Цельнометаллическая оболочка (Старики и Бледный Блупер)

ПУТЕШЕСТВИЯ С ЧАРЛИ

Кто долго борется с драконом, сам становится им.

Ницше

Есть только один грех, и грех этот - трусость.

Ницше

Вьетконговская школа - просторное здание из желтого кирпича, похожее на виллу, где-нибудь на курорте Таити или в раю. Крыша из красной черепицы. Сбоку от школы - маленький дворик, где под полотняными тентами сидели французские колониальные чиновники, пили изысканное вино и обменивались шутками.

А сейчас в этом дворике полным-полно смеющихся детей, которые рассаживаются по своим местам на тростниковые циновки, выложенные в ровные ряды.

Мы с Кье Чи Сонг кладем кирпичи. Сонг - учительница-вьетконговка, отправленная в Хоабинь, северовьетнамский город, расположенный где-то к западу от Кхешани, у лаосской границы. Мы с Сонг поднялись сегодня на рассвете, чтобы заделать здоровенную дыру, которую артиллерийский снаряд пробил в невысокой стене.

По три-четыре раза в неделю тяжелые снаряды пролетают над нами, направляясь к вьетконговским позициям, выявленным самолетами «Бэрд Дог» или разведгруппами.

Из сотни снарядов один не разрывается. Из пятидесяти снарядов - один недолетает. Иногда недолеты убивают вьетнамских мирных жителей в оккупированных районах. Иногда недолеты падают на позиции противника и убивают американских морпехов. А вот этот недолет выгрыз кусок в нашей стене.

Сонг стоит по ту сторону стены и перемешивает цемент, пока я возвращаю к жизни очередной разбитый кирпич. Кирпич тяжелый, красный изнутри и еще хранит ночную прохладу.

Размазав слой цемента, Сонг помогает мне уложить кирпич на место.

Сонг старается работать так, чтобы ни капля цемента не попало на ее платье. На ней черный шелковый халат, на котором она собственноручно вышила большие желтые хризантемы. У Сонг черные глаза, высокие скулы, темные ресницы, безупречно белые зубы и блестящие черные волосы. Волосы спускаются по спине до самой талии.

Сонг глядит на меня и улыбается.- Баочи, брат мой, ты чинишь эту стену без революционного энтузиазма.

Пожимаю плечами: - Плохо спал.

— Баочи, мне кажется, ты очень сильно скучаешь по родной деревне, по Алабаме.

Я поднимаю очередной кирпич.-Да.

— А ты будешь снова воевать, вместе с Черными Винтовками?

Я пошлепываю по кирпичу, пока он не садится плотно на место,- Я не могу воевать с народом. Больше не смогу.

Сонг улыбается,- Будешь сегодня учеником-второгодником?

— Да, сестра моя.

Я перескакиваю через стену, и мы с Сонг идем к ученикам во дворе. Дети уже все на своих местах, расселись по циновкам, болтают и играют. Когда мы с Сонг выходим из школы со стопками книг, детишки перестают возиться и хихикать, и усаживаются, строго и молча, как солдаты.

Сонг с Ле Тхи, любимой ученицей, раздают книжки, а я тем временем иду обратно в школу за тетрадками

и карандашами. Высоко на стене висят фотография Хо Ши Мина в рамочке и флаг. Флаг наполовину красный, наполовину голубой, с большой желтой звездой посередине.

Я раздаю тетрадки и карандаши ученикам, и вдруг одна из девчушек начинает плакать, уставившись на меня с ужасом в глазах. Девчушка бежит к Сонг за защитой. Сонг обнимает девчушку, вытирает слезы, целует.

Эта девчушка только что появилась в школе, очередная беженка из оккупированных районов. Во Вьетнаме матери говорят своим детям: - Веди себя хорошо, иначе тебя заберут Черные Винтовки.

Черные Винтовки - это морпехи, длинноносые белокожие иностранцы - такие, как я.

Сонг успокоила девчушку, о чем-то нежно с ней поговорив, и она усаживается на место, но продолжает на меня поглядывать с осторожностью, молча. Хочется скорчить ей рожицу и попытаться рассмешить, но, боюсь, напугаю.

Сонг обращается к классу по-английски: - Этот человек - наш друг. Помните? Его зовут Баочи. Как он сюда попал? Кто-нибудь знает?

Мальчишка поднимает руку. Вечно улыбается, балагур класса. Голова его чисто выбрита, лишь челочка маленькая оставлена. В поднятой руке он держит алюминиевый самолетик с красными звездами на крыльях.

— Да, Тран,- говорит Сонг.

Тран оборачивается и исполняет очередной номер перед классом.- Баочи приказывает нам говорить на американском английском.

Расплывается в улыбке перед своей самой благодарной публикой.

Сонг, улыбаясь, кивает: - Баочи помогает нам говорить по-английски.

Сонг поднимает руку, и весь класс дружно повторяет за ней: - Баочи помогает нам говорить по-английски.

Сонг говорит: - В нашей стране живут двадцать миллионов вьетнамцев. Десять процентов погибли, сражаясь за свободу. Два миллиона наших родных и соседей убиты. В Соединенных Штатах живут двести миллионов американцев. Если смелые бойцы сил освобождения убыот десять процентов американцев, сколько американцев погибнет?

Девчушка с косичками поднимает руку. У девчушки пухленькие щечки, и не хватает двух молочных зубов.

Сонг говорит: - Да, Ле Тхи. Знаешь ответ?

Ле Тхи краснеет,- Погибнет двадцать миллионов американцев.

Потом добавляет по-вьетнамски: - Я горжусь нашим народом.

Сонг говорит: - Спасибо, Ле Тхи. Дальше: было сражение, и доблестные бойцы Фронта Национального Освобождения разбили американских империалистов и их марионеток. Было убито восемьсот противников. Одна четвертая убитых противников были наемниками марионеточного правительства, а остальные - американскими империалистами. Сколько американских империалистов было убито в сражении?

Одна рука поднимается вверх.

Сонг говорит: - Ле Тхи.

Ле Тхи говорит: - Было убито шестьсот империалистов.

Сонг смеется: - А ты сегодня просто молодец, Ле Тхи.

Ле Тхи хихикает. Краснея, говорит: - Да, спасибо!

После урока Сонг переодевается, и мы отводим класс на рисовые поля.

Каждый вносит свой вклад в уборку урожая.

Мы снимаем урожай под горячими лучами солнца - день напролет, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в деревне.

День кончается, оканчиваем сбор риса, и носимся с Сонг босиком по дамбе, играя в догонялки. Очень важно добраться до дома до сумерек и освободить тропинки для духов предков, которые каждый день гуляют по деревне.

Мы пробегаем мимо буйвола, который лежит в грязной луже.

Слышно грохотание ссыпаемого риса. Мы видим, как женщина купает ребенка в ведре из колодца. Проходим мимо хижины, в дверях стоит мальчик и писает в лужу напротив.

Жители деревни возвращаются с полей. Мужчины и женщины, что рыбачили на реке, вытаскивают лодки из воды. Бросают на песок черные сети.

Берег реки усыпан высокими кокосовыми пальмами, бамбуком, кое-где растут хлебные деревья.

Жизнь в освобожденном районе: в самом центре деревни с дюжину маленьких черных свинок хрюкают и роются в корнях гигантского бананового дерева. Рядом с деревом стоит единственная в деревне машина: ржавый остов старого французского броневика.

В этой деревне нет: электричества, рекламных щитов, водопровода, телефонных столбов, ресторанов, льда, мороженого, телевидения, автострад, пикапов и замороженной пиццы.

Когда я появился в деревне больше года назад, я сказал себе: - Эти люди - не индейцы из наших резерваций. Это не жалкие, павшие духом люди, культура которых -всего лишь копия, а самоуважения ноль, не продажное ворье, бессовестные голоштанные попрошайки и потаскухи - тихуанские мексиканцы. Эти вьетнамцы - совсем иная раса. Они преисполнены гордости, нежности, бесстрашия, беспощадности и невыносимо вежливы.

Когда я проснулся тогда, в первый день, я думал увидеть перед собой япошку-офицера с лошадиными зуба-

ми, в очках с с толстыми стеклами, с самурайским мечом в одной руке и букетом подожженных бамбуковых побегов в другой.

