Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Как не пытались они быстро взойти на его крутые склоны, все было напрасно. Защитники вала стали дружно сбрасывать на них заранее приготовленные камни, бревна и бочки для тяжести наполненные землей. Все это если не убивало и не калечило солдат противника, то сбивало их с ног и лишало лихости и быстроты, так необходимой в первые минуты штурма.

Тех же, кто всё-таки смог одолеть крутизну и подняться на гребень вала встречал крепкий палисад в рост человека, из-за которого на наемников обрушились копья, пики, сабли и самострелы. Все это не позволило немцам быстро преодолеть вал, к которому со всех сторон стекалась людская помощь.

С каждой минутой боя строй защитников вала становился гуще и плотнее. Вместе с простой пехотой, на помощь защитника пришли стрельцы, пищальники, а также пушкари соседних башен. Быстро разобравшись в происходящем, они развернули часть свои орудий и принялись разить прорвавшего врага в бок и спину. Попав под перекрестный огонь спереди и сзади, немцы прекратили свои атаки и предпринял попытку покинуть поле боя, но это им не удалось сделать.

Не имея точной информации, что происходит внутри крепости. гетман Ходкевич бросил в бой все имеющиеся в его распоряжении соединения пехоты, в надежде быстро переломить ход боя в свою пользу. Стремительным броском поляки преодолели заградительный огонь со стен крепости, на одном дыхании ворвались через стенной пролом в крепость, где столкнулись с отступающими немцами.

Ряды наступающих поляков в один миг перемешались с отступающими наемниками создав огромную мешанину из людских тел, которая стала легкой добычей для русских пушкарей. Каждое ядро и картечь выпущенная ими по врагу разило сразу по несколько человек. Те же, кто не был убит огнем русских канониров, а только ранен или просто был сбит с ног, не имели ни малейшего шанса на спасение. Ибо яростно топчущаяся на одном месте толпа напуганных людей, не ведают жалости и сострадания.

Возникшая давка между поляками и наемниками с каждой минутой набирала силы, так как через пролом внутрь крепости проникали все новые и новые отряды поляков. Желая во что бы то ни стало ворваться в крепость и одержать победу, они неудержимым потоком вливались в пролом и тотчас попадали в смертельную ловушку.

Прошло определенное время, прежде чем задние ряды перестали подпирать тех кто находился впереди и стали отступать назад, давая возможность несчастным свободно вздохнуть и пошевелить рукой или ногой. Столь плотно были зажаты между собой люди, отчаянно пытавшиеся из смертельных объятий этого столпотворения.

Когда гетману донесли о наличие внутри крепости защитного вала, Ходкевич разразился потоком проклятий, обращенных в первую очередь на себя самого. Старый воитель был всегда честен и сразу признал совершенную им ошибку, однако исправить её, к сожалению не успел.

Руководя штурмом Смоленска, Ян Кароль поднялся на небольшой взгорок, что находился рядом с королевским лагерем. Отсюда было хорошо видно все поле боя и сидя на коне, гетман отдавал то или иное приказание своей свите, которая тут же бросалась его исполнять.

Именно её многочисленность и привлекла внимание русских дозорных стоявших на стенах и доносивших князю Пожарского и воеводе Шеину о действиях врага. Не откладывая дела в долгий ящик, караульные кликнули Романа Хохрякова, чья дальнобойная пищаль принесла смерть не одному поляку, решившему выехать за пределы лагеря. Быстро определив главную цель в пестрой толпе, стрелец зарядив тройной заряд пороха и тщательно прицелившись, выстрелил из пищали.

Дальность расстояния сказался на силе выпущенной Хохряковым пуле, что угодила гетману в правый бок. Будь на гетмане его повседневный боевой доспех, Ходкевич отделался бы синяком или на худший случай легкой раной. Но на свою беду, в этот раз гетман одел легкие парадные доспехи, которые не смогли в должной мере защитить его от пули.

Громко вскрикнув от боли старый полководец пошатнулся в седле и чуть было не рухнул из седла на землю, но окружавшие его слуги успели подхватить Ходкевича и помогли ему сойти с коня.

Ранение гетмана вызвало сильнейший переполох среди поляков. Истекающему кровью военачальнику доставили походные носилки и с величайшей осторожность под присмотром набежавших врачей отнесли его в шатер.

Все это время Ходкевич мужественно переносил боль, позволяя себе только время от времени стонать. Дожидаясь носилок, он потребовал к себе коронного гетмана Льва Сапегу, которому передал власть над войском.

Кратко обрисовав ему положение дел, он посоветовал новому командующему отвести войска. Сапега мудро согласился последовать совету великого гетмана и приказал трубить отбой, чем сохранил многие жизни польских воинов.

Подсчет потерь привел поляков в большое уныние и особенно короля. Так как больше всех погибло немецких наемников, которых Сигизмунд считал лучшими воинами своего войска. Свыше полторы тысячи нанятых им солдат было либо убито на валу, либо возле него затоптано, либо скончалось от ран вскоре после него. Король искренне горевал над этими потерями и горечь утраты не мог скрасить тот факт, что в бой наемники пошли не успев получить полагавшейся им платы.

Сами поляки лишились около тысячи своих пехотинцев, погибших в основном от ядер и картечи выпущенных по ним русскими пушкарями. Что касается кавалерии, то она находилась в резерве и не принимала участия в штурме. Заботясь о своих любимых гусарах, Ходкевич собирался задействовать их на самом последнем этапе атаки.

Так плачевно заканчивался для польского короля сентябрь, в последний день которого Сигизмунду пришли страшные вести. Первую из них, поздно вечером на взмыленном коне привез гонец с берегов Днепра. Воевода Волыни Януш Потоцкий доносил королю, что с божьей помощью турки наконец взяли Чигирин, но по непонятным причинам от перехода на левый берег Днепра отказались. Более того, великий визирь прекратил боевые действия против Шереметева и оставив дымящиеся руины Чигирина ушли в Подолию.

Не нужно было обладать большим прозорливым умом чтобы понять, освободившиеся на юге рати Шереметева, рано или поздно появятся у стен Смоленска.

К удивлению свиты, Сигизмунд достойно встретил это неожиданное известие. Подавив эмоции, он приказал наградить гонца и назначил на утро военный совет в шатре у великого гетмана. Тот сильно страдал от полученной раны и врачи категорически запретили ему вставать с постели.

Все надеялись, что на этом совете король и его гетманы смогут найти выход из столь опасной ситуации, но прискакавший из Варшавы гонец поставил жирный крест на этих планах. Канцлер Мазовецкий сообщал, что шведский король Густав заключил мир с датчанами и теперь ему ничто не мешало заняться польскими делами.

Этот двойной удар судьбы Сигизмунд перенести не смог. Мужество оставило короля и он спешно отбыл в столицу, предоставив гетманам самим решать дальнейшую судьбу похода. И тут судьба жестоко посмеялась над поляками. Казалось, что два военачальника быстро придут к единому мнению, но этого не случилось.

Сапега считал, что следует попытаться предпринять ещё один штурм до прихода главных сил противника. В свою очередь Ходкевич настаивал на скорейшем отступлении не дожидаясь появления войска Шереметева.

Зная от докторов, что положение великого гетмана безнадежно и жить ему осталось считанные дни, Сапега не слушал увещевания умирающего Ходкевича и усиленно готовился к новому штурму. По его приказу были изготовлены две мины, которые должны были взорвать у восточных ворот Смоленска.

- Русские наверняка не ожидают удара с этой стороны, вот на этом мы их и поймаем – говорил Сапега потирая руки.

Для того, чтобы ввести противника в заблуждение гетман решил атаковать крепость одномоментно с трех сторон, для чего была задействована часть кавалерии. Это вызвало, естественное, недовольство у конников, но новый командующий был неумолим.

На беду Сапеги, за сутки до наступления разведчики Хохрякова захватили «языка» из числа немецких наемников, который с легким сердцем раскрыл все тайны коронного гетмана.

Вновь под покровом ночной темноты поляки доставили мины к воротам Смоленска и вновь их постигла неудача. Взрыв у Авраамиевых ворот не нанес им серьезного вреда. Построенный возле них сруб принял на себя и смоляне легко отбили приступ врага несмотря на то, что у поляков были штурмовые лестницы.

Куда большего успеха поляки достигли при подрыве Поздняковских ворот. От взрыва рухнула часть башни и стена открыв доступ противнику внутрь крепости. Ободренные успехом поляки попытались проникнуть в город, но там их уже ждали.

