его беду оказался на его пути Иван Саватеев, кузнец из Вжецка.

Видя как безжалостно громит пан Бужинский ряды русской пехоты, схватил он свой любимый молот и метнул его в могучего рыцаря. Метнул от всей души, метнул метко. И угодил его молот прямо в челюсть пану сотнику, отчего вмиг померкло у него все в глазах от боли и рухнул он под копыта, где и нашел он быструю смерть.

Громкий крик отчаяния охватил хоругвь ротмистра Новодворского при виде гибели Адама Бужинского. А тут ударили по гусарам мушкетеры, что успели перезарядить свои ружья и дрогнули «крылатые люди», заколебались, а затем развернули коней и понеслись прочь, получив вдогонку новый град ядер и картечи.

Большие потери понесла в этом бою хоругвь Новодворского, но вслед за ней устремились на противника другие хоругви польского войска. Вызнав главный секрет противника, гетман Ходкевич ввел в бой большие силы. И пока часть кавалерии вновь атаковала в лоб ряды русской пехоты, другая половина устремилась на пушки противника, имея приказ гетмана уничтожить их любой ценой.

Подобно молнии устремились на врага «крылатые люди», но и князь Пожарский не дремал, довольствуясь одержанным успехом. Предвидя атаку противника на свои пушки, он приказал установить перед ними рогатки за которыми разместил пехоту с ружьями и бердышами.

Пока стрельцы вместе с пушкарями отражали натиск врага, за их спинами спешно возводили «гуляй-город», который стал непреодолимой преградой на пути польской кавалерии. Как бы яростно не рубили они соединенные между собой щиты своими саблями, как не пытались пробить их тяжелыми копьями, ничего не вышло. «Гуляй-город» устоял под натиском врага, как и устояла русская пехота под ударами хоругвей ротмистров Пухальского и Телембовского.

Тяжко было русским воинам в схватке с врагом. Желая прорвать строй копейщиков польские гусары бились не жалея живота своего. Один из них пан Ястржембский из Стрючков, осенив себя крестным знаменем погнал своего коня на передние ряды русской пехоты желая ценой собственной жизни пробить в них брешь.

Такие приемы часто срабатывали в бою, но только не на этот раз. Полякам противостояло не толпа наспех вооруженных мужиков, а хорошо обученные воины, и увидев летящего на копья Ястржембского они дружно уперли древки пик в землю. Лихой гусар на всем скаку наскочил на них и повис на них с конем как жук на булавке.

Трудно было воинам князя Дмитрия Михайловича, но они выстояли, чувствуя поддержку товарищей за своими спинами. Что быстро и вовремя вставали на места павших и выбывших из строя бойцов. Что дружными залпами время от времени угощали наседающего на них врага, сбивая напор поляков и охлаждая их ярость. Все вместе они выстояли и вновь заставили отойти «крылатых людей» гетмана Ходкевича.

Стремясь во чтобы то ни стало одержать победу, Ян Кароль приказал своим воинам форсировать реку ниже по течению и лесом выйти в тыл и фланг противника. Эту задачу поручил он ротмистру Любомирскому, но и этому славному воину ветреная Фортуна не подарила свою улыбку.

Ведомые им кавалеристы сумели благополучно форсировать реку и не понеся при этом никаких потерь углубились в лес. С трудом продвигались всадники пана Любомирского среди густых деревьев, медленно, но верно заходя в тыл русскому войску. Они уже преодолели большую часть пути, как неожиданно для себя уткнулись в непроходимый лесной завал. Сооруженный по приказу князя Пожарского на всякий случай, он спас русское войско от внезапного удара врага.

Сам Дмитрий Михайлович не предавал завалу большого значения и отрядил к нему небольшой отряд стрелков вооруженный самострелами и пищалями. Им конечно было не по силам разгромить хоругвь ротмистра Любомирского, но нанести врагу урон, а главное поднять тревогу они смогли.

Тщетно искали поляки проход в сплошной стене поваленного леса, тщетно пытались растащить деревья. Завал был сделан на совесть, а из-за него в направлении врагов летели пули и стрелы. Целый час простояли поляки перед рукотворной твердыней не в силах её преодолеть, пока к сторожам не подошло подкрепление. Рой пуль и стрел стал гуще и пан ротмистр, громко поминая черта и его бабушку приказал своим кавалеристам отходить не солоно хлебавший.

Свыше пятисот воинов не досчиталось польское войско после этого сражения, тогда как потери со стороны русских не достигали и ста сорока человек. Раздосадованный Ходкевич отступил за реку и стал дожидаться подхода пехоты и пушек. Надеясь с их помощью, в новом бою разгромить Пожарского, но тот не стал этого дожидаться.