Сонг объясняла мне потом:

— Мы не пытаем. Мы критикуем.

Год назад я выглянул в окно дровосека хижины и увидел отряд детишек с бамбуковыми ружьями, которые пытались сбить игрушечный бамбуковый самолетик, подвешенный на ветке.

— Бат онг май! Бат онг май! - скандировали детишки: -Американца поймали!

Само собой, говорил я тогда по-вьетнамски как туземец по-английски, и решил, что они говорили нечто вроде: - В огонь неверного!

Когда Сонг пихнула меня обратно на циновку и обтерла лицо влажной тряпкой, я проорал: - Баочи! Баочи! Баочи!

И добавил: - Я не Джон Уэйн, я всего лишь кошу под него!

Корпус морской пехоты отправил меня во Вьетнам в качестве военного корреспондента.

Мы, корреспонденты, носили нашивки «Баочи» на куртках тропической формы, и всегда говорили, что, если нас будут брать в плен, мы будем орать «Баочи» - «газетный репортер». И тогда гуки из СВА подумают, что мы большие шишки, сытые журналисты из Нью-Йорка, и не станут нас расстреливать.

Само собой, Дровосек знал, кто я такой, потому что именно Дровосек нашел меня, валявшегося без сознания у речного берега, в миле от деревни, и притащил меня домой на собственной спине - холодной темной ночью, больше года назад.

Никто не знает, как я оказался у речного берега.

Больше года уже вьетконговцы пытаются обратить меня в свою веру.

Как мне сейчас рассказывают, несколько первых месяцев я был как большой белокожий зомби. Ходить я мог, говорить - нет. Меня заковали в кандалы. Я был избавлен от этого в тот день, когда нес на спине рис для северовьетнамских солдат. В нашем отряде, отправленном пополнить запасы риса, были по большей части дети. На всех детях были толстые бронежилеты из плетеного бамбука. Налетели «Фантомы», начали сыпать ядом, и я увидел, как гибнут дети.

В тот день с помощью примитивных жгутов и бойскаутских приемов оказания первой помощи я спас много детей.

Одним из тех детишек был Джонни-Би-Кул, прием ный сын Дровосека.

После этого Дровосек освободил меня от кандалов. Он выступил перед городским советом и стал их убеждать. что если я когда-либо попробую убежать из города, то он дает слово меня выследить и притащить обратно. Что, собственно, будет мне только во благо. В джунглях без еды и оружия я погибну'.

Дровосек стреляет прицельно, бьет на поражение. Я не смогу бежать из Хоабини - пока вьетконговпы не проникнутся ко мне доверием настолько, чтобы пустить на боевое задание. А до тех пор я должен терпеливо ждать и притворяться, будто я обычный перебежчик. иначе они отправят меня прямиком взиндан. Если я чему и научился у этого народа, так это его могущей

Традиционная тюрьма или подземная темница, которая использовалась в странах Средней Азии. Персии и Ближнего Восто-ia. Обычно зиндан представлял собой глубокую яму или камеру под землей, где заключенные содержались в тяжелых условиях.

силе терпения. Побег мой случится еще нескоро, поэтому они должны видеть, что я перековываюсь постепенно и искренне.

Дураков в этой деревне нет.

На стенах хижины Дровосека - плетеные циновки, закрепленные вертикально установленными бамбуковыми планками. Кровля - из пальмовых ветвей. Пол — утрамбованная земля.

Когда мы с Сонг входим в хижину Дровосека, небо за черными горами уже лиловое. Попугаи макао, раскрашенные во все цвета радуги, шумно спорят в темноте. Воздух сладок от орхидей и запахов влажной земли.

Пока Сонг моет руки, поливая их водой из глиняного кувшина, я иду за дом, к поленнице дров, высотой до подбородка.

Я пока так и не смог найти тайник, в котором Дровосек хранит боеприпасы.

Выкладываю дрова у очага, а Сонг насыпает рис в черный чайник, стоящий на огне.

Пока варится рис, Сонг готовит чай. Я наблюдаю за ней. Я наблюдаю за ней каждый день. Когда я занят этим, мне становится спокойно.

В видавшем виды фарфоровом чайнике кипит чай.

Мы с Сонг устраиваемся поближе друг к другу в тусклом желтом свете керосинового светильника. Сонг читает вслух рассыпающуюся книжку в мягкой обложке со штампом «Библиотека Объединенных организаций обслуживания вооруженных сил, Фридом-Хилл». Книга эта - «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя.

Сонг читает медленно, старательно. Когда она делает ошибку в произношении, я останавливаю ее и произношу это слово. Она несколько раз повторяет его и продолжает читать дальше.

Сонг на несколько лет меня старше, и она очень умна.

Она выпускница университета города Хюэ и Сорбонны. Отправиться на учебу в Париж ей приказал Тигриный Глаз, Командующий Западным районом, великий герой Вьетконга.

Когда я только появился здесь, у Сонг был плохой английский, с французский акцентом. Сейчас ее английский стал получше, но вот акцент - чистейший алабамский.

Сонг научилась говорить на туземном английском, когда прислуживала в хибарах на базе морской пехоты в Фубае. Днем она стирала белье, а по ночам ублажала мужчин, похотливые юные убийцы имели ее в блиндаже толпой. А кроме того, она была еще и строевым офицером во вьетконговском разведотряде. Как в том бородатом морпеховском анекдоте: - У нее забот - полон рот.

Вьетнамская культура и коммунистическая доктрина настолько строги, что на фоне жителей этой деревни наши люди - просто гуляки безбашенные. Есть такая пословица: целомудрие стоит горы золотых монет. Все в деревне знают, что заместитель командира деревенских сил самообороны работала шлюхой ради своего народа, и для любого жителя деревни Сонг остается целкой.

Сонг жестом приглашать меня пить чай. Я киваю, но чай не пью. Жду, чтобы она повторила приглашение. Она снова показывает рукой. На этот раз я беру чашку и пью. Сонг улыбается, ей приятно видеть, что я наконец-то начинаю набираться манер.

Эту часть дня я люблю больше всего.

Сонг сидит рядом, расчесывая переливающиеся черные волосы единственной ценной вещью, что тут есть - гребнем ее матери из слоновой кости. Она глядит на меня. - Я ни за что не выпущу из рук автомат, пока мы не прогоним захватчиков и не спасем народ, даже если вся жизнь на то уйдет. Марионетки, засевшие в Сайгоне,

хотят загнать нас в города за колючей проволокой и сделать из нас попрошаек. Мы сражаемся за право жить на этой земле, свободно и с достоинством; Я готова хоть вечность сражаться за достоинство нашего народа.

Сонг берет в руки карманного Хемингуэя.- Пока не наступит Гиа Фонг, освобождение, детей надо укреплять с помощью книг, чтобы стали они сильны и красивы, как тигры в джунглях. Грядущим поколениям надо дать большие крылья, на которых они полетят в будущее.

Сонг глядит на меня, в ее темных ресницах поблескивают слезы.

— Баочи, мне так жаль, что война забрала твою семью у тебя.

Я не знаю, что сказать.

— Первое, что в жизни помню,- говорит Сонг,— это мама. Она мне улыбается и прислоняет винтовку к кокосовой пальме. Дядя говорит мне, что, пока темно, мама со мной посидит, а потом пойдет в засаду на французских солдат. В одну из таких ночей ее и убили.

Сонг берет меня за руку, - Когда мне было восемь лет, прилетели самолеты. Земля подпрыгивала вверх-вниз, а потом погибли отец и мой братик Чань. Я так горжусь моей семьей.

Сонг глядит мне в глаза, с неистовой силой сжимая мне руку. Она говорит: - Мы с разных мест, но слезы наши сливаются. Баочи, никогда не думай, что ты один. Теперь мы твоя семья.

Она улыбается сквозь слезы.- В аду люди умирают с голода, потому что их руки прикованы к шестифутовым палочкам, а они слишком длинные, и рис не донести до рта. В раю все устроено так же, только там люди кормят друг друга.

Я быстро чмокаю Сонг в лоб и отворачиваюсь. - Спасибо.

Потом говорю по-вьетнамски: «Ты мне жизнь спасла, Сонг. Когда я сюда попал, я был на грани смерти. Ты такая терпеливая.

