Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Вместе с Гонсевским лагерь Жолкевского покинул ротмистр Хрупата, которому была поручена разведка в стане Сагайдачного. Вместе с отрядом гусар, он должен был добыть точные сведения о казачьем войске. Собираются ли они биться за Киев или намерены отступить за Днепр.

Задумка была прекрасной, но тут вмешался его величество случай. В битве при Шмыргачках валахи жестко наказали казаков за грабеж, но и сами наступили на те, же самые грабли. Захватив небольшой городок Обудрич, они предались неудержимому грабежу, полностью полагая, что им не следует опасаться полностью деморализованных казаков. На их беду, поздно вечером к городку подошел небольшой отряд казаков атамана Вихря. Узнав от беглецов о бесчинствах творимых валахами, атаман решил под покровом ночи напасть на врага. Утомленные разбоем и насилием, валахи шумно праздновали вином свой успех, когда на них налетели казаки.

И вновь, успех способствовал тем, кто застал своего противника врасплох. Много валахов погибло не столько от казацких сабель, сколько от топоров и вил жителей городка, мстящих им за свои обиды и потери. Спасаясь от возмездия, гусары в панике покинули «злой город» преследуемые казаками.

Вместе с валахами бежал и ротмистр Хрупата. В его отряде было около двадцати человек, когда их вновь окружили и тогда, спасая свою жизнь, ротмистр объявил, что он посланник гетмана Жолкевского к гетману Сагайдачному. Вот такие бывают на войне неожиданные метаморфозы.

Узнав об этом, Жолкевский жестко выбранил ротмистра, но оказалось, что действия Хрупаты удачно развязали ему руки. Упавший духом гетман Сагайдачный с радостью согласился возобновить прерванные не по его вине переговоры и тут Жолкевский во всем блеске проявил свой талант не только полководца, но и дипломата.

За полторы недели энергичных переговоров, умело используя эффект одержанной им победы он заставил Сагайдачного подписать откровенно невыгодный для себя мирный договор. По нему, за казачьим гетманом вместо четырех оставалось всего лишь одно воеводство Переяславское, в состав которого на правом берегу Днепра вошли города Фастовом и Чигирином с прилегающими к ним землями. Фастовская крепость стала западным форпостом владений гетмана, а в Чигирине, Сагайдачный решил устроить свою резиденцию. Этим самым, гетман специально дистанцировался от Киев, где бал правили попы униаты, постоянно пытающиеся под тем или иным предлогом и поводом вмешаться в его политические дела.

Вслед за территориальными потерями, последовало резкое сокращение количества реестровых казаков. Вместо шестидесяти тысяч человек, что были обещаны Сагайдачному ранее, коронный гетман своей безжалостной рукой сократил их число до восьми тысяч. Кроме этого, был добавлен специальный пункт, гласивший о возможности сокращения и этого числа казаков, в случаи нарушения ими договора или иными какими обстоятельствами.

У пана Замойского, который по поручению гетмана подписывал этот договор, пела душа, и радовалось сердце от вида гетмана Сагайдачного. Это был совсем не тот человек, что всего полгода назад, важно подбоченившись громко требовал себе от польской короны и сената сразу четыре русских воеводства. Трясущимися руками, с понурым и скорбным видом поставил Сагайдачный свою подпись под текстом навязанного ему поляками договора. Впереди ему предстояло тяжелое объяснение с казачьей старшиной, с московским боярином Бутурлиным, с простыми казаками и жителями сильно урезанной Гетманщины.

Всю эту картину триумфа польского оружия, пан Замойский в самых пышных красках описал в своих письмах гетману и королю. Но если Сигизмунд остался доволен этим известием, то Жолкевский совершенно не разделял его восторгов. Коронный гетман очень жалел, что не смог полностью разгромить взбунтовавшихся казаков, пленить их предводителя и как повелось предать его позорной смерти на базарной площади в Варшаве на потеху толпе и шляхте. Вместо этого он спешил к Полоцку, чтобы спасти от врагов литовские земли.

Глава XVII. Большая политика в Праге и Стамбуле.

На всем своем огромном протяжении восточная граница Речи Посполитой, раскинувшаяся от холодных вод Балтики до знойных земель Молдавии и Крымского ханства, была охвачена дымом и огнем сражений и битв. Литовцы и поляки ожесточенно дрались со шведами, русскими и казаками, чтобы удержать за собой данные им Судьбой земли и не дать возможности врагу передвинуть на запад границы своего государства.

Однако не только на восточных окраинах польского государства звенело железо, и раздавались выстрелы. Неспокойно было и на западных окраинах владений польского короля, где неожиданно для всех разгоралась большая европейская война.

Поводом к её началу стало решение нового чешского короля Матиаса, в виду отсутствия прямых наследников назначить в качестве своего приемника, католика эрцгерцога Фердинанда Штирийского. Видя с какой легкостью чехи отреклись от императора Рудольфа, он посчитал, что подобное решение не вызовет серьезных затруднений и жестоко просчитался. Зараженные бациллой протестантизма, чехи посчитали, что подобное решение короля Матиаса для них неприемлемо и охваченные праведным негодованием дружно выступили против него.

Главным местом этой борьбы стал чешский парламент, где протестанты с пеной у рта доказывали невозможность принятие этого акта. Один пламенный оратор сменял на трибуне другого оратора, но, несмотря на все старания протестантов, сторонники императора переиграли их. Не скупясь на угрозы и обещания, они сумели склонить на свою сторону колеблющихся парламентариев, чем обеспечили себе победу при голосовании.

Эрцгерцог был официально провозглашен наследником Матиаса и чешским королем, но сторонникам Габсбургов недолго пришлось праздновать свою победу. Уже через два дня после голосования, вооруженные чешские протестанты ворвались в парламент и под улюлюканье собравшейся на улице толпы повыбрасывали из окон дворца своих противников, всех до одного.

У несчастных людей не было ни единого шанса спастись. Кто не разбился о булыжники мостовой, тех, негодующие пражане либо сразу добивали палками и камнями, либо радостно волокли к мосту и бросали в воды Влтавы. Повторяя при этом на все лады слова: «кому суждено жить, тот не утонет».

Продемонстрировав столь бурную решительность в защите своей религиозной свободы, чешские протестанты заставили остальных парламентариев проголосовать за отмену ранее принятого акта в отношении эрцгерцога Фердинанда. О чем, чешский король и по совместительству император Священной Римской империи был извещен специально отправленным к нему гонцом.

Естественно, венский двор не мог стерпеть подобного оскорбления. Император Матиас немедленно объявил пражан негодными бунтовщиками и подлыми предателями и пригрозил их жестоко наказать. В ответ, охваченные радостным угаром гордые чехи заявили королю, что готовы умереть за свои религиозные убеждения, но не предать их.

Одним словом война была объявлена и вся Европа с напряжением стала ждать начала боевых действий, к которым как оказалось, ни одна из сторон не была готова. Недавняя война с турками сильно опустошила императорскую казну и потому, венский кардинал Клезль стал уговаривать короля Матиаса решить дело миром, но он встретил решительное сопротивление со стороны эрцгерцога Фердинанда. Желая во чтобы то, ни стало смыть нанесенную ему обиду кровью бунтовщиков, он приказал арестовать Клезля, и основательно сократив число своих денежных сундуков, двинул на восставшую Прагу десятитысячное войско под командованием графа Бюкуа.

Узнав об этом, славные наследники Яна Жижки, моментально приуныли. За почти двести лет мирной жизни они основательно утратили боевой дух своих драчливых предков. Предпочтя военное искусство пивоварению и изучению всевозможных наук, где достигли довольно значимых успехов благодаря стараниям императора Рудольфа. Единственным выходом из сложившейся ситуации для пражан, было обращение за помощью к своим единоверцам, что они со всей поспешностью и сделали. Сразу, как только австрийцы стали бренчать оружием.

Курфюрст Пфальца Фердинанд, один из лидеров европейского протестантизма в этой части Священной Римской империи, живо откликнулся на их призыв. Благо его финансовые возможности заметно превосходили возможности эрцгерцога, курфюрст снарядил и отправил на помощь своим религиозным братьям целую двадцатитысячную армию наемников под командованием графа Мансфельда.

Из-за того, что наемники Мансфельда действовали гораздо быстрее и решительнее, чем воины графа Бюкуа, они первыми появились на территории чешского королевства. А их численный перевес, заставил воинство эрцгерцога благоразумно уклониться от прямых военных столкновений и наблюдать за действиями протестантов со стороны, ожидая подхода подкрепления. Следуя этой тактике, Бюкуа отошел к Будевице, куда не замедлило отправиться чешское ополчение под командованием графа Турна.

Тягаться с хорошо вооруженными профессионалами эрцгерцога чехи не могли, но наличие за спиной мощной поддержки в виде наемников Мансфельда, позволяло им чувствовать себя вольготно. Не вступая в прямые боевые столкновения, чехи всячески донимали противника, начиная от обидных выкриков в сторону передовых постов врага и заканчивая распространением всевозможных памфлетов, воззваний и рисунков. В них католическая вера представала в откровенно непристойном виде.

В отличие от чехов, наемники были настроены более решительно и, видя пассивность своего главного противника, обрушили свою «карающую» длань, на немногочисленных сторонников католицизма в Богемии. Под лозунгом «полного освобождения» чешской земли от папской заразы, Мансфельд осадил город Пльзень, где находились сбежавшие из Праги католики.

Сам город представлял собой хорошо укрепленную крепость, где имелся достаточный запас пороха и провианта. Единственным слабым местом Пльзеня было недостаточное количество войск для защиты его крепостных стен. По этой причине горожане полностью заложили двое из городских ворот камнем и рекрутировали всех взрослых мужчин на защиту города.

По достоинству оценив силу укреплений Пльзеня, Мансфельд отказался от немедленного штурма городских стен. Он взял цитадель католиков в осаду, послав за осадными пушками, ядрами и порохом. Его армия имела небольшой запас пороха, позволяющий наемника сражаться, но никак не вести обстрел крепостных стен.

Около полутора месяца, Мансфельд простоял вблизи Пльзень в ожидании прибытия тяжелой артиллерии. Когда же это случилось, то граф немедленно приступил к действиям. В течение пяти дней, град ядер целенаправленно крушил каменные стены крепости в выбранном Мансфельдом месте, неторопливо превращая её кладку в пыль. К утру шестого в стенах Пльзене образовался пролом, в который, потрясая оружием, ринулись наемники.

Несколько часов шла отчаянная борьба между нападавшими и защитниками крепости. Прижатые к стене католики оказывали яростное сопротивление, но численное превосходство противника взяло вверх и город пал.

Следуя обычаям того времени, Мансфельд потребовал от жителей города сто двадцать тысяч золотых гульденов в качестве контрибуции и ещё пятьдесят тысяч флоринов за то, что его воины не будут грабить и сжигать город.

Ради своего спасения, горожане спешно бросились собирать нужную сумму. В дело шло все, начиная от запасов на «черный день» до золотой и серебряной посуды и церковных украшений. Все это было сложено к ногам победителей с надеждой на спасение, но и этого оказалось мало. Разгоряченные пролитой кровью и длительным воздержанием, солдаты Мансфельда захватили около двухсот монашек и стали творить насилие над ними. Когда же бургомистр Пльзень попытался вступиться за них, граф любезно пояснил ему, что «невесты христовы» не входят в число заплативших выкуп горожан и потому, он не может взять их под свою защиту.

Стоит ли говорить, что падение Пльзеня и расправа над монашками вызвало громкий ропот и негодование в просвещенной Европе. Папа римский и другие князья католической религии прокляли графа Мансфельда и потребовали от венценосных владык жестоко наказать гонителей и хулителей истинной римской веры.

В числе правителей получивших подобное послание папы Павла V был и польский король Сигизмунд. Учитывая его шведские корни, блюститель Святого Престола желал иметь веские доказательства того, что польский монарх будет твердо держаться католической веры. И потому, активно подталкивал его к не только публичному осуждению «богемской крамолы», но и военных действий против еретиков.

С первым пунктом папских пожеланий у польского короля проблем не возникло. Сигизмунд громко и ясно осудил действия пражан и признал эрцгерцога Фердинанда истинным и единственным королем Богемии, в противовес курфюрсту Фердинанду, которого чехи провозгласили своим правителем.

Что касается второго пункта, то Сигизмунд не отказывался от его выполнения, но по независящим от него обстоятельствам был вынужден отложить свой поход на чехов, до лучших времен. Война со шведами, русскими и казаками не позволяла польскому королю немедленно выполнить волю наместника Бога в Риме.

Бурлил Запад, полыхал Восток Речи Посполитой, но не было спокойствия и на южных границах польского государства. Согласившись на молдавскую авантюру своих магнатов по свержению молдавского господаря, по прошествию времени Сигизмунд горько жалел о столь необдуманном решении.

Посадив на молдавский престол своего ставленника Константина Могилу, поляки хотели тем самым положить начало воплощения старой шляхетской мечты, раздвинуть границы речи Посполитой «от моря до моря». Шаг был смелый, но как оказалось, откровенно непродуманный и как следует не взвешенный, ибо Молдавский господарь числился в вассалах турецкого султана. Пока великий визирь воевал с персами, турки были вынуждены смотреть на польские шалости сквозь пальцы. Тем более что Константин Могила присылал в Стамбул вассальную дань и официально не отказывался признавать над собой власть султана Ахмеда.