Когда на следующий день поляки вышли к переправе, на том берегу никого не было. Под покровом ночи князь воевода отошел от переправы вместе со всем своим войском. Узнав об этом великий гетман бросил в погоню за русскими две панцирные хоругви, справедливо полагая, что пешие соединения не способны далеко уйти, но госпожа Удача упрямо продолжала смотреть в другую сторону.

Не успели гусары отъехать от переправы и двух верст, как столкнулись с завалом, перекрывавшим проезжую дорогу. Конечно, он был не столь высок и прочен как тот с которым столкнулись кавалеристы ротмистра Любомирского. За ними не сидели вражеские стрелки, из-за него не летели стрелы и пули, но так как ясновельможные паны кавалеристы чурались ворочать руками подрубленные стволы деревьев, они не могли его преодолеть.

Только при помощи подошедшей пехоты дорога была расчищена и гусары вновь поскакали вперед стремясь наверстать упущенное время, но им опять не повезло. Ещё дважды натыкались они на лесные завалы, что устроили солдаты Пожарского на пути своего отступления. И хоругви вновь ждали пехоту, окончательно упустив возможность догнать противника.

Дав на Стырни успешное сражение, Дмитрий Пожарский продолжил движение к Смоленску. При этом, под страхом смерти, князь заставлял крестьян из расположенных вблизи дороги деревень уходить в леса. Забрав с собой все съестные припасы с фуражом, чтобы вступившие в села поляки ничего в них не находили. В случае же неповиновения, Пожарский приказал своим людям сжигать непокорные деревни, в назидание для других.

Так, оставляя после себя одно разорение, князь дошел до Смоленска, за стенами которого он укрылся со всем своим войском. Намериваясь в этом славном русском городе, дать решающее сражение польскому королю и великому гетману.

В тот же день Пожарский собрал большой совет и вместе со смоленским воеводой Шеиным стал готовить город к обороне. Хорошо зная все сильные и слабые стороны крепости, воевода предложил заложить часть городских ворот используя остальные для вылазок. Имея ограниченный запас времени для того, чтобы успеть осуществить этот план, Шеин приказал соорудить возле ворот большие деревянные срубы и доверху набить их камнем и землей. Это нехитрое приспособление не позволило бы полякам подвести к створкам ворот мину и взорвать их.

Ратники и многие из жителей не покладая рук трудились день и ночь выполняя приказ воеводы и успели изготовить защитные короба к приходу врагов. Когда лучи сентябрьского солнца озарило стяги подошедших к Смоленску польских полков, у смолян все уже было готово. Город изготовился к длительной осаде, готовый погибнуть, но не сдаться на милость врагу.

Узнав, что Пожарский не оставили город, а сел в осаду, король Сигизмунд покрылся пятнами гнева и в негодовании воскликнул: - Сели в осаду?! Так пусть он станет для русских огненной могилой, когда мы сотрем в пыль этот городишко! Я превращу Смоленск в сплошные руины и потому запрещаю принимать его капитуляцию!

В отличие от короля, гетман был более сдержанней, хотя сбывались его худшие опасения.

- Князь Пожарский решил проверить крепость наших кулаков. Что же, мы охотно предоставим ему эту возможность. Придется мне на старость лет освоить профессию зубодера, чтобы вырвать у русских их смоляной зуб – мрачно пошутил Ходкевич на военном совете, который был собран для обсуждения вопроса как следует брать Смоленск.

- Его величество надеется, что это не займет у вас много времени. Очень надеяться – подчеркнул советник короля пан Збигнев Збых, которого Сигизмунд послал на военный совет вместо себя. Длительная езда по русским дорогам сильно утомила монарха и он отдыхал.

- Не раньше, прежде чем к городу подойдет пехота и артиллерия. Так и передайте, его величеству – решительно произнес гетман.

- Но через месяц может выпасть снег. Надо торопиться, пан гетман. Турки и татары не могут вечно сковывать на Днепре главные силы русских, а шведы пребывать в нерешительности.

- Я не господь бог и не могу творить чудеса – взяв город по мановению пальца, господин советник.

- Его величество считает, что достаточно одного решительного натиска для овладения Смоленском – советник важно поднял палец призывая офицеров и гетмана прислушаться к воле государя, но его старания пропали даром.

- Смею заметить, что решительный натиск исключительно хорош на балах и в постели, но никак не при осаде крепости – невозмутимо молвил Ходкевич, чем породил веселые улыбки на лицах офицеров, а Збых, в свою очередь залился красной краской праведного негодования.