Голос Сонг веселеет, и она говорит: - Значит, ты сойдешь со своей дурной дороги, брат мой?

Я говорю: - Да, сестра моя.

Сонг целует меня в щеку, поднимается и идет через комнату к своей циновке. Она усаживается, снимает клеенку со старинной маленькой пишущей машинки, закатывает в нее серый лист бумаги. Она печатает на французском, пишет роман о вьетнамской войне, который назвала «Дни без солнца, ночи без огня».

Я молча наблюдаю за ней. Несколько минут спустя она перестает печатать и улыбается мне,- Когда-нибудь, Баочи, и мы станем сильны и красивы, как тигры в джунглях. И тогда, уже вместе, мы разрушим Белый дом.

В хижину заходит Джонни-Би-Кул и видно, что он не в духе.

Джонни-Би-Кулу лет десять от роду, он худощав, высок для своего возраста, негритенок-полукровка, а речь, походка и манеры у него как у принца, лишенного трона.

Не здороваясь с нами, Джонни-Би-Кул направляется прямиком в свой угол и укладывается на циновку. В однокомнатной хижине право на уединение ценится высоко, поэтому мы с Сонг ни о чем Джонни-Би-Кула не расспрашиваем.

Сонг печатает свой роман, а я наблюдаю, как она работает.

У поленницы что-то тяжко грохает. Мы знаем - это просто Дровосек пришел, расстегнул свою сбрую и, судя по звуку, сбросил со спины кипу нарубленных дров.

Мы выстраиваемся посреди комнаты: я, Сонг и Джонни-Би-Кул.

Дровосек входит, и мы кланяемся.

Не произнося ни слова, Дровосек кланяется нам. Потом прислоняет к очагу топор, винтовку и бамбуковый посох, усаживается и ждет, когда ему подадут ужин. Дровосек - забавный человек, в черном тюрбане на голове, с белой бородкой, искрой в глазах, и стальным стержнем.

— Онг ан ком чуа? - как обычно, спрашивает Дровосек.- Поели уже?

— Нет, почтенный дядюшка,- как обычно, отвечает Сонг. - Конечно, нет.

Джонни-Би-Кул оказывается за столом раньше всех. Еда - его ответ на любую жизненную невзгоду.

Мы с Дровосеком усаживаемся за столом.

Сонг раскладывает по плошкам вареный рис и большие красные креветки. Она передает мне чайник, и я разливаю горячий зеленый чай по чашкам.

Когда Сонг усаживается на место, Дровосек склоняет голову и говорит: «Кач манг муон Нам» - «Да здравствует революция».

Мы с Сонг и Джонни-Би-Кулом отвечаем в унисон: -Кач манг муон Нам.

Мы дожидаемся, пока Дровосек не возьмет палочки, поднесет плошку ко рту и начнет есть. Только после этого за палочки берутся Сонг и Джонни-Би-Кул.

Я беру свою белую пластмассовую ложку.

Дровосек перестает жевать и говорит, точно по сценарию: - Рис опять подгорел, племяша.

И, как обычно, Сонг серьезным голосом отвечает: -Простите, дядюшка. Кухонный дух, наверно, злился.

Дровосек фыркает и снова принимается за еду: -Да, скорей всего, так оно и есть.

Сонг хихикает, наклоняется к Дровосеку, обнимает его и говорит: - Трудности закаляют людей.

Дровосек обращается ко мне по-вьетнамски: - Баочи,

а ты работал сегодня на уборке урожая с революционным энтузиазмом?

Дровосек довольно-таки хорошо говорит по-английски, но всегда отказывается говорить на нем со мной.

Основами вьетнамского я уже овладел, поэтому отвечаю по-английски: - Я пытаюсь повысить свой революционный энтузиазм, достопочтимый сэр.

Дровосек фыркает, обращается к Джонни-Би-Кулу: -Сколько заработал за сегодня?и

Джонни-Би-Кул глядит на свой ужин. Он сирота, которого Дровосек принял семью. Он чистит ботинки «зеленым беретам», действующим высоко в горах. Он даже имя свое написать не может - все попытки Сонг заставить его ходить в школу успехом не увенчались -но он знает последние обменные курсы донга, франка и доллара на черном рынке.

На голове у Джонни-Би-Кула драная, выцветшая морпеховская кепка с черными орлом, земным шаром и якорем.

На вьетнамца он не похож. Из вьетнамского в Джонни-Би-Куле лишь язык. С утра до вечера он вынуждает американских солдат подвергнуться чистке ботинок, и всем чернокожим морпехам говорит, что его отца зовут младший капрал Джон Генри, и, не спрашивает не знают ли они деревню отца под названием Чикаго.

Джонни-Би-Кул отвечает Дровосеку по-английски: -Все пучком, дядя. Не дергайся.

Сонг тихо спрашивает: «Неви Бак Вьет?» - «Ты разве не вьетнамец?»

Джонни-Би-Кул пожимает плечами, кивает, не отводит глаз от недоеденного риса.

Дети очень часто спрашивают Джонни-Би-Кула, с чего это он, чернокожий иностранец, разговаривает по-вьетнамски, - Эй, не парься, мама. Все пучком. Пучком. Какая разница.

Я говорю: - Как поужинаем, сыграем в бейсбол? Джонни-Би-Кул пожимает плечами.- Посмотрим.

Покончив с едой, Дровосек кладет кусок черного лаосского опиума в чашечку своего длинного бамбукового кальяна. Он покручивает опиум над пламенем свечи, пока тот не превращается в большой черный пузырь. И вот уже довольно пыхает, с шумом посасывая трубку и выдыхая сладкий и одновременно едкий дым.

Сонг говорит Дровосеку: - Почтенный дядюшка, как прошел ваш день?

Дровосек незамедлительно начинает в жаловаться, что ему приходится все выше и выше залезать в поисках деревьев, в которых осколков поменьше, ведь ниже их столько, что топор ломается.

Дровосек рассказывает, что каждый день лес гибнет от химикатов, которые распыляют американские самолеты. Этот яд губит деревья, лианы. Птицы валятся с деревьев и устилают собой землю. Рыба в горных ручьях плавает брюхом кверху. Перспективы его ремесла весьма туманны.

Мы с Сонг убираем со стола, Сонг подсовывает Джонни-Би-Кулу несколько палочек сахарного тростника и обнимает его.

Он выходит во двор покормить своего буйвола.

Мы с Дровосеком устанавливаем стол для пинг-понга и при свете керосиновой лампы по-быстрому играем пару-другую партий.

Пока играем, Дровосек курит сигареты «Salem», одну за другой, и рассказывает мне, в который раз, о «ля саль герр» - «грязной войне» с французами - о воинах, в горах, которым за всю жизнь ни разу не пришлось поесть в чистом доме, о землевладельце, который брал с людей налоги даже за листья, собранные в лесу, о том, как его

еще совсем молодым насильно забрали во Вьетминь.

Дровосек чем дальше, тем сильней живет прошлым, мыслями он постоянно в старых временах, когда он был молодым, голодным, а за ним охотились французы. «Против денег и огневой мощи французов у нас была только наша идея».

Я остался в этом городе и не попал в «Ханой Хилтон» лишь благодаря репутации Дровосека. Случилось это год назад очень жарким днем, когда деревенский совет под руководством Дровосека собрался, чтобы решить мою судьбу.

Ба Кан Бо, политрук от ФНОЮВ, упертая любительница жить по уставу, потребовала, чтобы меня отправили - в цепях - прямиком в «Ханой Хилтон». Ей вторил Боеболка, ее помощник. Боеболка сказал, что меня надо расстрелять на месте. Потом вытащил револьвер и уже собирался сделать это.

Дровосек рассмеялся, обозвал Боеболку «солдатом бюрократии» и «революционером после революции», после чего деревенские старейшины засмеялись.

Дровосек настаивал на том, что я - его пленник, его собственный, личный пленник, и обещал деревенским старейшинам нести за меня ответственность.

— Чтобы побеждать во многих битвах,- сказал он,-мы должны заглянуть в сердца наших врагов. Почему американцы воюют с нами? Американцы — тайна для нас. Это призраки без лиц. Эта Черная Винтовка, этот морпех знает секреты, которые я раскрою.