Все изменилось, когда госпожа Фортуна повернулась к туркам своим лицом и, получив чувствительный укол, шахиншах Аббас стал прощупывать возможности заключения мира с турецким султаном. Между двумя заклятыми противника возникло состояние похожее на перемирие и тут, словно чертик из табакерки в Стамбуле объявился молдавский боярин Стефан Томша имевший большие амбиции на молдавский престол.

Благодаря щедрым подаркам тем, кому надо было их сделать, он сумел получить аудиенцию у турецкого султана, которому и поведал страшную правду о деяниях, творящихся в его вассальных землях.

Сразу надо сказать, что к коррупции и тайным интригам молдавских бояр друг против друга, турки всегда относились спокойно и иногда даже сами их провоцировали, видя в этом положительный для себя момент. Постоянная междоусобная борьба молдавской знати давала туркам твердую гарантию того, что среди них не появиться человек, который захочет провозгласить независимость Ясс от Стамбула.

Если же подобные личности все же возникали на политическом горизонте Молдавии, то турки незамедлительно устраняли его или руками послушных им бояр, или казнили его сами, обвинив в казнокрадстве. Это был универсальный способ, из-за того, что любой господарь Молдавии имел темные пятна в своей политической биографии и никогда не давал сбоев.

Из-за своей молодости Константин Могила в число коррупционеров пока ещё не попадал и не был способен к принятию государственных решений, которые представляли бы угрозу трону владыки османов. Единственное, что можно было поставить в вину господарю Молдавии – это наличие возле него дурных советников и, представ перед светлыми очами султана, Томша решил зайти именно с этих козырей.

Едва увидав владыку османов, Стефан суетливо сдернул с головы пышную шапку и проворно упал на колени, стал уверять султана Ахмеда в своей верноподданности к нему. Не переставая говорить, боярин пополз к подножью трона желая поцеловать туфлю или руку правителя правоверных, при этом сверкая своей огромной желтой лысиной.

Именно её вид вызвал отвращение на лике потомка Мехмеда Завоевателя, и он подал знак стоявшим у ступеней трона стражникам, щелкнув пальцами левой руки. Разодетые великаны моментально отреагировали на знак своего повелителя и, скрестив древки своих копий, преградили дорогу ползущему боярину. Увидев на своем пути это препятствие, Стефан тотчас остановился и, подняв голову, заговорил.

- О великий султан, светоч разума и защита всех твоих подданных. К тебе обращается раб твой со словами мольбы о справедливости и защите от тайных врагов твоих и твоего блистательного трона – следуя дворцовому этикету, боярин замолчал, терпеливо дожидаясь, когда султан милостиво даст ему знак головой, разрешающий молдаванину продолжить свою речь.

- Знай, владыка османов, что польские магнаты Стефан Потоцкий и Адам Забражский силой оружия, посадившие на престол в Яссах Константина Могилу, плетут тайный заговор против тебя и твоей власти в вассальной тебе Молдавии. Они хотят сделать молодого господаря покорной игрушкой в своих руках и, пользуясь твоими трудностями в войне с персами, замышляют отторгнуть у блистательной Порты земли княжества и присоединить их к Речи Посполитой.

- Какие у тебя есть доказательства тому, что ты сказал? – грозно вопросил султан Томша, - если ты лжешь, то я отдам тебя в руки палачу и прикажу содрать с тебя кожу, обсыпать солью и бросит в муках умирать как шелудивую собаку!

Угроза, прозвучавшая из уст султана, была вполне реальна, но ступив на скользкий путь интриги, боярин не собирался с него сходить.

- Можешь казнить меня мой повелитель, но все слова мои – правда. Чтобы полностью контролировать Константину Могилу, Забражский сосватал ему в жену свою дальнюю родственницу, Ядвигу Гонсевскую. Через два месяца у них назначена свадьба и тогда господарь станет полностью покорен им. Что касается их подлых намерений отторгнуть у тебя Молдавию, то об этом мне донес один верный человек из дворцовых слуг. Две недели назад он прислуживал польским советникам господаря и слышал, как Потоцкий говорил Забражскому, что скоро в Молдавии все измениться. Самуил Корецкий набирает много войска, которое приведет в Яссы к концу осени.

Когда Корецкий приведет в Яссы солдат, они заставят Константина отложиться от твоей высокой руки и объявить себя вассалом польского короля. Все будет обстоять так, что это личное решение господаря. Это позволит королю Сигизмунду сохранить лицо и отдать военные действия в руки Потоцкому и его подельникам.

Томша замолчал, давая возможность султану переварить сказанные им слова и заодно перевести дыхание и несколько успокоиться. С самого начала встречи, боярин сильно волновался.

- Ты, говоришь, что о заговоре поляков тебе донес дворцовый слуга? – спросил боярина стоявший по правую руку от трона советник султана Али Акбар. - Насколько можно доверять его словам?

- Он верный человек, господин и ни разу меня не подводил. Все о чем он мне сообщал, оказывалось правдой. У меня нет причин, не верить ему.

- Настолько верный, что сможет подтвердить твои слова, стоя здесь перед султаном? – допытывался советник.

- Да, господин. Если у тебя или великого султана возникнут сомнения в моих словах, он полностью подтвердит – заверил турка Томша.

- Даже, если я прикажу его пытать? – слащаво осведомился у боярина султан голосом, не предвещающим ничего хорошего. - Или ты надеешься, что пока его привезут в Стамбул, он умрет или исчезнет?

- Нет, господин. Тебе нет нужды посылать за ним в Яссы. Я привез его с собой – смиренным голосом произнес молдаванин.

- Даже, так? – удивился султан и вперил взгляд в стоявшего перед ним на коленях доносителя. От волнения и мехового одеяния Томша сильно потел, но не позволил себе утереть бежавший по голове пот, ни рукавом, ни платком. Боярин преданно глядел в лицо султана и был за это вознагражден.

- И за свой… свою помощь, - усмехнулся Ахмед, - ты хочешь получить от меня фирман на молдавский престол?

- Если на то будет твоя воля, великий султан, не будет в Молдавии правителя верного тебе и великой Порте, чем я – поспешил заверить султана Томша и подобострастно коснулся лбом пола.

- Хорошо. Иди. Я подумаю над твоими словами – величественно произнес Ахмед и боярин, несмотря на сильную боль в коленях, быстро дополз до порога и только тогда поднялся на колени и покинул зал.

- Ты веришь его словам, Али Акбар?

- В искренность, нет, но при этом у меня нет оснований не верить его словам. О скорой свадьбе господаря с полькой – это правда. Верные люди сообщили мне об этом из Молдавии. Про то, что Потоцкий постоянно лезет в дела господаря желая получить для себя выгоду – тоже верно. О том, что Корецкий намерен приехать в Яссы также похоже на правду, а вот обо всем остальном трудно сказать. Прикажешь пытать доносчика, чтобы узнать заплатил ли боярин ему или нет?

- Что толку пытать? И так ясно, что слуга у него на содержании и узнать, сколько и за что он получил от боярина мне не интересно. Что ты скажешь о самом боярине?

- В том, что он плут и лицемер, и всеми способами хочет стать господарем Молдавии, я нисколько не сомневаюсь. Ни он первый, ни он последний. Меня куда больше беспокоят поляки в Яссах. Если Корецкий приведет из Польши свежее войско, это укрепит их положение в Молдавии и тогда слова боярина могут оказаться правдой.

- Что ты предлагаешь? Заменить господаря Молдавии и принудить поляков покинуть территорию княжества? – в ответ советник только склонил голову перед султаном.

- Но сможет ли он без нашей военной помощи принудить поляков покинуть Яссы? Мы не можем сейчас дать ему большого войска, не смотря на заключенное между нами и персами перемирие. Великий визирь пишет, что шах Аббас хитрый и коварный человек и в любой момент может возобновить военные действия против нас. Потому присутствие наших главных сил на Кавказе по-прежнему необходимо.

- У этого боярина наверняка есть свои люди и сторонники среди бояр. Если добавить к твоему фирману крымских татар, поляков можно будет одолеть до прихода Корецкого.

- Татар? Ты думаешь им сейчас можно доверять?

- Селямет Гирей рвется доказать твоему величеству свою преданность и благодарность за утверждение его на бахчисарайском престоле. Семь лет сидения в темнице сделали его твоим преданным союзником, так почему нам не проверить его в деле. Тем более, что все расходы в этом деле лягут на плечи молдаван. Тебе нужно только дать свое согласие на смещение Могилы, а остальное пусть делают они.

- Хорошо, - после недолгого раздумья произнес султан. - Пусть наши не совсем верные и преданные слуги докажут свою преданность и полезность великой Порте.

Глава XVIII. Проклятие гетмана Жолкевского.

Главной силой польской армии под командование коронного гетмана Жолкевского составляли конные хоругви. Грозные, закованные в латы всадники представляли собой серьезную силу способную разгромить любого врага имевшего над ними численное превосходство.

- Ничего, что русские со шведами превосходят нас почти вдвое, не беда. Мои славные «крылатые люди» разгромят их в пух и прах, - хвастливо говорил пан Станислав, слушая доклады своих офицеров сидя в седле. - На одну ладонь положат, другой раздавят и мокрого места не оставят. Вот так.

Старый полководец демонстративно ударил одной стальной рукавицей об другую, с шумом раздавив при этом небольшой орешек. Сделано это было специально с целью продемонстрировать крепость рук старого льва, а заодно вселить уверенность у своих солдат. Прошедший через много войны, гетман отлично знал, что вот такие простые и неказистые примеры, поднимают настроение куда быстрее и лучше, чем громкие и пламенные речи.

Фокус с орехом, понравился солдатам. На марше они только об этом и говорили, а вечером, собравшись на отдых у костров, многие из них принялись колоть орехи, подражая своему седовласому командиру.

Говоря о двойном превосходстве русского войска на его армией, пан Станислав несколько хитрил и кривил душой. Численность воинов Скопина Шуйского едва-едва дотягивала нужных цифр и основой его войска были пешие полки. Общее количество кавалерии русского воеводы достигало двухсот человек. Тогда как у пана коронного гетмана под командованием находилось целых восемь тысяч всадников, из которых «крылатых гусар» было около семи с половиной тысяч человек.

Кроме своего превосходства над противником в кавалерии, Жолкевский очень надеялся, что благодаря быстрому и стремительному маневру, сумеет застать своего русского визави врасплох. По этой причине, гетман решительно гнал свое конное воинство к стенам Полоцка, не проявляя при этом жалости ни к людям, ни к лошадям. Каждый вечер, он отмечал на карте, сколько прошло его войско за день, и всегда оставался недоволен полученным результатом. Когда же в ответ офицеры говорили ему, что он слишком сильно рискует в своем стремлении захватить врага врасплох, гетман неизменно им отвечал с покровительственной усмешкой.

- Берите пример с меня и моего коня, господа. Я и он, мы вместе с вами скачем от рассвета и до заката и не просим о каком-либо нисхождении к себе. Будь моя воля, я бросил бы к чертовой матери обоз, двинулся бы на Полоцк и взял бы город внезапным приступом. Единственное, что останавливает меня от этого шага – артиллерия. Она крайне необходима на тот случай, если Скопин Шуйский решит встретить меня в чистом поле. Как не храбры и отважны его ратники и наемники, против моих пушек им не устоять.

Когда же Жолкевскому высказывали сомнение в возможности внезапного захвата Полоцка, гетман покрывался красными пятнами и гневно вздымал свои густые смоляные брови.

- Я хорошо знаю, русских! Они от природы ленивые и глупы и потому, не способные длительно вести правильные военные действия. Добившись успеха в одном деле, они тут же начинают праздновать свой успех, полностью позабыв про все остальное. Я уверен, что сейчас, солдаты противника в Полоцке заняты тем, что пьют, жрут и тешат свою похоть. Они не ждут нас, и мы имеем, все шансы разгромить, превосходящих нас по численности дикарей.

В словах, коронного гетмана была своя правда. У многих командиров не говоря о солдатах, было желание предаться веселой жизни победителей, но Скопин Шуйский решительно пресек подобные настроения. Едва разведчики донесли о приближении поляков, верный своему принципу, что нападение лучший способ обороны, он быстро покинул Полоцк, оставив в крепости небольшой гарнизон.

Не в полной мере доверяя солдатам Делагарди, а также зная о сильной не любви половчан к наемникам, Скопин Шуйский поручил защиту города русским ратникам под командованием сотника Никиты Курицына.

Противники уверенно сближались друг с другом, но когда их разделял всего один лишь дневной переход, в дело вмешалась матушка Природа. Зарядили проливные июльские дожди и польский обоз встал. Как не ругался пан гетман и его офицеры, но солдаты не могли вытащить из грязи колеса своих пушек и фургонов, что увязли в ней по самые ступицы. Помянув всех чертей и обрушив град проклятий на головы тех, кто строил дорогу, Жолкевский был вынужден вступать в бой с противником без фальконетов.

В ночь перед боем, оба войска обменялись перебежчиками. От слуги поручика Казаровского русский воевода узнал о том, что вражеское войско близко, и оно не имеет в своем распоряжении ни пехоты, ни артиллерии. В свою очередь Жолкевский, от двух немецких перебежчиков узнал, что наемники под командованием Эверта Горна сильно недовольны своим лейтенантом. Узнав о скором сражении, он самовольно задержал раздачу выданного Скопиным Шуйским жалования наемникам. Надеясь таким образом присвоить долю убитых солдат.