- Я очень надеюсь, что пожелание короля будет исполнено, господа – советник гордо вскинул голову и с достоинством покинул совет, где его никто не хотел слушать.

- Черта лысого я поведу своих гусар на штурм Смоленска! – гневно воскликнул ротмистр Любомирский. - Мое дело рубать врага в чистом поле, а не брать крепость приступом! Я не желаю терять своих людей при штурме стен и в схватках в проломах!

- Мы тоже согласны с ротмистром, пан гетман! – тот час воскликнули Пухальский и Телембовский, - не дело кавалерии штурмовать города!

- Если прикажу, пойдете штурмовать, - холодно отчеканил Ходкевич и эти слова подействовали на ротмистров сильнее любого грозного окрика. - Но пока в этом нет необходимости. Сейчас у вас будет другая задача, не менее важная чем штурм Смоленска. Неизвестно сколько мы здесь проторчим, а половина наших запасов уже съедена. Поэтому, приказываю вам отправиться в окрестные деревни и пригнать от туда подводы с продовольствием и фуражом. С местными крестьянами можете не церемониться и забирать у них все припасы. Все понятно? Тогда исполняйте.

Глава XXVIII. Смоленское сидение.

Как не отказывался и не сопротивлялся гетман Ходкевич немедленному штурму Смоленска, он был вынужден уступить воле короля. Не последнюю роль в этом деле сыграл француз Жером Бертран заявившего себя как специалист по минной войне. Именно под его руководством были изготовлены две мины, при помощи которых поляки намеривались взорвать двое смоленских ворот: - Днепровские и Пятницкие.

Воротные срубы прикрывавшие их, были сделаны на скорую руку и из-за своей небольшой высоты порождали иллюзию того, что они не создадут серьезных помех при взрыве мин. По приказу Ходкевича, под покровом ночи, два отряда поляков сумели незаметно доставить мины к выбранным для атаки воротам и в условленный момент подожгли их фитили.

Два мощных огненных столба разверзли густой мрак ночи и могучим ударом сотрясли смоленские стены. Изготовившиеся к штурму солдаты с радостным криком бросились на приступ ожидая застать русских врасплох, но не тут-то было. Не успели поляки приблизиться к воротам как на всех прилегающих к ним стенам загорелись факелы, хорошо освещая плотные ряды атакующих. Вслед за этим с соседних башен ударили пушки и пищали, каждый выстрел которых находил одну или две жертвы.

К огромному разочарованию поляков, взрывы мин не принесли нужного им результата. Благодаря защитному срубу, Днепровские ворота не получили серьезных повреждений и поляки были вынуждены отойти от них, неся ощутимые потери от огня с крепостных стен.

Взрыв мины возле Пятницких ворот серьезно повредил их створки. Одна их половина упала внутрь крепости, другая повисла на петлях и когда поляки пошли на приступ оборвалась, придавив много солдат. Что касается самого сруба, то он был разрушен частично и доставлял атакующим полякам серьезные неприятности. Они должны были сначала взбираться на него, затем прыгать в воронку и только потом могли проникнуть в крепость.

Так как воеводы точно предугадали место ночного штурма, они заранее сосредоточили в этой части крепости дополнительные силы, которые не позволили полякам ворваться в Смоленск. Русские воины грудью встали в проломе ворот, храбро отражая все попытки врага опрокинуть их.

Большую помощь в этом деле, им оказали пушки с соседних башен и стрелки засевшие на ближайших стенах. Их плотный огонь в купе со стойкостью оборонявших пролом солдат заставили поляков в беспорядке отступить.

Известие о неудачном исходе штурма, вызвало у короля Сигизмунда приступ сильной ярости. Его величество просто рвал и метал от охватившего его гнева и походным докторам пришлось срочно ставить ему пиявки, дабы монарха не хватил удар.

Когда же король успокоился и пришел в чувство, он вызвал к себе гетмана и француза Бертрана. От первого, он потребовал скорейшей доставки к стенам Смоленска осадной артиллерии, второму приказал срочно готовить новые мины. Одновременно с этим, Сигизмунд приказал рыть подкоп под стены Смоленска с тем, чтобы взорвать их.

- Я обещал Пожарскому устроить огненную геенну, я это сделаю! – воскликнул монарх грозно потрясая сухими кулачками с дряблой кожей.

Окрыленный королевским доверием, Бертран с удвоенной силой занялся выполнением поручения короля. Под его руководством был начат подкоп под крепостную стену вблизи Копытинских ворот находившихся в западной части города. День и ночь рыли поляки подземных ход, но и эти действия не застали осажденных врасплох. Князь Пожарский с первого дня осады приказал выделить специальных сторожей, в обязанности которых входило слушать землю.