Когда Ба Кан Бо запротестовала, Дровосек оборвал ее, почти прокричав: - Феп вуа тхуа ле ланг.

А потом Дровосек вдруг начал повторять, яростно, как как Моисей, дающий десять заповедей людям, древнюю вьетнамскую пословицу: «Феп вуа тхуа ле ланг» -«Законы императора останавливаются у ворот деревни!»

Мы с Дровосеком не на жизнь, а насмерть режемся в пинг-понг.

Однажды, давным-давно, я в шутку сказал, что попробую когда-нибудь сбежать. Дровосек едва порвал живот - так он тогда смеялся. Дровосек меньше пяти футов ростом. Время и жизнь, проведенная в тяжком труде, сгорбили его спину. Грудь его костлява, крепкие ноги его покрыты шрамами. Седеющие волосы редеют, обнажая высокий, широкий лоб. Проницательные черные глаза посажены глубоко над высокими скулами. Лицо Дровосека - это открытое лицо умного, человека.

Однажды жарким днем, в те времена, когда я только готовился появиться на свет, большой зеленый французский броневик напал на деревню. Броневик начал губить рисовые посевы и убивать людей.

У деревенских сил самообороны было две китайские мины для миномета, а самого миномета не было. И гранат не было, потому что тогда делать гранаты они еще не умели.

Дровосек слил в тыкву керосин из ламп и вставил фитиль из клеенки, так из тыквы получился примитивный «коктейль Молотова».

Французские пулеметчики обалдели, когда увидели человека в набедренной повязке, несущегося через деревенскую площадь с тыквой в руке. Они открыли огонь. Дровосека ранило. Один раз. Два раз. Три раза. Четыре.

Французские пулеметчики не могли поверить собственным глазам, глядя на это сверхестественное существо. Он метнул тыкву. Они попытались покинуть машину. Но тыква взорвалась, и французские солдаты, вопя погибли в огне.

И с тех пор жители деревни зовут Дровосека «Бак Кьен» - «Дядюшка Жгучий Муравей». Дровосек был тем жгучим муравьем, что так больно укусил французов. что тем пришлось уносить из деревни ноги.

Та французская военная машина, которую уничтожил босоногий землепашец, до сих пор стоит под бананом уже вся ржавая, с ящерицами в качестве экипажа

На следующее утро, на рассвете, Сонг, Джонни-Би-Кул и я вместе с другими жителями отправляемся на рисовые поля собирать урожай.

В Алабаме, еще мальчишкой, я мог от рассвета до за ката таскать девятифутовый мешок, собирая хлопок чтоб заработать чуток деньжат и спустить их потом на ярмарке.

Через десять часов под солнцем мой революционный энтузиазм уже далек от идеала.

Размяк я, бросив земледелие и уйдя на войну.

В этом мире, где нет супермаркетов, землепашцы -как солдаты. Каждая посевная - новая битва в нескончаемой войне, войне с водой, погодой и землей, в войне за жизнь.

Дровосек фыркает, выражая недовольство по поводу моей техники сбора урожая, подходит ко мне вплотную сзади, грубо хватает меня за кисть. Он показывает, как-правильно держать луой хай, рисовый серп с кривым

лезвием, как собирать в руку пучок побегов, как резать по нему под водой у корней.

Рисовое зернышко все равно что капля крови.

Дровосек внимательно за мной наблюдает, потом говорит: - Когда-нибудь, Баочи, ты услышишь, как растет рис. Когда-нибудь. Может быть.

Неодобрительно фыркнув, он уходит.

По три-четыре раза в день артиллерийские снаряды пропарывают небо над нашими головами и летят себе дальше поражать какую-нибудь цель в горах. Мы не обращаем на них внимания - разве что недолет порой случится.

По нескольку раз в день мы слышим шум от приближающихся вертолетов. Но вертолеты беспокоят нас лишь тогда, когда летят группами и чересчур близко. Ни от чего кровь не стынет в жилах так сильно, как от вида черных теней этих машин с десантниками внутри... Стоит нам побежать - и они откроют по нам огонь. Будем стоять на месте -они все равно откроют по нам огонь.

В полдень мы обедаем, еду нам из деревни в плетеных корзинах из деревни симпатичные девчонки-подростки, близняшки Фуонг: Белая Роза и Желтая Роза.

Поедая рыбу с рисом, я вспоминаю, как мы с отцом, пропахав все утро на зловредном муле, ели на обед бутерброды из кукурузного хлеба, салат и запивали колодезной водой.

Я смотрю, как Дровосек пьет рассол из тыквенного черпака, такого же, как те тыквенные черпаки, что были во времена моего детства у нас на ферме, и вижу, что руки Дровосека такие же, как у моего отца, все в мозолях и шрамах..

Одна из двойняшек Фуонг дает мне закупоренный

кокос. От улыбки на ее лице появляются ямочки, от вида которых способен растаять целый айсберг. У обеих круглые довольные лица, безукоризненно румяные, черные волосы заплетены в косички, они хихикают по поводу и без. Сегодня на обеих черные шаровары и одинаковые розовые рубашки.

Я поднимаю кокос, зажав его в руках.

Я пью вкуснейшее кокосовое молоко долгими глотками, шумно поглощая прохладную сладкую жидкость.

Близняшки Фуонг идут дальше по дамбе и раздают кокосы братьям Нгуен — Моту, Хай и Ба. Близняшки Фуонг вовсю краснеют и хихикают, а жители деревни добродушно дразнятся, посвистывая им вслед.

Сосредоточившись, слышу громыхающий голос сержанта Герхайма: - Всем в кубрик, быдло. В кубрик! В кубрик! Тупорылые гниды, хуже опарышей! Так, девчонки, рундук на плечо! Резче! Повторять за мной: «Мы - кружок девчачий, маршировать не можем».

В Пэррис-Айленд бы сейчас. В Пэррис-Айленде было как на курорте.

После ужина, когда я радуюсь избавлению от тропического пекла весь город собирается на деревенской площади вокруг гигантского банана.

На ржавом остове французского броневика сидит Водой Бакси, военврач. И это всех радует.

Водой Бакси дружелюбный и приветливый юноша. На нем чистый камуфляж, начищенные до блеска черные кожаные ботинки. На красных петлицах - по серебряной звезде на желтой полоске, что означает капрала. На маленьком пробковом шлеме цвета хаки - красная металлическая звездочка.

Ручная обезьянка уселась у Бодоя Бакси на плече.

Водой Бакси нашел обезьянку на тропе Хо Ши Мина. Обезьянка чуть не умерла, а он стал за ней ухаживать,

и она выздоровела. Обезьянку он прознал Транг — «Победа».

Начальник отряда связи СВА лейтенант Минь, очень популярный человек, погиб месяц назад при налете В-52, в нескольких милях от города. Во время налета лейтенант Минь прыгнул в лужу в снарядной воронке как в укрытие, а там его укусила смертельно ядовитая бамбуковая гадюка.

Ручная обезьянка, перестает шелушить арахис, неожиданно цепляет лапой пробковый шлем капрала и стягивает его с капральской головы, обнажая коротко стриженную шапку волос, черных как ночь.

Вцепившись в пробковый шлем обеими лапами, Транг надевает его себе на голову. Мы все, конечно же, смеемся, но изо всех сил пытаемся не обидеть капрала, который бросается за маленькой обезьянкой в тщетной попытке вернуть обратно свой головной убор.

Некоторые из нас смеются, глядя как обезьянка верещит и носится с пробковым шлемом за броневиком. До нас доносятся визги убегающего Транга.

