Цельнометаллическая оболочка (Старики и Бледный Блупер)

БАХ

Мы все соскакиваем со шконок с оружием в руках, как детали одного большого механизма - даже Стропила, который тоже уже начинает врубаться в здешнюю жизнь.

В мокрой пещере, образованной мешками с песком, мы сбиваемся в кучу, локоть к локтю, в мокром белье, беспомощные, как пещерные люди, прячущиеся от чудовища.

— Лишь бы они по нам просто бомбили. Только бы через проволоку не поперли. Не готов я к такой херне.

По ту сторону укрытия слышны звуки:

бах

Бах

БАХ

И шум дождя.

Каждый из нас ждет, когда ему в голову прилетит пуля.

Вопль.

Дожидаюсь затишья и выползаю наружу узнать, что там. Ранило кого-то. Свист летящего снаряда заставляет меня отступить в укрытие. Жду; когда он разорвется.

БАХ

Я выползаю наружу, встаю и бегу к раненому. Это один из стройбатовцев.- Ты из взвода? Где Уинслоу?

Он жалобно воет.- Я умираю! Умираю.

Трясу его.

— Где Уинслоу?

— Там - показывает он рукой,- Он мне помочь шел...

Стропила и Чили-Барыга вылезают наружу, и Стропила помогает мне утащить стройбатовца в наш бункер. Чили-Барыга бежит за санитаром.

Мы оставляем стройбатовца на Дейтону с Мистером

Откатом и бегаем под дождем, разыскивая Уинслоу.

Находим его в грязи у порога его хибары. Он разорван на куски.

Огонь ослабевает до отдельных коротких очередей.

Я говорю: - Чтоб проделать такое, как Уинслоу, нужно стержень иметь. Ну вот, кишки вижу, а стержня никакого и нет.

Никто не отвечает.

После того, как упыри из похоронной команды запихивают Уинслоу в похоронный мешок и уносят его, мы возвращаемся домой. В полном изнеможении падаем на шконки.

Я говорю: - Ну, Строп, вот и тебе довелось увидеть что-то горячее.

Стропила сидит на шконке в зеленом исподнем, весь промок до нитки. Он уставился на что-то в руке.

Я поднимаюсь.

— Э, Строп. Что это? Осколок на сувенир?

Ответа нет.

— Ты ранен?

Мистер Откат фыркает,- В чем дело, салага? Из-за пары выстрелов распереживался?

Стропила глядит на нас, и мы видим на его лице какое-то новое выражение.

Его губы искривлены в жестокой злобной гримасе. Его тяжелое дыхание то и дело прерывается хрипами. Он рычит. Губы его мокры от слюны. Он глядит на Мистера Отката. Предмет в руке Стропилы - кусок плоти Уинслоу, мерзко-желтого цвета, размером с печенье, весь мокрый от крови. Мы долго не можем оторвать от него глаз.

Стропила кладет этот кусок человеческой плоти в рот на язык, и мы ждем, что его сейчас вытошнит. Но он лишь скрежещет зубами. Затем, закрыв глаза, глотает.

Я выключаю свет.

Рассвет.

Дневная жара воцаряется быстро, иссушая грязные лужи, оставленные дождем. Мы со Стропилой идем в посадочную зону Фу-Бай.

Ждем медицинского вертолета.

Через десять минут прибывает «зеленый гигант» с грузом.

Санитары взбегают по трапу и тут же появляют ся снова, таща брезентовые носилки. На носилках лежат окровавленные тряпки, внутри которых люди. Мы со Стропилой забегаем в вертолет. Поднимаем носилки и бежим по металлическому трапу. Вертолет вот-вот взлетит.

Пилот вертолета - словно вторгшийся на Землю марсианин в оранжевом огнезащитном летнем комбинезоне и космическом шлеме защитного цвета. Лицо пилота -тень, скрытая за темно-зеленой каской. Он поднимает пальцы вверх. Мы обегаем вертолет, устремляясь к грузовому трапу, где бортовой пулеметчик подаем нам руку, помогая влезть внутрь ревущей машины, которая в это время начинает подъем.

Мне закладывает уши. Я зажимаю нос и надуваю щеки. Стропила повторяет мои действия. Мы сидим на тюках зеленых прорезиненных мешков для трупов.

Когда мы подлетаем к Хюэ, бортовой пулеметчик закуривает марихуану и стреляет из своего М-60 в крестьянина на рисовых полях под нами. Бортовой пулеметчик длинноволос, усат и совершенного гол, если не считать расстегнутой гавайской рубахи. На этой рубашке красуется сотня желтых танцовщиц с обручами.

Лачуга под нами расположена в зоне свободного

огня - по ней можно стрелять кому угодно и по какой угодно причине. Мы наблюдаем за тем, как крестьянин бежит по мелкой воде. Крестьянин знает одно - его семье необходим рис. Крестьянин знает одно - пули разрывают его тело.

Он падает, и бортовой пулеметчик ржет.

Медицинский вертолет садится в посадочной зоне возле шоссе номер 1, в миле к югу от Хюэ. Посадочная зона беспорядочно усыпана ходячими ранеными, лежачими и мешками с трупами. Мы со Стропилой не успеваем еще покинуть посадочную зону, а наш вертолет уже успел загрузиться ранеными и снова поднимается на воздух, отправляясь обратно в Фу-Бай.

Сидим перед разбомбленной бензоколонкой, ждем какой-нибудь колонны. Проходит несколько часов. Наступает полдень. Я снимаю бронежилет. Вытаскиваю старую, рваную бойскаутскую рубашку из северовьетнамского рюкзака. Напяливаю эту рубашку, чтобы солнце не спалило тело до самых костей. На потрепанном воротнике красуются капральские шевроны, на которых уже стерлась черная эмаль, и проглядывает латунь. Над правым нагрудным карманом пришит матерчатый прямоугольник, на котором написано: - 1-я дивизия морской пехоты, КОРРЕСПОНДЕНТ.

И по-вьетнамски: - ВАО CHI.

Сидя на изрешеченной пулями желтой скамейке с надписью «SHELL OIL», мы попиваем колу. У женщины, которая продала нам эту колу, на голове коническая белая шляпа. Каждый раз, когда мы что-нибудь говорим, она кланяется. Она щебечет как старая черная птица. Улыбается нам, обнажая свои черные зубы. Она очень гордится ими. Такие черные зубы, как у нее, получаются только если всю жизнь жевать бетель.

Ходит известная байка о том, что старые Виктор-Чар-левские мамасаны торгуют колой, в которую подсыпают молотое стекло. Пьем и болтаем, правда это или нет.

Два легких танка со спаренными 40-миллиметровыми пушками, со скрежетом проезжают мимо.

Часом позже «Майти Майт» пролетает мимо на скорости восемьдесят миль в час - это максимум для такого маленького джипа.

Затем появляется колонна трехосных грузовиков, которая катит за двумя танками М-48 «Паттон». Тридцать здоровенных машин с ревом проносятся мимо на полной скорости. Еще два танка «Чарли» едут замыкающими, обеспечивая тыловое охранение.

Первый танк увеличивает скорость, проезжая мимо нас.

Второй танк замедляет ход, взбрыкивает, дергается

и останавливается. Из башни высунулся белокурый командир

танка, на котором нет ни шлема, ни рубашки. Он

машет нам рукой, приглашая залезть. Мы напяливаем

бронежилеты. Подбираем снаряжение и забрасываем его на танк.

Через люк под нашими ногами видим водителя. Его голова

высовывается наружу, только чтобы дорогу было видно.

Руки лежат на рычагах. Рев дизельного двигателя в восемьсот

лошадиных сил нарастает, пока не превращается в ритмичный

рокот механического зверя. Пропитанные потом рубашки

охлождают тело. Мимо проплывают вьетнамские лачуги, прудики

с белыми утками, круглые могилки, и бескрайние мерцающие

поля с изумрудной водой на них, недавно засеянные рисом.

Сегодня прекрасный день. Я так счастлив, что жив, цел и невредим.

Я по уши в дерьме, это так, но я жив.

И мне сейчас не страшно. Поездка на танке дает мне захватывающее ощущение силы и уверенности. Кто посмеет стрелять в человека, едущего на танке?

Военные машины прекрасны, потому что конструкция их функциональна, они настоящие, надежные и бесхитростные. Танк красив своими грубыми линиями. Это пятьдесят тонн брони, которые катятся вперед на гусеницах, похожих на стальные часовые браслеты. Этот танк защищает нас, катясь вперед без остановки, позвякивая железом и оружием.

Вдруг танк кидает влево. Нас со Стропилой сильно бьет о стену. Танк втыкается в холмик на дороге, резко сворачивает вправо и вдруг останавливается, из-за его нас бросает вперед. Мы со Стропилой цепляемся а пушку, и из меня вырывается: - Сукин сын...

Вьетнамское мирное население с щебетаньем появляется из придорожных лачуг, пялятся на дорогу, тычут в нас пальцами. Люди собирается вокруг, чтобы посмотреть, как их американские спасители только что выдавили кишки из ребенка.

Белокурый командир танка общается с мирным вьетнамским населением по-французски. Затем, когда белокурый командир возвращается к танку, его преследует по пятам древний папасан. На глазах папасана слезы. Высохший старикан потрясает костлявыми кулачками и забрасывает спину командира танка азиатскими проклятьями. Мирное вьетнамское население замолкает. Очередной ребенок умер и, хоть все это и печально, и больно, они с этим смиряются.

Белокурый командир танка вытаскивает из кармана на бедре зеленую шариковую ручку и зеленую записную книжечку. Что-то в ней записывает.- Дед этой девчонки? Да он вопил о том, как ему этот буйвол дорог. Хочет компенсацию получить. Хочет, чтоб мы ему за буйвола заплатили.

Стропила умолкает.

Белокурый командир танка вопит на Железного Человека: - Заводи, слепошарый ты сукин сын.

И танк катит дальше.

Въезжая в Хюэ, третий по величине город во Вьетнаме, испытываешь странное по своей новизне ощущение. Раньше наша война велась на рисовых полях, среди лачуг, где бамбуковая хижина - самое большое строение. А теперь, разглядывая последствия войны в большом вьетнамском городе, я снова чувствую себя салагой.