Как они не бились в проломе, но продвинуться вперед они не сумели. Вовремя вводимы в бой князем Пожарским подкрепления отражали все попытки противника ворваться на улицы Смоленска. Понеся большие потери, поляки отступили и на этот раз.

Гетману Ходкевичу не довелось испить горечь этой неудачи. Перед самым утром он предстал перед создателем, успев услышать взрывы мин у ворот Смоленска, но не дожил до сигнала к отступлению.

Беда не приходит одна. Вслед за провалом штурма, разведчики донесли Сапеги, что на дальних подступах к Смоленску замечены разъезды русской кавалерии. Одновременно с этим усилились нападения крестьян на отряды польских фуражиров. При этом они не только защищали свое добро от непрошенных гостей как прежде, но стали сами нападать на поляков из засад. Причем в отличие от смоленских крестьян, все они были на конях и действовали малыми отрядами в двадцать-сорок человек.

Взятый в плен предводитель одного из таких отрядов под пыткой сознался, что они прибыли из под Витебска и действуют по приказу князя Скопина Шуйского. Пленный также показал, что в самом скором времени отряды ожидают прибытия самого князя. Оставив в Полоцке и Витебске сильные гарнизоны, Скопин Шуйский собирался ударить в тыл полякам и совместными действиями с Шереметевым и Пожарским уничтожить королевское войско.

Не верить словам пленного не было никаких оснований, учитывая какими чудовищными пытками удалось вырвать у него эти сведения. Напуганный Сапега немедленно собрал военный совет и рассказал на нем все, что удалось узнать от пленного.

Реакцию поляков предсказать было нетрудно. Все присутствующие на совете командиры дружно высказались за отступление. Испуг оказаться зажатыми между двух огней у поляков был таков, что они принялись покидать лагерь без всякого порядка.

Не дожидаясь указаний коронного гетмана, шляхтичи бросились в бега сразу после того как покинули шатер Сапеги. Спешно грузя на лошадей и подводы свое имущество. Вслед за ними двинулись немцы, так и не получившие от коронного гетмана очередной выплаты. Капитан наемников Хайке Маас посчитал себя свободным от всяких обязательств и с чистой совестью увел своих солдат от стен Смоленска.

Одним словом отступление поляков больше всего напоминало паническое бегство. Нахлестывая коней и стирая в кровь ноги, они стремительно двигались на запад не подозревая, что стали жертвой страшного обмана. Что князь Скопин Шуйский и не помышлял оставлять Витебск и Полоцк, имея приказ царя Дмитрия удерживать их до последней возможности. Единственное чем мог помочь князь осажденным смолянам – это послать для нарушения снабжения провиантом польской армии несколько конных отрядов. Отважный командир одного из них Спиридон Белов, сумел ценной собственной жизни обмануть врагов и заставил отступит их от Смоленска.

Глава XXIX. Принуждение к миру.

Отчаяние и уныние правили балом на большом королевском совет, что Сигизмунд Ваза созвал в конце 1612 года. Причина по которой король пошел на этот шаг заключалась в том, что совету следовало решить, с кем из двух врагов, Швеции или Московии следовало подписывать мир, а с кем продолжать войну до победного конца.

Естественно, за заключение мира с любой из сторон Польша должна была поплатиться своими землями, за которые она держалась как черт за грешную душу, считая их своими исконными владениями. Можно было сказать, что Речь Посполитая всеми корнями приросла к ним, но военные поражения следовавшие одно за другим вынуждало гордых шляхтичей делать столь тяжелый выбор.

Трагизм положения польского королевства усиливали ещё и дела небесные в прямом смысле этого слова. К всеобщему смятению в небе появилась хвостатая комета которую с незапамятных пор считали предвестником всевозможных невзгод. В виде мора, всевозможных войн, внутренних бунтов и что особенно знаменательно – к смене правителей.

Об этом Сигизмунду с сочувственным видом объявили королевские астрологи, что вызвало у монарха одновременно гнев и озабоченность.

- Вы, что хотите сказать, что великий род Ваза в скором времени лишиться королевского трона!? – правитель гневно вперил свой взгляд в двух покрытых сединами и мхом астрологов, доставшихся ему в наследство от Стефана Батория.

- Мы это не говорим, ваше величество, - моментально заюлил Мартин Левенгук, - мы только предупреждаем вас о такой опасности, вероятность которой весьма велика. Согласитесь, что кометы просто так на небе не появляются.

Стоявший рядом с ним Ян Моркоуни энергично затряс головой, как бы подтверждая правоту слов своего коллеги.

- А почему вы решили, что эта комета имеет отношение именно ко мне, а не к французскому королю, германскому императору или турецкому султану. Может это у его династия пресечется учитывая те беспорядки, что возникли в его империи, после восстания Константинополя? А может умрет этот московский схизматик Дмитрий – всклепавший на себя титул императора?

Вопрос был вполне здравым и логичным, но у астрологов уже был готов на него ответ.

- Все может быть, ваше величество, - мгновенно согласился с королем Левенгук, - пути господни неисповедимы. Однако положения звезд в составленном нами гороскопе однозначно указывают на то, что именно Польше придется испить до дна чашу горести в ближайшие полгода. Посудите сами, Марс, символ Польши, сейчас находится в созвездии Скорпион, а символ королевской власти Юпитер, расположен в созвездии Водолея. Это крайне неблагоприятное сочетание для вас и всего нашего государства, ваше величество.

- А, что у короля Густова и царя Дмитрия? Что говорит ваш чертов гороскоп в отношении них?

- У шведского короля в ближайшие полгода все будет хорошо. Венера в Тельце гарантирует ему постоянный успехи на военном поприще, а Сатурн во Льве свидетельствует о крепости его власти. Что касается Дмитрия, то ему следует опасаться интриг со стороны своего ближнего окружения, да и удачи в войне у него не столь очевидны как у короля Густава. Лилит в пятом доме и Меркурий в созвездии Рака прямо на это указывают, но при всем этом положение русского царя весьма и весьма предпочтительнее по сравнению с положением вашего величества – вздохнул астролог и сокрушительно развел руками.

Сигизмунд сильно подозревал, что кто-то заплатил этим двум стручкам хорошие деньги за их предсказания, но не пойман – не вор, а сомнения к делу не подошьешь. Кроме этого, все, что сказали астрологи не противоречило общему положению дел. Дела у французского короля, германского императора и даже турецкого султана были куда лучше, чем положение у него самого. Да внутренняя фронда, война с протестантами и бунт греков доставляли им всем много хлопот, но при этом они не вели войну на два фронта подобно несчастной Польше.

Турецкий султан отхватил у неё Подолию, схизматик Дмитрий Переяславское воеводство и Полоцк с Витебском в придачу. Его шведские родственники отгрызли Ливонию, Курляндию и Пруссию и продолжают угрожать походом на Варшаву.

Король недовольным взмахом руки приказал астрологам удалиться и приказал позвать своего духовника Игнатия Стеллецкого. Тот недавно прибыл из Рима и привез его величеству хорошие и плохие вести.

Хорошие заключались в том, что Святой престол по-прежнему считал польское королевство своим оплотом в Восточной Европе. Ставя его выше чешского и венгерского королевства, а также Прусского герцогства. В свете тех религиозных беспорядков, что возникли в землях Священной Римской империи, а также были отмечены во владениях французского короля и датской короны, значение Польши для Рима только усиливалось.

Папа подчеркнул это в своем личном послании и в специальной булле, а в качестве приятного бонуса прислал польскому королю пятьдесят тысяч золотых дукатов. Столько же наместник святого Петра обещал прислать Сигизмунду через полгода, если тот проявит стойкость и упорство в борьбе с германским протестантизмом и православной ересью.

Деньги в руке сейчас и обещание повторных платежей, по мнению папской канцелярии был хороший способ, чтобы удержать Сигизмунда на плаву и заставить его быть покорным папской воле.

Вместе с этим, Стеллецкий привез письмо папы к польскому сенату, в котором призывал депутатов перед лицом внешней угрозы позабыть о своих недовольствах в отношении короля и поддержать Сигизмунда.

- В противном случае, вы своими руками будите способствовать развали собственной страны под ударами внешних враждебных ей сил. Только единство короля и Сейма позволит Польше выстоять в этот трудный момент своей истории и не стать легкой добычей своих недругов соседей – говорилось в послании Святого престола и с этими словами трудно было поспорить.

По сообщению королевских шпионов главный враг Сигизмунда в Сейме сенатор Осовецкий воспринял послание папы в нужном для страны свете и стал проводить негласные встречи с влиятельными сенаторами и магнатами.