Когда Водой Вакси продолжает, мы снова сидим тихо и слушаем его уважительно: - До того, как я вступил в Народную армию, я работал на заправке рядом с Ханоем. Отец у меня каменщик, а мать по вечерам работает в больнице медсестрой. Когда я уходил из дома, я сказал матери с отцом: - Считайте меня мертвым, и не печальтесь обо мне, а радуйтесь,- В моем учебном батальоне были солдаты со всего Вьетнама. Каждому выдали форму, ботинки, пробковый шлем, сетку от москитов, ранец, чашку для риса с парой палочек, и ремень со складов Русской Армии, с эмалированной красной звездой на пряжке. Столько добра нам надавали, что мы себя почувствовали богатеями. Учиться было тяжело, по шесть дней в неделю, а инструктора были очень строгими. Мы маршировали строем, бегали то в гору, то

с горы, ползали под колючкой, бросали гранаты, истыкивали штыками плетеные манекены, чистили автоматы и учились хорошо из них стрелять. Меня отправили на курсы и научили оказывать врачебную помощь раненым. В тот день, когда подготовка закончилась, мы были счастливы и горды, как никто на свете, и боевой дух наш был высок. Мы понимали, какая великая это честь - попасть в число тех, кто будет защищать нашу прекрасную страну и вьетнамский образ жизни. В Чепон мы поехали на поезде. Большинство моих товарищей ни разу не ездили на поезде, и мы волновались. Но вскоре мы уже смеялись, шутили, мы были рады, что учеба позади, и ждали великих приключений и великих побед, которые одержим, защищая наших южных братьев, которые доблестно и упорно бьются с иностранными оккупантам. Из окон нашего поезда мы видели радостных детей, которые махали нам, стоя на спинах своих буйволов. Мы сошли с поезда и залезли в большие серо-зеленые русские грузовики. Фары у грузовиков были тусклые, со шторками. Двое суток мы ехали на этих грузовиках, и днем, и ночью. А когда слезли с грузовиков, то очутились в большом лагере, где были тысячи и тысячи солдат-бодойцев - таких же, как и мы. Нас проинструктировали, что если нас пленят, то мы - не бодойцы-солдаты правительства Севера, а чиенси - партизаны-южане из Фронта национального освобождения. Каждому бойцу выдали две гранаты, сто патронов, плащ-палатку, саперную лопатку, автомат и восемь фунтов риса, который мы носили в скатках, выложенных изнутри промасленной бумагой, надевая их через плечо. Вечером накануне похода на Юг мы устроили празднество, рис приправили грибами и рыбой. Мы даже выпили по паре банок пива, которое тайком протащили в лагерь. Послушали радио американских марионеток, приняв меры, чтобы нас не поймали политруки, которые боялись, что нам

может запудрить мозги пропаганда сайгонского бандитского режима. Мы с товарищами купили карманные ежедневники, чтобы записывать подробности нашего исторического похода и писать стихи во время долгого пути на Юг, навстречу почти неминуемой смерти. Мы знали, как ценны будут наши записи для потомков после того, как нас убьют в бою. Мы думали лишь о том, что будем сражаться до тех пор, пока нас не убьют. Мы были преданы святому делу спасения народа. Мы вырезали посохи и украсили их нашим девизом: «Живи героем, умри со славой».

Потом он остановился на некоторое время и продолжил: - Пока мы шли по джунглям, труднее всего было переходить через реки и ручьи. Ноги были вечно мокрые. Любой порез начинал гноиться. Ели мы рис, который варили в чугунных горшках. Продукты хранились в воронках от бомб, накрытые брезентом. На второй неделе двое бойцов погибли под бомбами. Люди падали от жары - мы оставляли их в подземных госпиталях. Некоторые догоняли нас позднее, но некоторые умирали. Я обрабатывал раны, выдавал лекарства, и регулярно проверял у каждого ноги. На пятой неделе американские самолеты сбросили с неба напалм, и многие бойцы сгорели заживо. Огонь высосал воздух из легких, и я потерял сознание. Когда я очнулся, вместо деревьев торчали обугленные, дымящиеся пни, а у меня были ожоги на руках, на лице, на ладонях. На шестой неделе нас бомбили ежедневно, иногда и не по разу в день. Мы так устали, что почти что желали налетов - можно было полежать. Двое бойцов умерли от змеиных укусов. Тигры пожирали покойников. Мы не могли заснуть, потому что глаза распухали от укусов москитов. По ночам слышно было, как плачут солдаты. На седьмой неделе мы пробирались вперед по болотам, кашляя от пневмонии, разбитые горячкой. Спотыкаясь, мы пробира-

лись сквозь грязный серый туман, ноги были черны от пиявок, грязь липла к распухшим ногам, усеянным волдырями. На болоте мы видели большой комплекс из бревенчатых домов, брошенный каким-то забытым народом неведомого происхождения. На восьмой неделе нас встретили политруки-чиенси. Политруки были с Юга и говорили с непривычным акцентом... Они приветствовали нас так, как по традиции встречают солдат, приходящих на Юг - дали испить из кокосового ореха. А потом отвели нас в старательно запрятанную сеть тоннелей и подземных блиндажей. Нам выдали пайки, даже соли немного дали. Но вот кончился наш переход, и стало нам грустно. У нас появилось время, чтобы по грустить о товарищах, которые погибли или которых мь оставили по дороге. Мы скучали по нашим домам и семьям.

Потом пришла обезьянка и села ему на плечи.

— Наступление Освободительной Армии, от которого дрожала земля, превратилось в жалкое ползанье. Но наш политрук нас вдохновил. Он рассказал нам, как генерал Зиап формировал первый взвод Народной армии. Когда генералу Зиапу было восемнадцать, он сидел во французской тюрьме. Жену его тоже посадили и замучили до смерти. Под руководством нашего политрука мы воздали должное Дядюшке Хо (Хо Ши Мин) и генералу Зиапу. Потом он рассказал нам, что Народная Армия обязана наступать решительно. Если же на нас нападут, противник должен столкнуться с нашей крепкой обороной и крепким боевым духом. Мы обязаны никогда не отступать от выполнения своего долга, ибо народ в нас верит, и генерал Зиап и Дядюшка Хо рассчитывают на нас. Мы пришли с Севера и давно уже должны быть мертвецами, а мертвецы не знают страха. Когда политрук попросил нас рассказать ему, в чем наш долг, мы встали. Оборванные, больные, голодные,

бойцы моего отряда, стоя в полный рост, бодро ответили хриплыми голосами: «Мы родились на Севере, чтоб умереть на Юге, и мы исполняем свой долг — умирать за свою страну».

Голос, в котором столько гордости и печали, смолкает. Водой Вакси молча разглядывает страницы своего ежедневника, вспоминая о былом.

Жители Хоабини сидят в уважительном молчании, думая о жертвах и страданиях солдат, которые каждый день проходят по тропе, о юных солдатах, которые прямо сейчас шагают не дальше, чем в десятке миль отсюда, стойкие товарищи, которым Хоабинь должна дать еды, а иначе им не выжить - также, как при попадании американской бомбы.

Ба Кан Во поднимается и делает объявление: - Завтра мы завершаем проект «Больше воды для деревни». Рисовые поля - поля сражений, а народ - самое сильное оружие.

Следующий день.

На мне костюм из рисовой бумаги, который Сонг выкрасила в серый цвет. Я - бомбардировщик В-52.

На моих серых бумажных крыльях несуразно большими буквами написано «U.S.».

Меня со всех сторон обступают деревенские детишки. Все они в маленьких конических бумажных шляпах и вооружены игрушечными ружьями, вырезанными из бамбука.

За час до рассвета мы выходим цепочкой за рубежи круговой обороны деревни, взбодренные холодным утренним воздухом.

С первыми лучами солнца мы соединяемся с двадцатью бойцами Региональных сил Вьетконга, деревенскими парнями и девушками в широкополых мягких тропических шляпах, с гранатами в сетках, резиновы-216

ми пузырями с водой, в разношерстной полевой сбруе и оборванной гражданской одежде. Через плечо у них перекинуты мешки, набитые рисом, мы называем их «слоновьими кишками».

Наша маленькая армия выглядит весьма разношерстно, там поплевали, тут подвязали, вот и собрали, и вооружены мы только автоматами и гранатами, но наш боевой дух крепок, и решимость велика, мы готовы шагать быстро и бодро.

Идя вместе с чиенси, я ощущаю себя мишенью - как раньше в Кхешани, когда я намалевал на каске «яблочко». Мало того, что на мне красный шарф, которому не хватает чуть-чуть до неоновой яркости, но я еще и ростом шесть футов три дюйма. Более половины вьет-конговцев не дотягивают и до пяти.

Я машу на прощанье Джонни-Би-Кулу, который сидит в дозоре над тропой, пристроившись на суку в пятидесяти футах над землей с гранатой в руке. Он машет в ответ, но не улыбается. Джонни-Би-Кул очень серьезно относится к своим обязанностям, когда стоит в карауле.