Соблазн обогатиться столь легким и верным способом был так велик, что Горн, не моргнув глазом, солгал воеводе, когда тот спросил лейтенанта, роздано ли наемниками жалование.

Узнав об этом, гетман решил переманить недовольных наемников на свою сторону. Он щедро заплатил перебежчикам за полученные сведения и приказал вернуться, чтобы посеять среди солдат Делагарди смуту.

Ожидая когда подтянуться все силы, гетман Жолкевский изнывал от нетерпения, снедаемый желанием напасть на противника под покровом темноты. Момент был самым благоприятным, но две вещи удержали пана Станислава отдать приказ к началу атаки. Из-за ночи и размытой дороги, польские хоругви смогли соединиться только под самое утро. Учитывая численное превосходство русских, Жолкевский предпочел ударить единым могучим кулаком, а не растопыренной пятерней.

Кроме этого, посланные на разведку гайдуки из хоругви поручика Струся донесли, что со стороны русского лагеря не было слышно звуков привычного лагерного веселья.

- Слышно было, как москали топорами стучали, ваша милость и только. Ни криков, ни песен, ни шума. Как будто вымерли, проклятые – мрачно произнес десятник, чьи солдаты напоролись на караульную засаду и в завязавшейся перестрелке потеряли двух человек.

Услышав про стук топоров, коронный гетман сразу насторожился. Ему приходилось слышать о русских «гуляй-городах» и он решил повременить с нападением, испугавшись возможной засады для его кавалеристов.

Едва только расцвело, и все польские хоругви собрались воедино, Жолкевский приказал немедленно атаковать лагерь противника, надеясь, что уже первая атака могучих «крылатых гусар» принесет ему победу. Выстроившись в боевые порядки, коронная кавалерия решительно устремилась на врага, за исключением небольшого отряда в полторы сотни сабель, составляющих охрану гетмана.

Грозно и величаво трепетали гусарские крылья развеваемые встречным ветром. Громко и яростно кричали, потрясая своими саблями и копьями польские кавалеристы, приближаясь к русскому лагерю. Все они были уверены, что без труда, на всем скаку доскачут и ворвутся в него. Начнут направо и налево рубить и колоть проснувшихся московитов, у которых от хмеля будут трястись руки.

Возможно, так это и было бы, но только не в войске у Скопина Шуйского. Всю ночь в русском лагере шли приготовления к грядущей схватке и когда поляки пошли в атаку, они наткнулись на изготовленные к бою шеренги пехоты. Перед прикрывавшими правый флаг полками князя Данилы Мезецкого были установлены толстые деревянные щиты с прорезями бойниц. Скованные между собой толстыми цепями, они представляли собой прочную конструкцию, которую было трудно растащить или опрокинуть.

Напавшей на русских Повятовской хоругви под командованием капитан Дуниковского пришлось очень трудно. Укрывшиеся за щитами, русские вели по полякам непрерывный оружейный огонь сквозь щели и бойницы, оставаясь малоуязвимыми для их сабель и копий.

Там, где не было щитов «гуляй-города» русские возвели либо несколько рядов прочных плетней или выставили наскоро сколоченные козлы с толстыми бревнами на верхушке. Построенные вряд, они не позволяли конным, перескочит через них с размаху, а сабли кавалеристов не могли быстро перерубить вставшую у них на пути преграду.

Столкнувшись со столь подлым коварством, польские рыцари принялись яростно крошить своими саблями и мечами преградившую им путь древесину, но стоявшие по ту сторону плетней и козлов пехотинцы с не меньшей решимостью и упорством отвечали им копьями и алебардами.

Сойдись гусары с воинами Скопина Шуйского в честном бою, они, скорее всего, смогли бы прорвать их плотные ряды. Столь могуч был их натиск, но сражаясь в навязанном им противником положении, они утратили все свое превосходство и оказались не в силах одержать победу.

Не один десяток гусар погиб или был ранен, сражаясь в это утро на подступах безызвестной деревни Лужки. Как не храбры были и отважны польские воители, они гибли в яростной борьбе, но так и не приближали долгожданный миг победы. Напрасно пан Манскевич, перекрестив свою грудь и крикнув: - Иезус-Мария! – попытался перескочить плетень, за которым находились немцы и шотландцы.

Как птица взвился его каурый Меценат над зловредной преградой, но густой ряд хищных жал копий прервал его смелый полет. В одно мгновение конь и его всадник были повержены на землю, а затем безжалостно добиты саблями противника. Один из наемников отрубил пану Самуилу голову и бросил её ряды поляков.

Подобным действием он надеялся породить в их сердцах страх и испуг, а пробудил безудержную ярость. Позабыв обо всем многие из гусар стали разворачивать своих коней, чтобы последовать примеру славного пана Манскевича и только вовремя данный мушкетерами залп из ружей, погасил этот опасный для наемников порыв. Потеряв больше десятка человек убитыми и ранеными, поляки были вынуждены отступить.

Слушая доклады командиров хоругвей о постигших их неудачах, гетман Жолкевский не бранил и не грозил им, хотя злость и раздражение переполняло его. Опытный военачальник только удивленно вскидывал брови от того, что «крылатая кавалерия» не смогла одолеть «сиволапую пехоту». И чем больше он выражал недоумение, тем злее становились его капитаны. Скрипя зубами, они сами требовали у гетмана разрешение на новую атаку противника и естественно его получили.

Ещё пять раз атаковали гусары укрепления противника, и каждый раз отходили прочь, неся потери от его огня и копий. Русские и наемники также несли потери и довольно заметные, но их действия становились все увереннее и слаженнее.

Положение изменилось, когда к гетману подошла его немногочисленная пехота. Именно она, попыталась решительно склонить чашу весов в свою пользу. Пойдя в очередную атаку вместе с конницей против русских полков, они ценой собственной жизни прорубили проход в заграждении из козлов, прикрывавших фланги «гуляй-городов».

В образовавшийся пролом, давя отчаянное сопротивление заступивших им дорогу пехотинцев, немедленно устремились польские кавалеристы ведомые ротмистром Песковским, и положение русских стало стремительно ухудшаться.

Среди тех, кто попал под удар «крылатых всадников» оказался воевода правой руки князь Мезецкий. Получив сильный удар саблей, он, обливаясь кровью, рухнул с коня на землю. От неминуемой смерти его спас стальной шлем и проворство верных слуг, что рискуя собственной жизнью, вытащили князя из схватки.

Смерть и даже раненые командира всегда плохо сказывается на общем состоянии солдат. Они либо бегут, поддавшись вспыхнувшей панике, либо сражаются с меньшим воодушевлением и твердостью и тем самым обрекают себя на поражение.

Не появись в этот момент на правом фланге главный воевода Скопин Шуйский, поляки, наверняка, смогли сломить сопротивление стрельцов. Прорвали бы их строй и, выйдя в тыл, обратили бы русские полки в бегство. Однако полководческое чутье молодого полководца оказалось на высоте. Он не только оказался в нужное время в нужном месте, но и вместе с собой привел на правый фланг большую часть своего пешего резерва и четыре картечницы.

По приказу воеводы стрельцы по непролазной грязи на руках доставили пушки к месту боя и оказались как нельзя вовремя. Пушкари буквально в самый последний момент успели навести орудия в сторону вражеской кавалерии и дать залп по нещадно рубящим русскую пехоту полякам.

Трудно сказать, сколько вреда принес он всадникам пана Песковского, а сколько противостоявшим им русским воинам, но атака врага была сорвана. В наступательных действиях польских кавалеристов произошла заминка, которой незамедлительно воспользовались пришедшие со Скопиным Шуйским резервы. За считанные минуты они создали перед «летучими» гусарами прочный заслон, подперев плечами тех, кто им противостоял.

Почувствовав за своей спиной силу, стрельцы разом обрели новые силы и стали самоотверженно бросаться под копыта вражеских коней. Стремясь своими бердышами или их древками повредить их ноги, с тем, чтобы сначала опрокинуть коня с сидящим на нем всадником, а затем добить его.

Многие смельчаки пали под ударами сабель кавалеристов пана Песковского, но были и такие, которым боевое счастье милостиво улыбнулось их безрассудной храбрости. Именно благодаря ним, поляки так и не смогли добиться успеха, и были вынуждены отойти, хотя победа была от них, что называется «на расстоянии вытянутой руки».

Также, польской кавалерии не удалось достичь успеха и на левом фланге русского войска, где им противостояли наемники капитана Делагарди. Ценой больших потерь, наседавшие на немцев кавалеристы пана Зборовского все же смогли преодолеть оборонительный рубеж противника и стали яростно теснить ряды наемников. Часть из них, лишившись защиты из плетней, обратились в бегство, стремясь укрыться от польских сабель в лесу. Однако многие стальные остались на месте, и руководимые Делагарди пытались сохранить свой строй под ударами гусар.

Увидев бегство наемников, многие поляки принялись радостно ликовать, крича: - Виктории! Иезус-Христос! – но оказалось, радость их была преждевременной. Первыми по хоругви пана Зборовского ударили конные мушкетеры де Лавиля. Все время битвы, они находились за спинами пехотинцев и вели непрерывный огонь из своих мушкетов по полякам.

Их дружный залп нанес определенный ущерб конникам полковника Зборовского, но не смог остановить их наступательного порыва. Куда больший ущерб для поляков был со стороны семь фальконет, переброшенных на левый фланг по приказу Скопина Шуйского. Зная, что поляки рано или поздно, но прорвут укрепления из плетней, воевода отправил на подмогу немцам большую часть своей артиллерии и не прогадал.

По иронии судьбы, преследуя наемников, поляки подставили под удар русских пушек свой фланг и последствия залпа фальконетов были для них ужасными. Благодаря тому, что польские гусары не успели развернуться и двигались плотным строем, каждое выпущенное русскими пушкарями ядро поражало сразу по несколько человек.

В мгновения ока возник завал из убитых и раненых людей и лошадей, прочно преградивший дорогу рвущейся вперед кавалерии и тут выучка и мастерство наемников сделало свое дело. По приказу капитана Делагарди немецкие и фламандские наемники атаковали поляков и если не оттеснили их назад, то не дали им продвинуться вперед. Ценой огромных усилий, они выиграли время, дав возможность мушкетерам де Лавиля и русскими пушкарям перезарядить свои мушкеты и пушки и дать по врагу новый залп.

Для многих из польских кавалеристов он стал смертельным, в том числе и для их командира, пана Зборовского. Следуя завету, что командир должен быть впереди, на лихом коне, он сражался бок обок со своими гусарами, пока шальная пуля не вычеркнула его из списка живых. Узнав, что командир погиб, гусары потеряли дух атаки и отступили, так и не одержав победы.

Видя в подзорную трубу, что укрепления противника во многих местах разрушены, коронный гетман решил вновь атаковать врага и добиться долгожданной победы. Теперь, отправляя в бой своих гусаров, Жолкевский не вскидывал в удивлении свои брови как прежде. На этот раз он яростно кричал на них, грозно потрясая своими крепкими руками и выкатывая вперед налитые от гнева глазам: - Идите и раздавите этот русское отродье и всех тех, кто сражается вместе с ним против нас! Докажите мне, что вы поляки, а не …..!!!

Столь «ласковое» напутствие и страшный вид гетмана заметно придал новых сил уже порядком измученным этой битвой кавалеристам. В восьмой раз они бросились в атаку с твердой решимостью разгромить и разметать полки правого фланга русского войска.

Трудно сказать, смогли бы они противостоять «летучим гусарам» на этот раз, когда единого рубежа обороны способного остановить натиск врага уже не было. Все людские резервы уже были задействованы, а пороха у пушкарей было всего на один залп.

После отражения атаки врага, выяснилось, что принесенные из лагеря запасы пороха были основательно подмочены, и на доставку новых зарядов требовалось много времени. Размытые дороги доставляли проблемы не только одним полякам.

Положение усугубляло ещё и то, что поляки все-таки доставили к месту боя три своих фальконета и принялись ими обстреливать ряды русской пехоты. Лучшего подарка для кавалеристов пана Струся было трудно придумать. Выждав, пока польские пушкари дали несколько залпов по врагу, капитан повел свою хоругвь на врага полностью уверенный в скорой победе. Однако, тут под копыто его лошадки попал «шальной камешек» в виде донских казаков.

Видя, как раз за разом противник шаблонно атакует построение его войска, Скопин Шуйский припас для противника маленький, но очень болезненный и каверзный сюрприз. По его приказу, конный отряд казаков численностью в сто пять человек, скрытно обошел левый фланг поляков и атаковал их с тыла.

Ударь они сразу по штандарту коронного гетмана и битва была бы выиграна. К этому моменту охрана Жолкевского едва превышала тридцать человек. Всех остальных кавалеристов пан гетман отправил для пополнения рядов польских хоругвей, потрепанных клятыми москалями. Однако казаки сначала обрушились на пушкарей, перебили их саблями и копьями, рассыпали все запасы пороха и только потом повернули в сторону свиты гетмана.

Этой заминки оказалось достаточной для того, чтобы поляки заметили опасность для их командира и, развернув коней, бросились спасать Жолкевского. Они подскакали в самый последний момент, когда лихой казак Кацуба, разметав охрану гетмана, уже был готов скрестить с ним свою саблю, но длинные пики подоспевших гусар помещали этой схватке.