Это была очень приятная для короля весть, сулившая надежду получить от парламента новые денежные субсидии для ведения войны с врагами короны, но на этом хорошие новости заканчивались.

К огромному сожалению для Сигизмунда у Святого престола ничего не получалось с организацией нового Крестового похода против схизматиков московитов под эгидой польского короля. Все католические правители на словах выражали свою поддержку польскому королю в его борьбе с Дмитрием, но в связи с внутренними проблемами, не могли прислать ему ни денег, ни самое главное войска. Искренно молясь за короля Сигизмунда, они предлагали ему подождать до лучших времен, когда в их казне появятся лишние деньги, а у их маршалов лишние солдаты.

Так же Римский папа никак не мог отозвать свое согласие на дарование императорского титула русскому царю Дмитрию. Папские канцеляристы кропотливо объяснили Сигизмунду, что это согласие было дано не по собственному решению Святого престола, а исключительно по ходатайству императора Священной Римской империи Рудольфа Габсбурга.

В сложившейся ситуации Святой престол не находил возможности отозвать данное им согласие и предлагал Сигизмунду обратиться с этой к германскому императору, чтобы тот направил в папскую канцелярию просьбу лишить русского правителя дарованного сана с обязательным указанием причин, побудивших монарха подать подобное прошение.

При этом, канцеляристы советовали Сигизмунду поспешить, пока император Рудольф был ещё жив. Так как согласно законам, Святой престол только от него мог принимать подобное ходатайство.

Выдав столь замысловатый ответ полностью снимавший с наместника святого Петра ответственность за совершенную им столь недальновидную оплошность, канцеляристы предлагал Сигизмунду простое и действенное решение – не признавать императорского титула Дмитрия лично. За это, Святой престол обещал не преследовать и не наказывать польского короля, если вдруг русский царь обратится к Папе с жалобой, на неподобающие действия монарха.

- Надеюсь, эти два клоуна не сильно испортили настроение вашему величеству своим баснями и предсказаниями – учтиво поинтересовался у короля духовник. - Я бы с удовольствием приказал бы выпороть их на конюшни, а потом сжечь, но к сожалению, святая инквизиция не относит астрологию к ереси.

- Полностью согласен с вашими пожеланиями, друг мой, стоит признать, что в их словах большая доля правды, от которой при всем желании нельзя отмахнуться – осторожно заметил Сигизмунд, но Стеллецкий досадно махнул рукой.

- В их словах большая доля не правды, а правдоподобия, ваше величество. Хорошо информированные шарлатаны всегда славятся своим умением подавать клиенту правдоподобную ложь. При этом они никогда не говорят четко и ясно, а стараются напустить такого тумана, чтобы их потом невозможно было притянуть к ответу.

- Охотно верю вашим словам пан Игнатий, но я позвал вас к себе, ибо меня сейчас интересуют куда больше иные дела и процессы, чем кометы и гороскопы, - король доверительным жестом пригласил духовника сесть рядом с ним. - Вы лучше многих знаете истинное положение дел в моем королевстве. Скажите, с кем из моих врагов следует заключить перемирие, для того чтобы продолжить борьбу с другим? Что думает Святой престол по этому вопросу?

- Не знаю могу ли я вам советовать, ваше величество, ведь мое мнение – это мнение священника, но никак не мнение Папы римского или его духовной канцелярии. Возможно оно ошибочно, в плане того, что в отличие от светской жизни я совершенно не разбираюсь в военном деле. Потому прошу вас не придавать ему большого значения – начал витиевато говорить духовник, но король решительно прервал его.

- Излагайте, пан Игнатий, а я сам решу насколько оно объективно или нет.

- Как прикажите, ваше величество - духовник скромно опустил глаза и принялся неторопливо перебирать четки.

- На мой взгляд самый сильный и следовательно опасный для Польши враг – шведский король. Несмотря на то, что он молод, у него хорошие советчики и сильная армия доставшаяся ему от отца. Удачное разрешение войны с датчанами прибавило ему популярность в армии и народе, а ему самому прибавило уверенности в собственных действиях. Сейчас ничто не мешает королю Густаву совершить поход на Варшаву и попытаться объединить два королевства под своим скипетром. Поэтому, я думаю, нужно как можно скорее начать переговоры о заключении перемирие на пять – восемь лет. Это – самый лучший вариант, на мой скромный взгляд.

- Но он наверняка много потребует уже к тому, что имеет. Сенат и народ никогда не простят мне потерю Прибалтики.

- Дипломатия, как сказал один умный человек – искусство невозможного. В переговорах со шведами все будет зависеть от того, кого вы пошлете на переговоры и на какие жертвы готовы пойти, ради того, чтобы развязать себе руки в борьбе с русскими варварами.

- Но, на чтобы я не согласился в этом вопросе, результаты перемирия никогда не утвердит Сейм – сварливо напомнил духовнику король.

- Ваше величество, перемирие не мир. Оно для того и заключается, чтобы в дальнейшем можно было продолжить борьбу, ради возвращения утраченного. И позиция Сейма вам только на руку.

- Я с вами полностью согласен, но меня беспокоит другой вопрос. Согласиться ли король Густав довольствоваться частью моих владений, когда можно взять их все целиком? Я бы на его месте так и поступил.

- Объединение королевств большей частью происходит через династические браки, а не огнем и мечом. К тому же Польша слишком большое государство и занятие шведами Варшавы совершенно не обозначает, что они смогут захватить всю Польшу. У нас есть Краков, Люблин, Познань и Львов, куда вы всегда сможете отступить и продолжить войну с врагом. Это понимаем мы, это понимают советники короля и поэтому, на данный момент шведам выгодны именно переговоры, а не война. Ведь заключив с нами перемирие, он получит возможность исполнить свою главную мечту – превратить Балтику в шведское озеро.

- Ничего не понимаю, пан Игнатий. Объясните – взмолился заинтригованный король.

- По достоверным сведениям, шведский король ведет тайные переговоры с приморскими городами Померанского княжества о признании его власти. Учитывая то неспокойное время, что переживает германская империя, время он выбрал вполне удачное. Но зная силу австрийского императора могу утверждать, что королю Густаву предстоит длительная и упорная борьба.

- Значит о походе шведов на Варшаву можно забыть? – быстро уточнил у духовника король.

- Не думаю, что на переговорах шведы дадут вам такую возможность. Желая получить больших уступок, они будут постоянно угрожать вашим послам и тут, как говорится важно не переломить палку. Дать шведам что-то, дабы они согласились на перемирие, а не пошли в поход на Варшаву. При всех разумных и логичных доводов нельзя исключать и такой вариант.

- Спасибо, пан Игнатий за столь бесценный совет, - король принялся радостно трясти руку Стеллецкого. - Когда все это закончиться, я обязательно найду способ отблагодарить вас за вашу помощь.

- Не меня, ваше величество, а святую церковь, чьим покорным слугой я и являюсь – скромно уточнил духовник, но король ничего не хотел слышать.

- Святая церковь безусловно великая сила, но её сила состоит из деяний верностных слуг, что днем и ночью трудятся на её благо подобно рабам на галерах.

Получив столь мощную духовную подпитку от общения с паном Игнатием, король ринулся на заседание большого королевского совета полон силы и огня. Милостиво позволяя выступить всем приглашенным на совет, он твердо гнул свою линию о необходимости мирных переговоров именно со шведами. Всем тем, кто предлагал о переговорах с русским царем, а такие люди были, он немедленно напоминал, что Дмитрий уже один раз клялся польскому королю быть верным союзником Польши. Клялся на кресте и на библии и менее чем через год жестоко обманул короля Сигизмунда.

- Можно ли садится за стол переговоров с таким человеком? – пафосно вопрошал король собравшихся и не дожидаясь ответа говорил, - нет, нет и ещё раз нет. У меня и раньше было мало веры к схизматикам, а теперь её не осталось совсем. Я совершенно не уверен в том, что согласившись на перемирие, русский царь в самый ответственный момент войны со шведами не ударит нам в спину.

Когда же стали раздаваться голоса, что Дмитрию также нужно перемирие с Польшей из-за его войны с Турцией, король немедленно говорил, что не намерен помогать своему злейшему врагу России выпутываться из ловушки куда её загнала собственная жадность.

- Русским до смерти нужен Переславль и Киев? Так пусть платят за них кровью и золотом до скончания веков! А ещё лучше будет, если они подавятся этими нашими землями и их царство развалиться на множество мелких княжеств под ударами турков!