Мы двигаемся через лес, в котором не осталось листьев, и он такой мертвый, что даже смертью уже не пахнет. Древние деревья стоят голые, черные, без листьев. Черные деревья увешаны парашютиками от осветительных снарядов.

Ступни мои онемели, и все ноги покрыты царапинами от камней. Из царапин сочится кровь. У всех она сочится. Но только мне приходится напрягать все силы, чтобы не отставать.

Сразу видно, что вьетконговцы свои первые шаги делали через джунгли.

Восходит солнце. Мы идем дальше. Радист постоянно оглядывается, чтобы убедиться, что я не отстаю. А командир Бе Дан, который постоянно ходит вдоль

колонны туда-сюда, проверяет мое состояние каждый раз, когда проходит мимо, как врач, присматривающий за больным в палате для умирающих. Но не говорит ни слова.

Все это внимание меня оскорбляет. Что я, неженка? Салага какой-то? Мне хочется сказать: - Э, ребята - я ведь американский морпех. И идти я буду, пока ноги не отвалятся. Не парьтесь.

В тусклом мерцающем свете наших крохотных светильников виднеется громадная голова тигра. Здоровенные когти ушли глубоко в землю. Мощные челюсти застыли в прощальном дерзком рыке, от которого тряслись деревья.

Даже в мертвом бенгальском тигре весом все восемьсот футов остается что-то королевское. Мы все представляем себе этого тигра, как ужасающ он был в свои последние мгновенья, как рычал, налетал и хватался когтями за огонь, падавший с небес, как силен и прекрасен он был среди пылающих джунглей.

Несколько часов спустя в пальмовых листьях возникает просвет, и мы выходим из джунглей на мощеную дорогу. Мы проходим цепочкой мимо старого французского километрового столба из белого цемента с выцветшими красными цифрами на нем.

Дальше мы натыкаемся на россыпь воронок от бомб. Несколько бомб попало в эту дорогу, одну из тех, что составляют огромную сеть мощеных дорог, повозочных троп и тропинок в джунглях, которые вьетконговцы называет Стратегической тропой, а американцы - тропой Хо Ши Мина.

На подходе к деревне видим рабочую команду из сотен мужчин, женщин и детей, Рабочую бригаду Дан Конг.

Данконговцы чинят дорогу. Мужчины стаскивают

с холмов валуны с помощью канатов, рычагов и грубой физической силы. Женщины колотят по этим камням кувалдами, разбивая каждый из них на обломки. Дети с молотками разбивают обломки на куски помельче. Этот изнурительный процесс называется «производство гравия по-вьетнамски».

Строительство Стратегической тропы и поддержание движения по ней несмотря на крупнейшие в истории воздушные бомбардировки - невероятная, сложная, величайшая победа над всем и вся, в точности такое же чудо, как то, что совершили американские пионеры в другое время и в другом месте, там, где был только дикий фронтир, и куда одни лишь дикие быки отваживались ходить, пока Дикий Запад не был укрощен до такой степени, что его смогли испоганить бюрократы, барыги и классные руководительницы, которые приехали туда по железной дороге, и остались там, и распространились повсюду как эпидемия.

Полдня мы идем, забираясь все выше и выше в горы, по крутым и неровным дорожкам, пока не уходим так далеко от войны, что кажется, будто и не было ее никогда, да и быть не могло.

Здесь на высоте такая тишина, что замираешь как в церкви, и нарушает ее лишь нежное журчание родников.

Я размышляю: а почему бы нам не бросить наши пушки и не застолбить участки под фермы, и не остаться здесь навсегда. Пускай эти дураки там в долинах дерутся. А мы останемся здесь и будем жить.

Но покой этот из категории тех, что только вводят в заблуждение, а тишина - лишь один из видов военной маскировки. Бодойские разведчики приветствуют нас на тропе. Бодойцы проводят нас мимо часовых, зениток, пушек и блиндажей, в которых живут стрелковые роты элитных войск Северного Вьетнама.

Мы спускаемся вниз, и доходим до мангрового болота. Сотни и сотни чешуйчатых, бледно-зеленых стволов стоят плотной стеной, запустив корни под вонючую воду. Эта вода похожа на канализационные стоки с ошметками овощей, здесь обитают ядовитые змеи.

В этом болоте мы ведем себя с большой опаской, потому что под водой, доходящей до пояса, скрываются воронки от бомб, сброшенных с В-52. Боец может идти и вдруг уйти под воду на двадцать футов.

Оставив болото позади, мы замечаем дым. Дым черный. Слишком много дыма, явно не из труб. На горизонте виднеется огонь.

Переходим на бег.

Через несколько минут слышим, беспорядочный огонь из стрелкового оружия, и на него никто не отвечает.

Мы рассредоточиваемся. Маневр и огонь. Огонь и маневр.

Одна из гаубиц на территории лагеря начинает бахать снарядами. Мы растворяемся в джунглях, а тем временем снаряд разрывается в кронах деревьев, не причиняя никому вреда.

Мы все понимаем, что истребители-бомбардировщики «Фантом» уже вызваны, они уже в воздухе, и минут через двадцать станут бомбить.

Командир Бе Дан глядит на часы, потом на карту. Мы выдвигаемся вслед за ним на новую позицию и ждем наступления ночи. Слышим, как над нами грохочут истребители-бомбардировщики «Фантом», и как падают бомбы. Ушами, ступнями и костями слышим, как падают.

Мы ждем наступления ночи.

Потери наши невелики. Один из братьев Нгуен, Нгуен Ба убит, тело его разорвано в клочья. Другой

из братьев Нгуен, Нгуен Мот, лежит без сознания в гамаке, который несут близняшки Фуонг. Его правую руку оторвало по локоть, обрубок аккуратно перебинтован. Третий из братьев Нгуен, Нгуен Хай, идет рядом с гамаком и держит брата за руку.

Приходится долго, громко и энергично убеждать Боеболку, прежде чем мне удается наконец мотивировать его выдвинуться по тропе. Боеболка превратился в зомби, почти безнадежный случай пациента со стоярдовым взглядом.

Мы с командиром Бе Даном укладываем Сонг на гамак, поднимаем и несем.

Мы плетемся мимо древней осыпающейся пагоды, руин буддистского храма, построенного людьми, что дали когда-то отпор Хубилаю с его Золотыми ордами. Пагода светится во тьме своей белизной. Разрушенные стены обвиты ползучими тропическими лианами. Внутри пагоды, на ложе из красной черепицы восседает бронзовый Будда, позеленевший от времени и покрытый ржавчиной, с толстым животом и улыбкой на лице.

Каменная лестница спускается от пагоды и заходит в реку. Усталые, по пояс голые солдаты с костлявыми коленками, похожие на заляпанные грязью скелеты, сели на корточки на растрескавшиеся каменные ступени и ловят рыбу, привязав черные лески к пальцам рук.

Дальше на берегу слышен смех мужчин и женщин. Раскачиваются фонари, под светом которых голодные бойцы Фронта ищут гигантских лягушек-быков, накалывая их на гарпуны.

Легкораненые бойцы кланяются и предлагают нам суп из лягушек или ароматные жареные лягушачьи лапки в бамбуковых мисках. Улыбаясь, поблескивая золо-

тыми зубами, они машут еще живыми лягушками перед нашими лицами. Лягушки-быки бледно-зеленого цвета; их лапки связаны черными веревочками, и размером они как пушечные ядра.

Мы кланяемся и говорим «спасибо» нашим товарищам, братьям и сестрам, но продолжаем свой путь, думая лишь о том, как нам хочется оказаться снова в родной деревне, где мы сможем ходить по нашим собственным полям.

За пагодой пятьдесят селян-подростков, крепких юношей и девушек, усердно работают, вырубая мотыгами куски мокрого ила, чтобы посадить в богатую черную почву зерна будущего.

Мы следуем за командиром Бе Даном, не обращая внимания на ноющие мышцы, боль и мысли о наших павших и раненых, игнорируя потребность во сне. Мы лишь кости, покрытые кожей, и мы идем домой.

Позади нас под ночным дождем усталый и голодный народ хоронит своих мертвецов в могилах у реки.