Сабля плохо защитник в бою против тяжелого копья. Можно отбить один удар, другой, но когда тебя атакую несколько человек, то это безнадежное дело. Все, что успел сделать в столь незавидном положении казак Кацуба, так это выстрелить по коронному гетману наугад из своего пистолета, но Жолкевский как сидел в седле, грозно размахивая своей саблей, так и остался, так сидеть.

Только после того, как опасность была ликвидирована, гетман почувствовал тупую боль в левой ноге. Оказалось, что пистолетная пуля Кацубы угодила ему в голень и из простреленного сапога неудержимым ручьем бежала кровь. При помощи солдат Жолкевский осторожно сошел с лошади и крикнул доктора.

С большим трудом сняв сапог с раненой ноги, врач определил, что у гетмана повреждена не только мякоть икры, но и повреждена одна из костей голени. Врач немедленно наложил на ногу тугую повязку, а при помощи специальных дощечек зафиксировать поврежденные кости.

Проклиная все на свете, вопреки настояниям врача гетман попытался сесть на коня, однако сильная боль в ноге помешала ему сделать это. Стиснув зубы от боли, Жолкевский приказал нести себя в походный шатер, опасаясь, что его уход с поля боя скверным образом скажется на исходе сражения.

Предчувствие не обмануло старого полководца. Восьмая атака польской кавалерии на позиции русских войск также не принесла долгожданной победы. Однако, потерпев неудачу в открытом бою, гетман не собирался складывать оружие на тайном фронте и рана, полученная в схватке с казаками, ему ничуть в этом не мешала.

Первым делом, он крикнул к себе немцев перебежчиков, что давно дожидались гетмана с хорошими вестями. Оказалось, что солдаты Эверта Горна готовы перейти на сторону поляков. Мало этого, немцы уверяли, что и многие шотландцы и англичане, были готовы оставить ряды войска Делагарди по разным на то причинам.

Обрадованный Жолкевский заявил, что с радостью примет всех, кто захочет встать под его знамена, а также даст свободный проход тем, кто не хочет больше сражаться под русскими знаменами.

Щедрые обещания гетмана, помноженные на жадность лейтенанта Горна, сделали свое черное дело. Свыше одной тысячи наемников за ночь, покинули ряды войска Скопина Шуйского, чем несказанно обрадовали Жолкевского. Пан Станислав стал строить далеко идущие планы, но чем дальше развивались события, тем меньше радости они приносили коронному гетману.

Гайдуки поручика Струся посланные на разведку в сторону русского лагеря привезли дурные вести. Без труда преодолев оставленный противником рубеж обороны, они приблизились к его стану в надежде увидеть либо деморализованную толпу солдат, либо второпях брошенные лагерные палатки со всевозможным скарбом.

Вместо этого, гайдуки были обстреляны из ружей, когда приблизились к новому рубежу русской обороны. Пользуясь тем, что сам лагерь находился в излучине реки, воины Скопина Шуйского полностью перегородили все подступы к нему «гуляй-городами», плетнями и козлами.

Созданные на скорую руку, укрепления не имели грозного и неприступного вида, решимость драться людей, засевших за ними, была как никогда тверда и прочна. Когда, несмотря на ружейные пули, выпущенные в их сторону, гайдуки попытались приблизиться к лагерю и получше его рассмотреть, по ним ударили картечью. Причем ударили очень удачно, сразив наповал сразу двух и ранив одного из солдат, что заставило гайдуков спешно ретироваться.

Недовольный гетман дважды оправлял гайдуков на разведку, приказав им приблизиться к лагерю русского воеводы с других сторон. Однако каждый раз по его разведчикам стреляли из ружей и палили ядрами, неизменно, пусть чуть-чуть, но сокращая их численность.

Сообщение людей пана Струся породило недовольство среди польского войска. В своем подавляющем большинстве, кавалеристы надеялись, что русские под покровом ночи бежали, и теперь появилась отличная возможность пограбить лагерь противника. Каждый из рыцарей польского королевства, считал грабеж выгодным и достойным шляхтича делом. Теперь же выяснялось, что для того чтобы набить свой кошелек и походную сумку трофеями, следовало идти на штурм лагеря противника, воины которого были готовы драться насмерть. И это притом, что все пушкари перебиты, а запасов пороха хватало на пять-шесть выстрелов из пушки.

Все это мгновенное породило брожение среди польского войска, явно не испытывавшего сильного желания с припертым к стене противником.

- Из страха перед дыбой и плетьми, эти холопы будут остервенено драться вместо того чтобы спокойно отступить или цивилизованно сдаться в плен, - возмущенно говорили друг другу ясновельможные паны.

- Дикари, - соглашались с ними ветераны, что вместе с королем Баторием осаждали Псков. - Не щадят ни себя, ни других.

Ещё больше масла в тлеющий костерок подлили трое наемников; два англичанина и француз, перебежавших на сторону Жолкевского. По их словам уход наемников Горна породил волнение среди остальных рот. Узнав, что лейтенант удержал плату своим солдатам, многие из наемников стали коситься и на самого Делагарди, подозревая его в подобных деяниях, хотя они и получили от него деньги.

Многие из солдат были готовы последовать примеру своих товарищей, но в этот момент перед ними появился Скопин Шуйский. Ничуть не боясь быть побитым наемниками, он объявил об аресте лейтенанта Горна и приказал провести обыск его палатки. Вскоре посланцы вернулись с найденными деньгами, которые воевода приказал отдать наемникам.

-Те, кто покинул ряды моего войска, уже не могут претендовать на них и потому, они ваши – произнес Скопин Шуйский к огромной радости наемников. Одновременно с этим, воевода, приказал выплатить им месячное жалование вперед, в знак того мужества и храбрости, что проявили наемники в схватке с «крылатыми» гусарами.

Эти слова позволили сохранить приличие и лицо, как тем, кто деньги давал, так и тем, кто их брал. Новая раздача денег полностью погасила всякое недовольство среди наемников.

На вопрос гетмана, почему же они оставили войско Делагарди, наемники стали говорить о суровом русском климате и желании европейскому государю, а не дикому варвару. Пан Станислав отлично понимал, что не было сказано ему наемниками, но не стал их принуждать к откровению. Дабы не вводить в соблазн переметнувшихся на его сторону ландскнехтов, пан гетман поспешил дать беглецам свободный проход и выдворить их из лагеря.

Все эти новости, крайне плохо сказались на настроении солдат и когда, гетман объявил, что после обеда намерен атаковать русский лагерь, гусары стали выказывать свое недовольство этим приказом. Нет, они не отказывались его выполнять. Они только принялись на все лады его обсуждать.

Подобные действия не были чем-то неожиданным в польской армии, основой которой составляли шляхтичи, которым было в Речи Посполитой все позволено. Слушая их умные речи, гетман Жолкевский закипал от гнева и злости, с большим трудом находя контраргументы для спора.

Когда же, терпение гетмана лопнуло, он заявил, что сам лично возглавит атаку на русские укрепления и тот, кто не последует за ним, трус и изменник польскому государству. Авторитет Станислава Жолкевского и тот то и слова, что были им, сказаны, не позволяли кавалеристам пана Песковского уклониться от атаки.

С понурым видом, они поскакали вслед за своим гетманом и тут, в дело вступило божественное Проведение. Так, по крайней мере, трактовали все участники этой атаки. Когда ведомая Жолкевским хоругвь приблизилась к русскому лагерю, она была обстреляна из пушек, и одно из выпущенных противником ядер угодило в коня гетмана.

По счастливой случайности пострадала только лошадь Жолкевского. Русское ядро оторвало ему морду, а сам гетман не пострадал. Он только упал на раненую ногу и от боли потерял сознание.

Естественно, вокруг него тотчас сгрудилось множество кавалеристов, которые все как один принялись спасать жизнь своего горячо любимого командира, полностью позабыв про атаку. Лишившись столь мощной духовной подпитки, она моментально захлебнулась, и едва по ним ударили из ружей и пушек, как гусары тут же отступили.

Когда Жолкевский очнулся, он стал требовать повторить штурм лагеря противника. Не имея возможности сесть на коня, он приказал соорудить носилки и на них вынести себя из лагеря, чтобы лично наблюдать за атакой.

Пока искали приспособления для сооружения носилок гетмана, пока их создавали и подгоняли для безопасной переноски раненого, к Жолкевскому прискакал гонец из Лифляндии со страшной вестью. Пользуясь массовым дезертирством солдат у гетмана Ходкевича из-за невыплаты жалования, шведы заставили поляков отойти от стен Риги и осадили «двинскую» жемчужину.

Пушек крупного калибра способных разрушить стены цитадели у шведов не было, но из-за устроенной шведами блокады, гарнизон и жители города испытывали, острую проблему с продовольствием. Комендант города умолял оказать ему скорейшую помощь. В противном случае, учитывая неспокойное положение внутри крепости, он не мог гарантировать того, что удержит город.

Собственных сил у польного гетмана литовского, что атаковать шведов, было крайне мало и он, возлагал все свои надежды на пана Станислава.

Был поздний вечер, когда Жолкевский собрал в своем шатре своих командиров. По его приказу секретарь зачитал письмо гетмана Ходкевича, после чего призвал капитанов и ротмистров высказываться.

Все как один, командиры хоругвей высказались за то, чтобы оставить русских и идти к Риге.

- Я нисколько не сомневаюсь, что мои гусары изрубят москалей в капусту, но борясь с ними, мы теряем и время и людей, пан гетман, - говорил Песковский. - Очень может статься, что одержав победу над Скопиным, мы потеряем возможность спасти от шведов Ригу. Наш главный оплот на Балтике.

- Даже, если мы разгромим русских при Лужках, нам нужно будет выбивать их гарнизоны из Полоцка и Витебска, а это дело ни одного дня – вторил ему Струсь. – Сейчас нам нужно как можно быстрей идти на Ригу, а Скопин Шуйский подождет.

- А вдруг он решит ударить нам в спину? Нельзя оставлять у себя в тылу недобитого врага! – воскликнул пан гетман.

- Нельзя, - согласился с ним ротмистр Подланьский, - но лишившись такого количество наемников, русские вряд ли рискнут вести активные действия у нас в тылу. Без наемников их солдаты ничего не стоят и их воевода об этом прекрасно знает.

- Видит бог, - помолчав некоторое время, со вздохом молвил Жолкевский, - я оказался в том положении, когда приходиться выбирать между двух зол, и в силу обстоятельств я вынужден выбрать то, к чему не лежит моя душа. Пусть объявят по лагерю - завтра утром мы снимаемся с лагеря и выступаем в поход на Ригу.

Когда командиры покинули шатер гетмана, Жолкевский подошел к иконе и сев на скамью уперся в неё гневным взглядом.

- Господи, почему ты все время удерживаешь мою руку и не даешь мне возможность покарать опасных врагов короны?

Глава XIX. Дела молдавские.

Зло насмеялась госпожа Фортуна над гетманом Жолкевским, три раза подряд, бросив ему черную карту печали – зловредную даму пик. Не сумев полностью расправиться с восстанием Сагайдачного, разгромить Скопина Шуйского и вернуть под власть короны Полоцк и Витебск, он опоздал со спасением Риги. Пану Станиславу фатально не повезло, ибо комендант Риги пан Ставиский сдал крепость шведскому королю, за два дня до появления армии Жолкевского на подступах к городу.

Не смыкая глаз, не зная отдыха, спешило польское воинство на помощь осажденному гарнизону, чтобы одним своим видом вселить в осажденных надежду и заставить врагов отступить от стен города. Когда до Риги оставалось совсем ничего, на одном из привалов местные крестьяне рассказали полякам, что шведы заняли крепость.

Первой мыслью пана гетмана было продолжить поход и попытаться отбить у врага «двинскую жемчужину». К этому его призывали те страдания и муки, которое испытало его войско в этом изнуряющем броске вдоль берегов Двины. Этого требовали его солдаты и командиры, но после вдумчивого рассуждения, Жолкевский был вынужден отказаться от своих намерений. Не с его силами было штурмовать рижскую твердыню, которую прочно заняла шведская армия во главе со своим королем.

К душевным терзаниям от постоянных неуспехов на поле боя, присоединились телесные боли. От постоянной тряски в седле рана в ноге причиняла гетману сильные муки. Встретившись с Ходкевичем, он сдал ему командование над своим войском и отправился на лечение в свое имение под Львовом.

Вокруг Карла IX также как и Жолкевского было много советников, которые неустанно советовали королю продолжить столь удачно начатый поход и перенести действия через Курляндию в прусские земли польской короны. Однако Карл не захотел испытывать судьбу, и дважды достигнув успеха, воздержался от активных действий.

Шведский король хорошо помнил поражение, что нанес ему Ходкевич. Поэтому, когда ему донесли о смене командования над польским войском, он проявил разумную осторожность. Все свои усилия, Карл решил направить на усиления своего положения в захваченной им части Лифляндии и в особенности в Риге. Сразу после капитуляции польского гарнизона, шведский король отправил в Стокгольм приказ, незамедлительно отправить в устье Двины эскадру со всем необходимым для нужд шведской армии.

До глубокой осени простояли друг против друга поляки и шведы, не предпринимая активных действий. В большем выигрыше от подобного поведения остался гетман Ходкевич. Почти каждую неделю он слал письма королю с требованием прислать денег на содержания войска. В противном случае, он не ручался не только за то, что сможет удержать оставшуюся часть Лифляндии, но и предотвратить шведское вторжение в Польшу.