Вскоре, сторожа донесли, что поляки роют подкоп и князь поручил Шеину начать контрминную борьбу с врагом. Смоляне стали рыть свою подземную галерею, через которую они смогли проникнуть во вражеский подкоп и перебить всю рабочую команду. После этого в подкоп была заложена пороховая мина и он был взорван.

Обозленный Бертран приказал копать две новые траншеи, но и эти подземные работы были быстро обнаружены осажденными. Тем временем к стенам Смоленска подошла долгожданная осадная артиллерия, что послужило поводом для Сигизмунда устроить в своем шатре пир. На него был приглашен командир тяжелых пушек Ганс Пфуль, клятвенно обещавший польскому королю снести стены Смоленска своими орудиями.

Обрадованный Сигизмунд подарил немцу перстень со своей руки, но выполнить обещание хвастливому саксонцу оказалось проблематично. Привычно развернув свои тяжелые орудия для стрельбы по осажденному городу, Пфуль обнаружил, что его славные канониры находятся в зоне огня смоленских пищальников. Их меткие выстрели быстро отправили на тот свет четырех пушкарей саксонца и изрядно напугав его самого, сбив с головы немца шлем с красивым плюмажем.

Испуганный Пфуль бросился к гетману и стал требовать защиты для своих канониров, без которой он не мог исполнить данное королю обещание. Едко усмехнувшись в адрес саксонца, Ходкевич приказал установить возле пушек толстые деревянные щиты, надежной прикрывших орудийную прислугу от пуль смолян.

Как только защита была установлена, напуганные было канониры разом подняли головы, расправили плечи и позабыв про свой недавний страх принялись лихо обстреливать крепостные стены огромными ядрами. Стремясь наверстать упущенное время и при этом произвести должное впечатление на короля, с большим интересом наблюдавшего со стороны за результатами стрельбы.

Стоит сказать, что пушкари Пфуля хорошо знали свое дело. Каждое пушечное ядро угодив в крепостную стену сразу выбивало из неё множество кирпичей. Превращая их в груду мелких осколков, образуя большую дыру. Конечно, после этого попадания стена, чья толщина достигала шести метров, продолжала стоять. Но в результате обстрела количества дыр росло, приводя к постепенному разрушению всей каменной кладки.

Видя, что враг неуязвим от огня их пищалей, смоляне решили взорвать осадные пушки из-под земли и принялись рыть под них подкоп. Началось незримое состязание пушкарей и саперов кто быстрее справиться с поставленной перед ним задачей и счастье оказалось на стороне русских.

Немецкие канониры вели свой огонь по стенам Смоленска неторопливо и чинно. С перерывами для отдыха и приема пищи. Твердо веря в то, что их методичность и пунктуальность обязательно принесут им победу.

В отличие от них, русские саперы копали землю без устали, денем и ночью. Стараясь как можно быстрее добраться до месторасположения зловредной батареи, заложить под неё мину и устранить смертельную угрозу, нависшую над Смоленском.

Пушкари Пфуля успели наполовину разрушить крепостную кладку, когда неожиданно, среди белого дня прогремел огромной силы взрыв. Он не только полностью уничтожил всю осадную батарею врага вместе с орудийной прислугой, но и большой запас пороха и ядер находившихся рядом с пушками.

Хвастливый саксонец в этот момент находился рядом с орудиями и силой взрыва его тело отбросило далеко в сторону. Когда к нему подбежали, Пфуль был ещё жив, но полученные им раны оказались смертельными. Он скончался перед самым приездом короля, что привычно наблюдал за стрельбой орудий со стороны.

Исполненный христианской добродетели, Сигизмунд подошел к телу погибшего и закрыл ему глаза своим платком. При этом его величество не обнаружил на руке саксонца своего драгоценного подарка. Возмущенный монарх приказ немедленно найти перстень, но как его не искали, найти так и не смогли.

Не желая смириться с потерей осадных орудий, Сигизмунд приказал как можно скорее доставить из Слуцка новые осадные орудия, чтобы довести разрушение смоленских стен до конца. Узнав об этом решении короля, гетман Ходкевич только сокрушенно покачал головой, но спорить с венценосцем не стал.

Тем временем француз Бертран доложил его величеству, что подземные работы подходят к концу и скоро стены Смоленская взлетят на воздух. Желая как можно скорее увидеть это долгожданное зрелище, король приказал французу временно прекратить работу в одной из траншей и бросить все освободившиеся силы на завершение прокладки другой. Это скоропалительное решение Сигизмунда оказалось фатальным для самого Бертрана и сыграло злую шутку с осажденными смолянами.

