Цельнометаллическая оболочка (Старики и Бледный Блупер)

БАМ

— Насрать на обстрелы! - произносит кто-то и смеется.

— Ага, ага. Вот и название!

Хором раздается «Охуеть!», и все смеются.

Сначала слышен протяжный-протяжный свист, затем грохот - как от товарняка, летящего под откос, а потом -«бам!». Земля содрогается, и горячие осколки злобно запевают свою гнусную песенку. Большинство снарядов только грохочут, не попадая в цель. Они гоняют всякий мусор с места на место, пугают всех вокруг, а потом становятся бумажными, и их вклеивают в книжки по истории.

Как бы там ни было, мы все уверены в правоте широко известного факта, что снаряды всегда убивают других. При обстрелах всегда убивает других. Нас эти снаряды еще ни разу не убивали, никогда такого не было. И это доказанный научный факт. Не херня. И потому мы

не обращаем внимания на обстрел, но никогда не забы-ваем о том, что наши блиндажи если еще и выдержат попадание гуковской мины, то прямое попадание одной из 152-миллиметровых болванок напрочь сотрет этот блиндаж с лица земли. Даже те снаряды, что не взрыва-ются, уходят в землю на четыре фута.

Остатки парней из первого взвода расселись на корточках в полной темноте, покуривают марихуану сорта «Черный слон», хихикают как школьницы и травят байки. Выкуриваю шмали, потом еще.

— Слушай сюда,- произношу своим знаменитым голосом Джона Уэйна.- Это не херня, бродяга. Это правдивый рассказ о войне за независимость Юга. В общем, все эти янки-автостроители в Мотор-Сити, все они были торчки, понимаешь? А все плантации с классной марихуаной были далеко на Юге.

Мои невидимые слушатели - чернокожие морпехи -стонут от восторга и аплодируют стоя.

— В Детройте трава стоит пять баксов. В Атланте она бесплатна. Для северных торчков это было что-то невообразимое.

Снаряд приближается, визжа как недорезанный поросенок.

Этакая жирная железная коммунистическая чушка московской породы, у которой на американцев встает за три секунды. Но вместо разрыва слышен лишь идиотский шлепок, когда снаряд разрывается в грязной луже.

Взрывная волна сотрясает блиндаж. Песок сыпется с потолка из перфорированных стальных плит, бревен и мешков с песком.

Кто-то кашляет, давится. Я вытряхиваю песок из волос и соскребаю влажный песок с загривка. Кто-то шлепает подавившегося по спине. Тот выхаркивает комок

слизи и выплевывает его мне на тыльную сторону ладони. Чертыхаясь, я вытираю ее о чью-то штанину.

Джон Уэйн продолжает рассказ: - Ну и вот, чувак по имени Линкольн появляется однажды на в телевизоре на «Вечернее шоу», понимаешь? Он - легенда баскетбола, который стал президентом, а выбрали его президентом за то, что его лицо - нет, честно, это не хуета - потому что его лицо - да-да, лицо - случайно отпечатали на каждом сраном пенсе!

Парни ржут, воют, колотят кулаками и прикладами по мешкам. Сообщают мне, какой я козел и предупреждают, что сейчас обоссуться.

Джон Уэйн говорит: - Джефферсона Дэвиса выбрали президентом Конфедеративных штатов Америки из-за его платформы: каждой кастрюле - курочку, а каждой курочке - зерна. Ну, и долбаные янки вооружились до зубов бумагой для самокруток и пистолетами - дада, именно так - пистолеты у них были ну очень большие - и забили они шмали очень плотно в свои пушки, и отправились все на пароходах в Новый Орлеан, что в Луизиане. Во французском квартале они набрали где-то с тонну травки у черных джазменов, которых повстречали в стрип-клубе на Бурбон-стрит.

Мы затягиваемся, молча, но с энтузиазмом.

Наконец кто-то спрашивает:

— Ну ладно, а дальше?

Джон Уэйн отвечает:

— Что дальше? Сейчас, вспомню... Герои гражданской войны все напрочь обдолбались, война сразу кончилась и все пошли трахаться. Само собой, ебаные янки про все наврали, рассказали Уолтеру Кронкайту о своей победе, и все это теперь показывают по телеку.

Черные пехотинцы ржут, никак не могут остановиться.

Кто-то просит: - Э, Шутник, покажи Чарли Чаплина! Во-во! Чарли Чаплина покажи-ка!

Черный Джон Уэйн говорит: - Шутник, ты и впрямь юморист. Ну давай, про остальное расскажи. Что там дальше было?

— Да откуда я, на хер, знаю? - говорю уже своим собственным голосом,- Я ж всю эту хрень на ходу выдумываю.

Черный Джон Уэйн говорит кому-то: «Кинь-ка мне трубу, сородич». Затем, очень тихо, говорит в рацию, сообщая свое «Новембер-Лима» - ночное расположение, которое представляет собой дозорный пост за проволкой, и свое «Папа-Лима» - обычное расположение, rjторое находится ярдах в трехстах к востоку от высота Север-881.

Передает координаты и докладывает об обстановке: - Все спокойно - прочищает горло и кладет трубку.

Я говорю: - Ну что, опять опасное задание, Джон Уэйн?

Взрыв смеха, пауза, - Ага. Тяжко тут, в зеленой блевотине. Ладно, мы потопали.

Связь обрывается.

Опять смешки, - Вот меня бы в президенты, а Никсона - в пехотинцы.

— Ты бы отставил эту хрень со своим «Черным конфедератством», Джон Уэйн.

Пауза.

— Сержант Шутник, тебе неймется, что ли? Слушай, братан, я знаю, что зло таится в глубинах человеческих душ. Если проблема какая, ты мне расскажи. Я помогу - и все будет хорошо, потому что Черный Джон Уэйн умеет решать вопросы.

— Слышь, ты при Черном Джоне Уэйне лучше и не вспоминай про все эти микимаусовские приколы

и прочую бравую херню в духе Оди Мерфи, которую беложопые напридумывали.

Черный Джон Уэйн уже столько скурил травы, что дальше просто некуда. Он говорит: - Богатые детишки, которых совесть гложет, в своих маршах за мир только подошвы зря стирают. Тупорылые пехотинцы - вот кто остановит эту порочную войну - аминь! — а в Мире всей правды никогда не узнают, той правды, что сила - у пехотинцев, реальная сила, ибо ебаные крысы-офицеры и продажные политики как не признавали фактов, так никогда и не признают.

Отделение устраивает ему такую громкую овацию, и аплодирует так сильно, что на пару секунд заглушает даже разрывы снарядов наверху.

Прочищаю горло.

Говорю:

— Нам нужны наблюдательные посты. Мы слабы. Наземная атака может легко прорваться через проволоку. Гуки знают, что тут что-то происходит, и, пока мы отсюда не улетим, нас можно атаковать. Нет у меня времени на твою политическую болтовню, Джон Уэйн, не интересуюсь я политикой.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Шутник, ты-то можешь не интересоваться политикой, но вот у политики к тебе интерес есть. Ты сам-то на экскурсию что ли сюда приехал? Политику понять нетрудно. Слышь, а ты вообще врубаешься в мой умный базар? Ты что, не знаешь, почему тут Призрачный Блупер ходит? Призрачный Блупер явился, чтобы тебя, беложопого, кой-чему поучить. Верная смерть, этот старина Блупер, он повсюду. Он, может, прям сейчас в этом блиндаже среди нас сидит.