Потеря Риги и нависшая угроза над польскими коронными землями сделала польских сенаторов более сговорчивыми в выделении денег на военные нужды королевской армии. Пример гетмана Ходкевича был очень убедителен. Деньги потекли в королевскую казну если не рекой, то хорошим ручейком, и текли довольно регулярно. Это позволило королю Сигизмунду не только рассчитаться с долгами перед солдатами и наемниками, но и несколько увеличить численность армии великого литовского гетмана. Именно так, стал именоваться жмудский староста.

Стабилизация положения в Лифляндии вселяло в короля Сигизмунда надежду на лучшее, но не успел он и его двор перевести дух и возблагодарить господа, как новая напасть напала на Речь Посполиту. На этот раз на юге, в Молдавии.

Получив у турецкого султана фирман на молдавский престол, Томша при поддержке крымских татар сверг польского ставленника Константина Могилу. Совершив стремительный рейд на Яссы, воины Селямет Герея застали врасплох гарнизон Яссы и захватили столицу Молдавии вместе с её господарем.

Воины Константина Могилы, охранявшие его дворец, дружно разбежались, едва увидев на улицах Яссы татар. Единственные кто оказал сопротивление нежданным гостям, были солдаты Стефана Потоцкого, что располагались рядом с дворцом советника молдавского господаря. Получившие накануне две бочки местного вина от боярина Лукупа, состоявшего в заговоре Томша, они смогли скрестить свое оружие с татарскими саблями и дорого продать свои жизни.

Озлобленные понесенными потерями, ворвавшиеся во дворец Потоцкого татары, перерезали всех до единого поляков, сделав исключение для пана Стефана. Закованного в цепи, оборванного и избитого, они отправили своего пленника в Стамбул, в качестве подарка султану.

Что касается свергнутого правителя, то татары оставили его себе, надеясь получить за него хороший выкуп. Когда же выяснилось, что у молодого человека нет ни денег, ни другого какого богатства, татары утопили его в Днестре. Предварительно содрав за свое злодеяние с Томша двести золотых.

После захвата Ясс, верные своей хищнической природе, татары принялись захватывать, людей в полон, но на этот раз молдаванам удалось избежать больших потерь. Новый молдавский господарь уговорил Селямет Гирея взять выкуп с пленных, а не угонять их в Кафу на продажу. Причина этой уступчивости крылась в том, что к границам Молдавского княжества подходил со свежим войском Самуил Корецкий. Предстояло большое сражение и в этом положении полон серьезно связывал руки татарам.

Вняв доводам Томша, правитель Бахчисарая сбыл с рук живой товар и двинулся к северу от Ясс, навстречу полякам.

Все было сделано так быстро и проворно, что никто из недругов Томша не успел предупредить князя Корецкого о движущейся к нему навстречу опасности. Ничего не подозревавший пан Самуил, уверенно шел на Яссы вместе со Станиславом Конецпольским, Яношем Заславским, Валентием Калиновским и прочими польским магнатами, решившими попытать воинского счастья на просторах Молдавского княжества.

Дойдя до Цецоры, они встали лагерем, ожидая присоединения к ним войск князя Гавриила Батория. По прежней договоренности князь должен был привести с собой две с половиной тысячи человек, что было совсем не лишним в предстоящей борьбе за молдавский престол.

Утомленные длительным переходом, польские хоругви спокойно расположились на отдых берегу реки Прут, мечтая день другой провести в постели, а не в седле. С наступлением вечера с приятной прохладой, слуги принялись торопливо накрывать на столы, для своих хозяев, у которых за время перехода разыгрался зверский аппетит, и порядком пересохло в горле.

Чем богаче и знатнее были паны, тем больших размеров были их столы, тем больше слуг вокруг них суетилось, уставляя их различными блюдами. Там, где кошелек ясновельможного шляхтича был легок и тонок, там слуг было гораздо меньше, и чтобы соблюсти приличие и не упасть в грязь лицом, господа рыцари объединялись и их слуги накрывали общий стол. Те же, у кого в карманах гулял ветер, всеми правдами и неправдами добивались приглашения к столу первых и вторых.

Стоит ли говорить, что после долгого воздержания и длительного пребывания в седле, блистательные рыцари ели за троих, а пили за десятерых. С громким звоном, под всевозможные пожелания и призывы, один за другим поднимались бокалы и чаши полные божественного напитка, изобретенного, самим Ноем.

Мало кто из воинов хоругвей в этот день остался равнодушным к маленьким прелестям жизни, которая, как всем известно, была несправедливо коротка и давалась всего лишь один раз. По этой причине, караульная служба велась из рук вон плохо, чем не преминули воспользоваться воины войны крымского хана и беклярбека Аккермана, подошедшие на подступы к Цецоре.

Быстро поняв, какой бесценный подарок подарила ему госпожа Фортуна, хан Селямет Гирей не стал медлить и вскоре, двадцати тысячное конное войско татар и ногаев подобно горной полноводной реке обрушилось на лагерь Корецкого.

Когда привлеченные топотом приближающихся татар караульные подняли тревогу, было уже поздно. Не встречая на своей дороге никакого сопротивления, крымское войско ворвалось в польский лагерь, где завязалась отчаянная схватка.

Застигнутые врасплох внезапным нападением врага, поляки не пали духом и не поддались чувству страха. Побросав чаши и бокалы, они все как один схватились за оружие и приняли неравный бой с врагом.

Кто успел вскочить на коня подведенного слугами и вместе с ними схватились с наседавшими татарами. Кто успел надеть на себя панцирь и вместе с другими, пытались выстроить каре и отразить натиск врага. Многие из поляков без всяких доспехов, потрясая одной лишь саблей или пикой, укрылся за перевернутыми столами вместе, вступили в схватку с неприятелем.

Успей выкатить поляки свои пушки, построй войско единым строем и им, возможно, удалось бы отбить нападение в четыре раза превосходившего их противника, но этого не случилось. Лагерь был взят с наскока и грозные орудия, оказались не востребованы в этой схватке. Не обращая внимания на потери от сабель и ружей поляков, татары упрямо пробивались к шатру Самуила Корецкого, что привычно находился в центре лагеря. Вокруг него польские рыцари успели образовать некое подобие обороны, участие в которой стало для многих из них последним сражением в их жизни.

Храбро сражались они в этом бою за себя и своего полководца, но численное превосходство врага решил исход боя в пользу татар и ногаев. Подобно хищным гиенам, терзали они раненого льва то с одной, то с другой стороны, каждым своим укусом заставляя его терять силы. Там, где они не могли взять умением, они брали числом. Там, где невозможно было одержать победу мечом, в ход шли арканы и пули. А там, где не помогало и это, отбросив в сторону сабли, татары брались за свои тугие луки и забрасывали градом стрел защитников лагеря, так и не успевших одеть, защитные доспехи.

Многие из них, обозленные яростным сопротивлением противника, принялись метать огненные стрелы, причиняя раненым страшные мучения. Бой был жесткий и упорный, но вскоре, татары сломили сопротивление поляков и прорвались к шатру их предводителя.

Самуил Корецкий с достоинством встретил выпавшую ему невзгоду судьбы. Облаченный в богатые доспехи, он с упоенным восторгом настоящего ратоборца бился с окружившими его татарами. Раз за разом его меч, повергал на землю любого воина посмевшего скрестить с ним свой клинок. Кровь лилась рекой, тела убитых степняков мешали воителю двигаться но, несмотря на это, он продолжал опустошать противостоящих ему врагов.

Ни усталость, ни жажда, ни полученные им раны, не могли остановить смертоносную работу его фамильного меча. Только когда татары, забросали его своими длинными и прочными арканами, они смогли сначала свалить Корецкого с ног, а затем, навалившись всей толпой, обезоружили его. Так был взят в плен лихой польский вояка и авантюрист, до самой последней минуты верящий в свою счастливую звезду.

Плененный, но не покоренный, с крепко связанными руками, Корецкий был приведен к крымскому хану, благоразумно находившемуся на небольшом взгорке, вдали от сражения. Подведенный многочисленной стражей к седевшему на коне правителю Крыма, он наотрез отказался преклонить перед ним колени и просить о пощаде. Когда же воины хана силой принудили его исполнить волю хана, ясновельможий шляхтич разразился такой отборной бранью в адрес Селямет Гирея, что хану ничего не оставалось как приказать отсечь ему голову, чтобы спасти собственное лицо перед воинами.

Позже, голова Корецкого вместе с его мечом и седлом была отослана в подарок султану Осману. Другие польские военачальники, увидев столь кровавую кончину своего предводителя, покорились воле хана и тем самым спасли свои жизни. Все они были поделены на две части, одна из которых, состоящая из знатных пленников отправилась в Стамбул. Другая, с менее значимыми шляхтичами оказалась в Бахчисарае, где им пришлось испытать все прелести татарского заточения. Ибо в отличие от турок, кормили их впроголодь и содержали их в плохо освещенных и проветриваемых казематах, выводя раз в три дня на прогулку.

Много всякой добычи досталось татарам в польском лагере под Цецорой. Было там и золото с серебром, богато украшенная походная утварь и платье. Дорогое оружие и доспехи, резвые кони и грозные пушки. Однако самой главной, самой важной и нужной для крымских татар добычи - живого товара, без которого любой поход не может считаться удачным походом, у них не было

Тех поляков, что они взяли в плен, было недопустимо мало, чтобы считаться ханским воином и гордо смотреть в лицо тем, кто остался дома. Чтобы исправить нерадивое подобное положение дел, татары, подобно прожорливой саранче, обрушились на земли Подолии, буквально опустошая её, село за селом, деревню за деревней.

Налетев на селение, они уводили с собой всех его жителей, начиная от грудных детей с матерями и заканчивая стариками. Тех, кто не мог идти или оказывал им сопротивление, степняки безжалостно убивали, прямо на глазах остальных односельчан.

- И нам спокойнее будет идти, не боясь удара в спину, и им проворнее идти, зная, что за их спиной стоит смерть – любезно объяснил сотник Чагатай взятому в плен священнику Чиповскому, почему они так жестоки по отношению к селянам. Осанистый вид духовника вызывал уважение у татарина, надеявшегося получить хороший выкуп за него.

- Но ведь половина из них умрет по дороге, пока дойдет до Бахчисарая?! – изумился святой отец, на что получил короткий и емкий ответ, как нельзя точнее моральный облик сотника. Усмехнувшись, он равнодушно произнес: - Кысмет - и стегнув лошадь, отъехал от священника.

Страх и ужас посеянный татарами на землях Подолии был так велик, что поляки не помышляли оказать им сопротивление, укрывшись за крепостными стенами своих городов. Напрасно, жители окрестных деревень умоляли коменданта Бара пана Мосцицкого ударить по басурманам и помешать, им разорять прилегающие к крепости земли, благо численность татар была невелика.

- То, хитрая татарская уловка! – кричал благородный пан каштелян на просителей. - Татар много! Просто их не видно со стен, но я знаю, что их много. Они притаились в лесу за рекой и только и ждут, чтобы напасть на нас, как только я выведу хоругвь за стены города! Чтобы потом окружить, перебить нас всех до одного и без боя взять беззащитный Бар! Глупые ваши головы! Ведь это так ясно и очевидно!

Даже когда беженцы из окрестных сел сообщали, что напавших на село татар мало и достаточно одной сотни гусар, чтобы сокрушить их и освободить взятых в плен людей, пан Мосцицкий оставался верен себе.

- Пусть татар мало в этом селе, но их много в другом и они обязательно придут друг другу на помощь. Что для вас важнее спаленные посевы и два десятка дармоедов, чем жизнь всего города!? Убирайтесь прочь, пока я не приказал вас высечь!! – неистовал пан каштелян и бедные люди обливаясь слезами за судьбы своих близких, шли в церковь моля защиты у господа Бога.

При полном бездействии коронных властей, татары увели, многотысячный ясырь за Перекоп, вызвав настоящее потрясение на рынке рабов в Кафе. Цены на невольников разом упали к радости перекупщиков и теперь, по цене одного раба можно было купить десяток невольников.

Разгром поляков татарами под Цецорой породил радостное настроение среди соседей Речи Посполитой. Радовались шведы, радовались турки, были рады поражению поляков в Москве. Ослабление гордого соседа было как нельзя, кстати, для Москвы, у которой отношения с Варшавой и без того скверные, достигли своего предела.

Захват Скопиным Шуйским Полоцка и Витебска, а также нахождения в его войске наемников шведов, переполнили чашу терпения поляков. Многие представители Сейма открыто призывали короля объявить войну русскому царю, грозя в случае отказа самим организовать поход на Москву.

В условиях возобновившейся войны со шведами и поражением под Цецорой, подобное развитие событий было маловероятным, но зная, взрывной и взбаламученный характер польских шляхтичей, Дмитрий не исключал подобной возможности. Князь Пожарский со своим войском в полной боевой готовности стоял под Гомелем, готовый в любой момент либо отразить нападение врага, либо перейти границу и идти по приказу царя на помощь Скопину Шуйскому.

Другая армия под командованием воеводы Шереметева находилась под Белгородом на тот случай если татары или ногайцы по своей подлой богомерзкой натуре не напали на южные пределы российского государства.