Большой шум в польском подкопе моментально подсказал воеводам, что в самом скором времени враги предпримут попытку взорвать стены Смоленска и они незамедлительно ответили контрмерами. По приказу Шеина, в свою контртраншею, что пролегала между двумя польскими подкопами, смоляне заложили мощную мину и взорвали её в самый разгар работ вражеских саперов.

Прогремевший взрыв уничтожил не только всю бригаду польских землекопов, но и самого Бертрана в придачу. Короля от этого известия вновь едва не хватил удар. Монарх проклинал Шеина, Пожарского и всех смолян на чем свет стоит, но криками и стенаниями делу было трудно помочь. От постоянных неудач у многих поляков опустились руки и они стали поговаривать о том, чтобы покинуть лагерь несчастливого короля, но тут свое веское слово сказал Ходкевич.

Великий гетман бесцеремонно оттеснил короля от руководства войсками к тайной радости самого Сигизмунда. Ходкевич пристыдил шляхтичей за малодушие и сказал, что в скором времени Смоленск будет взят. После чего, не дожидаясь прибытия новых тяжелых пушек, приказал возобновить обстрелы поврежденного участка крепостной стены из полевых орудий.

На удивленные вопросы своего окружения какой толк от подобной бомбардировки, поскольку ядра полевых пушек были гораздо меньше ядер бомбард, гетман кратко отвечал: - Вода, камень точит.

Слова Ходкевича быстро разошлись по лагерю, вызывая понимание у одних и сочувственные улыбки у других. Видевших в действиях великого гетмана не мудрость вождя, а старческие чудачества.

Одного из таких скептиков, разведчики Василия Щекина совершившие очередную вылазку в стан врага привели в Смоленск в качестве «языка». Получив пару хлестких ударов по роже и уткнувшись разбитым носом в колесо дыбы, гордый шляхтич разом выложил Шеину и Пожарскому все, что только знал и о чем догадывался.

На свою беду, руководители обороны Смоленска поверили «языку» и не придали бомбардировке большого значения. Поскольку ядра выпушенные из полевых орудий не создавали угрозы скорого обрушения крепостных стен.

- Пока толстых сохнет – худой сдохнет – прокомментировал пальбу поляков Шеин и князь Пожарский с ним согласился. На этот раз польские батареи находились гораздо дальше от крепостных стен и воеводы не стали предпринимать никаких контрмер в виде очередного подкопа или ведения ответного огня.

Тем временем, великий гетман в тайне приказал продолжить подземную траншею начатую французом Бертраном. Соблюдая максимальную осторожность, поляки работали исключительно в то время когда стреляли пушки. По этой причине, русские слухачи не сумели вовремя обнаружить приближения врага и поляки смогли благополучно подвести мину, под полуразрушенную стену.

Учитывая предыдущие неудачи осады, Ходкевич отказался от ночного штурма решив атаковать Смоленск рано утром. Желая сохранить жизни своих поляков, гетман, на острие атаки он поставил немецких наемников, что прибыли в польский лагерь вместе с осадными орудиями Пфуля.

В назначенное время, польские саперы взорвали мину и не давая время противнику опомниться, ландскнехты хлынули в образовавшийся пролом, чья ширина составляла более десяти метров. Запоздалый огонь который открыли смоляне с соседних от пролома башен не смог остановить штурмовую колонну наемников и подавив слабое сопротивление защитников Смоленска, они ворвались внутрь города.

В качестве подтверждения своего успеха, командир одного из штурмового отряда лейтенант Дитц установил свое знамя на гребне разрушенной стены. Это дало повод гетману Ходкевичу считать стену захваченной о чем он поспешил сообщить королю. Опасаясь утечки информации, гетман до самого последнего момента держал приготовления к штурму в большой тайне. Число лиц посвященных в неё можно было пересчитать на пальцах одной руки и король Сигизмунд не входил в их число.

Мощный взрыв поднял его величество с постели и пока он умывался, одевался и «ополаскивал горло» к нему прибыл гонец с вестью о взятии стен Смоленска.

Как водится любому монарху, король щедро наградил гонца за добрую весть пожаловав ему кошелек с пятьюдесятью цехинами, но радость, к сожалению оказалась преждевременной. Прозевав подготовку врага к новому штурму города, воевода Шеи тем не менее правильно угадал его возможное место. По его приказу, в районе Копытовых ворот был возведен высокий земляной вал, который не позволил немецким наемника Сигизмунда прорваться на улицы Смоленска.