При голосовании короля поддержало подавляющее число членов совета и в тот же день, Сигизмунд поручил князю Понятовскому отправиться к шведам в Кенигсберг, с предложением о заключении долгосрочного перемирия.

Переговоры шли долго и упорно. Шведы мало что хотели уступать из того, что захватили, но поляки были настойчивы и к средине марта 1613 года, стороны пришли к компромиссу. Варшава уступала королю Густаву всю Лифляндию вместе с Ригой, а шведы в свою очередь отказывались от Курляндии и Латгалии.

Что касается прусских завоеваний шведского короля, то все они также были возвращены польской короне за исключением прусских портов Пиллау, Эльбинга, Бранунсберга, Толкемита и Кенигсберга. На все требования поляков вернуть столицу Прусского герцогства, шведы предлагали разменять его либо на Данциг или Путциг, но Сигизмунд не захотел терять последние польские порты на Балтике.

Подобный размен, обе стороны расценивали как временное отступление перед решительной схваткой в скором будущем. При этом о скором реванше больше говорили в польской столице, чем в Стокгольме. На всех светских собраниях и раутах, знать как заговоренная твердила о том, что перемирие не есть мир, тем более не утвержденный Сеймом. Последнее утверждение быстро превратилось в своеобразную мантру, ставшую своеобразным краеугольным камнем взгляда польской знати на происходящие события. Ведь всегда легче живется, когда ты убежден, что Польша центр Вселенной и весь мир крутиться вокруг тебя.

Когда известие о подписании перемирия со шведами достигло польской столицы, король как водится немедленно устроил бал, на котором все только и говорили о новом походе на Смоленск и Москву. Настроение у всех было радужным и приподнятым. Всем приглашенным казалось, что важная черта в истории королевства была пройдена и наконец показался долгожданный свет в конце тоннеля.

На балу произносилось много умных речей, тостов и обещаний, но радостное настроение в польской столице продлилось не долго. Русский царь вопреки ожиданиям поляков не дремал всю зиму сидя на печи, а крайне умно и грамотно использовал время. Уже в начале апреля русские армии перешли к активным действиям против польского королевства.

Первым начал князь Пожарский, который перешел границу и осадил приграничный город Мстиславль. В обозе князя имелись осадные орудия, чьи чугунные ядра проломили стены крепости и она была быстро взята. Ибо польский гарнизон крепости составлял тысячу человек, а местное население не поддержало их, хорошо помня на своей шкуре прошлогоднее «справедливое» разбирательство короля Сигизмунда.

Заняв Мстиславль, Пожарский неторопливо двинулся к берегам Днепра, словно магнитом притягивая к себе внимание польских воевод. Те стали спешно стягивать силы с тем, чтобы не дать русскому войску переправиться через Днепр, что собственно говоря и было нужно князю. Так как главный удар в этой кампании наносил воевода Скопин-Шуйский.

Умело создав у противника иллюзию того, что его главная задача в удержании Полоцка и Витебска, получив сильное подкрепление от царя за счет армии воеводы Шереметева, молодой полководец перешел в наступление. Успешно перейдя Двину, он двинулся на столицу Великого литовского княжества – Вильно, вызвав сильнейший переполох у Льва Сапеги.

Застигнутый врасплох гетман собрал военный совет, который после недолгих споров и размышлений, посчитал, что поход Скопина-Шуйского – блеф, призванный напугать поляков и заставить их отвести свои войска на западный берег Днепра. Все собравшиеся единогласно вспомнили прошлогодний ловкий обман русских, заставивший Сапегу поспешно снять осаду со Смоленска.

Гетман решил не поддаваться на провокации противника, сосредоточив основные силы против Пожарского, послав против Скопина-Шуйского войско под командованием Адама Потоцкого с десятью тысячами пехоты и тремя тысячами конных. Чего по общему мнению было вполне достаточно для разгрома молодого князя.

Данное решение было принято исходя из того, что по сведениям поляков у Скопина-Шуйского не было конницы, а имелась наемная пехота. Которая помогла князю в трудное время удержать захваченные им двинские города.

Ошибочность расчетов польских воевод показала битва, в которой московская дворянская конница в числе десяти тысяч всадников разгромила польских гусар, а заодно и польскую пехоту. Две с половиной тысяч солдат осталось лежать на поле боя, четыре тысячи попали в плен, а остальные разбежались. Сам польский воевода чудом избежал плена и вместе с верными телохранителями прибыл к Сапеги с трагическим известием.

Только теперь, гетман смог оценить хитрый замысел противника и принялся ему противостоять. В срочном порядке с днепровских берегов на защиту Вильно были переброшены главные силы коронного гетмана. Лев Сапега собирался дать генеральное сражение Скопину-Шуйскому на подступах к столице Великого княжества, а потом ударить по Пожарскому, который, почему-то не спешил переходить Днепр.

Посчитав это природной русской ленью и головотяпством, гетман написал Сигизмунду ободряющее письмо, который вновь переживал сложный период своего правления.

Окаянные турки отказались от нового похода к берегам Днепра и далее, полностью сосредоточившись на войне с шахом Аббасом и осадой Константинополя. Укрывшийся в Бурсе султан Ахмед никак не мог подавить восстание местных греков, отчаянно собирая войска со всех концов своей империи.

Воспользовавшись затишьем на Днепре и ослаблением Босфора и Крыма, царь Дмитрий дал «зеленую дорогу» реестровому запорожскому казачеству. Двадцать тысяч казаков вновь обрушилось на земли Киевского и Волынского воеводства, громя польские усадьбы и мелкие гарнизоны, поднимая крестьян на бунты, бессмысленные и беспощадные.

По этой причине, Сигизмунд не мог прислать Льву Сапеги ни единой лишней сотни солдат или хоругви, но коронный канцлер не приходил в отчаяние. Имея предварительные данные о численности войска Скопина-Шуйского он до последнего дня надеялся, что сможет его разбить, однако судьба сулила ему иначе.

Молодой русский воевода располагая хорошо поставленной разведывательной сетью, знал не только примерную численность сил противника, но и месторасположение ставки коронного гетмана. Не желая дать Сапеги возможность собрать все свои силы в единый кулак, Скопин-Шуйский решил действовать на опережение врага. С этой целью он разделил свою армии и оставив пехоту под командованием воеводы Воротынского, сам с конницей, устремился на врага.

Конечно, молодой полководец сильно рисковал совершая подобный шаг, но его расчет оказался верен. Совершив стремительный бросок, он подобно грому среди ясного неба обрушился на противника, захватил его врасплох и опрокинул его.

Удар Скопина-Шуйского пришелся на время обеда, когда ничего не подозревавшие шляхтичи отправились спасть после сытного обеда. Некоторые из них успели покинуть свои шатры или повозки и вскочив на коней скрестить оружие с противником, но эти славные подвиги были подобны одиноким голосам вопиющих в пустыне. Поляки были разгромлены наголову и позорно бежали, оставив победителям свой лагерь со всем добром.

Одержав столь сокрушительную победу молодой полководец получил шанс продолжить преследование бегущего врага и на его плечах ворваться в Вильно, но Скопин-Шуйский отказался от этого. В преддверие встречи с сильным отрядом гетмана Калиновского он предпочел не повторять ошибок противника и действовать вместе с воеводой Воротынским.

Правильность подобных действий очень скоро подтвердилась, когда разведка донесла, что в составе сил Калиновского есть и польские гусары и немецкие ландскнехты. Желая встретить врага всеми силами, Скопин постоянно подгонял Воротынского, но как не спешил воевода он опоздал ровно на один день.

Отряд Калиновского раньше его подошел к теперь уже бывшему лагерю Сапеги и от немедленной атаки на русских, воеводу удержало известие о разгроме коронного гетмана и незнание численного сил противостоящего противника. Когда же Калиновский разобрался – было уже поздно, русские войска соединились и перед ним возникла дилемма: атаковать противника или отступить.

Сам Кшиштоф Калиновский был человеком не из робкого десятка, равно как и все его командиры. Все они высказались за сражение, апеллируя тем, что кавалерия Скопина-Шуйского понесла потери в схватке с Сапегой, а также тем, что русская пехота устала после длительного марша.

Выстроенный Калиновским расчет был абсолютно точен и логичен, но в дело вмешалась русская непредсказуемость. Пехота Воротынского действительно устала, но после того как к ним обратился сам князь воевода и попросил продержаться час, от силы два, пока конница не разгромит врага и не ударит в тыл солдатам противника, у воинов выросли крылья. Скопина-Шуйского простые солдаты любили и его речь, объяснявшая воинам их задачу, помноженная на неприхотливость и выносливость русского человека совершило подвиг.