Я говорю:

— Джон Уэйн, достал ты уже со своими расовыми войнами.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Эх ты, белый дурак с Алабамы, ты все не так понимаешь. Враг - это не белый человек. Настанет день, и ты еще увидишь, как поднимется белый Дядя Том. Такова горькая правда, кореш, так оно и есть. Мы будем драться, чтобы заявить о том, что Дядя Сэм - вовсе не мой дядюшка. Дядя Сэм говорит всем этим вьетнамцам: -Живите пока, но не как подобает мужчинам. Вы для нас тут пойте, танцуйте и оставайтесь маленькими желтенькими клоунами, а мы, может быть, проявим великодушие и разрешим вам жить дальше.

Голос Черного Джона Уэйна грохочет по всему блиндажу:

— Белые американцы не могут осознать, почему эти вьетнамцы не сдаются. Белому американцу давно ужг на все наплевать, он заплыл жиром, он забыл, что знг чит драться. Свой бойцовский дух он променял на дом в несколько этажей, на ниггершу-служанку, на пожизненный запас полуфабрикатов в холодильнике. Достоинство! - вот чего хотят вьетнамцы, друг, и вот чего хотят мои товарищи. Мы - люди! Мы хотим быть достойными! Попробуют нас наколоть - подохнут. Никто и никогда не назовет меня ниггером, пока у меня будет гранатомет в руках.

— МОЛОДЕЦ! - произносит кто-то, и блиндаж сотрясается от выкриков: - МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! - пока голоса не сипнут.

Я говорю:

— Мне наблюдательные посты нужны. Найди мне кого-нибудь поживее, кто не будет болтаться как неприкаянный, Джон Уэйн. У меня на постах одни салаги. Цену назови. Шесть коробок пива, в следующий подвоз.

Снаряд бьет совсем рядом с блиндажом.

Блиндаж сотрясается.

Кто-то говорит: - Да что ж такое, они совсем охренели, эти косоглазые? Шуток не понимают?

Я говорю:

— Джон Уэйн, я же не дева Мария, а ты не Иисус во младенчестве. Мне надо выставить три ПП.

Не успевает Черный Джон Уэйн ответить, как у входа в блиндаж раздается неутомимый голос Бивера Кливера. Бивер Кливер болтает непрестанно, хобби такое у Бивера Кливера - всех на планете болтовней заебывать.

Всем становится легче на душе. Уж если Бивер Кливер покинул свой блиндаж, значит, получил сигнал отбоя с высоты 881-Юг, и обстрел кончился.

На какое-то время.

— Черный Джон Уэйн туг? - раздается в темноте голос Бивера.

Черный Джон Уэйн отвечает: - Шел бы ты, сука.

— Сержант, у меня приказ от командира. Мне надо с Вами по возможности наедине поговорить.

— Никак нет.

— Сержант, майор полагает, что вы и ваше отделение сейчас за проволокой, в ночном дозоре.

Черный Джон Уэйн говорит: - Вас дезинформировали.

Отделение смеется.

— Не понял? - говорит Бивер. - Что вы сказали?

— Нечего понимать,- отвечает Черный Джон Уэйн -совсем нечего. Ты меня попутал с кем-то, кому не похуй на это все.

Бивер говорит:

— Ну, я сюда не за тем зашел. Нам, собственно, надо операцию обсудить. Майор решил, что еще один выход на тему «найти и зачистить» напоследок, перед эвакуацией, станет хорошим вкладом в и без того образцовую

боевую историю первого взвода. Если Ваши бойцы достаточно туков убьют, может, и повышение получите.

Черный Джон Уэйн смеется,- Какая же хуета. Могила хочет счет убитых черных пополнить. Мы тут -отважная кучка, в руках которой пропуск в Кхешань. То есть, раз уж мы здесь, чтоб драться, почему должны увиливать? Ты прости уж, я лучше здесь посижу, пока кто-нибудь своим примером меня не вдохновит.

Бивер говорит:

— Сержант, майор отдал письменный приказ...

— Прекрасно. А то меня все каталоги «Сирз энд Роубак» кончились, жопу нечем вытирать. Врубаешься, дубина?

— Сержант, майор - ваш командир.

Черный Джон Уэйн говорит: - Да срать я хотел на эти приказы, Джек. Он ебаный шакал, которого другие ебые шакалы оставили здесь - надо ж было кого-то в пиздорез отправить. А теперь он увольняет с позором всех черных, кто уезжает из Кхешани живыми.

— Вам следует уважать звание, сержант, а не человека.

— Ох, и нудный ты, Бивер,- отвечает Черный Джон Уэйн.

Я окликаю: - Бивер?

— Что? - отвечает Бивер, - Кто это?

— Да я это. Шутник.

— Извините, рядовой Шутник, но этот разговор -между мною и сержантом. Официальные взводные дела. Я, конечно, понимаю, что как бывший взводный сержант...

Я говорю: - Эдди Хаскелл и Кусок с тобой?

— Кто? ’

— Телохранители твои. Тощий такой паршивец и жирный недоумок.

Из темноты доносится голос Эдди Хаскелла: - Иди ты, Шутник. То, что ты сказал — не про меня.

— Мы же ничего тебе не сделали,- ноет Кусок.

— Ладно, просто убедиться хотел, что вы тут.

Бивер говорит: - Сержант, приказываю седлать коней и ожидать приказа на выдвижение.

Черный Джон Уэйн разражается могучим грохочущим смехом.- Бивер, ты как уродский аллигатор-говноед, они у нас в Нью-Йорке в канализации ползают, слышал? Ты типа мутант. Адаптировался к этой жизни, жрешь, цветешь и пахнешь, ты тут тащишься же, не нарадуешься жизни такой. Богу молишься, чтобы война не кончалась. Ты любитель сладкой жизни во Вьетнаме, к кормушке присосался. Ты как розовый паук, что позади себя ядом прыскает, и я тебя конкретно опасаюсь. Для такого гнусного мудилы как ты, смертельный яд -как изысканное вино, ибо ты есть дитя тьмы.

Бивер говорит: - Я тут не собираюсь ни к чему придираться, сержант. Но, в конце-то концов, я взводный сержант. Или не так?

— На бумаге,- произносит кто-то.

Бивер говорит: - Но ведь майор Трэвис...

— Заткнись, Бивер,- говорю я ему.- Отставить, засунуть свой базар в жопу и можешь идти нахуй с моего участка. Наш участок для этого ебаного шакала и его жополизов - запретная зона, покуда мы ему паспорт гражданина первого взвода не выпишем, а не выпишем мы его никогда. Коли нужно чего от первого взвода - к Черному Джону Уэйну обращаться бесполезно, со мной говори. Для тебя я, может, и скользкий тип в звании рядового, но здесь-то я - Главкомуд.

— Главкомуд?

— Главнокомандующий мудак.

— В самом деле? - спрашивает Бивер Кливер.