Неделю спустя после взятия нунговской боевой крепости жизнь в деревне Хоабинь возвращается к обычному распорядку, только теперь я для всех уже не военнопленный, а испытанный вьетконговский солдат. Полпути пройдено.

Я работаю вместе со всеми на рисовых полях, и тут за мной прибегает Сонг. Я вытираю пот с лица банданой.

— Иди за мной,- говорит Сонг,- Быстро.

Ничего не понимая, следую за Сонг, переходя на бег.

Мы с Сонг скрываемся в тоннеле под «кабинетом» генерала Клыкастого Кота.

Генерал Клыкастый Кот - нгуй, «солдат марионеточ-

ной армии» арвинов, армии без страны, этакой вишистской пустышки, придуманной не без юмора. Этот «кабинет» - фундамент из неотесанных камней, на котором стояла когда-то лучшая в деревне хижина. Хижину разнесли на куски пушки этого генерала. Генерал Клыкастый Кот всегда продолжает переговоры до тех пор, пока не убеждается, что его условия всем понятны.

Сонг заползает поглубже в тоннель и возвращается с автоматом АК-47. Загоняет патрон в патронник.

Ждем.

Пока мы сидим и ждем в тоннеле, Сонг рассказывает мне о прежнем начальнике провинции, полковнике Чу который объявлял о своих визитах в деревню, сбрасывая со своего вертолета пленных.

Слышим, как хрустят ботинки по битой черепице. Замечаем арвинскую «собаку», потом другую.

Арвины - телохранители генерала Клыкастого Кота -тащат свои М16 за стволы, приклады волочатся по земле.

Сонг целится в солдат марионеточной армии.

— Что ты тут делаешь?

Сонг отвечает:

— Охрана.

— А я что тут делаю?

Сонг говорит:

— Дядюшка не доверяет Дай Туонг Клыкастому Коту. А Командир Бе Дан не доверяет тебе. Ты можешь пе-

i Термин, относящийся к режиму, который существовал во Франции в период с 1940 по 1944 год после падения Франции в ходе Второй мировой войны. После капитуляции Франции, нацистская Германия установила контроль над северной частью страны в то время как южная часть, со столицей в городе Виши, управлялась коллаборационистским правительством. Это правительство возглавлял маршал Филипп Петен, который стремился сохранить некоторые аспекты французской автономии в обмен на сотрудничество с нацистами.

ребежать. Вдруг Черные Винтовки готовы заплатить за тебя марионеткам много денег.

Наблюдаем.

Пока генерал Клыкастый Кот важно восходит на разрушенный фундамент, Сонг держит его под прицелом.

Дай Туонг Клыкастый Кот встречает Дровосека улыбкой. Видно, что ему нравится улыбаться, потому что при этом он может похвастаться золотыми зубами.

— Чао онг, Дай Туонг Клыкастый Кот,- говорит Дровосек, кланяясь.

— Кинь чао онг,- говорит генерал Клыкастый Кот, кланяясь.- Приветствую Вас, достопочтенный господин.

Генерал Клыкастый Кот высок и строен, на нем накрахмаленная полевая форма тигровой раскраски, а на груди столько медалей, значков и знаков различия, что ими можно набить обувную коробку. По бокам прицеплены ковбойские кобуры с одинаковыми хромированными револьверами 38-го калибра с рукоятками, отделанными нефритом.

Генерал и Дровосек сидят в бамбуковых креслах в центре разрушенного фундамента. Дровосек передает генералу небольшой красный конверт. Генерал кивает, улыбается.

Генерал Клыкастый Кот жалуется, что денег ему не хватает. Американцы начинают сомневаться в его боевых отчетах. А боевые отчеты нужны, чтобы скрывать потери в виде дезертиров.

Генералу надо еще выплатить три миллиона, которые он задолжал за должность начальника провинции, плюс миллион за генеральские звезды. Генерал говорит, что Дровосек почтенный человек и поймет, что долги надо отдавать. А если деньги поступать не будут, то он не уверен, что сможет составлять бумаги, необходимые, чтобы Хоабинь жила спокойно, и чтобы война ее не коснулась.

Жизненная философия генерала Клыкастого Кота -«живи сам и другим жить давай», лишь бы ему от каждой сделки капала наличка.

За чаем генерал Клыкастый Кот объясняет Дровосеку, что понимает его отношение к тому, что несовершеннолетних девушек силой заставляют работать шлюхами в Кхешане.

Семьи, в которых девушки сопротивляются этому, устраняются в рамках операции ЦРУ «Феникс». Генерал хочет, чтобы Дровосек ясно осознал, что американцы генералу неподвластны, и что он никоим образом не причастен к этому преступлению против народа, и никак за него не отвечает.

Дровосек внимательно слушает, потом кивает головой.- Тебя не тронут. Нам из лесу сообщали. Мы знаем, что ты непричастен. А в лесу решение принято, и эту проблему скоро решат.

Генерал Клыкастый Кот успокаивается, прихлебывает чай.

Оба молча пьют чай.

— Плохо, - говорит генерал - когда длинноносые превращают наших детей в шлюх.

— Да,- говорит Дровосек.

— Это все американцы,- говорит генерал Клыкастый Кот и ставит чашку на стол.

— Да,- говорит Дровосек не глядя на генерала,- Это все американцы.

Прилетает снаряд-недолет. Бам!

Огненный шар разрывается на длинные полосы, расправляет словно паук лапы, огромный как дом. Шипящие ошметки фосфора разлетаются в воздухе, оставляя за собой белые дымные следы.

Этот недолетевший снаряд - «Вилли Питер», белый фосфор. У белого фосфора характерный вонючий запах, забыть который нелегко.

К нам бежит горящий ребенок. Одежды не осталось, ее сорвал огонь. Лицо - один раскрытый рот и нечеловеческие глаза.

Когда мы добегаем до нее, она держит руки подальше от тела, боясь прикоснуться к себе. Она вопит без остановки. Лицо ее скорчилось от боли в ужасную гримасу. От тепла ее тела крупицы белого фосфора воспламеняются, а воздух питает огонь. Эти крупицы прожигают мясо, и с шипением доходят до костей.

Мы с Дровосеком хватаем ее, пытающуюся плескать воду на свои раны. Она дерется с нами. Дровосек пытается ее удержать, но она как дикая кошка. Я бью ее боковым ударом по голове мясистой частью кулака - несильно, только чтобы она потеряла сознание от удара.

Мы шагаем по дамбе, я несу ее на руках, и нас встречает вся деревня. Женщина садится на корточки на дамбе и страдальчески вопит, и никак не может перестать, и звук этот причиняет физическую боль.

Водой Вакси проталкивается сквозь толпу со своей санитарной сумкой.

Но она уже мертва. Ей никто и ничем уже не поможет.

В тот же день все готовились к похоронам.

Проходит неделя после похорон, как весь город собирается вновь, только на этот раз по более радостному поводу - в связи с долгожданной свадьбой между близняшками Фуонг и двумя братьями Нгуен, оставшимися в живых.

Мыс Сонг не спеша шагаем в прохладном ночном воздухе к хижине семьи Нгуен. До нас доносятся негромкий смех и веселые голоса переговаривающихся людей.

В хижине в главной комнате мерцают свечи, и вовсю играет музыка.

Нас приветствует старейший из Нгуенов, исполненный достоинства маленький старичок, который кланяется и приглашает нас в дом. Мы кланяемся в ответ, и Сонг вручает ему красный конверт, в котором немного денег. Сонг благодарит его за то, что он нас пригласил.

Садимся. Угощаемся свининой, овощами, фруктами, рисовым вином и пирожными. Пьем зеленый чай. Все очень вкусно пахнет, а на вкус еще лучше.

Праздник продолжается всю ночь. Одни заваливаются спать, другие подремлют чуток и просыпаются, чтобы с новыми силами продолжить участие в празднике.

На рассвете нас приветствуют братья Нгуен, Мот и Хай. У Мота один рукав традиционного голубого шелкового кителя с высоким воротником аккуратно заколот булавками у обрубка руки, которую он потерял в выиграном сражении у нунговской крепости, в котором погиб его брат Ба.

Когда старейший из Нгуенов подает знак, мы начинаем шествие к дому двойняшек Фуонг.