Когда из Москвы пришло известие о разгроме поляков и гибели Самуила Корецкого, вместо радости сердце воеводы наполнила тревога и печаль.

- Чего такой смурной, Федор Иванович. Не радуешься тому, что татары шляхту побили? – спрашивал Шереметева, младший воевода князь Лыков. - Чего их жалеть иезуитов проклятых?

- Поляков мне не жаль. Они для меня как были врагами, так ими и останутся. Меня татары волнуют, их опасаюсь.

- Так ведь султан турецкий государю нашему твердо обещал, что запретит им совершать набеги на Русь, а они султана слушаются - удивился Лыков.

- Не верю я всем их обещаниям, князь, - честно признался воевода. - Сколько волка не корми, а он тебе все равно в горло норовит вцепиться. А когда он силу свою почуял, быть беде, я этих басурман хорошо знаю. Побили поляков, обязательно к нам сунуться. Как пить дать, помяни мое слово. Не простят казакам их походов, а нам Азова.

- А что доносят слухачи? – в полголоса спросил Лыков, имея в виду тайных русских агентов в Бахчисарае. - Пойдет Гирей на нас войной?

- Не до войны им сейчас, - вздохнул Шереметев, - ясак продают, барыш делят. Нужные люди говорят, что дады, торговцы их на невольничьем рынке кричат: «Покупайте товар, он из коронных земель, умный и работящий, не от московитов, где все ленивые и глупые». Вот как они там рабов делят, а ведь это все русские люди.

- Жалко, - согласился с ним Лыков. - Сколько мы к этому Крыму подбирались – все без толку. Неодолима, эта крымская заноза. Степи безводные, да перекопские стены прочно защищают татар от нашего возмездия. И Дмитрий Вишневецкий и казаки пытались это сделать, да так и не смогли.

- Есть одна идея, - после недолгого раздумья произнес воевода, - да только без согласия государя её не осуществить. А учитывая, что по всем приметам у нас война с поляками будет, то и делать её не придется. По крайней мери в скором времени.

Князю Лыкову было очень интересно узнать задумку главного воеводы, но видя серьезное выражение его лица, он решил воздержаться от расспросов.

- Значит, будем стоять, и ждать вестей с границы о появлении татар – подытожил разговор князь.

- Значит, будем стоять, и ждать – согласился с ним Шереметев, но разговор с Лыковым затронул его душу. Весь остаток дня, Федор Иванович был занят написанием письма царю, в котором подробно излагал свою задумку, убедительно прося государя сохранить её в глубокой тайне.

Прочтя письмо воеводы, Дмитрий Иоаннович задумался. То, что предлагал Шереметев, отвлекало его от противостояния с Сигизмундом, война с которым могла начаться в любой момент. Вместе с тем, государь был вынужден признать правоту его мыслей, позволяющих кардинальным образом решить крымско-татарскую проблему. Без большой крови было не обойтись, но она позволяла надолго принести мир на южные рубежи Московского царства.

Глава XX. Испытание на твердость - II.

Злое Лихо безжалостно трепало Польшу, Богемию, Молдавию и Лифляндию, коронные польские земли прозваны Окраиной. Не обошло оно и московского императора Дмитрия, безжалостной рукой проверив крепость его устоев.

Всем известно, что легче всего навредить человеку, когда он в беде или болеет. Беда, благодаря верности и мужеству царских полководцев обошла стороной московского государя, а вот с болезнью, он разойтись не сумел.

В начале октября, по Москве поползли тревожные слухи, что государь серьезно болен. Вначале, говорили, что царь всего лишь простыл на охоте. Затем заговорили, что серьезно занемог и вот теперь, тихо перешептывались, что слег и не сегодня, завтра отдаст богу душу. Заинтересованные люди во все глаза следили за патриархом Гермогеном, справедливо полагая, что именно его царь призовет во дворец для причащения и исповеди, но патриарха пока не звали.

Другие смотрели за конюшенным Ефимцевым, главным управляющим делами двора. По упорным слухам, что циркулировали по Москве, он имел на руках толи черновик завещание государя, толи готовый его экземпляр, но так им неподписанный. Третьи во все глаза смотрели за головой кремлевских стрельцов Мишкой Самойловым, день и ночь неотлучно находившегося в царском дворце. Обычно важный и веселый, он ходил хмурый и малоразговорчивый и это, навевало определенные размышления. Дворня часто видела, как он переговаривался с князем Ромодановским, который командовал стрельцами Москвы, но о чем говорил эти близкие царю люди, было неизвестно.

Одним словом все следили друг за другом, но ничего конкретного никто ничего не знал. Дополнительный градуса напряжения добавлял тот факт, что царице Ксении предстояло рожать и по всем приметам, роды предстояли тяжелые.

Стоит ли говорить, что так некстати случившаяся болезнь царя вызвала бурные действия среди бояр, находившихся в Кремле. Сразу возникли в Боярской Думе различные группировки, которых объединяло родство и общность интересы. Естественно, первую скрипку в этом играл князь Федор Иванович Мстиславский. На словах выражая озабоченность здоровьем государя и предстоящими родами царицы Ксении, он настоятельно проталкивал мысль о регенте.

- Где как не в нас, высокородных боярах земли Русской найти государю поддержку в трудную минуту. Вот сколько раз я ему говорил, что нужен регент при царевиче Иване, так он все отмахивался и откладывал. А послушал бы меня, и делу польза была бы и нам спокойнее. Разве я не прав? – скорбно вопрошал интриган.

- Прав, батюшка Федор Иванович, прав - послушно соглашался с ним думный дьяк Фрумкин. - И регент должен быть обязательно русской крови, а не басурманской.

- А иначе и быть не может, - незамедлительно подхватывал Мстиславский, - хватит, потешил царь батюшка Грозный народ, посадив на трон Семена Бекбулатовича. Сейчас не то время, да к тому же он ослеп на оба глаза. Какой из него регент.

- Действительно, никакой, - кивал головой ему в ответ князь Воротынский. - Регент должен не только быть русским и обладать крепким здоровьем, но и иметь опыт в государевых и военных делах. Знатен, и любим народом. Иначе никак нельзя.

- Ты это часом не на себя намекаешь, Иван Михайлович? – ревностно уточнил Мстиславский.

- А почему и нет? Знатностью среди бояр я мало кому уступаю, разве только самому царю. Люд московский меня хорошо знает. За мои ратные дела мне перед ним и перед государем не стыдно. Не зря меня его «правой рукой» называют. Будет его воля, справлюсь и с регентством – степенно отвечал Воротынский.

- Это когда тебя «правой рукой» государя люди называли!? Не было этого!! – незамедлительно взвился князь Федор. - Да и по знатности, мы Мстиславские превосходим род Воротынских! Мне регентом быть по праву!

- С каких это пор род Гедиминовичи сталей стал первее рода Рюриковичей!? - возмутился Воротынский, - никогда такого не бывало.

- Со времен великого князя и государя Всея Руси Ивана Васильевича! – гордо отчеканил Мстиславский, имея в виду деда Ивана Грозного, - он приказал нас в Бархатную книгу внести и поставил наш род выше прочих иных Рюриковичей!

- Да же, если это так, то Андрей Иванович Трубецкой выше тебя по столбцам родословной! – гнул свою линию князь Иван Михайлович.

- Неправда, твоя! Наш род выше и знатнее Трубецких! – от волнения и злости князь покрылся пятнами гнева.

- Как же, знатнее и выше – презрительно фыркнул Воротынский.

- Вели принести Столбовые книги! – взвизгнул Мстиславский, обращаясь к Фрумкину. - Пусть все увидят, что мой род выше рода Трубецких!

- Успокойся, князь Федор Иванович! Не хочу я этой родословной тяжбы – запротестовал Андрей Васильевич, - ни к чему это, сейчас.

- Ты не хочешь, так я хочу! – настаивал Мстиславский, - Принеси!!

- Хватит!! – грозно рыкнул на него боярин Оболенский. – Будет воля государя, назначит он регента по своему усмотрению, а пока нечего понапрасну воду в ступе толочь да за него дела решать. Лучше, господа попросил об его выздоровлении!

- Даруй господь здравия и многолетия нашему государю Дмитрию Иоанновичу, - испуганно закрестился Мстиславский, мгновенно поняв, куда его может завести продолжение спора. - Исцели и укрепи его нам на радость и родным на утешение.

- Помоги ему господи одолеть хворь свою и даруй ему силы для долгого и справедливого царствования – вторил ему Воротынский.

- Бог богом, а неплохо бы спросить немца лекаря о состоянии государя, - молвил Трубецкой, обращаясь к Оболенскому, - пусть честно скажет к чему нам готовиться. Мы как Ближняя Боярская дума имеем право, знать - звать священника или нет.

- А черт его знает, - недовольно буркнул боярин. - Все бормочет себе под нос эту свою латынь непонятную, ничего толком не разберешь. Только и разберешь, что - «государь серьезно болен, государь серьезно болен», а больше ничего. Такое впечатление, что сам ничего не знает.

- Не похоже, - усомнился Трубецкой, - Магнус Датчанин сильно его государю расхваливал и рекомендовал. Если не первый, то точно второй после Бога, говорил.

- Говорил, хвалил, а как до дела дошло, так «нихт ферштейн»– передразнил его князь, - деньги брать они горазды, а вот как лечить, так кроме латыни и закатывания глаз ничего путного нет. Погань немецкая, одним словом.

- В баню бы государя, да пропарить его там веничком как следует. Толку куда больше бы было.

- Да, баня хорошо дух поднимает, не то, что эти все ихние кровопускания да примочки – согласился с князем Фрумкин. В этот сложный момент думный дьяк хотел со всеми иметь хорошие отношения.

- А вдруг, болезнь государя – хитрый ход, - обратился к дьяку Мстиславский, - и он как его батюшка проверяет нас на верность к себе? После взятия Казани он якобы заболел и приказал боярам целовать крест сыну своему Дмитрию. А сам говорят, наблюдал в щелочку двери и примечал тех, кто стоял не за Дмитрия, а за князя Владимира Старицкого, чтобы потом им всем припомнить. Что скажешь?

- Так ведь не просил государь бояр крест царевичу Ивану целовать, – не согласился с мыслью князя Фрумкин, подойдя к делу, что называется с чисто технической стороны, не было такого.

- Целовать крест не просил, - недовольно поморщился Мстиславский, - но вот чует мое сердце, что дело тут не чисто. Не чисто и всё.

- Нет, батюшка князь, кажется тебе это, - стал успокаивать собеседника Фрумкин. - Не стал бы государь всякие тайные игры затевать перед родами царицы. Уж очень большое значение они для него имеют, а они, как мне знающие бабы говорят - тяжелые будут. По всем приметам двойня будет.

- Тота Мишка Самойлов сам не свой, смурной ходит, – язвительно усмехнулся князь, - за голову свою боится.

- Это ты верно, Федор Иванович подметил, в самый корень. Случись, что с царицей Ксенией, царь с Самойлова по полной мере спросит.

Думный дьяк знал, что говорил. Царица действительно была беременна двойней и сроки родов стремительно приближались.

Самая тяжелая и трудная часть ночи с полуночи до четырех утра. Именно в этот отрезок времени, по мнению славян, темная сила обретала всю свою мощь и творила свои черные дела. И именно в этот период, у царевны начались роды.

Как и предсказывали бабки повитухи, шли они тяжело и долго. Измученная болями молодая женщина целые сутки металась, стонала и кричала, но плод никак не хотел покидать материнскую утробу. Немец лекарь дважды осматривал роженицу, после чего покачал головой и предложил провести кесарево сечение.

- Я могу достать живой плод из чрева царицы, но за жизнь её ответственности не понесу. Все будет в руках божьих – важно изрек эскулап, столпившимся в предбаннике боярам. Согласно русским обычаям, Ксения рожала в теплой натопленной бане, вот туда и явились лучшие представители Боярской думы.

- То есть, царица от твоей операции может умереть? – быстро уточнил Трубецкой.

- Я, я, может умереть. Очень многие роженицы в Европе умереть, после этого сечения, но может и не умереть. Все в руках господа – ответил врач и замер в ожидании боярского решения.

- Государю, нужен ещё один наследник, - после недолгого раздумья произнес Мстиславский. - Царицу новую он может себе, потом найти, а наследник всем нам нужен сейчас.

Федор Иванович требовательно посмотрел на бояр, ожидая со стороны них поддержки своего предложения.

- Оно, конечно правильно, но как вот так голубушку Ксению Борисовну на заклание отдавать, как-то не по-людски. Грех - это большой – выдавил из себя Воротынский.

- Грехами у нас патриарх занимается. Отмолит, отстоит, а нам дело государево делать надо. Время не ждет. Верно, я говорю, лекарь – обратился Мстиславский к лекарю.

- Я, я, господин князь. Время – деньги. Нельзя медлить, иначе потеряем и мать и дитя – подтвердил доктор.

- Так, что давайте решать, кому жить – наследнику престола или царице? Ну, твое мнение Андрей Васильевич?

- Я как все, - дипломатично вильнул в сторону Трубецкой, скажите резать, значить резать. Скажите, нет, значит – нет.

- Ясно, - махнул рукой Мстиславский, - а ты Борис Михайлович?

- Государю нужен ещё один наследник, значит я за наследника – изрек Оболенский, чем обрадовал князя.

- Трое, за! Решайся Иван Михайлович – обратился Мстиславский к Воротынскому, но тому помешала высказать свое мнение главная царская повитуха Типугина Анисья Антиповна.