Отвечаю:

— Довожу до твоего сведения, что никто в первом взводе не намерен больше выходить на твои дебильные выходы. Мы не будем ходить в дозоры. Мы не будем сидеть в засадах. Мы не будем ходить на операции. Скотомудила вон, взял свое отделение и повел их Призрачного Блупера искать. Нарушил мой приказ. Они уж неделю как без вести пропавшие.

— И ни за что я не пошлю больше своих людей подыхать, защищая позицию, которую шакалы уже оставить порешили.

Эдди Хаскелл говорил: - А что не так, Шутник? Кишка тонка для боя?

Я говорю: - Я себя в резерве держу, для наступления на Ханой.

— А морпехи из твоего взвода? - спрашивает Бивер.

— Их я тоже в резерв зачислил. Что я буду за герой без преданных фанатов?

— Шутник,- говорит Бивер - я тебе не враг. Может, станем заодно, да попробуем по-хорошему. На благо взвода.

Я говорю: - Бивер, ты ж если корешишься с кем-то, так лишь затем, чтобы не промахнуться, когда решишь на него насрать.

— Но, Шутник...

— Ты скользкий урод-жополиз, Бивер, и до тебя я еще доберусь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты точно шизанутый.

— Последнее подтверждаю, гондон. Покаты шизанутый - на тебе не ездят.

— Слушай, Шутник,-говорит Бивер,-Давай поговорим разумно. Вы имеете право на свое мнение, это несомненно. И я отношусь к этому с уважением. Но мы же

с Вами можем быть заодно. Честно. Искренне говорю.

— Заодно, как с Мистером Гринджинсом?

Пауза. Кто-то шепчет в темноте,— С кем?

— Мистером Гринджисом, мудак,- говорит Черный Джон Уэйн.- Помнишь Мистера Гринджинса? Должен помнить. Ты же и сделал так, чтоб он окочурился.

Бивер Кливер говорит: - Если вы говорите о...

— Он был образцовым командиром роты! - Черный Джон Уэйн почти рычит,- Шкипер был охренительно достойный мужик. Он был человеком, сукин ты сын. Капитан Гринджинс был человеком!

Кто-то говорит: - Так точно. Добрый был морпех и славный офицер. И смелости у Шкипера было выше крыши.

Бивер говорит: - Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Я о нем никогда ничего не слышал. Похоже, он был...

Кто-то переспрашивает: - Ни разу не слышал о нем?

Бивер отвечает: - Ни разу. Я даже и не верю, что такой человек вообще когда-либо существовал. Кто-нибудь может подтвердить, что действительно был такой, так называемый капитан Гринджинс? Похоже, вы что-то напутали по этому вопросу.

— Как бы там ни было,- продолжает Бивер - он сам нарывался на неприятности. Нам важная работа поручена в Юго-Восточной Азии, работа на благо Америки. Без жертв не обойтись. Нам следует не терять головы, пока это пацифистское поветрие не развеется. В этом мире слабакам не место, и коммунистическую агрессию обязательно надо задавить, любой ценой. Что плохого в том, что пару-тройку человек напалмом обольют, если потом жить в этом мире станет лучше? Мы убиваем этих людей ради их же собственной пользы. В каждом гуке сидит американец, и он стремится выбраться наружу.

Черный Джон Уэйн плюется.- Америка изобрела коммунизм, когда индейцы кончились».

Бивер говорит: - Ну, не будем забивать себе голову событиями прошлого. Что сделано - то сделано. Та кровь быльем поросла. Попробуем поговорить конструктивно. Нет смысла в этих беседах об ошибках прошлогс были они когда-то, а может, и не были.

— Ты убил Мистера Гринджинса,-говорю я.-На твои делишки на черном рынке всем насрать. Да торгуй ты себе поддельными флагами СВА и никелированными осколками, толкай фотографии лобка Энн-Маргрет в обтягивающих желтых штанишках «капри». Сбывай свой разбавленный виски и бодяженую дурь, и наплюй на то, что ты вьетконговцам военное имущество целыми грузовиками продаешь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты сам-то кто? Неприспособленный к жизни циник с чересчур живым воображением. Где твои доказательства? Слова одни, а доказательства где?

Все в блиндаже чувствуют напряжение в голосе Бивера, с трудом пытающегося сохранить самообладание: - Рядовой Шутник, я, несомненно, могу понять, почему вы злитесь на меня. Вы в стране подольше, к тому жив звании вас понизили. Я знаю - вам нелегко пришлось. Понимаю.

Бивер Кливер делает паузу, продолжает: - Никто тут не верит, что Вы хотели убить своего лучшего друга. Как там его звали? Ковбой? Корпус морской пехоты сурово Вас наказал, содрав шевроны за то, что вы не смогли вытащить его тело. Я постоянно одергиваю тех, кто вас боится, полагая, что вы грохнули товарища-морпеха. И я не верю сообщениям о том, что Вы бегаете повсюду голым, спите в грязи, что Вы боитесь выходить на свет божий в дневное время. Уверен, что все эти россказни сильно преувеличены».

Голос Бивера нудит в темноте.— Мы, бывало, расходились во мнениях, рядовой Шутник, но я искренне хочу, чтобы вы знали, что я всегда относился к вам с большим уважением.

Черный Джон Уэйн говорит, подначивая: - Э, Бивер, а когда поговорим о награде, что ты за голову Шутника назначил?

Я говорю: - Джон Уэйн, да не спорь ты с этой рыготиной. Все равно до него не дойдет.

— Верно,- отвечает Черный Джон Уэйн,- Точно, не дойдет.

Бивер говорит: - Послушайте, ребята, мне все же очень хочется дойти до сути этой проблемы. Будет полезнее, если мы во всем разберемся раз и навсегда. Но, похоже правды мы никогда не узнаем. Мне так хочется вам помочь. Может, этот капитан, про которого вы говорите, был убит в бою. Может, до него Призрачный Блупер добрался.

— Заткнись,- говорю. - Заткнись нахуй.

— Что? - говорит Бивер, - Простите, не понимаю, что вы имеете в виду.

Черный Джон Уэйн говорит: - Сказано тебе - заткнись. Делай, что говорят, а то я всю белизну из твоей жопы выбью.

Бивер произносит очередную речь: - Слушайте, сержант, переживать причины нет. Давайте не будем горячиться, ладно? Возможно, вы и правы. Может, нам всем стоит успокоиться и обо всем еще раз подумать, и мы сможем найти логичное объяснение. Но я убежден в том, что нам надо хотя бы попробовать сначала собрать все факты воедино, чтобы не делать скороспелых выводов.

Морпехи в блиндаже молчат, ждут, что будет дальше.

Половину блиндажа заливает тусклый свет осветительных ракет, вспыхивающих снаружи.

Лицо Черного Джона Уэйна, как под холодным светом фотовспышки, застывает черной твердой маской из эбенового дерева. Взгляд пронизывает Бивера.

На Черном Джоне Уэйне - тропическая форма, перекрашенная в черный цвет. Вокруг шеи тяжелое ожерелье из «лимонок». Здоровый мужик.

Черный Джон Уэйн пришел в жизнь черным гигантом, чудищем, набрался крутости в уличных драках, а когда достаточно окреп и вырос, занялся культуризмом.