Несмотря на бешенный натиск наемной пехоты, солдаты Воротынского продержались до прихода дворянской конницы, которая в пух и прах разгромила гусар ротмистра Новодворского, а заодно разгромила ставку самого Калиновского.

Выстоять пехотинцам под натиском врага помогали четыре легких орудия, что самоотверженно вели огонь по врагу, несмотря на оружейный огонь противника. Большая часть орудийной прислуги была им выбита, но пушки не прекращали вести огонь по врагу.

Только после разгрома Калиновского Скопин двинулся к Вильно и взял город без боя, так как у противника не было сил его защищать. Сапега покинул столицу Великого княжества, успев вывезти из неё казну и другие ценные сокровища.

Многие по этому поводу высказывали сочувствие молодому воеводе, но тот только усмехался в ответ.

- Вместе с казной и сокровищами литовской короны Сапега вывез в Варшаву куда более важную для мена на данный момент вещь. За что я премного благодарен, господину коронному гетману – загадочно говорил Скопин-Шуйский.

- И что – это? – терялись в догадках досужие любопытные.

- Страх, - коротко отвечал полководец. – Сейчас в Варшаве он пожирает умы и сердца польской знати, духовенства и короля.

Переполох в польской столице действительно стоял знатный, особенно после того как стало известно, что Скопин взял Троки и стал, в ожидании прихода армии Пожарского. Моментально распространился слух, что соединившись под Новогрудком, они двинутся через Брест на Варшаву. Многие горячие головы стали покидать польскую столицу, видя как мало войска в распоряжении польского короля.

Паника все сильнее и сильнее охватывала Варшаву и тогда, по совету Игнатия Стеллецкого король решился на переговоры с Московией.

- Сделайте это как можно скорее, ваше величество. Не дразните шведского короля соблазном разрыва перемирия и похода на Варшаву. Поверьте мне, такие разговоры циркулируют в свите короля – убеждал духовник короля и тот, скрепя сердцем согласился.

Вскоре, князь Понятовский не теряя времени отправился в лагерь к Скопину-Шуйскому с предложением заключить перемирие между Польшей и Русским царством сроком на пять лет. Каково же было его удивление, когда молодой князь заявил, что о перемирии не может идти и речи.

- Только мирный договор или наши войска продолжат движение на Варшаву, где с божьей помощью мы будем подписывать не мирный договор, а принимать капитуляцию – хладнокровно заявил князь и по его глазам было видно, что он не шутит и настроен весьма серьезно.

Много повидавший на своем веку разных личностей, Понятовский в серьез испугался молодого воителя, что крепко схватил птицу удачи за хвост и не желал её отпускать. На таких как правило не действует лесть, разумные доводы и прочие приемы политического торга, ибо молодые ещё не набили себе шишек и считают, что должно быть только так и не иначе.

Пытаясь осадить зарвавшегося победителя, Понятовский заявил, что князь не может диктовать ему условия, так как принимать перемирие или нет прерогатива императора Дмитрия. Не желая обострять и без того накаленную атмосферу, поляк именовал русского государя его полным титулом, однако приведенный им аргумент не сработал. Скопин крикнул своего ключника и тот принес ларец с документом, согласно которому Дмитрий разрешал воеводе самолично решать вопросы мира и войны, заключать или не заключать мир или перемирие.

Стремясь сохранить мину при плохой игре, Понятовский заявил, что в мировой практике между воюющими сторонами сначала заключаются перемирия и только потом подписываются мирные договора.

- С турецким султаном Ахмедом Польша сразу подписала мирный договор, без всяких перемирий - тут же парировал Скопин и Понятовскому было нечем крыть.

- Я должен довести ваши требования до его величества, а это как вы понимаете требует определенного времени – начал вертеть шарманку посланник короля, но молодой князь тут же его оборвал.

- Прекрасно. Я нисколько не ограничиваю вас в действии и даже готов помочь вам ускорить ваши сношения с королем. Сейчас мы в Троках, недели через две мы с князем Пожарском будем в Новогрудке. Думаю от туда вам будет легче обращаться с королем, а из Бреста и подавно.

- Не стоит быть столь самоуверенным, господин князь. Жизнь полна неожиданностей и назначая мне встречу в Новогрудке и тем более в Бресте вы можете туда и не дойти. Как у вас говорят: - широко шагаешь, штаны порвешь. Польша потерпела поражение в сражении, но не в войне.

- Я думаю, что король шведский поможет мне сохранить мои штаны. Его посланники из Риги должны прибыть в наш лагерь в скором времени.

- Вы, блефуете, господин князь! Шведский король не нарушит перемирие!

- Оставайтесь и вы увидите, его посланников – снисходительно предложил поляку Скопин и того пробила дрожь. Именно ради невозможности заключения союза России со Швецией, король так спешно и направил его в лагерь врага.

- На каких условиях вы хотите заключить мир? Что мне написать моему королю? Только прошу будьте реалистичны и не стройте сильных иллюзий относительно слабости Польши. Как только вы перейдете Буг, весь народ встанет на защиту своей родины – пафосно воскликнул Понятовский, но его слова не произвели никакого воздействия на русского воеводу.

- Расскажите об этом шведам. Это они хотят свергнуть вашего короля и захватить Польшу. Нам достаточно наших исконных земель находящихся в вашем подчинении.

Понятовский пыхнул праведным гневом, но Скопин властно поднял руку и заговорил.

- Из земель Великого княжества литовского мы требуем себе Полоцк, Витебск и Мстиславль. Все остальные земли мы готовы вернуть королю Сигизмунду. Кроме этого мы намерены удержать за собой все бывшее Переяславское воеводство и Киев с той территорией, что была отдана вами гетману Сагайдачному.

- И это все?

- У вас плохо со слухом, господин Понятовский? – язвительно произнес Скопин. Поляк вновь дернулся, но взял себя в руки и сдержался.

- У меня хорошо со слухом, господин князь. Занятый столь важной миссией как мирные переговоры, я всегда предпочитаю уточнить услышанное, чтобы потом не оказалось, что я не правильно понял сказанные слова.

- Это всё. Так можете написать королю Сигизмунду. Если вы сомневаетесь в правдивости моих слов, я готов отправить вас в Москву к императору. Однако сразу предупреждаю, что движение моих войск за время вашего путешествия остановлено не будет - жестко ответил воевода и выжидательно посмотрел на посланника.

- Я сегодня же отправлю гонца в Варшаву с вашими требованиями, господин князь. И прошу вас прекратить боевые действия сроком на месяц.

- В вашем распоряжении будут ровно две недели начиная с завтрашнего дня. После этого срока мы возобновим свое продвижение к Бресту. Честь имею – Скопин сдержанно поклонился поляку и того как ветром сдуло из его шатра. Нужно было торопиться.

Когда король получил письмо Понятовского у него задрожали руки, закололо в боку от гнева, но вместо лекаря он приказал позвать к себе Стеллецкого. Пан Игнатий немедленно откликнулся на зов короля и ознакомившись с содержанием письма разразился праведным гневом в адрес князя Скопина и царя Дмитрия.

- Это лишнее доказательство того, что русские по своей натуре относятся к азиатским варварам, а не к цивилизованной Европе! Вместо привычного перемирия как это принято между культурными государствами, эти дикари требует немедленного заключения мира! Немедленного!! – возмущался королевский духовник, потрясая от негодования руками.

- Подумать только, какой-то желторотый юнец диктует нам условия так, как будто он захватил Варшаву и мой собственный дворец. Неслыханная наглость, пан Игнатий.

- Неслыханная, ваше величество и господь его за это наверняка накажет! Истинно говорю вам – пообещал королю духовник. Парочка единомышленников еще некоторое время давала волю чувствам, но затем вернулись к реалиям жизни.

- Что мне делать, пан Игнатий? Понятовский пишет, что в планах Скопина дойти до Бреста и это, к сожалениям, ему по силам. В Великом княжестве литовском по словам гетмана Сапеги войск нет и в скором времени не предвидится. Князь также пишет, что Скопин имеет большую надежду на то, что шведы разорвут перемирие и решат попытать военное счастье на полях нашего королевства.

- Следует честно признаться, что положение действительно может статься таковым, как пишет князь Понятовский - со вздохом констатировал Стеллецкий и глядя мимо жаждущего взгляда короля заговорил.