- Вы чего ироды удумали, живую бабу жизни лишать! Не бывать этому!! Не бывать!! - решительно заявила морщинистая, сгорбленная повитуха, через руки которой прошла не одна сотня младенцев.

- Так ведь, надо, Антиповна! Врач говорит! – пытался апеллировать к бабке Оболенский, но та была непреклонна.

- Вот пусть он своей бабе брюхо вскрывает и детей на свет божий вытаскивает, а я не дам царицу матушку ножом полосовать! – Анисья наклонила голову, выстави вперед свой большой выпуклый лоб и решительно загородила дверь в баню, откуда доносились приглушенные крики и стоны.

- Да ты в своем уме, старая ведьма!! Государю наследник нужен, а ты тут мешать взялась!! – набросился на неё Мстиславский, но повитуха была не из робкого десятка.

- Вот как помрет царица, так делайте с ней что хотите, а пока она жива, я этого греха не допущу! – решительно отрезала повитуха.

- Да, я тебя запорю!!! – затопал ногами князь, но бабка как стояла, так и осталась стоять, не выказывая ни малейшего признака страха перед Мстиславским.

- Государь лично мне роды велел принимать, вот я их принимать и буду!! А ты господин, мне мешаешь его волю исполнять! – Анисья окатила князя холодным взглядом, от которого тому стало не по себе. Ох, давно на него никто так нехорошо не смотрел.

- А, если так сильно неймется царицу этому мяснику отдать, так иди к государю и принеси мне от него такой приказ, - бабка мазнула нехорошим взглядом всех бояр и промолвила, как припечатала, - идите отсюда и не мешайте мой долг исполнять.

Ради сохранения лица, Мстиславский пытался, что-то буркнуть повитухе, но Никита Колычев решительно ухватил его за рукав и вытащил на свежий воздух.

- Пойдем, Федор Иванович на свежий воздух. Ну, её к черту, эту бабку. Свяжешься с ней греха, потом не оберешься.

В ответ возмущенный князь плюнул от всей души, засопел, пыхтел, забормотал что-то нехорошее, но все, же дал боярину увести себя из предбанника. Связываться с Анисьей Антиповной он, честно говоря, не хотел, боялся её сверлящего взгляда. Тем более что заваренная им каша уже кипела и пыхтела за стенами Кремля.

Точно определив болезнь государя как самый благоприятный момент для своих тайных планов, князь Мстиславский начал свою игру. Через третьи руки, он нанял нужных людей, что принялись пускать по Москве слухи, порочащие царицу Ксению.

- Опоила, навела хворь на царя нашего батюшку, чтобы самой царствовать как аглицкой королеве, - шептали досужливые провокаторы. - Как умрет государь, она себя опекуном при царевиче назначит, и будет жить в свое удовольствие. В его неостывшую постель полюбовников пускать будет. Знамо дело.

Простой люд не очень охотно их слушал, но вот в кабаках и трактирах, за рюмкой хлебного вина слушателей хватало. Да и как не послушать новости о потаенной жизни правителя. Одним словом искры падали на хворост, тлели, но пока ещё не загорались.

Чтобы подтолкнуть мирных обывателей к более энергичным действиям, Мстиславский приказал своим людям подпалить Замоскворечье. Прибегая к столь неординарному и откровенно рискованному шагу, князь твердо держался двух убеждений. Во-первых, Москве наступала дождливая осень и у этого пожара, было мало шансов, превратиться в огромное пожарище, что обычно выжигало всю Москву дотла. Во-вторых, лишенных крова людей гораздо легче убедить в том, что в их бедах виновата дочь Годунова и её недобитые сторонники.

Расчет Мстиславского полностью оправдался. Проливной дождь не дал огню выжечь Замоскворечье, а погорельцы дружной толпой устремились к стенам Кремля, искать у царя правду.

Вот тогда и вышел к ним князь Федор Иванович и скорбно заявил, что государь болен, но он обязательно передаст ему просьбы народа о помощи. И не только передаст, но и начнет разговор об этом в Боярской думе, сразу, как только царица Ксения разродиться.

Столь нечаянной обмолвкой, князь ловко плеснул в огонь масла и тут-то народ вспыхнул. Слушая, сколько грязи и оскорблений полилось в адрес несчастной дочери Годунова, князь ликовал душой. Но на лице его при этом была вселенская скорбь и, призвав людей разойтись, Мстиславский скрылся в воротах Спасской башни.

Обещание князя разобраться как можно скорее погорельцев успокоило, и они стали расходиться, но не тут-то было. Тайные агенты Мстиславского стали уговаривать москвичей не уходить с Красной площади, и они в этом деле хорошо преуспели. Морозов не было, дома сгорели, почему не постоять и не покричать. Вон как князь Федор Иванович их вида испугался. Завертелся, как пескарь на сковородке. Нет, надо стоять и кричать, второй раз князь к ним вряд ли выйдет. Пришлют думного дьяка, скажет, что денег нет и дело с концом. Нет, правы люди, стоять надо.

Так стояли они все утро, обед и вечер, и когда неизвестно от кого стало известно, что царица никак родить не может, погорельцы вновь взбунтовались.

- Поганая то, кровь у Годуновых! Не хочет господь давать жизнь её ребенку за грехи его деда кровопийцы и самозванца! Вот вылезет он на свет божий, вырастит и станет мстить простому народу за поругание семейства! - распыляли народ княжеские провокаторы, с одного конца Красной площади.

- Ясное дело, ягодка от ягодки не далеко падает! Мстит нам царевна за убиенного брата и мать свою! Это по её приказу годуновские приспешники жилье наше со всеми припасами на зиму спалили! Нас на голодную смерть обрекают, собаки! – неслось с противоположного конца площади.

- Колдунья она! – слышалось с Лобного места. – Государя чарами своими околдовала, а теперь его до смерти изводит! От того Господь и не дает её аспидному плоду прохода, нас бережет от бед лихих!

Пробравшись на Царскую башню и стоя у зубцов, наблюдая, как бурлит и негодует людское море, князь Мстиславский откровенно радовался душой. Не сумев в стычке в Анисьей Типугиной одержать вверх над зловредной старухой, здесь на стене, Федор Иванович понемногу приходил в себя. Подобно темному колдуну он восстанавливал свои духовные силы и уверенность в благополучном исходе задуманного им дела от вида обозленных погорельцев.

Укрывшись в каменном тереме, откуда Грозный царь любил наблюдать за народными гуляниями на Красной площади потехи, он убеждал себя, что именно он руководит всей этой темной толпой, посредством своих тайных людей. Что все идет точно по созданному им плану и теперь самая пора принудить Ближнюю думу издать указ о регентстве, в виду исключительного положения. После чего обойти при назначении на этот пост князя Воротынского, также метившего на это место.

Вид агрессивно настроенной толпы, которая явно не собиралась уходить с Красной площади на ночь, сильно облегчило Мстиславскому выполнение первой части его тайного, многоходового плана. Ибо не только он один наблюдал за всем происходящим по ту сторону кремлевских стен. Напуганные возможностью того, что черный люд сумеет ворваться внутрь Кремля и окружит царский дворец, бояре, не сговариваясь, послали гонца к командиру царских наемников генералу Ротенфельду, с требованием вывести солдат на стены московской цитадели.

Требование было вполне разумным. Вид многочисленной и хорошо вооруженной рати, с изготовленными к стрельбе пушками, моментально охладил бы пыл находившихся на Красной площади погорельцев и прочего подлого люда. Но тут, произошла непредвиденная заминка.

К огромному изумлению бояр, генерал Ротенфельд категорически отказался выполнить их требование.

- Я подчиняюсь только приказам государя Дмитрия Иоанновича. Он меня нанимал и только он может отдавать мне приказ. Принесите мне указ за его подписью, и я его выполню. А до этого, я не сдвинусь с места – важно ответил наемник думному дьяку посланному боярами.

- Да как ты смеешь перечить приказу князя! Выводи солдат на стены, а не то несдобровать тебе! Вмиг голову снесут за непослушание! У нас это быстро делается, раз-два! - стал пугать Ротенфельда дьяк, но немец крепко стоял на своем.

- Голову отрубить мне можно только за измену царю Дмитрию и невыполнение его приказов, а этого нет. Дайте мне бумагу за подписью царя, и я пошлю людей на стены. Пока её нет, весь наш разговор бессмысленен.

- Вот погоди, станет князь регентом, он тебя немчуру поганую в порошок сотрет! – пригрозил дьяк генералу, - попомнишь мои слова, когда на дыбе болтаться будешь, да поздно будет!

- Бумагу, дьяк! – грозно стукнул, кованой перчаткой по столу командир наемников и дьяк поспешил ретироваться. Уж очень было похоже на то, что следующий удар, придется по физиономии дьяка.

Неповиновение Ротенфельда сильно спутало все карты, претендентам на пост регента. Каждый из них видел в поведении командира наемников руку противника, что было для прожженных интриганов вполне понятным явлением. Среди бояр разгорелись бурные разбирательства, которые на некоторое время полностью поглотили их внимание.

Только когда спорщики стали понимать, что им так и не удастся выяснить, кто стоит за Ротенфельдом, прибежали из царского дворца слуги, с сообщением, что царица родила двойню - девочек. Узнав об этом, бояре всей толпой поспешили во дворец засвидетельствовать свое почтение царице и посмотреть на детей.

Не успели они совершить столь важный для дворца ритуал и вернуться во дворец, выгнанные Анисьей Типугиной, как поступили важные вести с мужской половины дворца. Царь потребовал себе духовника со святыми дарами, а после него Ближайшую боярскую думу.

Известия эти полностью смешали и парализовали воли и души бояр из царского окружения. Они растерялись, стали торопиться и для принятия решения о создании поста регента, а уж тем более назначения им кого-либо, не хватило времени. Нужно было бежать к царю.

Утренний рассвет, что забрезжил в окна парадной приемной царского дворца этим спокойным осенним утром, застал царских бояр в нетерпеливом ожидании. Злые и не выспавшиеся, они только и делали, что грызлись друг с другом, в ожидании того, когда их позовет к себе государь.

Тем временем, события по ту сторону кремлевских стен стало стремительно нарастать. Князь Мстиславский успел передать через слугу, приказал своим тайным агентам подбить народ на штурм кремлевских ворот, видя в этом единственный способ добиться исполнения своих планов.

Сначала, те стали кричать, что царица родила двух детей, что было истинной правдой, но затем, они выкрикнули полную ложь, что государь умирает.

- Царица колдунья дала жизнь своим аспидам в обмен на жизнь государя! – лихо потчевали агенты Федора Ивановича народ правдоподобной ложью, от чего люди приходили в возбуждение.

- В Кремль! Спасем царя батюшку от чар черных! Воткнем осиновый кол в черное сердце его губительницы! – неслось с одного края до другого, заставляя людей перейти опасную черту разделявшую бунт от недовольства.

- К воротам! Пусть допустят нас до царя нашего батюшки! Защитим его от черных сил! – умело разогревали провокаторы толпу. Уловив момент, они первыми бросили к тяжелым воротам Спасской башни и громко застучали в их дубовые створки. Их посыл был немедленно подхвачен разгоряченной толпой и вот уже десятки кулаков застучали по воротам, требуя пустить их к царю.

С каждой пройденной минутой люди становились злее и агрессивнее в своей святой правоте. С каждой новой минутой невидимый вихрь, все сильнее и сильнее раскручивал страшное колесо бунта

- Спасем государя! На кол годуновскую колдунью! – теперь не кричала, а ревела толпа. Неизвестно откуда у «спасителей царя» появились молотки и топоры, что принялись крушить ворота. Вслед за ними появились лестницы, по которым горячие головы попытались залезть на стену или добраться до башенных зубцов.

Слава богу, эти попытки потерпели провал. Сидевшие в башне караульные сквозь бойницы среднего и нижнего уровня, своими выстрелами смогли остудить горячие головы, но никак не остановить их. Пролитая кровь только усилила накал страстей бунтовщиков, и падение ворот было делом времени.

События явно выходили из-под контроля и тогда, князь Мстиславский решил выйти к толпе на переговоры. Столь смелый и неожиданный шаг объяснялся довольно просто. Стоя на кремлевской стене, он ничем сильно не рисковал, высота башни была большой, а при помощи своих тайных людей, князь собирался воздействовать на толпу в нужном для себя ключе. Одним словом он уверенно поднимался по ступеням башни, а дальше получился откровенный конфуз.

Тайные люди князь толи не узнали его, толи к этому моменту потеряли контроль над толпой, но едва Мстиславский обратился к толпе с призывом успокоиться, в него полетели камни и палки.

Напрасно Федор Иванович пытался продолжить свое общение с народом. Его увертки от летящих в него камней ещё больше заводили толпу. Все кончилось тем, что кто-то пальнул в него из пищали и серьезно ранил его.

Слуги поспешили унести прочь раненого князя, а возбужденная пролитой кровью толпа завыла и загомонила. С еще большей силой застучали в ворота топорами и ломами, от каждого удара которых летели щепки или целые куски дерева.

Как долго они бы выстояли под этим напором, неизвестно, но в этот момент к бушующим людям решил обратиться патриарх Гермоген. И не просто выйти со словом божьим на стену. Патриарх потребовал, чтобы ему открыли ворота, и он мог говорить со своей паствой лицом к лицу.