Бивер на взгляд - бледный лопушок, с бульдожьим носом и пухлыми конопатыми щечками. На нем футбольная куртка, джинсы, кроссовки и синяя бейсболка с большими белыми буквами «NY» на боку. В отличие от всех остальных, оружия при Бобре нет. Бивер похлопывает себя по ладони бамбуковой палкой. На конце палки - начищенная гильза от патрона 45-го калибра.

Эдди Хаскелл сидит в углу блиндажа на бамбуковом рундуке, ковыряя лишайную корку на икре острием штыка. Тощий рыжий крысенок с лицом как у голодного хорька. Он поднимает глаза, втыкает штык в мешок с песком, сдвигает лежащий на коленях помповый дробовик в положение «на грудь».

Кусок - возле входа, сидит в тени.

Черный Джон Уэйн встает и идет полусогнувшись, пробираясь через дюжину черных морпехов в черной тропической форме. Он прочищает горло и наклоняется к Бобру.

Из потертого оранжевого тропического ботинка с личным жетоном на шнурке Черный Джон Уэйн вытягивает опасную бритву с рукояткой из слоновой кости. Наружу выскакивают шесть дюймов высококачественной хирургической стали, такие острые блестящие бритвы только для парикмахеров-частников делают.

Годзилья лапа Черного Джона Уэйна вкручивается в футбольную куртку Бивера и дергает его на себя как куклу. Бритва подлетает прямо к розовому горлу Бивера.

Черный Джон Уэйн говорит Бобру: - Отставишь пиздеж свой, или хочешь стеклянный глаз заиметь?

Эдди Хаскелл дергается, я бросаюсь на него через блиндаж. Хватаю за воротник и пригибаю вниз. Прежде чем он успевает поднять из грязи свой дробовик, я с силой упираю ему в макушку свой русский офицерский «Токарев» 9-миллиметрового калибра.

Эдди Хаскелл обмякает, стонет, пытается подняться. Какое-то мгновение восхищаюсь его поведением, а затем отключаю его рукояткой пистолета. Крепкая же голова у него - как снарядная оболочка.

Все в отделении замерли.

Кусок роняет М16 и выскальзывает из блиндажа.

Слышу, как он убегает, с трудом выдирая ноги из грязи.

Отсветы от осветительных ракет по-прежнему падают в блиндаж. Должно быть, снаружи творится что-то очень серьезное. Слышны крики, топот, беспорядочный огонь из стрелкового оружия.

Здесь же, в блиндаже, звуки издает один Бивер, который пытается скулить и одновременно хватать ртом воздух. Его лицо скривилось, превратившись в подергивающуюся маску, на которой неприкрытый ужас.

Бивер колотит Черного Джона Уэйна по лицу своей бамбуковой палкой. Черный Джон Уэйн подергивает головой, будто отгоняя надоедливую муху.

Черный Джон Уэйн вжимает бритву в кожу прямо под левым глазом Бивера

— Щас порежу! - говорит он мне.

Потом Бобру: - И обретешь ты веру!

— Никак нет,- говорю,- Отставить, Джон Уэйн.

Нельзя нам его замочить. Ты же не в родном квартале, там-то можешь бритвой баловаться.

Черный Джон Уэйн глядит на меня.- Да убьем его, и все! Кто нам тут мешает?

Я залезаю в набедренный карман и вытягиваю оттуда щипцы для минных проводов,- На, возьми-ка.

— Чего?

— Давай, братан.

Черный Джон Уэйн мотает головой.

— Не. Не надо. Потом сделаем.

— Давай, Джон Уэйн. На меня положись.

Черный Джон Уэйн издает стонущий звук и говорит: - Шутник, ну ты и выдумщик.

Он вручает мне опасную бритву и забирает щипцы для минных проводов.

Выпученные глаза Бивера следят за перемещением бритвы из руки Черного Джона Уэйна в мою. Бивер отстраняется, упираясь в стену блиндажа из мешков, страх лишает его рассудка.

— Придуши-ка,- говорю Черному Джону Уэйну, после чего тот его душит.

Бивер Кливер давится, стонет, пускает слюни и плюется. Язык вылезает наружу, как красный склизкий огородный слизень.

Черный Джон Уэйн глядит на меня, потом снова на Бивера, потом опять на меня.

Я киваю головой.- Придержи язык,- говорю, и Черный Джон Уэйн залезает Бобру в рот обжимными щипцами и берет в зажим язык Бивера.

Глаза Бивера уже лезут из орбит. Я кладу лезвие плашмя на его язык, он давится, а я улыбаюсь и говорю: - Ну че, поговорим?

Бивер хныкает, в его глазах появляется умоляющее выражение.

Я веду бритвой, и синеватое лезвие мягко врезается в язык Бивера на дюйм в глубину, разделяя его кончик на две половинки. Кровь выплескивается с такой силой, что выстреливает через весь блиндаж и шлепается блестящим влажным пятном о серую стену из мешков с песком.

Черный Джон Уэйн ослабляет зажим, и Бивер падает на колени. Кровь выливается изо рта по нижней губе Бивера и капает с подбородка как слюна. Подняв руки к лицу, опасаясь дотронуться, Бивер издает ужасающий звук, который и звуком-то не назовешь. Кто-то произносит: «Чарли взял трубу с гранатой!»

Эдди Хаскелл стонет, потирает голову, пытается подняться.

Снаружи блиндажа, в ста ярдах дальше по периметру, начинается отчаянный огонь из стрелкового оружия, и по нам начинают бить из минометов.

Я выхожу наружу как раз тогда, когда рядовой Оуэнс, салага, бегом проносится мимо блиндажа, вопя на ходу высоким тонким голосом: - Саперы в полосе! Саперы в полосе!

Саперы запихивают бангалорские торпеды - бамбуковые обрезки, набитые толом - в проволочные спирали, путанки и минные поля. Саперы взрывают бангалор-ки вручную, разрывая в кровавые мясные клочья самих себя, чтобы их товарищи смогли добраться до нас.

Беглым шагом перемещаясь по периметру, проверяю щели на наличие чмырей, алкашей и торчков. Вытаскиваю их - сонных, растерявшихся, злых. Любой морпех в Кхешани устал до смерти, всем все по горло надоело, каждый из нас конченый. Но мы - морская пехота США. И потому они восстанавливают связь между своими головами и задницами, хватают оружие и бегом несутся на шум стрельбы.

На бобровских торчков я время не трачу. Торчки даже оружия при себе уже не носят. Подсевшие на героин торчки забрались на черный железный каркас сгоревшего грузовика. Они наблюдают за сражением.

Я ныряю в блиндаж на участке первого взвода, подворачивая при этом ногу и обрывая кусок кожи с колена, черт бы его побрал.

Гром и Папа Д. А. уже на месте. Папа Д. А., главный второго взвода, связывается по полевой радиостанции, вызывая непосредственную поддержку с воздуха. Он говорит мне: - Птички в воздухе. «Фантомы» и В-52.

Гром стоит на огневом бруствере из набитых землей снарядных ящиков и невозмутимо целится через снайперский прицел «Редфилд», установленный на его мощном охотничьем «Ремингтоне-700».

— Гром,- говорю я.- Напросился - получи.

Гром оглядывается на меня, скалится в ухмылке, поднимает большие пальцы вверх.

По идее, я должен напомнить Грому, что сейчас не время для художеств, надо бы сейчас капсюлями греметь. Но я знаю, что у Грома свой особенный стиль.