Пустынные улицы. Каждое здание в Хюэ поражено каким-нибудь снарядом. Земля еще не высохла от ночного дождя. Прохладно. Весь город закутан в белую дымку.

Мы проезжаем мимо танка, уничтоженного гранатометом В-40. На стволе 90-миллиметровой пушки разбитого танка надпись: - ЧЕРНЫЙ ФЛАГ.

Следующие пятьдесят ярдов дальше по дороге мы проезжаем мимо двух разбитых трехосных машин. Один из здоровенных грузовиков опрокинут набок. Кабина грузовика - груда порванной, искореженной стали. Второй грузовик сгорел, и от него остался только черный железный остов. Дырки от пулевых отверстий сверкают сквозь крылья обоих грузовиков как бусы.

Когда мы проезжаем мимо школы «Квок Хок», я дергаю Стропилу за руку.

— Здесь Хо-Ши-Мин учился. Интересно, играл он в школьной команде в баскетбол или нет? А еще интересно - с кем он на выпускном балу танцевал?

Стропила ухмыляется.

Где-то вдалеке слышны выстрелы. Одиночные. Потом короткие очереди из автомата. Те выстрелы, что мы слышим - это просто пехотинец какой-то решил счастья попытать.

Возле университета города Хюэ танк со скрежетом останавливается, и мы со Стропилой спрыгиваем на землю. Университет города Хюэ превращен в сборный пункт для беженцев, направляющихся в Фу-Бай. Как только сражение началось, целые семьи заняли аудитории и коридоры. Беженцы слишком устали, чтобы бежать дальше. Они какие-то безразличные и истощенные - так начинаешь выглядеть, когда смерть посидит на твоем лице и подушит тебя так, что устаешь кричать. На улице женщины варят в горшках рис. По всей земле кучи человеческого дерьма.

Мы машем на прощанье белокурому командиру танка, танк с грохотом уносится прочь. Траки танка раздавливают несколько кирпичей, выброшенных на улицу в результате взрывов.

Мы со Стропилой направляемся к MAC-V, месту нахождения группы американских военных советников в Южном Вьетнаме.

— Красиво здесь - говорит Стропила.

— Было еще красивее. На самом деле было. Я бывал тут пару раз на церемониях награждения. Генерал Кашмэн сюда приезжал. Я сфотографировал его, а он сфотографировал меня, когда я его фотографировал. Он был весь такой разодетый, в летней куртке из черного шелка с серебряными генеральскими звездами во всех местах и в черной фуражке, тоже со звездами везде, где только можно. Он верил во Вьетнам для вьетнамцев. Думаю, потому и получил от нас пинок под зад.

Арвинское отделение грабит особняк. Эти арвины из Армии Республики Вьетнам - забавное зрелище, потому что все снаряжение чересчур велико для их размеров. В висящем обмундировании и здоровущих касках они похожи на мальчишек, играющих в войну. Арвины совсем не дураки, когда занимаются своим делом - воруют, например. Арвины искренне убеждены в том, что драгоценные камни и деньги являются штатными предметами снабжения военнослужащих. Арвины всегда стреляют по курицам, чужим свиньям и деревьям. Ар-вины готовы стрелять во что угодно, кроме транзисте-ров, колы, солнечных очков, денег и противника.

— А что, правительство им разве не платит?

Я усмехаюсь:

— Для них деньги и есть правительство.

Солнце уже зашло. Мы со Стропилой переходим на бег. Нас окликает часовой, я посылаю его нахуй.

Пятьдесят шесть дней осталось.

Утром мы просыпаемся на пункте MAC-V, это бело двухэтажное здание со стенами в пулевых отметинах. Пункт укрыт за стеной из мешков с песком и колючей проволоки.

Мы собираем снаряжение и уже собираемся было уходить, когда какой-то полковник начинает зачитывать заявление военного мэра Хюэ. В заявлении отрицается факт существования в Хюэ такого явления как мародерство и объявляется, что все мародеры будут расстреливаться на месте. С дюжина гражданских и военных корреспондентов сидят на полу, протирая глаза со сна, слушая в пол-уха и позевывая.

Мы идем по улице, я указываю на труп солдата СВА, повисший на колючей проволоке,- Война - большой бизнес, а это наш валовый национальный продукт.

Я пинаю труп, вызывая панику среди червей, шевелящихся в пустых глазницах и в улыбающемся рту, а также во всех дырках от пуль в его груди.

Появляется съемочная группа из CBS в окружении очумевших от свалившейся на них славы пехотинцев, которые принимают эффектные позы, изображая настоящих бойцов-морпехов. Телевизионщики из CBS, в белых рубашках с короткими рукавами, спешат дальше -снимать смерть в ее красочном многоцветье.

Я останавливаю сержанта. - Топ, нам срочно надо.

Мастер-сержант пишет на желтой листке бумаги, закрепленном на дощечке. Он не поднимает взгляда, но тычет пальцем через плечо.- За рекой. Один-Пять. Лодку у моста найдете.

— Один-Пять? Отлично. Спасибо, Топ.

Мы со Стропилой спешим к реке Хыонг. Обращаемся к флотскому с детским личиком, который разрешает нам переправу на канонерке, доставляющей подкрепление для вьетнамских морпехов.

Мы скользим по поверхности реки. Стропила спрашивает: - А эти вот ребята? Они как, хорошие вояки?

Я киваю.- Лучшие, что есть у арвинов. Хотя и не такие крутые, как корейские морпехи. Корейцы такие крутые, что у них даже дерьмо мускулистое.

С берега доносится звук выстрела. Над нами просвистывает пуля.

Экипаж канонерки открывает огонь из пулемета пятидесятого калибра и 40-миллиметровой пушки.

Земляничная поляна, большой треугольник земли между Цитаделью и Благовонной рекой - тихая богатая окраина Хюэ. Мы вылезаем из канонерки на Земляничной поляне и бродим вместе с вьетнамскими вояками, пока не натыкаемся на низкорослого морпеха с доро-66

гим помповым дробовиком, закинутым на спину, ящиком сухпая на плече и с надписью «СМЕРТОНОСНАЯ ДЕЛЬТА» на бронежилете.

Я говорю: - Эй, братан, где первый пятый?

Маленький морпех оборачивается, улыбается.

Я говорю: - Тебе помочь донести?

— Спасибо, не надо, морпех. Вы из один один?

— Никак нет, сэр.

В поле на офицерах знаков различия нет, но солдаты умеют различать звания по голосу.

— Мы один пять ищем. У меня там братан в первом взводе. Ковбоем зовут. Он шляпу ковбойскую носит.

— А я командир взвода, в котором Ковбой. Кабанье отделение сейчас в расположении взвода, рядом с Цитаделью.

Идем дальше вместе с маленьким морпехом.

— А меня Шутник зовут, сэр. Капрал Шутник. А это -Стропила.

— А меня зовут Байер. Роберт Байер третий. Мои ребята прозвали меня Недолетом, по понятным причинам. Ты сюда приехал, чтоб Ковбоя прославить?

Я смеюсь, - Ни за что.

Серое небо проясняется. Белый туман уползает, открывая Хюэ лучам солнца.

Из расположения первого взвода видны массивные стены Цитадели.

Мы со Стропилой усаживаемся на землю, и Ковбой швыряет нам на колени охапки вьетнамских денег. Я в удивлении смеюсь. Подбираю красочные большие бумажки, с большими цифрами. Ковбой сует нам в руки бутылки вьетнамского пива.

— Э, Шкипер! - говорит Ковбой. - Ты бы мне спагетти с фрикадельками намутил, а? Каждый раз достается

свинина. Ненавижу еэту гребаную ветчину с лимской фасолью.

Морпех открывает одну из коробок с сухпаем, вытаскивает картонную упаковку, бросает ее Ковбою.

Ковбой ловит упаковку, щурит глаза, разглядывая название

—Спасибо, Шкипер.

Безумный Эрл швыряет мне на колени еще одну кипу банкнот.

У каждого в отделении - куча денег.

— Ну, наконец-то получили заработанное,- говорит Безумный Эрл,-Джентльмены, понимаете, о чем я? Мы пахали, как черти, и вот за наш тяжкий труд получили богатство. У нас тут миллионы, джентльмены.

Я спрашиваю: - Сэр, откуда эти деньги...

Мистер Недолет пожимает плечами. -

— Какие деньги? Не вижу никаких денег.

Он снимает каску. Сзади на ней написано: - Убей коммуниста - порадуй Христа.

Ковбой говорит: - Напиши про нашего лейтенанта -вот кто настоящий Джон Уэйн.

Ковбой закидывает голову назад и делает большой глоток пива. Продолжает: - Мы брали вокзал. Там этот сейф и нашли. Подорвали его С4. Гуки по нам палили из автоматов, из В-40, даже из долбанного миномета долбили. Лейтенант себе шесть человек записал. Шесть! Он этих косоглазых мочил, как прирожденный убийца.

Безумный Эрл хватывает бутылку за горлышко и разбивает о поваленную статую толстого, улыбающегося, лысого гука.

— Это не война, это просто череда восстаний, не успело одно закончиться, как другое уже начинается. Скажем, мы их грохнули. Не успели убраться, а они уже подкрались сзади и палят нам в задницу. Я знал одного парня, так он пристрелил гука, привязал к нему ранце-

вый заряд и разнес его на маленькие кусочки, потому что просто так в гуков стрелять - зря время терять: они снова оживают.

— Эх, скучно мне без Спотыкашки Стьюи,- говорит Алиса, чернокожий гигант. Он объясняет мне и Стропилу:

— Спотыкашка Стьюи был у нас главным до суперпехотинца Стока. Спотыкашка Стьюи был реально нервный, понял? Очень нервный. Поясняю - он правда нервный был. Этот чувак расслаблялся только когда ручные гранаты кидал. Постоянно все вокруг гранатами усеивал. Потом начал держать их вплоть до последней секунды. Ну и вот, однажды Спотыкашка Стьюи вытащил кольцо и больше ничего делать не стал, просто уставился и смотрел, смотрел и смотрел на это зеленое яйцо в руке...

Безумный Эрл кивает головой и отрыгивает пивом.