- Будь в нашем распоряжении хоть часть войска того, что было год назад – я без колебания призвал бы вас драться и испытать воинское счастье на поле брани. Имей я твердую надежду на порушенное войско – я бы призвал вас крепиться и положиться на волю божью. Если бы шведский король воевал бы сейчас с датчанами или померанскими княжествами, мой ответ был бы иным, но сейчас я призываю вас ради блага страны подписать мирный договор с русскими также быстро, как вы пописали его с турками. Тем более в нем имеется пункт, закрепляющий на долгие года вражду Москвы и Стамбула.

- Переяславское воеводство? – встрепенулся король.

- Вот именно. Русские и турки ещё долгие годы будут смертным боем драться за эту кость, оставив в покое наши остальные земли.

- До тех пор пока мы не окрепнем и набрав силы вернем их обратно. Тем более, что Сейм никогда не признает подписанного мною договора с русскими.

- Я завидую вашей логике и вашему пониманию, ваше величество – склонил голову Стеллецкий.

- Русские хотят мира на своих условиях? Что же они его получат и пусть потом не гневят бога своими мольбами помочь им в борьбе с турками и татарами! – Сигизмунд величественно вздернул головой и приказал позвать к себе секретаря, а затем собрать малый королевский совет.

Все приказания короля были тот час исполнены и уже к вечеру, был отправлен гонец к Понятовскому с подробными инструкциями как следует вести дело со Скопиным-Шуйским. Вместе с ним отправилась и дипломатическая свита, так как король не мог позволить себе нарушение светских правил.

В отличие от молодого гонца, свитские плохо переносили дорогу связанную не со спокойным передвижением в карета, а с непрерывной скачкой. Останавливаясь на проезжем дворе и с трудом покидая опостылые седла, они от всей души поминали всех тех кто отправил их в это путешествие.

Успев к назначенному Скопиным-Шуйским сроку, поляки уложились с подписанием договора за три дня. За это время были обговорены не только будущие границы двух государств, но и обмен пленными, отказ от взаимных претензий и многое другое.

Поляки особенно не хотели платить за разорение Гомеля Лжедмитрием, упрямо утверждая, что к действиям этого авантюриста Польша не имеет никакого отношения. Понятовский очень надеялся, что этим отказом он сможет создать прецедент и тем самым затянуть переговоры в надежде на лучшее. Вдруг турки изменят свое решение и нападут на Московию или на худой случай крымские татары. А то и вовсе, помрет Дмитрий, начнутся внутренние смятения и русским будет не до переговоров, однако на его удивление, Скопин неожиданно согласился не включать спорный пункт в договор.

Услышав об этом, Понятовский сильно обеспокоился. Раз противная сторона идет на уступки, значит он чего-то не понял или недоглядел. Князь всю ночь просидел за текстом договора, но так и не нашел скрытого подвоха. Сверив каждую букву, каждую запятую, сличив польский текст договора и русский, Понятовский ничего не нашел, но даже после подписания мира, князь чувствовал, что Скопин-Шуйский его в чем-то обошел.

В чем и как, королевский посол узнал через месяц, когда к нему в Варшаву приехал подскарбий Вильно Гжегош Брянка. Он рассказал, что перед тем как вывести войска с территории Великого княжества литовского, русский воевода потребовал с Трок и Вильно денежную контрибуцию за то, что удержал своих солдат от разграбления этих городов. В случае отказа, Скопин-Шуйский обещал наверстать упущенное.

На справедливые замечания властей на то, что уже подписан мир, русский воевода нагло отвечал, что в нем не указаны сроки, когда он должен покинуть пределы великого княжества и потому, он может задержаться в Вильно и Троках, столько сколько душе угодно.

У сильного, всегда бессильный виноват – это было непреложное правило войны и потому, после недолгих сборов, деньги были выплачены. При этом общая сумма контрибуций серьезно превышала ту, что Скопин требовал первоначально.

Другой головной болью для поляков были запорожские казаки, которые наводили ужас в воеводства на правом берегу Днепра. Понятовский требовал, чтобы Россия навсегда прекратила набеги запорожцев на польские земли. В ответ, Скопин заявлял, что Москва готова отвечать только за действия реестровых казаков, но никак за всю Сечь.

- Вы отдали эти земли османам, вот и требуйте с них целостность своих южных границ. Или же передавайте их нам и тогда мы будем решать эту проблему – без всякого дипломатического такта заявлял Скопин полякам и те были вынуждены терпеть. Сила была на стороне русских.

После подписания двух экземпляров мирного договора, Понятовский ожидал, что Скопин-Шуйский пригласит польскую делегацию на прощальный пир, но молодой князь и не думал этого делать. Воевода обошелся скромным накрытием стола сразу после подписания договора и вместо себя на это торжество прислал воеводу Воротынского.

- Нечего мне с ними кубки поднимать и речи их пустые слушать. Врагами были, врагами и останемся - сказал князь отправляя младшего воеводу на его взгляд абсолютное ненужное, но обязательное действие. Что поделаешь, дипломатик-с.

Глава XXX. Гадание на бобах.

Много сильных и опасных врагов было у Московского царства способных если не погубить его, то сильно ослабить, но божья милость и заступничество Богоматери хранило Русь от их нападок.

Много было пролито крови и погублено жизней в войне между турецким султаном и русским императором. Казалось, что после набега казаков на Стамбул, между Портой и Русью пролегла огромная пропасть раздора, которая не закроется никогда. Серьезные дипломаты в Лондоне и Париже, Вене и Ватикане, Стокгольме и Варшаве давали головы на отсечение, за то, что вражда между османами и русскими продлиться не одно десятилетие, но все оказалось иначе. Уже через горд, султан Ахмед и царь Дмитрий подписали мирный договор между собой.

Переговоры шли в Бурсе, из-за того, что султан никак не мог переехать во все ещё незамиренный Стамбул и это накладывало свой отпечаток на переговоры. Следуя своей извечной привычке сотрясать воздух и надувать щеки, турки начали переговоры с угроз предпринять новый поход к Днепровским берегам и взять не только Чигирин, но и Киев с Переяславлем. Однако известия о мятеже Янинского паши и новые неудачи в войне с иранским шахом быстро привели их в чувство и убрав свою гордыню куда подальше, принялись торговаться.

Делали они это истинно по-восточному, выставляя противной стороне немыслимые условия, внимательно следя за её реакцией. Дрогнет или нет, но боярин Патрикеев, которого государь отправил в Бурсу тоже умел торговаться.

С невозмутимым лицом слушая переводчика, он не торопился дать немедленный ответ, а когда это случалось, то бил, что называется не в бровь, а в глаз. Постоянно напоминая, что они на дворе стоят не славные времена Мехмеда Завоевателя, а горькая для осман реальность.

Общим итогом этих торгов стало то, что султана Ахмеда соглашался признать левобережные земли Переяславского воеводства собственностью Москвы вместе с киевским анклавом.

Для русских это была большая победа, так как уничтожалось яблоко раздора, столь умело подброшенное Москве и Стамбулу королем Сигизмундом. Достигнув с османами договоренности по раздели земель по правому и левому берегу Днепра, русские могли перевести дух и заняться наведением порядка на полученных землях.

В качестве отступного который позволил турецкому султану сохранить лицо перед своими подданными и европейскими державами, Дмитрий согласился отдать Чигирин, от которого после осады остались одни руины. Восстанавливать их, для истощенной затянувшейся войной московской казне было очень накладно и государь решил пожертвовать малым, ради получения большего.

Другая уступка на которую был вынужден пойти Дмитрий ради подписания мира с турками - была Запорожская Сечь. Как не уговаривал русский посол Патрикеев турок, как не обхаживал чиновников и великого визиря раздавая деньги и подарки, чтобы те признали власть Москвы над Запорожьем, все было напрасно. Не помогал и тот факт, что двадцать тысяч казаков Запорожья находилось на реестровой службе у русского царя, а все население Сечи исповедовало православие.

Подобное упрямство было порождено не столько размерами подконтрольной казакам территории, сколько то, что она находилась на левом берегу Днепра. Это позволяло туркам именоваться властителями левобережья и давало возможность в дальнейшем претендовать на расширение границы своих владений. Так как провести четкую границу по бескрайним степям было довольно сложно.

Столкнувшись со столь непримиримой позицией султана в отношении запорожцев, Патрикеев сумел ловко обернуть неуступчивость турок в свою пользу. Делая вид, что вопрос о запорожцах крайне важен для московского государя, в определенный момент, с видом большого одолжения, он согласился с требованиями османов.

Но едва ведший с ним переговоры Магомед Шари заикнулся о том, что турки намерены добиваться возвращения Азова, Патрикеев тотчас изумленно поднял брови и воскликнул.