Уже не раз я слышал от Грома: - Среди снайперов я аристократ - только офицеров отстреливаю.

Первый взвод уже на огневом рубеже, автоматы стреляют очередями, рассыпая кругом гильзы, парни дышат через рот, глаза навыкате, шеи втянуты в бронежилеты будто они заляпанные грязью черепахи, жопы сжаты до предела, яйца подтянулись до самого горла, они в рваном ритме вгоняют алюминиевые магазины в черные винтовки, не отпуская спусковых крючков.

БАМ

— Ни хера себе!

— Блин!

— РПГ,- говорю.- Реактивная граната.

— Сукин сын!

— Вон он!

Гром оборачивается к нам, ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы,- Один готов. Ну, довожу до Вашего сведения, Кхешань-6, этот, с РПГ, на мой счет запиши.

Он подергивает бровями, скорчивает рожицу и смеется, этакий обаяшка-брюнет с великолепными зубами. Он снова припадает к прицелу, смеется, и вот - подстреливает кого-то еще.

М16 трещат и трещат, АК-47 хлопают и хлопают, и звуки эти сталкиваются друг с другом, сливаются воедино в непрерывный рев - так поезд гремит на неровно уложенных рельсах.

Слева отбиваются морпехи Черного Джона Уэйна. Саперы швыряют ранцевые заряды и укладывают бамбуковые лестницы поверх заграждений.

Крутые пехотинцы СВА бегом налетают на проволоку. И, столь же быстро, как они бегут, Черный Джон Уэйн и его ребята их убивают, раз-раз, и вся проволока в крови.

Серый дым от нашей 105-миллиметровой гаубицы плывет над позицией. Воняет порохом так, словно мы в аду. Песчинки заполняют воздух, образуя тонкую красную дымку.

Наш блиндаж теперь трясется без перерыва - стены из мешков с песком вбирают в себя пули и глухие удары гранатометов.

— Черт! - говорит Папа Д. А., бросая трубку полевой рации.- Летуны говорят, ожидаемое время прибытия -через два-ноль минут».

Гром выпускает пулю и говорит: - Они там через проволоку лезут.

Вся база сейчас залита светом, дюжины осветительных ракет болтаясь скользят вниз на белых парашютиках, оставляя тусклые следы, похожие на светящихся червяков. Все какое-то поддельное, неживое, застывшее и театральное, как брошенные декорации для фильма ужасов.

Поле боя перед нами — как черно-белый фильм про работу' могильщиков. В чудовищно ярком холодном белом свете отбрасываемые тени черны, плотны и искри-влены.

Смотрю налево. Говорю: - Д. Д_, сообщи на КП -пускам подтягивают группу реагирования. Пусть они там подготовятся и ждут сигнала на выдвижение. Пушкарям скажи, пусть будут готовы открыть огонь по по-зиции Черного Джона Уэйна по моей команде. Черного Джона Уэйна сейчас накроют.

Папа Д. А. крякает.- Сделано, Шутник.

Гуки надвигаются на нас людской волной, как колы-шашаяся стена из сбитых в кучу тел, они заливают наши заграждения, просачиваясь в дыры, пробитые саперами. Когда в них попадают, умирающие вражеские пехотинцы не забывают о том, что надо падать ничком на проволоку. чтобы их друзья из следующей волны смогли воспользоваться их мертвыми телами как ступеньками.

Они наступают, продираясь через огонь из автоматических винтовок, мины, гранаты и пулеметы 50-го калибра. Они наступают под залпами орудий, швыряющих в них снаряды по девяносто пять фунтов каждый. Человеческие волны беспрерывно надвигаются, врезаясь в тонкую зеленую цепь, всасывая в себя все наши боеприпасы и всю нашу злобу, и столько снарядов и пуль попадает в них, что они даже упасть не могут.

Океанский прилив из желтых карликов, обладающих высокой мотивацией и готовых платить за все по полной программе.

Один за другим меняя магазины в своей Ml6, я испытываю чувство гордости за то, что на меня нападают эти храбрые малыши со стальными яйцами, и за то, что я убиваю их.

Из всего, что я повидал тут за последнее время, самое вдохновляющее зрелище - эти гуки из СВА и то, как они идут в атаку.

Гром оборачивается к нам и говорит: - Черного Джона Уэйна гасят.

Отделение черных морпехов Черного Джона Уэйна дерутся как дьяволы, заняв траншею на периметре.

Черный Джон Уэйн твердо стоит над траншеей, больше, чем Кинг-Конг, и в упор палит из пулемета М60 по накатывающейся волне из миллиона с чем-то туков.

Черный Джон Уэйн с сородичами бьются в рукопашной, пока их не отрезают и не окружают.

Когда мы беглым шагом добираемся до позиции Черного Джона Уэйна, с нами вместе пятьдесят морпехов из четырех разных взводов, и мы гоним по венам адреналиновую смесь, очищая кровь от ненужного, заполняя ее дикой животной злобой и праведным негодованием, гоним, ведь мы пехотинцы Соединенных Штатов, и мы вышли на битву, и - бог тому свидетель - сгораем от желания убить любого, кто тронет, на хер, наших друзей, мы вбегаем в ураганный вихрь, и мы все сейчас умрем, и не можем дождаться этого мига, потому что жить в дерьме - кайф, и мы чувствуем, как нам весело, что все у нас как надо, и все чертовски здорово, и делаем мы то, за чем пришли, и делаем это реально по уму.

Черный Джон Уэйн стоит насмерть, паля из своего М60 так, что ствол уже светится красным и белым. Но огнемет солдата СВА с ревом бьет поперек траншеи, и Черный Джон Уэйн превращается в негра в багряном

наряде будто на параде, и его грузное тело дергается как марионетка, и он пляшет под аккомпанемент патронов для М16, которые рвутся в его подсумках, а потом М60 в его руках взрывается огнем, и Черный Джон Уэйн стоит, как и прежде, а наступающие солдаты СВА обходят него и идут дальше. Он хватается за глотку обеими руками, будто пытается сам себя удавить или оторвать себе голову. И падает на землю.

Мы наносим удар по левому флангу гуков-коммунистов, прущих вперед, и неслабо их бьем. Наши выстрелы отрывают у них руки и ноги. Мы рассыпаемся по и над траншеями и одну за другой отсекаем кучки пехотинцев СВА в заграждениях, и палим по ним, пою они не превращаются в бесформенные куски мертвечины ны, завернутой в грязные тряпки. Мы стреляем в них со столь малой дистанции, что пороховое пламя поджи гает их гимнастерки цвета хаки.

Мы запрыгиваем на их головы в траншею и забиваем их насмерть саперными лопатками и отрубаем головы мачете.

А потом мы встаем в траншее на ноги, разворачиваемся в сторону врага, и искрящейся лавиной твердого красного железа хлещем по яйцам, животам и ногам, и косим наступающих на высоту.

Нам насрать. На хер раненых, и на хер личные проблемы этих сладких созданий. Нам некогда обращать внимание на их слезы. Лавина желтых солдатиков откатывается туда, где нам их не достать, и от этого мы звереем.