— Когда Спотыкашка Стьюи подорвался, я еще салагой был. После него командовать отделением стал Суперпехотинец Сток. Сток назначил меня заместителем командира отделения. Он понимал, что я ничего не знаю, и все такое, но он сказал, что я ему понравился,- Безумный Эрл делает глоток из новой бутылки.-Эй, Ковбой, где твой конь? Быстрей! У моих мандавох родео начинается!

Радист Донлон говорит: - Хотелось бы здесь подольше остаться. Эти уличные бои - достойная служба. Мы их тут хоть увидеть можем. Нас и огнем прикрывают, и снабжение есть, можно даже места найти, где не надо окоп копать, чтобы поспать. Никаких тебе рисовых полей, где в дерьме купаешься. Никаких тебе траншейных стоп. Ноги не гниют. И пиявки с деревьев не падают.

Безумный Эрл подбрасывает пивную бутылку в воздух, она описывает дугу и разбивается вдребезги о разрушенную стену.

— Так точно. Но мы вот разносим все эти святилища и храмы, и у туков появляется куча мест, чтобы спрятаться, и нам приходится их оттуда выковыривать.

Ковбой высказывает предположение, что на самом деле местные - это вьетнамские индейцы, и секрет победы в этой войне в том, чтоб каждый пехотинец получил по коню.

Безумный Эрл обвивает рукой плечи человека, сидящего рядом с ним. На человеке тропическая шляпа, сдвинутая на лицо, бутылка пива в руке, пачка денег на коленях, - Это мой братан,- говорит Безумный Эрл, поднимая шляпу с лица человека.- Это в честь него праздник. Он почетный гость. День рождения у него, понял?

Стропила глядит на меня с раскрытым ртом.

— Сержант...

— Не называй меня сержантом.

Человек рядом с Безумным Эрлом - покойник, северовьетнамский капрал, юный азиат с тонкими чертами лица. На вид ему лет семнадцать, волосы угольно черные, коротко стриженные.

Безумный Эрл обнимает капрала северовьетнамской армии. Скалится.

— Я его спать уложил.

Безумный Эрл подносит палец к губам и шепчет:

— Ш-ш-ш-ш. Он сейчас отдыхает.

Прежде чем Стропила успевает задать вопрос, на дороге появляются бегущие Зверь и еще один морпех, которые тащат большой картонный ящик, схватив его с двух сторон. Они закидывают ящик и сами залезают вовнутрь. Кидают каждому из нас по полиэтиленовому мешку,- Припасы принесли! Припасы принесли! Получай свежайшее добро! Налетай!

Ковбой подхватывает мешок и рывком его раскрывает,- Большой сухпай. Отлично!

Я беру свой мешок и показываю его Стропиле.

— Эта хавка - номер один, Строп. Армейцы эту хрень на выходах едят. Добавляешь воды, и получается настоящая еда.

Лейтенант Недолет говорит: - Ну, и где ты эту хавку нашел?

Зверь сплевывает. Улыбается, обнажая гнилые зубы.

— Украл.

— Значит, украл, сэр.

— Ага, украл... сэр.

— Это мародерством называется. За это расстреливают.

— Я у армейских украл... сэр.

— Другой расклад.

Мистер Недолет глядит на Зверя, но ничего не говорит. Он достает белую пластмассовую ложку из кармана рубашки и опускает ее в банку. Затем вытаскивает из набедренного кармана пакет из фольги с какао-порошком, разрывает, высыпает коричневый порошок в банку с кипятком. Берется за белую пластмассовую ложку и начинает медленно помешивать горячий шоколад.

Я спрашиваю:

— Зверь, а с чего ты решил, что такой крутой?

Зверь с удивлением глядит на меня. - Ботинком в морду захотел? А? Биться хочешь?

Я беру в руки М-16.

Зверь тянется за своим М-60.

Ковбой говорит:

— Слушай, вот чего я терпеть не могу, так это насилия. Хочешь Зверя уебать? Один хрен его никто не любит. Да он и сам себе противен.

Подхватываю ручную гранату. Несколько раз подбрасываю ее в воздух, ловлю, не отводя взгляда от Зверя.

— Нет, я надыбаю себе М-60, и тогда у нас с этим уродом будет дуэль...

— Кончай, Шутник,- прерывает меня Мистер Недолет.- Слушай сюда, Зверь. Еще хоть раз к молодому пристанешь, ебало сломаю.

Зверь фыркает, сплевывает, берет бутылку тигровой мочи, по ошибке называемой пивом. Он делает глоток, потом глядит на меня. Бормочет:

— Крыса ебаная...

Делает еще пару глотков и говорит очень громко: -Ковбой, помнишь, мы устроили засаду у Кхешань и покрошили стрелковое отделение СВА? Помнишь ту маленькую гуковскую сучку, проводника ихнего? Она намного младше была, чем та, что я сегодня видел.- Делает еще глоток.- Мне и ту трахнуть не удалось. Я ее ебаное лицо выстрелом разнес.

Алиса показывает мне костяное ожерелье и пытается убедить меня, что это волшебные вудуистские кости из Нью-Орлеана, но я вижу в них просто высушенные куриные косточки.

— Мы звери - говорю я.

Пару минут спустя Безумный Эрл говорит:

— Мы не звери. Мы просто делаем свое дело. В нас то стреляют и мажут, то стреляют и попадают. Они воюют, как и мы. Но, по крайней мере, гуки - это пехотинцы, как и мы. Мы друг друга убиваем, это само собой, но мы друзья.

Безумный Эрл швыряет пустую пивную бутылку на землю и берется за пневматическое ружье. Он стреляет из него в бутылку, и пуля отлетает от бутылки со слабым «пинг».

— Мне эти коммуняки нравятся, серьезно говорю. Они все как одно целое. В замечательное время живем, братаны. Мы веселые зеленые амбалы, которые бродят с оружием в руках. Нам никогда уже не доведется повстречать людей лучше, чем тех, кого мы здесь замочили.

Я говорю:

— Нахуя. Смысла нет. Давайте лучше спасать Вьетнам от собственного народа. Нет сомнений, что они нас любят. Знают, что, если не будут любить, мы их убьем.

Донлон говорит:

— Ну, теперь мы богатые, пива и жратвы навалом. Вот только Боба Хоупа не помешало бы.

Я поднимаюсь. Пиво ударило мне в голову.

— Сейчас Боба Хоупа покажу.

Делаю паузу.

Ощупываю лицо.

— О, блин, нос у меня маловат.

Смех.

В сотне ярдов от нас тяжелый пулемет выпускает длинную очередь. В ответ слышна нестройная пальба из автоматов.

Начинаю вечер пародий.

— Друзья, меня зовут Боб Хоуп. Уверен, вы все помните, кто я такой. Я вместе с Бингом Кросби в нескольких фильмах снялся. А во я Вьетнам приехал вас развлечь. Там, дома, о вас не настолько заботятся, чтобы вернуть в Мир, чтоб вас больше не убивали, но и с концами вас тоже не забыли и шлют сюда юмористов, чтобы вы, по крайней мере, могли помереть с улыбкой на губах. Ну, слышали анекдот про ветерана из Вьетнама, который приехал домой и сказал: - Смотри, мама, а рук-то нет!

Отделение смеется. Потом просят: - Джона Уэйна давай!

Начинаю рассказывать отделению анекдот своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— Жил да был морпех, весь на стальных пружинах, весь как из камня. Его каменная задница вся была побита и переломана. Но он только смеялся и говорил: - Меня и раньше били, и ломали.- И, естественно, было у него медвежье сердце. Доктора поставили диагноз - а сердце его продолжало биться несколько недель спустя. Сердце его весило полфунта. Его сердце перекачивало семьсот тысяч галлонов теплой крови через сто тысяч миль вен, и работало оно усердно. Его чистую голубую форуму украшали многие награды. Он был живой исторической легендой, которая в эту мастерскую зашла, чтоб подремонтироваться. Он не унывал и здорово держался. И вот однажды ночью в Японии жизнь его ушла из тела.

Никто не отвечает.

— Эта война мое чувство юмора загубила,- говорю я. Присаживаюсь на корточки.

Ковбой кивает. - Именно так. Я уже просто дни считаю. Сто дней, и я окажусь внутри большой серебристой «Птицы Свободы» и полечу в Мир, в Штат Одинокой Звезды (Техас). Я буду весь в медалях. И буду я цел и невредим! Ведь если ранят, то отправляют в Японию. Тебя отвозят в Японию, и дает увольнение по медицинским показаниям тому, что от тебя осталось, и прочая хрень.

— Лучше уж пускай меня замочат,- отвечаю я.- Берите калек на работу - на них смотреть прикольно.

Ковбой ухмыляется.

Безумный Эрл выдает.

— Слышь, Шкипер, может, в твой дробовик травы напихаем, да попыхаем через ствол?

Мистер Недолет отрицательно мотает головой.

— Да ну не.

Донлон разговаривает по радио,- Сэр, запрашивают командира.

Донлон передает трубку Мистеру Недолету. Лейте-

нант говорит с Дельта-Шесть, командиром роты «Дельта» первого батальона пятого полка.

— Только-только жить нормально начали,- говорит Безумный Эрл.- Только-только чуток халявы обломилось...

Лейтенант Недолет поднимается и начинает надевать на себя снаряжение.

— Выдвигаемся, богатыри. По коням.

Мы все встаем, лишь капрал СВА остается сидеть с бутылкой пива в руке, кучей денег на коленях, с губами, раздвинутыми в улыбке мертвеца.

Пехотинцы распихивают пивные бутылки, купюр большие сухпаи по оттопыренным карманам, полевы, табельным ранцам морской пехоты, ранцам СВА, которые они сняли у мертвых противников.

В путь.

Я иду за Ковбоем. Стропила идет за мной.

Я говорю: - Ну, думаю, в этой Цитадели будет жарко. Могло быть хуже. В смысле, по крайней мере, это не Пэррис-Айленд.

Ковбой ухмыляется.

— Именно так.

По сути, Цитадель - это маленький город, окруженный стенами, который возвели французские инженеры для защиты резиденции Жиа Лонга. В те времена, когда Хюэ еще был столицей империи, Цитадель защищала

императора с его семейством и древние сокровища Запретного города от пиратов, что совершали набеги с вод Южно-китайского моря.