Подобное решение требовало большого мужества, но патриарху, его было не занимать. С пастырским посохом в одной руке и крестом в другой, он отважно двинулся навстречу отягощенной и ослепленной злобой и ненавистью толпе горожан.

И пусть он не вышел ростом, и лицо его мало походило на чинные благообразные лица библейских патриархов, какие было принято изображать на святых иконах. Но его властная осанка и грозный вид, его пронзительный гневный взгляд в купе с громким требовательным голосом, приковывало к нему людские взгляды, которые трудно было, потом оторвать.

Подобно легендарному пророку Даниилу он твердо шагнул навстречу гомонящему во все горло людскому морю, в котором в этот момент было откровенно мало чего человеческого. Только перекошенные красные лица и отчаянно мятущиеся вверх вниз руки.

- Дорогу! Дорогу патриарху Гермогену! – закричали сопровождавшие его служки, но охваченные возбуждением люди не услышали их голоса. Едва внешние ворота Спасской башни разошлись, толпа хлынула во внутренний проход, давя открывших ворота стрельцов, церковных служек и самого патриарха.

Успей выйти Гермоген наружу, увидь его москвичи в торжественных патриарших одеждах, то он возможно и сумел остановить и образумить заблудшие и обманутые души. Однако все это свершилось в темном переходе, так быстро и стремительно, что никто ничего не понял, а когда поняли - было поздно.

- Гермогена! Патриарха убили! – дружно заголосили стрельцы, что стояли по ту сторону толстой кованой решетки, перекрывавшей башенный проезд. Не сговариваясь, они дружно дали залп из ружей по растерявшейся и ничего не понявшей людской толпе. Толку от этих выстрелов было мало. Стрельцы убили четырех и ранили семерых человек, но при этом вызвали страшную давку в рядах атакующих. Напуганные, они заметались, завертелись в наполненном проходе, безжалостно топча ногами тех, кто уже лежал и не давали возможность встать на ноги тем, кто был сбит с ног. Тем самым уничтожив малейший шанс на спасение для Гермогена.

Окончательную точку в этих событиях поставили «худородные полки» Михаила Самойлова. Узнав о том, что в Москве началось брожение, он поскакал в Семеновское село, где находились подчиненные ему войска.

Столь поспешное исчезновение из Кремля Самойлова породило массу нелицеприятных высказываний в адрес «кремлевского воеводы», но судьба жестоко посмеялась над сквернословами. Подошедшие к Красной площади со стороны Белого города, стрельцы принялись нещадно избивать бунтовщиков. Дав попеременно два залпа, они обрушились на мятежников, рубя и коля их саблями и бердышами направо и налево.

Увидев государево знамя, что развивалось позади стрельцов, немедленно оживились кремлевские караульщики. Они выкатили на стены три пушки и дали залп картечью по беснующей толпе.

Оказавшись между двух огней, люди дрогнул, и бросились по Васильевскому спуску к реке, надеясь за ней найти спасение от клинков стрельцов, но не тут-то было. Проснувшийся и стряхнувший с себя медлительность и осторожность генерал Ротенфельд, вывел своих наемников через Тайницкую башню на берег Москва реки. Быстрым маршем они вышли к мосту у Беклемишевой башни и ударили по бегущей толпе. И тут проявилась разница между стрельцами и наемниками. Первые кололи и рубили людей, для того чтобы обратить толпу в бегство. Отбить её нападение, оттеснить, рассеять и только. Никто не хотел лишнего кровопролития.

Немцы в отличие от стрельцов разили мятежный московский люд до полного его истребления. Именно полное и окончательное уничтожение бунтовщиков являлось основной задачей наемников, и справились они с ней отменно.

Как потом писал летописец «секли они москвичей как траву и по безжалостности своей мало чем уступали крымским басурманам». Много русских людей побили в этот день ландскнехты Ротенфельда. Много было затоптано, людей потонуло в Москве реке, куда они бросались от мечей немцев.

Когда государю, чье здоровье пошло на поправку после приобщения к святым дарам, они приказал во всех московских церквях служить в первую очередь не за свое здравие, а панихиду по всем убиенным.

- С живыми разберемся потом, сначала надо отдать должное погибшим. Ведь все они русские люди – изрек Дмитрий и приказал оплатить из казны погребение всем убиенным в этот день. Кроме этого были выданы деньги всем погорельцам Замоскворечья и тем купцам, чьи лавки на берегу реки пострадали в результате схватки наемников с мятежниками.

Отдельным денежным вкладом царь помянул патриарха Гермогена, что торжественно был похоронен в Успенском соборе, при огромном скоплении народа. Громким криком каялись москвичи, что поверили подлым наветам на своего государя и государыню, в результате чего пролилось столько крови и погиб патриарх.

Многие из тех, кто пришел на Соборную площадь в этот день искренне плакали и каялись, били себя в грудь и истово осеняли себя крестным знамением. Однако были и те, кто со злом смотрел в сторону царского дворца и тихо бурчал себе под нос.

- От крови людской и блаженного патриарха, вернулось здоровье самозванцу и его колдунье. Пейте, веселитесь и разом подавитесь, ироды – не все москвичи простили царю пролитую кровь, к которой тот был совершенно непричастен.

Таковы были нравы того времени, таковы были люди.

Глава XXI. Чаша горести.

Прав был воевода Шереметев, говоря о коварной и богомерзкой натуре крымских татар. Едва почувствовав силу своего сюзерена разгромившего в пух и прах одного из лучших полководцев Польши, потомки Чингисхана в момент подняли голову, расправили плечи и стали думать, как отомстить казакам за нанесенные им обиды. Куда и когда совершить свой новый карательный поход.

Первой и самой удобной целью для крымчаков были запорожцы. На южных границах Руси стояло войско воеводы Шереметева, готовое в любой момент отразить нападение степняков. Нападать на донцов татары боялись, уж слишком большую силу те приобрели. Нападение на них могло обернуться большими потерями, что было совершенно недопустимо. После успехов в Молдавии у великого султана возникли новые военные планы и крымскому войску, отводилось в них важное место.

При подобном раскладе дел большой кровопролитный поход против донцов исключался, а вот обрушиться на Запорожскую Сечь - это было на данный момент вполне по зубам бахчисарайскому хищнику. Большинство казаков находилось в Черкассах, в войске гетмана Сагайдачного и столица казачкой вольности была беззащитна. В ней, конечно, было казачье войско, но татары надеялись сломить его сопротивление при помощи хитрой уловки.

Вопреки, своей прежней тактике нападения на северных соседей, татары решили пойти в поход на казаков не привычным и удобным для себя летом, а зимой. В это период года казаки точно не ожидали нападения врага и потому, можно было с полной уверенностью полагать, что запорожцы будут захвачены врасплох.

Подобный выбор действий был обусловлен тем, что при походе на Сечь, всегда был шанс того, что татарское войско будет обнаружено и казаки, хоть в последний момент, но встретят врага во всеоружии. История набегов на запорожцев имела тому достаточно примеров, и крымский хан хотел действовать наверняка.

Светлейший хан хотел под корень извести запорожскую вольницу и если не навсегда, то на долгие времена обезопасить ханство от набегов казаков. Это было благое дело Богу и Крыму. Селямет Гирей навсегда прославил бы свое имя в истории как воитель разрушивший Сечь и укрепил бы авторитет своей власти среди крымчан и блистательной Порты.

Следуя традиции, хан обсудил свои замыслы с калгой и нуреддином, а также с беками, агами и мурзами, и все они горячо одобрили его планы. Поход на Сечь был назначен на вторую половину декабря, но как часто бывает, в людские планы вмешивается госпожа судьба.

В начале ноября Селямет хан заболел и через пять дней умер. Наследовавший трон Гиреев хан Джанибек был многим обязан своему предшественнику, который лежа на смертном одре, взял с него слово, что он совершит карательный поход против запорожцев.

Нарушать данное слово в самом начале своего правления плохая примета и потому, Джанибек продолжил приготовления к походу, но с учетом, вновь возникших обстоятельств.

Сначала, выступить точно в срок намеченный покойным Селямет Гиреем против запорожцев помешала небольшая замятня. Ибо не все потомки Гирея были согласны с тем, что бахчисарайский престол перешел под руку Джанибека.

Когда все неудобства были устранены, в планы татар вмешалась природа. Весь январь либо были обильные снегопады с метелями и вьюгами, либо на землю падали морозы. Казалось, сама судьба противилась злым намерениям татар, но наступил февраль и все изменилось. Выпавший снег опал, а температура не превышала пяти градусов мороза.

По всем приметам подобная погода должна была продержаться минимум неделю и Джанибек, приказал крымскому войску немедленно выступать. Прекрасно понимая, что второго такого шанса может и не быть.

Выскользнув из ворот Перекопа длиной черной змеей, войско крымчаков устремилось на север, неся ничего не подозревавшим запорожцам неисчислимые беды и смертельную опасность.

Сначала, все складывалось хорошо. Снег на всем их пути не был глубоким и рыхлым, и крымские кони без каких-либо трудностей. Во время дневных переходов, никто не попался степному войску навстречу, никто не увидел их стоянок, а если и увидел, то головные и боковые заслоны татар убивали опасного для них свидетеля.

В полной тайне, скрытно подошли они к сердцу казачьей вольности на Днепре, ничего не подозревавшей о той смертельной опасности, что нависла над их чубатыми головами. У них шла своя повседневная зимняя жизнь. Сидя в своих домах и землянках, запорожцы лихо гуляли, с удивительной легкостью спуская всю доставшуюся им летом добычу, опустошая свои кошельки, и также легко залазили в долг.

Находясь в полной уверенности своей безопасности, казаки не выставили постов на дальних подступах к Сечи, а после того как запорожцы отметил Сретение, не было их на ближних подступах.

Когда разведчики доложили хану о том, что они не обнаружили казацкие караулы, Джанибек сильно смутился. Каждый крымский татарин прекрасно знал, что нет хитрее и коварнее человека на белом свете, чем казак. И, естественно, отсутствие караула на подступах к Сечи было расценено как очередная казацкая хитрая уловка, призванная усыпить бдительность татар и заманить их в ловушку. За время противостояния казаков татарскому хану, было немало случаев, когда казаки специально попадали в руки врага. Под нечеловеческими пытками говорили татарам ложные сведения, опираясь на которые, те терпели сокрушительные поражения от казаков.

Больше дня простояли татары на подступах к Сечи, ежеминутно рискуя быть обнаруженными и только под вечер, хан приказал штурмовать казацкую столицу.

Подобный выбор времени штурма был обусловлен цейтнотом, в который попал Джанибек, а не мудрой хитростью, как потом говорило окружение хана.

Была ясная морозная ночь, когда татарское войско вступило в Сечь не встречая никакого сопротивления со стороны казаков. Весь казацкий городок казалось, полностью вымер. Ни одна душа не попалась татарским воинам пока они пробирались к майдану – центру Сечи. И только когда татарский авангард уже выехал на майдан, поднялась тревога.

Один из пришедших в себя после гулянки казаков вышел на улицу облегчиться и увидал непрошенных гостей. Даже при тусклом ночном свете, ему хватило одного взгляда, чтобы опознать во всадниках по ту сторону тына своих заклятых врагов и с громким криком: - Татары! Татары! – выхватив кол обрушиться на ближайшего супостата.

Для вскормленных с конца копья и взлелеянных в шлемах запорожских казаков, одного выкрика было достаточно, чтобы вскочить на ноги, схватить саблю и, выскочив на улицу броситься на врага. При этом все это делалось с такой легкостью и непринужденностью, как будто и не было долгого, отбирающего все силы веселья.

Не прошло и пяти минут как вся Сечь уже была на улице и вступила в ожесточенную схватку с крымчаками, не выказывая ни малейшего страха перед грозным врагом. Страх, как это не странно звучит, появился у татар перед казаками. Настолько храбро и жестко, с залихватским отчаянием дрались запорожцы в эту февральскую ночь.

Вступив в Сечь воины Джанибека, своей численностью превосходили находившихся там казаков, но сильно уступали им по духу. Как и как было не уступать, когда вокруг многочисленные строения, разбросанные в хаотичном порядке. Хмуро светит нарождающийся месяц, а вокруг тебя снуют казаки, норовящие тебя сбить с седла всеми доступными средствами, среди которых сабля занимает одно из последних мест.

Вход шли косы, вилы, рогатины, колья, оглобли, горбыли, бревна и даже кирпичи. Все это могло прилететь во всадника с любой стороны и в любом количестве. И как тут не почувствуешь себя медведем, который оказался на псарне и его со всех сторон непрестанно атакуют собаки. Стоит ли удивляться, что татары очень быстро утратили не только преимущество внезапного нападения, но и своего численного превосходства.

Напрасно аги и беки, призывали солдат сражаться во славу своего хана и турецкого султана. Страх охватил сердца и души крымчан, мечущихся в лабиринтах казацких домов, кишащих неминуемой смертью.

Для исправления положения не помогло и то, что татары принялись поджигать строения запорожцев, надеясь, что огонь поможет сломить сопротивление врага. Вспыхнувший огонь довольно серьезно осложнил дальнейшую схватку противников, но в большей части для самих степняков, чем для казаков. Напуганные видом огня, кони татар стали метаться из стороны в сторону, мешая седокам сражаться в полную силу, тогда как запорожцы, находясь в темноте, продолжали наносить по ним свои коварные удары.