Мы вылезаем из траншеи и соскальзываем на заднице в свои же заграждения, перелезаем через баррикады в три мертвых гука высотой, отпинываем с пути перепутанные взрывами обрывки проволоки и гонимся за отступающей волной из грохота и дульных вспышек,

и на каждое движение, вопль или просто звук палим вслепую из раскаленных винтовок, пока не кончаются боеприпасы. И тогда мы отбираем боеприпасы у своих мертвецов.

И, откуда ни возьмись - прямо передо мной из ниоткуда возникает гук. Он бежит на меня, стреляя на бегу. Еще одно чудо - М16 вылетает у меня из рук.

Гук гремит капсюлями, выпуская одной очередью полный изогнутый магазин, рассеивая по всему участку тридцать пуль из АК, чтобы прорезать себе проход.

Земля взлетает вверх и хлещет мне лицо.

Я вытаскиваю свой «Токарев» из наплечной кобуры и стреляю гуку в грудь. Он не останавливается, продолжает стрелять из автомата с примкнутым штыком. Я вижу тонкие черты его мальчишечьего лица, плоский нос, неровно остриженные черные волосы, его черный гуковский взгляд. Я дважды выстреливаю ему в грудь, и он подпрыгивает от пуль, но продолжает наступать.

Пальцы волшебным образом дергают меня за тропическую форму. Я чувствую себя как клоун в дурацкой киношной комедии про войну, который забыл все свои реплики.

Получается, что мне остается только стоять здесь и корчить из себя крутого, пока этот гуковский фокусник будет мне кишки штыком выпускать. Весьма неприятная ситуация получается, черт побери.

Неужто мертвец может столько пробежать?

Не знаю уже, что делать, а потому еще четыре раза стреляю в гука, и вот он врезается в меня как миниатюрный полузащитник в футболе, сбивает с ног и перескакивает через меня, а я падаю и, когда я бьюсь лицом о землю, мощный взрыв, почти землетрясение поражает Кхешань, и мои перепонки лопаются.

Тьма постепенно сменяется солнечным светом.

Землетрясение кончилось, и я сижу на полу посреди развороченных предметов, произведений мрачного искусства, которые сам помогал творить. Все мертвецы из СВА похожи на облажавшихся акробатов. Люди с носилками и санитары роются в грязных красных обломках, вынесенных на берег. Люди с носилками нагружают их ранеными из наших и уносят прочь, оставляя на месте мертвых морпехов, завернутых в грязные плащи.

Пехотинцы проходят мимо меня, они молчат, их глаза прикованы к горизонту, но ничего там не видят, глаза воспалены, на лицах запекшаяся кровь и пыль, поднятая в воздух снарядами, эти глаза, расфокусированы - глаза полумертвецов, взирающих изумленно и недоверчиво на странную землю полуживых - взгляд на тысячу ярдов.

Папа Д. А. стоит надо мной, он орет, но я ничего не слышу. Я затыкаю уши руками.

На земле, рядом со мной - мертвый гук с розовыми пластмассовыми кишками, кучей сваленными на груди. В кишках кишат черные мухи. На щиколотках мертвого гука петли из телефонных проводов, чтобы друзья могли утащить его мертвое тело в джунгли.

И вдруг в мое поле зрения вторгается румяное лицо Могилы - самого дубового майора с двадцатилетним стажем в морской пехоте, и величайшего мудака на планете. Он орет. Его голос то становится громче, то снова уходит в никуда, и это хорошо, потому что, судя по оскалу на лице Могилы, лучше мне ничего не слышать.

— Хер ты у меня отвертишься! - говорит Могила. Он склоняется ко мне, пальцем поддевает воротник, стучит костлявым пальцем по золотистым знакам различия. - Я тебя ниже рядового опущу!

Я произношу с улыбкой:

— Я и до тебя еще доберусь, Могила.

Могила глумливо ухмыляется и шествует прочь.

Когда ко мне возвращается слух, Папа Д. А. докладывает обстановку.

Могила собирается подать на меня по 15-й статье, внесудебное расследование, потому что Бивер рассказал Могиле, будто наземная атака застала нас врасплох потому, что я спал при несении караульной службы. Но военно-полевой суд мне не грозит, потому что Бивер, как мой взводный сержант, заступился за меня и попросил Могилу на меня не серчать, потому что я чокнутый.

Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бивер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится.

Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах.

Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом - так ему кажется - и выставляет средний палец.

Могила обнимает Бивера за плечи и произносит: -Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!

Бивер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Бобровского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.

Бивер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.

Соленый капрал из третьего взвода подгоняет нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует - восходящее солнце глаза режет.

Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде

чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского пехотинца, лежащего мертвым на полу у наших ног, за вражеского бойца с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и вальнул, и убил так много, много раз.

Вьетконговцы отходят от Кхешани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев.

По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи поцелуев.

Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют - до отказа, полностью - так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни пяди земли, где посадить им рис.

Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая умирать с голода.

Кости умирающих от голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.

Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.

И вот однажды, безлунной ночью, когда никто не может увидить этого волшебства, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот

уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить по своей собственной земле, земле их предков.

Мне снится кошмар, я вижу Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, сорвала прочь десна с челюсти. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя - Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.

И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, после чего я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, вместе с кусками волосатых костей, с налипшими на них мозгами.

И вот уж мертв Ковбой, и голова его разбита вдребезги.

Клац. Клац-клац.

Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Призрачный Блупер. Призрачный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.

Клац. Клац-клац.

Я пытаюсь отыскать источник этого звука, и вижу Папу Д. А.

Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.

Я не смотрю на его лицо. Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.

Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны «Кока-Колы». Меня с Д. А. и одного парня с его отделения вез до места трехосник с пулеметом 50-го калибра.

Мы ехали через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе, и состоят из хлипких домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.

Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусок, скривился, выплюнул, а потом снова откусил.

Как в кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков в белых коническими шляпах на головах, квадратных пятен воды на рисовых плантациях и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тянули из земли рисовые побеги.

Колонна остановилась в деревушке, и тут, откуда ни возьмись, подбегает гучонок, который продает ананасовые дольки на зубочистках и говорит. - Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!

Этот уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.

Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемета. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от «бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам», и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.

Папа Д. А. говорит: - Я - боец, Шутник. Блин, я ведь люблю этот чертов корпус морской пехоты, и все такое. Но в Кхешани сраженьями и не пахло. И морпехи - будто и вовсе это не войска такие, а кинозвезды. Морпехи

в Кхешани поставляли материал для журнала «Таймс». Мы как белые клоуны, что туков потешаем. Мы не более чем разрекламированные мишени для вражеского огня, место для прилета кучи бомб и снарядов. С тех пор как появились пушки, война потеряла благородство. С современным оружием убивать совсем уж не почетно. Мы ведь вполне могли бы расставить тут деревянные макеты, устроиться в тылу на хлебные должности и зарабатывать кучу денег.

— Говорят нам: сидеть и не высовываться. Окопаться. Но морпехи ведь не строители. Копать - не наше дело. Наше дело - быть начеку. Наше дело - быть крутыми как яйца и ебашить врага.

Я говорю: - Так точно.