А сейчас здесь мы - здоровенные белые американцы в стальных касках и тяжелых бронежилетах, вооруженные новейшим оружием штурмуем эту крепость, но уже в иное, наше время.

Реактивные истребители Ф-4, «Фантомы», гадят напалмом, фугасками и «Вилли Питерами» - зажигательными бомбами, начиненными белым фосфором. Бомбы - это наши литературные приемы, мы слагаем слова нашей истории из разбитых камней.

Розы из черного дыма расцветают внутри Цитадели.

Пулеметы начинают отпечатывать нашу историю.

Сначала наши, потом их пулеметы. Снайперы отвечают одиночными беспорядочными выстрелами, пристреливаясь к нам. Война - это набор звуковых эффектов. Наши уши показывают ногам, куда им бежать.

Пуля с хрустом вгрызается в стену.

Кто-то запевает:

М.И.К...К.И.И...М.А.У.С.

Теперь уже пулеметы обмениваются ровными огненными фразами, будто старые приятели во время беседы. Взрывы, то глухие, то резкие, нарушают ритм очередей.

Снайперы целятся в нас. Каждый выстрел превращается в слово, вылетающее из уст Смерти. Смерть обращается к нам. Смерть хочет раскрыть нам свой секрет. Мы, может, ее и не любим, но она любит нас. Оружие говорит правду. Оружие никогда не говорит: - Война отвратительна.

Нарушая тишину, охватившую сердца, мы обращаемся к своему оружию.

Ковбой прислушивается к моему бормотанию:

— Джон Уэйн? А Шутник прав! Все понарошку. Это

просто кино с Джоном Уэйном. Он может быть Полом Ньюманом.

— Ага.

Безумный Эрл подхватывает:

— Я буду Габби Хейсом.

Алиса отзывается:

— А я Энн-Маргрет.

— Зверь может бешеного буйвола играть,- говорит Статтен, главный третьей огневой группы.

Стены дрожат от дикого хохота.

Лейтенант Недолет свистит в свисток, и мы все бежим вперед. Так не хочется этого делать. Нам всем страшно. Но отстанешь - окажешься один. Ты часть атакующей массы, всего одна зеленая единица в цепи других зеленых единиц, и ты бежишь к бреши в стене Цитадели, через грохот и разрывы металла, бежишь, бежишь, бежишь и не оборачиваешься.

Мы бежим, задыхаясь на ходу.

Мы бежим так, будто нам не терпится нырнуть в тьму, которая уже разверзлась, чтобы нас поглотить.

Пути назад уже нет.

Мы перебегаем через разрушенную стену.

Мы бежим быстро и не намерены останавливаться. Ничто не в силах нас остановить.

Воздух разрывается.

Земля плывет под потами.

Не стоять, не стоять, не стоять...

Если прекратишь движение, то сердце твое перестанет биться.

Мои ноги словно механизм, который заводит тебя как игрушку.

Кажется, я в силах всю Землю кругом обежать.

Звуки.

Машины сталкиваются лоб в лоб.

Поезда сходят с рельс.

Стены обрушиваются в море.

Не стоять, не стоять, не стоять...

Ноги несут тебя вверх... вверх... через обломки стены... вверх... вверх... это тебе уже нравится... лезешь вверх, ты больше не человек, ты зверь, ты чувствуешь себя Богом... ты воешь: УМРИ! УМРИ! УМРИТЕ ВСЕ, УРОДЫ! УМРИ! УМРИ! УМРИ!

Шершни роем набрасываются на тебя - ты от них отмахиваешься.

Ботинки скрипят по камням. Снаряжение клацает, бренчит.

Слышна чья-то ругань.

Не стоять.

И вдруг ты чувствуешь, что ноги больше не касаются земли, и спрашиваешь себя, что с тобой происходит. Твое тело расслабляется, потом застывает. Ты слышишь звук человеческого тела, которое взрывается, мерзкий звук, который издает человеческое тело, разрываемое металлом, летящим с огромной скоростью. Мигание картинок перед глазами замедляется, как на бракованной катушке в немом кино. Оружие выскальзывает из рук, и вдруг ты оказываешься один. И ты плывешь. Вверх. Вверх. Тебя вздымает стена из звуков. Картинки мигают быстрее и быстрее, и вдруг пленка рвется,

и стена из звуков обрушивается на тебя - всепоглощающий, ужасающий грохот. Ты сливаешься с землей. Твоя каска слетает с головы и вертится волчком. Ты лежишь на спине, раздавленный этим грохотом. Ты думаешь: я что, уже в раю?

— САНИТАРА.- доносится издалека чей-то голос.-САНИТАРА!

Ты лежишь на спине. С неба падают земляные глыбы и обломки камней, они попадают в рот, глаза.

Твои ладони горят. Твои ноги переломаны. Од из рук ты ощупываешь себя, лицо, бедра, проверж нет ли теплых, мокрых дырок в разорванном животе

Твоя реакция на собственную смерть - не более чем чрезвычайно повышенное любопытство.

Тебе интересно, стоит ли попытаться что-то сделать по поводу переломанных ног. Ты думаешь о том, что. вероятно, у тебя уже нет никаких ног. На тебя обрушиваются тонны океанской воды, темной, холодной, населенной чудовищами. Тебя держат руки. Ты борешься.

— Ноги...

Ты выкашливаешь пауков.

Рядом с тобой на земле лежит морпех без головы -самое убедительное доказательство того, что раньше это был человек, а теперь двести фунтов порванного мяса.

Морпех без головы лежит на спине. Верхняя часть черепа оторвалась и сдвинута назад, внутри видны мозги. Челюстная кость и нижние зубы без повреждений. В руках морпеха без головы пулемет М-60, зажатый навеки трупным окоченением.

Ты глядишь на засохшую глину на тропических ботинках морпеха без головы, и вдруг тебя поражает мысль о том, что его ноги так похожи на твои собственные.

Ты протягиваешь руку. Ты касаешься его руки.

И вдруг ты ощущаешь страшную усталость. Тебе тя-

жело дышать из-за того, что столько бегал. Твое сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно хочет прорваться через тело наружу. Прямо через центр твоего сердца проходит звездообразное пулевое отверстие.

Ты пытаешься объяснить рукам, что часть тебя пропала без вести. Ты просишь руки найти эту пропавшую часть, ты не хочешь, чтобы ее здесь забыли. Но ты не можешь говорить. Твой рот отказывается говорить.

И вот ты уже спишь. Ты доверяешься этим рукам, которые берут тебя и поднимают.

В диком кошмарном сне ты видишь себя на вербовочном плакате, приколоченном к черной стене: КОРПУС МОРСКОЙ ПЕХОТЫ РОЖДАЕТ МУЖЧИН...

ТЕЛО-РАЗУМ-ДУХ.

Ты чувствуешь, что разламываешься на три части... слышишь незнакомые голоса...

— Что случилось? - говорит один из голосов в замешательстве и страхе. - Что случилось?

— Кто там?

— Что?

— Кто там?

— Я Разум. А ты...

— Так точно. Я его Тело. Мне плохо...

— Это страшно глупо и смешно,- влезает третий голос.- Этого не может быть.

— Кто это сказал? - вопрошает Разум, - Тело? Ты?

— Я это сказал, дурак. Можешь называть меня Дух.

Тело презрительно фыркает.

— Я никому из вас не верю.

Разум медленно говорит:

— Ну, давайте разбираться логически. Наш человек ранен. Мы должны действовать организованно.

Тело хныкает.

— Слушайте, ребята, это же я там лежу, а не вы. Вы же не знаете, каково мне.

Разум говорит:

— Слушай, болван, мы все тут в одном положении. Не станет его - всех нас не станет.

— А он... - Тело не может решиться произнести это слово, - Мне нужно выжить.

— Нет,- замечает Разум.- не обязательно. Это они в такую игру играют. Я не уверен, что нам разрешено вмешиваться.

Тело приходит в ужас.

— Что еще за «игра»?

— Точно не знаю. Что-то там про правила. У них полно правил.

Дух говорит:

— Достал он меня. Я обратно не пойду.

Разум говорит:

— Ты должен вернуться.

— Вовсе нет, - говорит Дух. - Я поступаю так, как мне нравится. У вас нет власти надо мной.

— Ну и черт с ним,- говорит Тело.

Разум настаивает:

— Но Дух обязан вернуться вместе с нами.

— Нет. Он нам не нужен.

Разум обдумывает положение.

— Возможно, Дух привел стоящий довод. Возможно, и мне бы назад не следовало...

Тело приходит в панический ужас.

— НЕТ! НУ ПОЖАЛУЙСТА...

— Ну, а собственно, толку не будет и, если мы не вернемся. В любом случае, наши действия на их игру не повлияют. От потери одного человека их игра никак не изменится. На самом-то деле похоже, что цель этой игры - как раз в том, чтобы людей терять. Нужно поступать практично. Пойдем-ка, Тело, назад.

Дух говорит:

— Скажите ему, что я пропал без вести.

Во сне ты просишь прийти капеллана Чарли. Ты познакомился с этим флотским капелланом, когда брал интервью для статьи. Чарли был волшебником. Своей энергией Чарли развлекал морпехов в палатах и затягивал духовные жгуты тем, кто был еще жив, но уже безоружен. Обращаясь к грубым детям-безбожникам, Чарли рассказывал о том, сколь милостив Господь; о том, что Десять заповедей написаны так кратко и лишены подробностей, потому что, когда пишешь на каменных скрижалях, высекая буквы ударами молний, приходится быть кратким; о том, как Свободный мир обязательно победит коммунизм с помощью Господа Бога и пары-тройки морпехов, и о беспутности людей. Но однажды вьетнамское дитя подложило мину-ловушку в черный волшебный мешок капеллана Чарли. Капеллан Чарли засунул туда руку и вытащил смертоносный шар...

— Подымайся, молодой, выдвигаемся.

— Что за?..- Я узнаю комнаты, в которых нахожусь. Я помню эту комнату по прошлой поездке в Хюэ. Я во Дворце совершенной гармонии в Запретном городе.