- Вы получили наше согласие на Запорожье, так и не сумев его покорить. Теперь вы хотите получить Азов не сумев его взять? Не слишком ли вы много хотите от царя Дмитрия?

Услышав эти слова турок моментально увял и больше к вопросу о возвращении Азова он не возвращался. Равно и как к тому, что донские казаки становились подданными русского государя и он нес полную ответственность за их деятельность. Султан Ахмед особенно настаивал на включение этого пункта в мирный договор и Патрикеев, после долгих «раздумий» согласился на требования турок, но с добавлением.

Согласно ему русский император гарантировал целостность и неприкосновенность турецких владений на Черном море от набегов донских казаков, но данные гарантии не распространялись на вассала турецкого султана - Крымское ханство.

Османов это естественно не устраивало, но русский посол стоял неприступной стеной и Магомед Шари был вынужден пойти на компромисс. Было решено, что Москва и Бахчисарай будут заниматься решением этой проблемы отдельно, после окончания переговоров.

Известие о заключении Бургасского мира вызвало у польского короля Сигизмунда сильнейшее разочарование. Он до последней минуты надеялся, что какая-либо из сторон проявит неуступчивости при переговорах и русский посол вернется в Москву ни с чем.

Состояние войны между османами и русскими давала королю Речи Посполитой шанс на относительное спокойствие его южным границ. Теперь же, каждый из воинственных соседей Сигизмунда, мог терзать польские приграничные воеводства набегами своих вассалов: крымских татар и запорожских казаков.

В самой Речи Посполитой шла привычная склока между королем и Сеймом. Сенаторы, без зазрения совести обвиняли Сигизмунда во всех невзгодах обрушившихся на Польшу, после того как, король решил поддержать притязания Дмитрия на московский престол.

Король в свою очередь винил сенаторов в скупости, благодаря которой Речь Посполита никак не могла собрать сильное войско для защиты отечество от нападения врага. Страсти кипели сильнейшие, никто не хотел услышать другого, считая, что только его точка зрения имеет право на существование.

Все это происходило на фоне войны шведского короля Густава с императором Священной Римской Империи за Померанию и недовольства королем со стороны польских магнатов, потерявших свои земли по заключения мира с турками и московитами. Просыпаясь утром, бедный Сигизмунд не знал, чего ему ждать. Известий о новых успехах шведского короля в Германии или о новом рокоше шляхты.

Придворные астрологи, своими предсказаниями как могли поддерживали в польском короле уверенность в благополучном исходе борьбы католиков и протестантов. Что касалось зловредных соседей, то астрологи предсказывали хорошие новости для Речи Посполитой, которые впрочем, не стремились быстро исполняться.

В отличие от западных астрологов и хиромантов, на Руси были свои предсказатели, именуемые волхвами и гадателями. И если на услуги волхвов церковь всегда смотрела косо, то гадатели чувствовали себя вполне вольготно. Не было в царстве села или деревни, в которой не было бы бабки, мастерицы гадать на бобах или квасной гуще. Попы конечно косо смотрели на них, но терпели их «мелкие бесовские пакости».

К одной из таких мастериц запретного дела, в один из октябрьских вечеров тайно приехал бывший стрелецкий десятник, а ныне генерал гвардии Михаил Самойлов. Поздно вечером, чтобы никто не видел, в скромной одежке, осторожно переступил он порог неказистой избы. Именно там, десять лет назад, бабка Наталка нагадала ему удачливый случай, который полностью переменит его судьбу.

- Будет тебе касатик шанс, судьбу злодейку за волосы ухватить, будет, - говорила на распев, противным скрипучим голосом бабка, зорко глядя на разложенные перед ней бобы. - Мало кому такой случай выпадает, но только знай, крепко тебе нужно будет её держать. Дашь слабину, выскочит она у тебя между пальцев и поминай как звали.

- Не дам, пальцы у меня крепки. Подкову разогнут могу – похвастался старухе Мишка и она тут же мазанула его противным пронизывающим взглядом.

- Дурак ты, касатик. Не про ту силу, что в руках говорена, а про ту, что у тебя в душе сидит. Через много крови тебе пройти придется. Испугаешься, струсишь – пропадет в миг твое везение, а выдюжишь, высоко поднимешься, не сковырнуть.

- Не пугай, бабка. Не пугливый я к крови. Голову срублю не моргну глазом – нахмурил густую бровь Самойлов.

- Ты это не мне рассказывай, ты это ей покажешь – старуха ткнула своим костлявым пальцем Мишке за спину, так словно за его спиной кто-то стоял. У Мишки было сильно желание оглянуться, уж очень убедительно сказала бабка, но сила воли удержала его от этого поступка.

- Спросит – отвечу, не сомневайся, - зло молвил Самойлов, а пока получи – стрелец достал из кармана целковый и аккуратно положил его на стол, хотя его подмывало бросить его бабке в лицо. Не любил Мишка, когда его, за его же деньги пугали.

Не сразу, а только через год, исполнилось бабкино пророчество. Судьба широко улыбнулась Самойлову, да так, что никто и вот числе он сам, не ожидал. И вот он снова отправился к бабке Наталке, чтобы узнать свою судьбу. Уж слишком тревожные сны стали беспокоить его за последнее время.

Через доверенного человека, он договорился с бабкой о тайной встрече и в назначенное время приехал к ней, без охраны. Не хотел Самойлов, чтобы кто-то из посторонних узнал о его тайне.

Наталка встретила генерала без лишних слов и молча указав ему на скамью, приступила к гаданию. Все время пока она вершила свой тайный процесс, Самойлов сидел ни живой, ни мертвый, покрывшись противной испариной. Одно дело когда ты молод и тебе нечего терять в этой жизни, кроме собственной головы и совсем другое, когда ты достиг больших высот. Когда тебе есть, что потерять и упав с достигнутой высоты, больно расшибиться. Так больно, что можно потерять не только все то, что нажито непосильным трудом, но и драгоценную голову.

- Не сверли меня своим взглядом касатик, дыру просверлишь – сварливо произнесла бабка оторвав голову от своих бобов и вперив прищуренный взгляд в Самойлова.

- Боишься? – не спросила, а констатировала гадалка. - Вижу, боишься.

Бабка замолчала и принялась насмешливо рассматривать генерала, как будто тот был жуком надетым на булавку. От такого откровенного пренебрежения Самойлов затрясло, но он сумел собрать волю в кулак и мужественно выдержал посланное ему испытание.

- Везет тебе, касатик, - разверзла уста бабка, вдоволь натешившись своей мимолетной властью над первым генералом царства. - Уцелеет твоя башка. Хотя много желающих её у тебя с корнем выдрать. Трудно будет, а ты выскочишь. До седых волос в почете и славе проживешь дядька – папа.

Бабка произнесла столь необычный титул с ударением на второй слог, чем сильно удивила Самойлова. Он захотел уточнить у старой карги их значение, но бабка властно мотнула скрюченными пальцами ладони.

- Иди дорогой, дела тебя ждут большие. Да не забудь, крестнице своей, подарок купить – проскрипела старуха и стала собирать свой гадальный инструмент, уперевшись в них глазами.

Все время, пока Самойлов шарил в висевшем на поясе кошельке. Пока доставал от туда золотой, как никак генерал, не простой десятник, и положил его на стол, гадалка упорно не поднимала на него глаз. Даже когда Самойлов дошел до двери и распахнул её, бабка Наталка не казала глаз.

- Ну её к черту, бесовку старую, - думал про себя царский крестник. - Главное судьбу предсказала, а что в глаза не смотрит, наплевать.

Самойлова действительно ждали большие дела. Государь решил увеличить гвардию до трех полков, прибавив к двум пехотным полкам ещё один, рейтарский. Дело было довольно хлопотное и на первых порах было решено ограничиться одной конной ротой, состоявшей из двух эскадронов по двести всадников.

Два с лишнем месяца, Самойлов был занят организацией и формированием конного полка, не желая уступать это дело никому другому. Только перед Рождеством, у него выпало свободное время и он решил навестить гадалку и обстоятельно с ней поговорить.

Прежде чем ехать самому, он отправил в деревню своего доверенного человека и тот привез генералу неожиданную весть. Оказалось, что бабка Наталка как померла и теперь в её избе живет молодая девица, которой бабка отдала все свое имущество.

Известие о смерти гадалки не сильно расстроило Самойлова. Его больше огорчило, что он уже никогда не узнает, что пророчила ему гадалка и оставалось только ждать, тихо кляня насмешницу Судьбу.