Папа Д. А. говорит: «До того, как мы пришли в Кхе-шань, Ви-Си ночевали в старом французском блиндаже. Завтрашней ночью они опять там будут спать. За что боролись - на то и напоролись. Но что делать с двадцатью шестью сотнями пехотинцев, по которым тут долбили? Думаешь, эти парни смогут забыть о цене, что мы заплатили, чтоб удержать Кхешань. Как быть с Ковбоем?

— Что ж,- говорю я - было бы мне так хреново, я б себя убивать не стал. Я б кого другого убил.

— Иди отсюда, Шутник. Мудак ты.

— Ты снова до конца срока дотянул, Д. А. На этот раз не продлевай. Ты старик. Уезжай обратно в Мир. Поживи. Тебе же лучше будет.

— Черт возьми, Шутник, я ж совсем не знаю, что мне там в Мире с самим собою делать. Единственные, кого я могу понять, и кто меня поймет - это вот эти пехотинцы, понюхавшие пороху.

— Ну, будешь там по подворотням шляться да на баб пялиться.

Он глядит на меня, уже почти сменясь, - Хрень какая.

Я ворчу, передразнивая: - Хрень какая.

Папа Д. А. говорит: - А помнишь, когда Ковбой был командиром нашего отделения в Хюэ? Помнишь ту бе-бисану?

Я пялюсь на свои ботинки,- Ага, помню. Чертов этот Хюэ.

— Она подошла прямо к нам во время боя,- говорит Папа Д. А. - В Цитадели. Она такую маленькую тележку везла, «колу» со льдом продавала, прямо под огнем.

Мы ей: - Где вьетконговцы?

А она: - Ты вьетконговец.

А мы: - Ты бебисана.

А она: - Нет вьетконговцев.

А мы: - Бебисана, ты бум-бум?

А она хихикнула еще, помнишь? Сказала:

— Ты дать мне деньга.

Я говорю:

— Кончай, Д. А.

Но Д. А. уже вовсю прокручивает кино про Хюэ в своей голове:

— Какой-то тупорылый пехотинец тогда заплакал. Как звали - не знаю. Просто какой-то тупорылый пехотинец с проблемами с головой.

— Бебисана присела перед пехотинецом. Она подняла его каску - едва подняла - и надела. Каска ей голову целиком накрыла. Смешная такая. Пехотинец засмеялся. Перестал плакать и снял с нее каску. Она хихикнула.

— Эта сука сбегала к тележке, вытащила для пехотинца бутылку холодной «колы», открыла ее и все такое, прибежала обратно и дала ее ему. «Я тебя взяла,- сказала она.- Морпех номер один!»

— Пехотинец снова засмеялся, и начал «колу» попивать. А бебисана вытащила гранату изо льда, выдернула чеку, сунула гранату под открытую полу броника этого

пехотинца и прижала к его голой груди, а он знай себе «коку» тянет.

— А потом пехотинец глянул вниз, помнишь? Помнишь. какое выражение у него на лице было? Он глянул вниз, и тут пехотинец с бебисаной растворились в облаке дыма, раздался грохот и обратил их хрен знает во что.

— Знаю,- говорю я.- Помню.

Д. А. говорит:

— Шутник, если дети подрывают самих себя, чтобы убить одного-единственного пехотинца, с нашим планом определенно что-то не так. Я приехал сюда, во Вьетнам. чтобы убивать солдат, а не малолетних детей. Они, покуда не вырастут - не гуки. Но у косоглазых даже младенцы вылезают из матки уже вооруженные до зубов и с ненавистью к морпехам. Шутник, и я не знаю, почему так. II как нам отлучить их от пропаганды, что растворена в грудном молоке их матерей? Я ведь вроде как профессиональный боец. Но, как это будет нелепо смотреться если в моем личном деле, запишут, что меня убило малое дитя? Несолидно как-то. Кто мы. Шутник? Мы - морпехи. Мы должны быть лучше всех. Что с нами не так?

Я встаю.- Пойду' мертвых гуков прибирать.

Папа Д. А. удивленно глядит на меня,- Вот так вот. взял и поперся куда-то мертвых гуков собирать? Давай потом. Я же стреляться собрался.

— Без патронов?

— Патроны есть.

Я говорю: - Ну ладно, а мне-то что делать?

— Ну. типа, отговори меня и все такое.

— Вот гак вот? Это типа как?

Папа Д. А. думает,- Ну, типа, скажи: «Жить хорошо».

— Жить хорошо.

Д. А. говорит: - А вот и нет.

Я говорю: - Верно. Жизнь - отстой. Жить херово.

Папа Д. А. уж и сам не знает, чего еще сказать. Потом говорит: - А почему ты не расскажешь, как всем будет меня не хватать?

Я киваю, обдумывая эту мысль.- Ага, ладно. Ну хорошо, мне будет тебя не хватать и... Грому... Может быть. То есть, Грому ты никогда не нравился, но ему, возможно, будет тебя не хватать. Салаги о тебе жалеть не будут, они слишком тупорылые, чтоб понимать, кто ты такой. Вот Черный Джон Уэйн, наверно, о тебе пожалел бы, но его тут нет, он купил в турбюро для мертвецов билет в один конец в и уехал. Да и останься Черный Джон Уэйн в живых, он бы сказал, наверное: «Вот же жопа, сочувствую».

— Именно так,- кивает Папа Д. А. - Именно так. Сочувствую.

Смеется.

Я говорю: - А пивка холодного хочешь?

— Не откажусь.

Рассвет над Кхешанью.

Муссонный дождь поливает жесткими холодными струями, и салага, которому я преподал урок с гранатой засыпает на посту, засев глубоко в яме, на месте которой когда-то был караульный блиндаж, он обернул плечи подкладкой от плаща будто одеялом индеец.

Салага опускает голову, потом ненадолго откидывается поспать, поднимает голову, открывает глаза, озирается.

Не проходит и двух минут, как глаза салаги снова сужаются до щелочек, и голова его снова падает на грудь. Когда стоишь в карауле, сон - главнейшая вещь на свете.

Вглядываясь в ночь - черную, как железная дверь в преисподнюю - я проскальзываю мимо дремлющего салаги и продвигаюсь дальше, в заграждения.

Отдаю честь Бедному Чарли - человеческому черепу, что водружен на палке в полосе заграждений. На черном от напалма черепе красуется пара войлочных ушей Микки-Мауса.

В «Старз энд Страйпс» писали, что высшее руководство страны обсуждает вопрос применения ядерно-го оружия для защиты Кхешани, на которую и так уже вывалено больше бомб и снарядов, чем в любом месте за всю историю войн. В среднем каждые пять минут летуны отправляются бомбить зону в пределах двух миль от Кхешани, и сбрасывают в среднем по пять тысяч бомб ежедневно.

Из бесплодной красной земли, которую бомбили сильней, чем Хиросиму поднимаются испарения. Гигантские воронки от бомб покрыли оспинами всю землю. Если я свалюсь в воронку от снаряда, я или шею сверну, или утону.

Грязь липнет к голым ногам и не позволяет бежать быстрее - так всегда происходит во снах, когда за тобой гонится чудовище. Сосущие звуки этой грязи досадно громко нарушают тишину.

Многозарядная осветительная ракета взмывает вверх к северу отсюда. Я опускаюсь на корточки и замираю. Кто-то раньше времени возвращается из ночной вылазки. Явно с ранеными.