Ковбой шлепает меня по руке, - Хорош, Шутник, хватит притворяться. Мы знаем, что ты не убит.

Я поднимаюсь, сажусь на брезентовые носилки.

— Я сделал это! Впервые! Я получу Первое сердце!

Стропила спрашивает:

— «Пурпурное сердце»?

Ковбой смеется:

— Да нихуя не будет. Никакого сердца.

Я охлопываю себя руками.

— Почему?

Стропила говорит:

— Ты несколько часов в отключке был. Док Джей ворит, тебя из В-40 долбануло. У тебя только конту А вот осколки кой-кому достались.

— Ну,- говорю я,- поступок, достойный служаки. Зверь фыркает и сплевывает. Зверь вообще часто плюется, потому что думает, что так он выглядит круче.- Служак невозможно убить. Кроме тех, кого я сам убью.

Донлон делает шаг по направлению к Зверю. Донлон свирепо смотрит на Зверя, открывает было рот, но передумывает что-то говорить.

Ковбой поправляет на переносице дымчатые очки, какие выдают в морской пехоте,- Я б и сам сейчас врезал. Жаль, времени нет, чтобы даже травки покурить.

Я говорю: - Э, братан, на тебя-то кто наехал?

Ковбой качает головой, - Мистер Недолет теперь погиб.

Ковбой вытягивает из заднего кармана красную бандану и вытирает чумазое лицо.- Взводного радиста ранило. Забыл, как звали, такой деревенский парень из Алабамы. Снайпер ему колено прострелил. Шкипер пошел его вытаскивать. Гранатой накрыло. Обоих разом. По крайней мере...

Трясу головой, проясняя ситуацию, и собираю свое снаряжение.- Где моя Маттел?

Ковбой протягивает мне «масленку»,- Накрылась твоя Маттел. На вот это.

Он дает мне брезентовый мешок с полудюжиной магазинов для «масленки», пистолета-пулемета МЗА1.

Ковбой выводит меня наружу к длинному ряду мешков с трупами, набитых тем, что осталось от людей.

Мы стоим над Графом, Ковбой рассказывает: - Эрл начал Джона Уэйна отыгрывать. Озверел таки окончательно. Начал по гуковскому пулемету палить. Пули от гуковских пулеметчиков будто отскакивали. Этот пулемет его и грохнул.

Я киваю. - Кто-нибудь еще?

Ковбой проверяет винтовку, двигает затвором, проверяя плавность хода.

— Камень. Снайпер. Голову разнес напрочь. Я тебе потом еще расскажу. Сейчас-то за дело пора. Того снайпера найти надо. Я лично намерен этого гуковского сукина сына замочить. Камень - первый, кого убили после того, как я принял отделение. Я за него отвечал.

Алиса подбегает к нам,- Тот снайпер там еще. Его не видно, но он там сидит.

Ковбой ничего не говорит, он смотрит на длинный ряд мешков с трупами. Делает несколько шагов. Я ступаю рядом с ним.

Мистер Недолет больше не похож на офицера. Он лежит голый, лицом вниз на окровавленном плаще. Кожа у него стала желтой, в глазницах - сухие глаза. Мертвый, Мистер Недолет - всего лишь набитый мясом дырявый мешок.

Ковбой смотрит на Мистера Недолета. Снимает свою шляпу.

Донлон подходит к Мистеру Недолету. На глазах Донлона слезы. Донлон говорит: - Мы злобные морпехи, сэр. Он спешит прочь.

Алиса подходит к ряду похоронных мешков, трогает труп Мистера Недолета.

— Не серчай, братан.

Отделение один за другим проходит мимо.

Я наклоняюсь. Заворачиваю плащ на маленькое тело Мистера Недолета. Ощущаю дикое желание что-нибудь 84

сказать этому зеленому пластиковому свертку с человеческими останками.

Я говорю: - Не долетели вы, сэр.

Я думаю о том, что только что сказал, и понима глупо это было. Но с другой стороны - что ни скажешь мертвому офицеру.

Мы со Стропилой бегом догоняем отделение.

Ковбой вытаскивает из заднего кармана красную бандану и протирает ей потное лицо.

— Мистер Недолет не пускал нас за ними. Ему са мому было хреново от этого. Затем снайпер начал от стреливать пальцы на руках, ногах, уши - и так далее Ребята на дороге плакали, молили о помощи, мы все ры чали как звери, но Мистер Недолет держал нас вместе. Потом Зверь пошел их спасать, а Шкипер схватил его за воротник и ударил по лицу. Зверь так взбесился, что я думал, что он нас всех перестреляет. Но, прежде чем он успел что-либо сделать, снайпер начал стрелять в ребят на улице. Он промахнулся пару раз. Потом он разнес Камню голову вдребезги, и далее всадил по пуле в голову каждому. Они все стонали и молились, а потом стало тихо, потому что все они умерли, и мне показалось, что и мы все умерли...

Ковбой закашливается, сплевывает, вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Под огнем не найдешь людей лучше их. Лишь бы кто-нибудь гранатами кидался до конца их дней... Я в ответе за этих парней. Я не могу послать своих людей, чтоб они взяли этого снайпера, Шутник. Я так могу все отделение положить.

Дожидаюсь конца ковбоевского рассказа и говорю: -По мне, так это твоя личная проблема. Ничего посоветовать не могу. Будь я человек, а не морпех, тогда, может быть, и сказал бы чего-нибудь.

Чешу подмышку.- Ты здесь главный. Ты тут сержант, тебе и отдавать приказы. Я бы никогда так не смог. Никогда бы не смог командовать стрелковым подразделением. Нет уж, брат. Для этого яйца нужны, а у меня их нет.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Ты прав, Шутник. Засранец этакий. Ты прав. Надо мне успокоиться. Жаль, сержанта Герхайма тут нет. Он бы знал, что делать.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Черт.

Идет обратно к отделению.

— Выдвигаемся...

Зверь поднимается. Он упирает свой пулемет М-60 в бедро.

Молчит.

Обводит взглядом грязные лица.

Двигается в путь.

Отделение собирает снаряжение и двигается вперед.

Мы обсуждаем, как будет лучше всего прочесать эту улицу, и в это время к нам с грохотом приближается танк.

Донлон говорит: - Смотри-ка, танк! Мы можем его попросить...

— Нет,- говорит Ковбой.- Ничьей помощи нам не надо.

— Так точно,- говорит Зверь.

Я говорю:

— Танк может его подавить огнем, Ковбой. Подумай-ка. Без огневой поддержки мы гуков с позиций не сковырнем.

Я бегу по дороге, чтобы перехватить танк. Пробегаю мимо развалин, которые вчера еще были домами, а се

годня превратились в груды кирпичей, камней и деревянных обломков.

Танк, дернувшись, останавливается. Здоровая девяностомиллиметровая пушка наводится на меня. Мне кажется, что танк собирается разнести меня в клочья.

Из башенного люка высовывается белокурый коман дир. На лейтенанте бронежилет и шлем с микрофоном который торчит у него над губой. Механический кен тавр - получеловек, полутанк.

Я указываю на особняки и объясняю про снайп про то, как снайпер замочил нашего братана, и про всякую прочую хрень.

Подходит Ковбой и говорит лейтенанту, что надо немного выждать, а потом начать разносить здания, один за другим.

Зверь устанавливает свой М-60 на низенькую стенку и открывает огонь, обстреливая дома в произвольном порядке.

Танк подкатывает к первому особняку.

Мы все, кто остались перебегаем дорогу в ста ярдах дальше по улице, где кончается ряд домов.

На другом конце улицы стоит наш танк. Танк стреляет фугасом. Верхний этаж первого дома разлетается на части. Крыша проваливается вовнутрь.

Зверь продолжает вести огонь заняв позицию рядом с танком. Ковбой подбегает к первому дому с конца улицы. Он осторожно пробирается к углу с задней стороны дома, заглядывает за угол. Ковбой ждет, когда младший капрал Статтен кинет зеленую дымовую гранату, подав сигнал о том, что его огневая группа заняла позицию и перекрыла путь с той стороны. Ждем.

Когда зеленый дым начинает появляться рядом с первым домом на дальнем конце улицы, Ковбой машет

рукой, после чего мы все открываем огонь по первому дому с нашей стороны. По очереди перебегаем через улицу к первому дому, присоединяемся к Ковбою. Он высовывается из-за угла и машет рукой.

Огневая группа младшего капрала Статтена начинает палить очередями.

Зверь продолжает обгрызать фасады всех особняков на улице из своего пулемета. Танк стреляет второй раз.

Первый этаж первого особняка разносится на куски. Танк со скрежетом продвигается вперед на двадцать ярдов, останавливается, снова открывает огонь. Второй этаж второго дома разносится точно также.

Ковбой ведет нас к дверям особняка на конце улицы. Зайдя в дом, мы перебежками передвигаемся от угла к углу. Ковбой срывает кольцо с гранаты и кидает ее на кухню. Взрыв сотрясает весь дом, нам закладывает уши.

Стропила вырывает кольцо из осколочной гранаты и бросает ее через лестничный проем на второй этаж. От взрыва штукатурка над нами трескается.

Танк на улице стреляет еще раз.

Ковбой ударяет меня в грудь костяшками пальцев. Затем Стропилу и Алису. Показывает пальцем сначала на Донлона, потом на пол. Донлон кивает и начинает бесшумно указывать позиции бойцам отделения.

Ковбой машет рукой, и мы поднимаемся за ним по лестнице. Поднявшись наверх, Алиса пинает окно, и мы все идем на крышу. Танк стоит через два дома от нашего. Продолжает вести огонь. Снимаем снаряжение и перепрыгиваем через шестифутовый промежуток между двумя домами.

На крыше второго дома Ковбой встает на ноги и дает сигнал младшему капралу Статтену, который размахивает в ответ своим плащом. Огневая группы младшего

капрала Статтена перестает поливать дом, на котором мы стоим огнем.

.Я подбегаю к фронтону и машу Зверю. Пули из его пулемета перестают обстреливать лицевую часть дома.

Стреляет танк. Рвутся снаряды. Над нами с воем проносится шрапнель.