Так в ожидании и дожил Михаил Самойлов до мая 1616 года, когда на Московское царство обрушилась большая беда.

Благодаря помощи привезенных в Москву иностранных мастеров в русском государстве появились свои оружейные заводы. Они стали производить порох, пули, ядра, кирасы, ружья и лить пушки. По своим свойствам они несколько уступали тому товару, что производили немецкие и шведские оружейники, но все мастера в один голос утверждали, что в скором временем их продукция их не будет ни в чем уступать зарубежным мастерам.

В тот день, государь проводил осмотр привезенные в московский арсенал изделия тульских мастеров. Влюбленный в артиллерию, Дмитрий сам лично принимал отлитые туляками пушки, деловито постукивая по ним специальной тростью, отыскивая в них скрытые пустоты.

Не обнаружив явных дефектов, царь потребовал, чтобы привезенные пушки были заряжены тройным зарядом пороха.

- Насыпайте точно, как это записано в контракте. Чтобы потом мне не было стыдно перед людьми, которые этими пушками будут защищать мое Отечество! – назидательно говорил государь, деловито прохаживаясь вдоль восьми отобранных им орудий. Рядом с ним находились мастера, которых государь заставлял лично подносить запал к казенной части пушки.

- Сам отливал, сам ответ держи перед мною и господом – говорил им Дмитрий, но вопреки здравому смыслу и просьбам свиты, находился во время стрельбы неподалеку от орудия.

- Отсюда лучше видно, как ведет себя при выстреле пушка. А оттуда куда вы меня отправляете ни черта не видно – неизменно отвечал им государь с легкой усмешкой.

В этот день все шло как обычно. Шесть орудий оглушительно выстрелили свой заряд, порадовав государя и зрителей, смотревших на испытание пушек во все глаза. Ничто не предвещало беды, когда голландец ванн Аллен поднес фитиль к запалу седьмой пушке.

Государь, в окружении свиты стоял неподалеку от него, как всегда в привычной форме подтрунивая над мастером. Голландец невозмутимо поднес огонь к запалу. Раздался оглушительный взрыв, безжалостно разметавший во все стороны пушку, мастера и стоявших рядом с ним людей.

Как потом выяснилось, от взрыва орудия погиб сам мастер, трое его подмастерьев и ещё семь человек включая императора Дмитрия Иоанновича и двух его телохранителей. Кроме них было много раненых, в числе которых оказался и воевода Шереметев. Он скончался от полученных ранений через две недели.

Дмитрия ещё не успели похоронить, а вокруг императорского престола началась боярская возня. Памятуя кончину царей Ивана Грозного и Бориса Годунова многие из бояр хотели «половить рыбку в мутной воде», пока у власти будет малолетний царевич Иван. Именно ему перешла власть и императорский титул, согласно завещанию царя и принятому Думой закону.

Нет ничего лучше и удобнее для смут и шатаний, при правителе ребенке. Подобное положение погубило не одно государство, но все их потуги получили твердый и решительный отпор со стороны двух регентов: Пожарского и Скопина-Шуйского. Быстро найдя между собой общий язык, воеводы пригрозили репрессиями и бояре отступили. Пробовать на своей шеи крепость и твердость воеводских обещаний никто не хотел.

Среди обиженных на регентов был и патриарх Филарет. За полгода до своей смерти, Дмитрий вывел из состава регентского совета Симеона Бекбулатовича, намереваясь заменить его патриархом Филаретом. Так утверждал сам Филарет, но подтверждений его слов у дьяка Фрумкина не нашлось и воеводы отказали патриарху в месте.

Оставшийся ни с чем, Филарет попытался действовать через вдовствующую императрицу Ксению. Энергично пытаясь исправить столь неприятный для него поворот судьбы, он смог добиться понимания и даже поддержки с её стороны, но регенты были неумолимы.

- Государь сразу не включил его в число избранных, значит не посчитал нужным это сделать. Не нам менять его волю – твердо заявили Ксении регенты и пригрозив царице уйти со службы, если она не оставит попыток ввести Филарета в состав совета.

Действия князей поддержал начальник гвардии Михаил Самойлов и императрица помня о трагической судьбе своего брата Федора отступила. Благоразумно пообещав патриарху вернуться к рассмотрению этому вопросу сразу после совершеннолетия сына.

Крепкий дуумвират в лице двух воевод, удержал короля Сигизмунда от соблазна испытать крепость русского трона. Под видом проверки построения крепостей Белгородской линии защиты от татарских набегов, Пожарский с большим войском отправился на юг империи. Придя в Переяславль, князь простоял до конца лета, готовый в любой момент, обрушиться на правобережные польские воеводства или дать отпор их союзникам крымским татарам.

Чтобы окончательно спутать карты Сигизмунду, Пожарский подкупил не реестровые казаков Запорожья, приказав им совершить поход на Дубно. Город казаки не взяли, но знатно пожгли имения польских панов и счастливо разминувшись с брошенным против них войском гетмана Потоцкого, вернулись к себе домой.

На последовавший протест польского посла на действия казаков, Скопин-Шуйский заявил, что всё двадцатитысячное реестровое казачье войско находится под Харьковом, где князь Пожарский устроил их смотр.

- Если пан посол, не верит мне, то он может поехать туда и лично пересчитать верных нам казаков. Проезд и охрану я обеспечу – издевательски предложил воевода и поляк удалился пыхтя от гнева.

Счастливый союз двух полководцев продлился четыре года, пока внезапная хворь не скосила сначала Скопина-Шуйского, а потом и императора Ивана. Скоропостижно скончавшегося, простыв от купания в реке на охоте.

Внутренние и внешние недоброжелатели Русского государства вновь подняли голову в предвкушении большой придворной смуты, но к радости простого люда ничего не случилось. Смуту на корню решительно пресек регент - князь Пожарский. На большом государственном совете собранного сразу после смерти императора Ивана, он объявил законной наследницей престола, царевну Марию Дмитриевну.

В качестве подтверждения правоты своего решения, князь приказа дьяку Фрумкину прочитать закон о престолонаследии, принятый по воле государя Дмитрия Иоанновича, за два года до его смерти. Согласно ему, императорский престол могла наследовать и представитель женского пола, при условии, что она является прямым и единственным наследником государя.

Специальным пунктом оговаривалась роль её супруга, который мог царствовать, но не править. Такое положение сохранялось и в случае преждевременной кончины императрицы. Престол и верховная власть передавалась его потомкам, но никак не ему.

После того как дьяк зачитал документ, не давая боярам опомниться и позволить начать ненужные дебаты, Пожарский присягнул на верность малолетней императрице и поцеловал ей крест. Вслед за Пожарским присягу верности царевне Марии принес начальник гвардии Михаил Самойлов, а стоявший рядом с троном патриарх Филарет тотчас благословил их действия.

После этого, всем остальным членам большого государственного совета ничего не оставалось как последовать примеру первых лиц государства. Крест новоявленной императрице целовали воевода Алексей Воротынцев с Богданом Ропшином и все находившиеся в Грановитой палате бояре да дворяне.

После этого, по приказу Пожарского дьяк Фрумкин вышел на Царское крыльцо и громогласно объявил собравшимся в Кремле людям о вступлении на трои императрицы Марии Дмитриевны.

Столь неожиданное для всех известие, было встречено москвичами больше с одобрением, хотя и с удивлением.

- Баба будет у нас на троне! Чудны дела твои господи! – говорили одни.

- Не баба, а законнорожденная императрица! – тотчас поправляли их другие. – Была у нас равноапостольная Ольга, теперь будет государыня императрица Мария.

- Поживем увидим – философски бурчали третьи, откровенно радуясь тому, что не случилось смуты.

Утверждение царевны Марии на императорском троне устраивала очень многих, кто стоял возле трона. Пожарский близко сошедшийся со вдовствующей императрицей Ксенией, сохранял свою власть как регент. Михаил Самойлов приходился царевне «дядькой» и крестным отцом и имел на неё сильное влияние.

Злые языки не преминули обыграть этот факт, сказав: - Мишка Самойлов верен себе. Один бабский подол на другой поменял. Везет же мужику.

Видел в воцарении Марии выгоду для себя и патриарх Филарет. Не сумев попасть в регентский совет, он принялся играть по куда большим ставкам. У патриарха был сын Михаил, которого тот решил всеми правдами и неправдами женить на принцессе. Будучи человеком прагматичным и обстоятельным, Филарет в тот же день принялся столбить место своему отпрыску и в конце концов ему это удалось. Достигнув совершеннолетия, императрица вышла замуж за Михаила Романова, но это – уже другая история.

Конец.