Я выжидаю, пока нейтральная полоса снова не затихнет, и затихает она настолько, что даже лягушки замолчали. Топаю дальше, и в темноте таится что-то злобное и уродливое, и в каждой тени полным-полно привидений, но мне на это наплевать.

Где-то далеко к северу отсюда, в черно-зеленом молчании Горной кучи, на маленькой полянке в джунглях, где я его оставил, лежит мертвый Ковбой. Ковбой, убитый пулей, которую я послал в его мозг.

Док Джей (Джей - от «джойнт») тоже там. И Али-

са. И Паркер, салага. Все они где-то там, они уже стали кучками костей, разбросанных тиграми и обглоданных муравьями. Хочу жить с тиграми и муравьями. Хочу к друзьям.

Призрачный Блупер смеется.

Останавливаюсь и прислушиваюсь. Призрачный Блупер снова разражается смехом.

Пехотинцы на периметре услышали Блупера и на пряглись. Слышны крики и шум суеты. Через десять секунд осветительные ракеты начнут вспыхивать везде.

Что-то подсказывает мне, что скоро кто-то начнет с увлечением рассматривать меня через прицел.

Призрачный Блупер заводит разговор, но я не могу разобрать его слов, и надеюсь, что и пехотинцы на передке его не слышат, потому что будем его слушать - спятим на хер.

Напрягая слух, я крадусь туда, где засел Призрачный Блупер.

Мои уши нацелены на все места, откуда доносятся звуки.

Бэм! Граната из М79 вздымает кусок земли прямо передо мной, обсыпая меня грязью и осколками.

Черные тени танцуют и обращаются в чудищ, а другие тени, еще больше и чернее, пожирают их.

Кто-то вопит мне в ухо: - РАКЕТ! РАКЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

В морской пехоте миноискатель это когда закрываешь глаза, вытягиваешь ногу и щупаешь землю вокруг. Проверяю землю пальцами ног - нет ли мин.

Бредятина о том, как я мог бы стать героем, начинает раскручиваться в голове как фильм:

... Я веду жесткий разговор с Призрачным Блупером, мы спорим, и я говорю такие интересные вещи, что Призрачный Блупер меня слушает, и я такой умный, что

постоянно ставлю Призрачного Блупера в тупик сложными философскими вопросами. И получается так, что Призрачный Блупер настолько сильно хочет одолеть меня в этом споре, что даже не замечает, что солнце уже встало.

По безоблачному синему небу скользят четыре штурмовика в камуфляжной раскраске, «Фантомы» F-4 из авиакрыла Первой дивизии морской пехоты, тактическая поддержка с воздуха, летят низко и громко, боезапас на месте, готов к бою, баки заправлены.

Языки пламени вырываются из-под хвостов нафантазированных мною «Фантомов», когда они включают форсаж. Пилоты-морпехи исполняют номер самолетного балета и с ревом налетают, предоставляя Призрачному Блуперу возможность прочувствовать единственный реальный тип американского военного искусства - прицельный удар с воздуха.

Нафантазированные мной серебристые контейнеры с нафантазированным напалмом и нафантазированные черные бомбы вываливаются из самолета. Ад в очень мелкой фасовке. Контейнеры с напалмом валятся вниз по два за раз, кувыркаясь и сверкая в солнечном свете.

Разверзлись небеса, и кусок солнца отрывается и летит на землю, и вот уже он ударяется о землю и рассыпает священный золотой огонь по всей нейтральной полосе - безграничное зло обрушивается сверху, перекатываются волны пламени и бухают взрывы.

Мы с Призрачным Блупером умираем жуткой смертью, когда весь воздух с силой выкачивается из легких, и мы задыхаемся, а в следующее мгновенье наши тела сгорают до костей, а кости до пепла.

И вот уже мы две безымянные горстки пепла, и не выйти нам никогда из красно-черного кошмара наяву...

Я понимаю, что салага проснулся, когда засмеялся Блупер. Он перепугался до такой степени, что готов был

палить в собственную тень, взявшись за 60-й, позабыв о том, что я приказал ему кинуть гранату или вызвать артиллерию, чтобы не выдать свою позицию.

Я слышу шаги.

Горячая кувалда бьет по мне и сбивает с ног.

Пытаюсь подняться.

Рот моментально пересыхает, желудок сводит.

Перехватывает дыхание.

Меня ранило.

Я думаю: - Вот, наверное, и смерть моя.

Холодные руки хватают меня за щиколотки. Я отпинываюсь. Пытаюсь пинками отделаться от этих рук, но слишком уж они сильны. Полевая рация у меня на спине цепляется за корни, и ее срывают прочь. Меня уносят в джунгли.

Изо всех сил пытаясь остаться в сознании, я пытаюсь вести жесткий базар с Призрачным Блупером. Я хочу заглянуть Призрачному Блуперу в его черное костяное лицо.

Моя голова ударяется о камень, из-за чего М79 выпадает из рук.

Пока разум опускается в глубины черно-красной реки, Призрачный Блупер тащит мое тело в джунгли, чтобы похоронить меня заживо во вьетконговском туннеле, где я буду как зародыш, перемотанный проволокой, навечно втиснут в сырую стену, не пропускающую звуков, на глубине в сотни футов под непроходимым тропическим лесом.

Ощущаю влажный запах джунглей, и обреченно думаю: - Вот и смерть моя, как все просто, и ничегошеньки в этом нет.

И вдруг - темнота - холодная, плотная, везде и повсюду.

Рассматриваю куда меня задело. Мое плечо похоже на кусок старого кожаного седла, над которым хорошо поработал псих с ледорубом. Кожа твердая, желто-коричневая, стянута донельзя. Посередине, в кругу дырочек - здоровенная дырка, ярко-красная и влажная.

Когда мне удается навести резкость, я вижу, что глубоко на дне некоторых из этих дырочек сидят черви.

Плечо горячее, зудит.

Сил больше нет терпеть.

Я ожесточенно чешусь, вгоняя грязные ногти в нежное мясо, вскрывая сеть тоннелей, сооруженную под кожей вьетконговскими личинками.

Из дырочек лезут опарыши. Опарыши, белые как белок в яичнице, выползают из дырочек. Слепые червяки с блестящими коричневыми головками прогрызают ходы под тонкой желтой корочкой моей кожи. Опарыши выползают из-под кожи через проделанные ими тоннели. Опарыши толпой прут из дырочек, сотнями, бешено вертясь и извиваясь.

В джунглях становится все светлее и светлее, и вот уже они залиты светом, словно ночной карнавал.

Каждый ствол, каждое растение, каждая обвешанная листьями лиана начинает испускать странный желто-зеленый свет.

Слоновья трава и ползучие растения, каждый листок и жесткий корень испускают свет. Повсюду вокруг меня - живые тропические растения с их совершенной дивной зеленью. Я погружен в теплый зеленый свет ослепительной яркости, и везде, куда бы я ни взглянул, я вижу тропические лианы и деревья, глубоко изнутри которых мерцает свет, после чего я сдаюсь чарующему колдовству этой вселенной зеленого света, и Призрачный Блупер уносит меня все глубже и глубже в широко распахнутый прекрасный лес из столбов зеленого неонового бамбука.

Призрачный Блупер смеется.

Я смеюсь в ему ответ.