Мы собираемся над стеклянным куполом на крыше. Я бросаю осколочную гранату, пробивая стекло. Граната взрывается в невидимой для нас комнате внизу. Взрыв вдребезги разносит стекло.

Через рваную прямоугольную дыру свалива в чью-то библиотеку. Осколки покромсали книги в кожаных переплетах. Я подбираю маленькую книжку в кожаном переплете в качестве сувенира. Автор - Жюль Верн, название на французском. Я запихиваю книжку в набедренный карман и шарю по бронежилету, ищу еще одну гранату.

Мы пробираемся по дому, забрасывая гранаты в каждый коридор, комнату. Но никак не можем найти снайпера.

Танк стреляет по второму этажу соседнего дома.

Я говорю: - Времени уже нет.

Ковбой пожимает плечами,- Он Камня замочил.

Я делаю несколько шагов вниз по лестнице. Ковбой поднимает руку, - Слышите?

Зверь со своим М-60 стреляет в крышу над нами.

Я говорю: - Зверь совсем ебнулся?

Ковбой мотает головой. - Нет. Зверь как человек - мудак, но вот вояка он отменный.

Мы бежим обратно в библиотеку.

Подтаскиваем под разбитый купол тяжелый антикварный письменный стол, Ковбой забирается на него и вылезает обратно на крышу.

Выстрел из снайперского карабина Симонова врывается в приглушенный ритмичный стук пулемета Зверя.

Срываю кольцо с гранаты. Залезаю на стол, хватаюсь за крышу левой рукой. Отпускаю скобу. Она со звоном отлетает в сторону и звенит по крыше. Я выжидаю три секунды, удерживая скользкую от пота зеленую овальную гранату и, подтянувшись, бросаю ее назад-вверх, чтобы она скатилась по крыше прямо над нашими головами. Граната взрывается, осыпая всю крышу сотней с половиной проволочных обрезков. Потолок трескается. Алиса прижимает к себе Ковбоя. Штукатурка и щепки отскакивают от моей каски.

Стропила запрыгивает на стол и вылезает на крышу.

Я в удивлении вылезаю вслед за ним.

Танк ведет огонь по первому этажу соседнего дома.

Мы со Стропилой ползем на животе по крыше. Позади нас Алиса поднимает Ковбоя над своей головой, как в реслинге. Потом вылезает сам. Он поднимает Ковбоя на руки, как будто Ковбой - крупный ребенок.

Док Джей подбирает побросанное нами снаряжение, Алиса перекидывает Ковбоя через плечо, и они начинают отходить вниз. Стропила уже успел залезть на угол крыши. Заглядывает на другую сторону.

БАХ

Свист.

Я подползаю к Стропиле. Выглядываю. Из-за невысокой трубы на противоположном углу крыши высовывается черная полоска.

Мы слышим невообразимо громкий лязг танка, движущегося внизу по улице. Танк останавливается.

Зверь и младший капрал Статтен прекращают огонь.

— Пошли отсюда,- хватаю Стропила за плечо.- Этого гука из танка замочат.

Стропила на меня не смотрит.

Я поворачиваюсь и добираюсь гусиным шагом до края крыши. Встаю на ноги и только собираюсь прыгать, как дом взрывается подо мной.

Я валюсь на спину.

Снайпер трогается с места.

Стропила на заднице съезжает вниз по скату.

Пытаюсь встать. Но все мои кости, похоже, сместились влево.

И вдруг мою грудь припечатывает чья-то нога. Снайпер с удивлением смотрит на меня сверху вниз. Снайпер видит мою беспомощность, бросает взгляд назад на Стропилу, готовится перепрыгнуть на другую крышу.

Стропила бежит обратно вверх по скату и съезжает на заднице вниз, в десяти ярдах от меня.

Я тянусь за своей «масленкой».

Снайпер оборачивается в сторону Стропилы, и поднимает свою СКС.

Этот снайпер - первый Виктор-Чарли, которого я вижу не мертвым, не в плену и не с большого-большого расстояния. Она совсем ребенок, не более пятнадцати лет, стройный ангелочек смешанной евроазиатской наружности. У нее прекрасные одновременно и суровые черные глаза. Ростом она не дотягивает даже до полутора метров. У нее длинные блестящие черные волосы, собранные в хвостик сыромятным шнурком. На ней рубашка и новые брюки горчичного цвета. Тонюсенькая талия перехвачена полевым ремнем, на котором болтаются самодельные гранаты с пустотелыми деревянными ручками (их делают из банок колы, набивая черным порохом), нож для чистки рыбы и шесть брезентовых патронташей с рожками для автомата АК-47, который висит у нее за спиной.

БАХ

Стропила стреляет из своей М-16.

БАХ

БАХ

Снайпер опускает оружие. Смотрит на Стропилу, на меня. Пытается поднять карабин.

БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ

Пули летят в тело. Стропила продолжает стрелять. Пули Стропилы вышибают из снайпера жизнь. Снайпер падает с крыши.

Танк стреляет по первому этажу, который под нами. Дом содрогается.

Я поднимаюсь. Чувствую себя как дерьмо. Выхожу на лицевую сторону дома. Машу белокурому командиру танка. Он разворачивает пулемет пятидесятого калибра и целится в меня. Я встаю в полный рост на краю крыши. Машу руками: - Все чисто.

Командир танка поднимает вверх большие пальцы.

Выдергиваю кольцо и швыряю на крышу зеленую дымовую гранату. Ковыляю в библиотеку.

Стропила уже успел запрыгнуть в библиотеку и теперь несется вниз по побитым осколками ступеням.

Спустившись и выйдя на улицу, я вижу, как танк подкатывает к последнему дому, который еще не разрушен. Еще раз сообщаю жестами «Все чисто», и командир танка одаряет меня еще одной улыбкой, еще раз выставляет вверх большие пальцы, а потом танк снова стреляет, разнося второй этаж. Делает еще один выстрел, уничтожая первый этаж.

Ковбой бежит мне навстречу. Хлопает меня по руке,-Смотри!

Ковбой осторожно дотрагивается до правого уха,-Смотри! В его правом ухе - аккуратная круглая дыроч ка, а в верхней части левого - полукруглая царапина Видишь?! Пуля пробила каску сзади, прошла вокруг всей головы, потом вылетела и попала в руку...

Ковбой поднимает правое предплечье, которое уже успели перебинтовать. - Нет, ты видел этот танк? Круто, да?

Док Джей подбегает к Ковбою, грубо его хватает, с силой усаживает. Ковбой сидит на расщепленном куске бревна, а тем временем Док Джей срывает обертку с перевязочного пакета и обматывает бинт вокруг окровавленной головы Ковбоя.

Мы с Алисой обходим дом, заходя сзади.

Обнаруживаем там Стропилу, который стоит над снайпером, попивая колу. Стропила ухмыляется. Он говорит: - С колой дела идут лучше!

Подходит Зверь, и Стропила говорит: - Посмотрите на нее! Посмотрите на нее!

С огромными усилиями снайпер втягивает в себя воздух. Задняя часть бедра снайпера и правая ягодица оторваны. Она скрипит зубами и повизгивает, как собака, которую переехала машина.

Младший капрал Статтен подводит свою огневую группу к снайперу.

— Глянь-ка,- говорит младший капрал Статтен.-Девчонка. Ну и разворотило же ее!

— Посмотрите на нее! - говорит Стропила. Он расхаживает вокруг стонущего куска развороченного мяса,-Посмотрите на нее! Правда, я крут? Правда, я грозен? Я ли не душегуб? Я ли не людоед?

Снайпер начинает молиться по-вьетнамски.

Стропила спрашивает: - Что она говорит?

Я пожимаю плечами.- Какая разница?

Зверь сплевывает.- Скоро стемнеет. Пошли-ка обратно в роту.

Я говорю: - А с гуком что?

— Хрен с ней,- говорит Зверь,- Пусть тут сгниет.

— Нельзя ее вот так оставлять - говорю я.

Зверь делает гигантский шаг ко мне, приближает свое лицо к моему.

— Слушай, мудак, Ковбой ранен. Ты только что друзей потерял, урод. Я руковожу этим отделением. Пока меня не разжаловали, я взводным сержантом был. И я говорю - оставляем ее крысам.

Стропила защелкивает на себе северовьетнамский ремень. У ремня тускло-серебристая пряжка со звездой, которая выгравирована посередине.

Я гляжу на снайпера. Она хныкает. Я пытаюсь прикинуть, чего бы сам желал, лежа вот так полумертвым, в страшных мучениях, окруженный врагами. Заглядываю ей в глаза в поисках ответа. Она видит меня. Она понимает, кто я: человек, который положит конец ее жизни. Мы стали близки, мы повязаны кровью. Я начинаю поднимать «масленку», а она - молиться по-французски. Я дергаю за спусковой крючок.

БАХ

Пуля входит снайперу в левый глаз. Отрывает затылочную часть головы.

Стоим молча.

Потом Алиса фыркает, сверкает широкой улыбкой.

— А ты крутой чувак.

Ковбой с Доком Джеем появляются рядом со мной.

Ковбой говорит:

— Благодарю за службу, Шутник. Ну, ты и крут.

Зверь харкает. Делает шаг вперед, наклоняется,

выхватывает мачете. Одним могучим ударом отрубает ей голову. Он хватает голову за длинные черные волосы и высоко ее поднимает. Смеется и говорит:

— Да упокоятся обрубки твои, сука.- снова ржет. Идет по кругу и тычет окровавленным шаром в нашилица. - Крут? Кто крут? Кто теперь крут, уроды?

Ковбой смотрит на Зверя и вздыхает.

— Шутник крут. А ты...ты просто зверь.

Зверь поднимает свой пулемет М-60, укладывая поперек на плечи, подходит ко мне. Улыбается.

— Слышь, а Недолет так и не увидел той гранаты которой его грохнуло, жиденка этого. Никому не дозволено на меня класть, урод. Ни-ко-му.

Я прицепляю гранату на свой бронежилет.

Алиса подбирает винтовку снайпера.

— Э, а трофей-то ништяк!

Стропила стоит над обезглавленным трупом снайпера. Он наставляет свою М-16 и выпускает в тело длинную очередь. Потом говорит: - Она моя, Алиса.

Забирает у Алисы СКС и внимательно его рассматривает. Опускает глаза и любуется новым ремнем.

— Я первый в нее попал, Шутник. Она бы все равно умерла. Это первый убитый на моем счету.

Я говорю: - Ясное дело, Строп. Ты же ее замочил.

Стропила говорит: - Именно я. Я замочил ее. Я грохнул ее нахуй!

Снова глядит на свой северовьетнамский ремень. Поднимает вверх СКС.- Ну, подожди, вот Мистер Откат еще и это увидит!

Алиса опускается на колени рядом с трупом. Своим мачете он отрубает у снайпера ступни. Кладет ступни в синюю холщовую хозяйственную сумку. Отрубает у снайпера палец и снимает с него золотое кольцо.

Мы ждем, пока Стропила не сфотографирует мертво-

го гука, а потом Алиса не сфотографирует Стропила, который позирует, уперев СКС в бедро и поставив ногу на то, что осталось от вражеского снайпера.

Мы топаем обратно в Запретный город и устраиваемся там на ночь.

Делаю отметку на своем календаре - пятьдесят пять дней в стране.

Позднее, по темноте, возвращается Стропила.

Всю ночь бои вокруг нас продолжаются, звуки войны слышны отовсюду, то разрыв мины, то проклятья, то вопли.

Мы спим, как младенцы.

Солнце, встающее над Хюэ утром февраля 1968 года, озаряет мертвый город. Солдаты корпуса морской пехоты США освободили Хюэ до основанья. Здесь, в самом сердце древней столицы Вьетнама, в этой живой святыне для вьетнамцев с обеих сторон, зеленые морпехи из зеленой машины освободили их бесценное прошлое. Зеленые морпехи из зеленой машины потревожили кости священных предков. Мудрые как Соломон, мы превратили Хюэ в руины, чтобы спасти его.

На следующее утро нам дали отдых, и мы проводим весь день в императорском дворце.

Мы входим в тронный зал, где восседали императоры прошлых времен. Трон кроваво-красный, усыпанный грошовыми зеркальцами.

Хотел бы я жить в Императорском дворце. Яркий фаянс на стенах будто живой. На крыше оранжевая черепица. Повсюду каменные драконы, вазы из керамики, бронзовые журавли, стоящие на черепашьих спинах, и много других прекрасных предметов, происхождение и назначение которых мне неизвестно, но без сомненья они очень ценные, красивые и старые.

Я выхожу из дворца в потрясающий императорский сад. Обнаруживаю там Алису и Стропилаа, которые разглядывают трупы сгоревших солдат. Определить, к какой армии они принадлежали, не представляется возможным. Напалм не щадит никого. Я говорю: - Пристрастие к аромату жареной плоти, следует признать, достигается многочисленными упражнениями.

Алиса смеется.- И нахуя все тут поломали? Ведь это место типа волшебного храма, знаешь, да? Гуки его любят. Раздолбать его - все равно, что... ну, Белый дом взорвать. Вот только на Белый дом всем насрать, а место в десять раз древнее.

Позже появляется Ковбой и говорит, что командир роты «Дельта» сказал, чтоб мы собирались на берегу у Земляничной поляны.

Отправляемся. Смотрим на сотворенные нашими руками руины. Они повсюду.

Сумерки.

Те, кто остался от роты «Дельта» 1-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, развалились по всему берегу у Благовонной реки. Бородатые пехотинцы спят, готовят хавку, хвастаются, сравнивают трофеи, заново вспоминают все моменты сражения, реальные и нет, где каждый - отважный герой.

Отделение «Кабаны» измотано до изнеможения. Мы вписали свои имена в страницы истории - и на сегодня хватит. Вытаскиваем фляжки. Готовить слишком жарко, поэтому едим сухпай холодным.

Кто-то из парней приподнимается.

Донлон встает на ноги, кричит: - Смотрите!

В пяти сотнях ярдов к северу отсюда на реке Благовонной стоит остров. На этом острове миниатюрные танки сжимают кольцо вокруг лихорадочно мечущейся

муравьиной семьи. Муравьи бросают свои вещи, перекидывают АК-47 за спины и прыгают в реку. Муравьи спасаются бегством вплавь, гребут так быстро, насколько хватает сил.

Все танки открывают огонь из 90-миллиметровых орудий и 50-калибровых пулеметов.

Некоторые из пловцов идут на дно.

Муравьи начинают плыть быстрее.

Вертолеты молотят по коричневой воде из пулеметов.

Муравьи охвачены паникой, они плывут, ныряют, тонут.

Рота «Дельта» вскакивает на ноги.

Три штурмовых вертолета «Кобра» с ревом снижаются до пары ярдов над водой, и бортовые пулеметчики в шлемах начинают поливать из пулеметов муравьев, что копошаться в воде.

Лишь один муравей добирается до берега реки. Он открывает огонь по вертолетам.

Кто-то из нас произносит: - Нихуя себе, видали? Крутой чувак.

Один вертолет отлетает от места кровавой трапезы и скользит через реку Благовонную.

Муравей бежит с пляжа.

Вертолет с жужжаньем направляется обратно к месту кормежки, где в воде барахтаются муравьи.

Тот муравей опять выбегает на берег и открывает огонь.

Вертолет круто наклоняется и летит на низкой высоте, из него со свистом вылетают ракеты и начинают стрелять пулеметы.

Муравей снова убегает с берега.

Вертолет находится уже на полпути к плывущим муравьям, когда муравей на берегу объявляется вновь и открывает огонь.

На этот раз пилот заходит так низко, что может убить его.

Вертолет открывает огонь.

Муравей стреляет в ответ.

Пулеметные пули сбивают муравья с ног.

Штурмовой вертолет разворачивается, чтобы зарегистрировать гибель противника.

Несмотря на пулеметные очереди, бьющих в мокрый песок, муравей поднимается, прицеливается из АК-47 и выпускает магазин в тридцать патронов.

Штурмовой вертолет «Кобра» взрывается и трескается, как лопнувшее зеленое яйцо. Вспоротый карт из алюминия и плексигласа скачет по воздуху, гор оставляя за собой хвост черного дыма. Падает вниз.

Объятый пламенем вертолет падает в реку, после чего уходит на дно.

Муравей выпускает еще один магазин.

Двум оставшимся вертолетам надоело палить по плавающим в реке трупам, они переходят в атаку на муравья.

Муравей, не торопясь, покидает берег.

Они кружат, кружат и кружат, как хищные птицы. А потом, израсходовав боеприпасы и горючее, с жужжанием уносятся прямиком к линии горизонта и пропадают из вида.

Рота «Дельта» аплодирует, свистит, издает восхищенные вопли.

— На тебе!

Алиса говорит: - Этот мужик - настоящий солдат.

В ожидании вертолетов, которые должны прибыть и перевезти нас обратно через реку Благовонную, мы рассуждаем о том, что этот северовьетнамский хуй -охуеть какой крутой тип, и о том, как было бы здорово, если б он приехал в Америку и женился на всех наших

сестрах, и о том, как все мы надеемся, что он будет жить до ста лет, потому что с его уходом этот мир измельчает.

На следующее утро мы с Стропилаом получаем от зеленых упырей координаты массового захоронения и топаем туда, чтобы привезти капитану Джэнюери нужные фотографии.

Мы видим трупы вьетнамских мирных жителей, которые были похоронены заживо. Их лица застыли, руки как клешни, ногти окровавлены, под ними влажная земля. Все мертвецы улыбаются жуткой безрадостной улыбкой людей, которые узрели ужасы мира.

Вместе с ними лежит труп собаки.

Ковбой нашел бродячего щенка и таскает костлявое маленькое животное под рубашкой. Ковбой говорит мне: - Еблом не щелкай, братан. Ходят слухи, наше отделение отправляют в Кхешань, а место это очень опасное. Но не бзди, прорвемся. Если решишь, что стал достаточно крут, чтобы быть морпехом, пиздуй к нам.

Стропила прощается с Алисой и другими ребятами из отделения Ковбоя. Он жмет руку Ковбою и гладит его щенка. Своим фирменным голосом Джона Уэйна я говорю: - До встречи, Зверь.

Он отвечает: - Увижу еще раз - не поздоровится тебе.

Мы с Стропилаом двигаемся по 1-му шоссе на юг, к Фу-Бай. Мы шагаем по дикой жаре часами, надеемся на попутку. Но солнце по-прежнему печет, а машин не видно.

Усаживаемся в тени на обочине.- Жарко,- говорю я,- Очень жарко. Вот бы ту старую мамасану сюда. Я бы ей за одну колу денег столько отдал...

Стропила поднимается. - Нехуй делать. Ща найду...

Стропила идет по дороге.

Я собираюсь сказать ему что-нибудь про то, что неплохо бы нам держаться вместе. В этих местах полно отбившихся от своих солдат СВА.

— Строп...

Но тут я вспоминаю, что он может сам о себе позаботиться.

Земля начинает дрожать. Танк? Я поднимаю глаза, но на дороге ничего не видно.

И все же ничто на земле не сравнится с танком по звуку, ничто кроме танка не издает столь ужасающего грохота металла.

Я вскакиваю на ноги, оружие наготове. Оглядываю дорогу в обе стороны.

Ничего нет.

Но все вокруг уже заполнено звуками гремящего по дороге металла и запахом дизельного топлива.

Стропила переходит дорогу. Он не слышит невидимого танка.

Я бегу к нему.

— Строп!

Стропила оборачивается. Улыбается. И вдруг мы оба его замечаем. Танк - нечто тяжелое и металлическое, выкованное из холодного мрака, бесплотное привидение. Черный металлический призрак надвигается на нас, как дух умершего, вызванный медиумом посреди спиритического сеанса. Белокурый командир танка стоит в башенном люке, глядя прямо перед собой и смеясь.

Стропила оборачивается.

Я говорю ему: - Не двигайся!

Но Строп смотрит на меня в панике.

Я хватаю его за плечо.

Стропила вырывается и убегает.

Танк надвигается на меня. Я не двигаюсь с места.

Танк виляет, не зацепив меня, с ревом проносится мимо как большой железный дракон. Танк сбивает Стропилаа и расплющивает его своими стальными гусеницами и исчезает из вида.

Стропилаа разорвало напополам.

Его кишки как розовые канаты валяются повсюду на земле. Он пытается запихнуть их в себя обратно, но не получается. Кишки у него мокрые и скользкие, и они выскальзывают из рук, когда он хочет засунуть их вовнутрь. Он пытается вставить вывалившиеся кишки обратно в разрезанное тело, изо всех сил стараясь при этом не выпачкать их в дорожной пыли.

Стропила оставляет попытки спасти себя самого и лишь глядит на меня с таким выражением, какое может возникнуть на лице у человека, который проснулся и обнаружил дохлую птицу во рту.

Я больше ничего не говорю Стропилаа, потому что Стропила мертв.

Во Вьетнаме трупы видишь почти ежедневно. Поначалу пытаешься не обращать на них внимания. Не хочется, чтобы окружающие сочли тебя слишком впечатлительным. Неохота дать другим понять, что с трупами ты еще не на короткой ноге, никому не хочется, чтобы его держали за салагу. Поэтому смотришь на них так, будто это кучи грязных тряпок. А через какое-то время начинаешь замечать, что у куч грязных тряпок есть руки, ноги и головы.

Я впервые увидел труп, когда был еще салагой, тогда меня чуть не вырвало, прямо как в фильмах. Тот труп был бойцом СВА, который сгорел залитый напалмом возле Кон-Тьен. Его рот был открыт. Его обугленные пальцы закрывали глаза.

Во второй раз, когда я с разглядывал труп, мне стало стыдно. Это была старая вьетнамка с такими черными 102

зубами, какие получаются только если всю жизнь бетель жевать. Это женщина погибла не просто от огня стрелкового оружия. Она погибла, попав под перестрелку между корейскими морпехами и северовьетнамскими солдатами в Хой-Ан.

Мой третий труп был морпех без головы. Я споткнулся об него во время операции в долине А-Шау. Он вызвал у меня приступ любопытства. Мне стало интерес но, что он чувствовал, когда пули входили в его тело о чем он подумал последний раз в жизни, каким был предсмертный крик, когда в него попала пуля.

Четвертый труп - последний из тех, что я запомнил После него все они слились в одну гору мертвецов без лиц. Но вот четвертый, по-моему, был все же тот старый папасан в белой конической шляпе, которого я увидел на шоссе. Старик присел на дороге по большому, и тут его переехал трехосный грузовик. Мы тогда куда-то передвигались, и единственное, что я запомнил - мухи, который ползали по старику.

После первого лично убитого противника я начал понимать, что думать не обязательно. Что сделал - то и сделал. Только успеешь что-нибудь осознать - а в следующее мгновение происходит нечто, что перечеркивает все твои выводы. Искать в этом смысл можно сколько влезет - все равно, никогда и ни за что ты не сможешь изменить сделанного. Это жесткий и неприятный факт.

Я долго размышляю о первом убитом мною человеке. Когда наступают сумерки, появляется медик. Я объясняю ему, что морские пехотинцы никогда не бросают своих погибших или раненых.

Медик несколько раз заглядывает в оба зрачка Стропилаа.

— Что?

Я пожимаю плечами.

— Что? - медик в замешательстве. Явно салага.

— Спасибо,— говорю я ему, потому что не могу объяснить ему, как я сейчас себя чувствую. Ты как пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту. Ты ждешь, смотря через колючую проволоку на маленьких человечков, которые идут в атаку на твою позицию. Ты видишь их крохотные штыки, как у игрушечных солдатиков, их решительные лица без глаз, но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и ты не в силах что-либо сделать.

Медик в замешательстве. Он не понимает, отчего я улыбаюсь.

— Что с тобой, морпех?

Да, он определенно салага.

Я иду по дороге. Медик меня окликает. Я не обращаю на него внимания.

Отойдя на милю от этого страшного места, я поднимаю вверх большой палец.

Я грязный, небритый и сильно уставший.

Водитель бьет по тормозам.

— МОРПЕХ!

Я оборачиваюсь, полагая, повезло и сейчас подвезут.

Полковник-крыса вылетает из джипа, подходит, становится лицом к лицу.

— МОРПЕХ!

Я думаю: - Джон Уйэн, ты ли это? Я ли это?

— ДА, сэр.

— Капрал, ты что, не знаешь, как честь отдавать?

— Есть, сэр.

Отдаю ему честь.

Я держу руку поднятой до тех пор, пока крыса-полковник не поднесет руку к своей накрахмаленной фу-

ражке, а потом еще пару секунд продолжаю держать руку у виска, прежде чем резко оторвать ее вниз. Теперь вражеские снайперы, которые могут тут обретаться, должны знать, кто из нас двоих- офицер.

— Капрал, ты что, не знаешь, как по стойке «смирно» стоят?

Моментально возникает желание вернуться обратно в тот пиздорес. Когда идут сражения, там нет военной полиции, нет шакалов, там лишь те, кто хочет тебя под стрелить.

Шакалы хотят убить тебя изнутри. Они не тронут тела, потому что, им ничего не надо от тебя, кроме его умения держать в руках автомат.

Я стою по стойке смирно, слегка пошатываясь шестьюдесятью фунтами снаряжения, которое тащу на себе.

У крысы-полковника классическая бульдожья челюсть. Я уверен, что в учебном центре корпуса морской пехоты в Квонтико кандидаты в офицеры наверняка проходят суровую проверку, и тех, у кого нет челюсти бульдога, отсеивают.

Полковник будто штык проглотил. Эта поза называется «Командный вид», и нужна она затем, чтобы меня запугать, несмотря на то что я на см выше его и вешу кг на больше. Полковник внимательно изучает все, что находится ниже моего подбородка.

— Морпех...

Ох, и нравится ему это слово.

— Что это у тебя на бронежилете, морпех?

— Сэр?

Крыса-полковник поднимается на цыпочках. Его улыбка холодна. Его кожа чересчур бела.

— Морпех...

— Сэр?

— Я тебе вопрос задал.

— Вы имеете в виду этот пацифик, сэр?

— Что это такое?

— Символ мира, сэр...

Полковник тычет в значок указательным пальцем, демонстрирует мне свой весьма недурной «Отрепетированный свирепый взгляд». Его голубые глаза сверкают.

— Хорошо, сынок, можешь притворяться, будто ничего не знаешь. Но я-то знаю, что означает этот значок.

— Так точно, сэр!

— Это пропагандистский значок, «Запретить бомбу». Подтверди!

— Никак нет, сэр, - Мне уже больно не на шутку. Тому, кто изобрел стойку «смирно», явно никогда не приходилось ходить в полевом снаряжении.

— И что же это?

— Просто символ мира, сэр.

— Ах, вот как? - Он начинает дышать чаще, подошел совсем вплотную, будто обладает даром выявлять ложь по запаху.

— Так точно, полковник, это...

— МОРПЕХ!

— ЕСТЬ, СЭР!

— СОТРИ ЭТУ УЛЫБКУ С ЛИЦА!

— ЕСТЬ, СЭР!

Крыса-полковник обходит меня кругом, надвигается на меня.

— Ты считаешь себя морпехом?

— Ну...

— ЧТО?

Скрещиваю пальцы.

— Так точно, сэр.

— А теперь поговорим серьезно, сынок... Полковник начинает с блеском исполнять «Отеческий подход».

— Расскажи-ка, кто дал тебе этот значок. Со мной можешь быть откровенным. Можешь мне доверять. Я всего лишь помочь тебе хочу.

Крыса-полковник улыбается.

У полковника такая идиотская улыбка, что я улыбаюсь в ответ.

— Где ты взял этот значок, морпех? - На лице полковника появляется страдальческое выражение,- Разве ты не любишь свою страну, сынок?

— Ну...

— Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? - Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние,- Веришь ли ты в это?

У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.

— Никак нет, сэр. Мы должны вернуть их обратно в Каменный век... сэр.

— Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.

Я исполняю для него «короткую паузу».

— А полковник разве не хочет мира... сэр?

Полковник медлит с ответом.

— Я от своих парней лишь одного требую - чтобы они выполняли мои приказы.

— То есть, ответ отрицательный... сэр?

Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более интересного ответить, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому он говорит:

— Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или тебе придется держать ответ перед начальством. Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам

жить как американцы насколько это возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех - сними этот пацифистский значок, или я тебе обеспечу срок в военно-морской тюрьме.

Я стою по стойке «смирно».

Крыса-полковник снова спокоен.

— В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в пехотинцы заслал. Покажи свой жетон.

Я вытаскиваю свой жетон и срываю с него зеленую маскировочную ленту, которой он обмотан. Крыса-полковник записывает в зеленый блокнотик мое имя, звание и личный номер.

— Идем-ка со мной, морпех,- говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. -Хочу показать тебе кое-что.

Я подхожу к джипу.

Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.

Я бью ему в грудь деревянной палкой.

Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянную палку. Смотрит на землю, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим наручным часам.

— Я... Э-э... Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение... И вот еще что — постригись!

Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит: - Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным...

Голос крысы-полковника срывается на слове «наивным».

Я ухмыляюсь. Он опускает глаза.

Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.

— Всего хорошего, морпех.- говорит крыса-полковник.

Остается сорок пять дней до того, когда Капитан Февраль вручит мне лист бумаг о новом месте службы.

Он бормочет что-то о том, что надеется на мою удачу, а затем идет в столовую, хотя время обеда еще не наступило.

Бумага приказывает мне явиться на службу в качестве стрелка в составе Дельты, базирующейся в Кхешани.

Я прощаюсь с Чили-Барыгой, Дейтоном Дейвом и Мистером Откатом. Говорю им, что я рад стать пехотинцем, потому что отныне мне не надо будет сочинять подписи к жестоким фотографиям, которые они не публикуют. Не придется больше врать, потому что теперь шакалам нечем мне угрожать. Иначе что они сделают, во Вьетнам меня пошлют?

Командир Дельты Шесть назначает меня в отряд Ковбоя в качестве командира первой огневой группы и помощника командира отряда, пока я не наберусь достаточно опыта для управления собственным отрядом стрелков.

Вот и все.

Теперь я морпех.