Процессия, движущаяся по дамбе, выглядит непривычно нарядно по сравнению с нашими обычными камуфляжными одежками. Мой воскресный костюм висит в шкафу в моей комнате в Алабаме, но черный пижамный костюм выглядит сейчас намного наряднее, чем обычно, благодаря красному шелковому шарфу, который пошила мне Сонг.

В доме Фуонгов шаферы вручают отцу невест подарки: рисовое вино и шоколадного цвета тиковый поднос с грудой арековых орехов и листьев бетеля.

Нас приглашают войти.

Поднос в качестве подношения ставится к алтарю предков. Зажигают красные свечи и читают молитвы предкам.

Братья Нгуен кланяются алтарю и старейшему из Фуонгов, который кланяется, довольно улыбается и, похо-

же, уже чуток выжил из ума, а потом они кланяются матери невест, она очень счастлива, может даже счастливее самих невест.

Затем братья Нгуен со своими шаферами отправляются за близняшками Фуонг.

Гости пьют чай и болтают, пока в главную комнату не возвращаются невесты с женихами - все вместе, и все сияют от счастья.

Все гости дружно шествуют обратно к дому женихов.

Вернувшись в хижину Нгуенов, невесты с женихами кланяются алтарю, который установлен в честь духа земли Кса, живой земли. Они держат в руках благовонные палочки и просят разрешения войти в дом.

Невесты и женихи долго кланяются всем родственникам, никого не пропуская. Мне это напоминает День поминовения в Алабаме, когда незнакомые двоюродные братья и сестры, тетки и дяди пытаются представиться все одновременно. Бабушка моя, сказала бы по этому поводу: у них столько родни, что пришлось бы нанять команду юристов из Филадельфии, приди кому-нибудь в голову распутать все корни их фамильных деревьев.

По дороге домой я старательно уклоняюсь от ответов на замечания Сонг о том, как, должно быть, замечательна семейная жизнь. Она стеснительная такая, но я-то знаю, что втайне она от меня без ума. Может быть, когда буду убегать, смогу забрать ее с собой. А если не получится, всегда смогу прислать за ней попозже.

Когда мы с Сонг поженимся, там, в Мире, ей захочется покупать цветные телевизоры, перстни с рубинами и стиральные машины. Дважды в неделю она будет делать укладку в роскошном салоне красоты, растолстеет и будет валяться в кровати дни напролет, смотреть по телевизору мыльные оперы, поедая конфетки и покрикивая на служанок. Просто фильм ужасов какой-то.

После свадьбы я отправляюсь в нашу хижину. Сонг идет навестить свою лучшую подругу, беременную Боевую Вдову.

Я усаживаюсь на своей тростниковой циновке и рисовым серпом вырезаю себе новую пару сандалий «Би-Эф Гудрич». Разрубаю кусок покрышки от колеса грузовика, найденный Джонни-Би-Кулом среди остатков трехосника, подорвавшегося на мине на дороге.

Совершенно неожиданно меня сбивает с ног толчок от ударной волны, и в Землю попадает черная комета.

Небеса рушатся, и весь мир разрывается на куски. Я чувствую себя как салага в Кхесани под первым серьезным обстрелом. От артиллерийских снарядов земля не подпрыгивает - таких больших нигде не делают. Это «Дуговая лампа», налет В-52.

Морские мины сбрасываются со ста миль, с боинговских стратегических бомбардировщиков «Стратофор-тресс», которые летят так, что их даже не слышно.

Американские бомбардировщики разносят тропу Хо Ши Мина в щепки, превращая в пар тиковые деревья, высокие как нью-йоркские небоскребы и старые как сам Иисус Христос.

Бомбовый налет оставляет после себя полосу, опустошенной земли с милю длиной, испещренной воронками.

Бегу к бомбоубежищу. Но вижу Джонни-Би-Кула, который пытается затащить своего буйвола в буйволиное убежище.

Я останавливаюсь помочь, потому что знаю, что Джонни-Би-Кул - такой упрямец, что в бомбоубежище не залезет до тех пор, пока его буйвол не окажется в безопасном месте.

Буйвол тоже упрям, неповоротливый гигант, который на вид туп невероятно, совсем как алабамская корова -если бы коровы там обладали телосложением динозавра. Джонни-Би-Кул тянет буйвола за медное кольцо в носу,

а я тем временем пинаю черно-серого монстра под зад.

Мы кряхтим и пыхтим.

Девственный леса целыми акрами взлетают над горизонтом.

В конце концов я провожу ускоренный сравнительный анализ весов и габаритов и хватаю в охапку Джонни-Би-Кула. Я поднимаю его и тащу в бомбоубежище, а он дрыгает ногами и вопит.

Сонг дожидается нас у бомбоубежища. Она говорит: - Заходи, Баочи, брат мой. Подруга моя рожает и хочет, чтоб ты был здесь.

В бомбоубежище лежит Боевая Вдова, у нее схватки. В убежище, освещенном четырьмя керосиновыми лампами, пахнет спиртом. Парашют маскировочной раскраски растянут под потолком тесного помещения. Боевая Вдова лежит на спине на матраце, набитом соломой.

Боевая вдова мычит от боли, истекая кровью.

Она похожа на человека с брюшным ранением.

Боевая Вдова замечает меня.

Даже во время самых жестоких приступов родовых схваток она прожигает меня взглядом, глядит на меня с яростью и светится от гордости. Боевая Вдова не отрывает от меня глаз, наполняя содрогающийся тоннель радостью, которой полны ее глаза.

Пока бомбы весом с тонну каждая вытрясают пыль из крыши убежища, Боевая Вдова с кряхтеньем продвигает своего малыша-вьетконговца навстречу миру, дюйм за дюймом, по-прежнему глядя на меня, сражаясь со мною с помощью своей утробы, сжимая в руке с побелевшими костяшками пальцев маленький белый гипсовый бюст Хо Ши Мина.

В другой руке она держит игрушечный бамбуковый автомат, который вырезал Дровосек.

Джонни-Би-Кул влажной тряпкой вытирает Боевой Вдове лицо, потом выжимает несколько капель воды ей на губы.

Сонг присаживается рядом с подругой, пытаясь ее поддержать. Сонг вся дрожит. Она качается взад-вперед, дожидаясь, когда прекратится грохот бомб с В-52. Ее черные пижамные брюки грязны - Сонг обмочилась.

Трогая Сонг за плечо, спрашиваю: «Косо кхонг?» -«Страшно?»

Сонг поднимает глаза, улыбается, кивает.

Черные Винтовки застрелили мужа Боевой вдовы, поэтому она встала на его место в строю. Рождение этого ребенка означает, что вместо одного бойца Фронта она предоставила двоих. И для всего рода это важное событие; этот ребенок - будущее деревни.

Издав яростный восторженный хрип, Боевая Вдова выстреливает в меня малышом-чиенси как лоснящейся розовой миной из миномета.

Малыш делает вдох и начинает плакать. Сонг говорит: - Мальчик родился!

Сонг поднимает пухлого, лысого, лоснящегося и красного малыша-коммуниста, но Боевая Вдова отворачивается, она боится взглянуть на малыша, боится из-за дыма, который рассеивают над деревьями американские воздушные пираты, чтобы губить джунгли. Вьетнамские матери боятся, что у них родятся двухголовые и безрукие малыши. У некоторых двухголовых и безруких малышей вместо рук плавники, или два тела, прикрепленные к одной голове, а иногда они рождаются с сердцами, которые не внутри их тел, а снаружи. Иногда случаются и другое, такое, на что лишь намекают взглядами и гримасами, нечто столь ужасное, что никто не берется описывать.

Малыш издает могучий вопль, и всем становится легче на душе.

Сонг укладывает малыша маме на грудь и тихо разговаривает с ней. Боевая Вдова расстегивает черную блузку, распахивает ее и дает малышу тяжелую грудь.

Голодный малыш сосет материнское молоко из темно-коричневого соска. Мама кормит малыша и напевает ему на ухо песенку.

На деревню опускается тишина.

Бомбежка закончилась, и Командир Бе Дан приходит с бойцами, чтобы отнести Боевую вдову обратно в ее хижину.

Перед тем как ее понесут наружу, Боевая Вдова протягивает малышу игрушечный бамбуковый автомат. Крошечная ручонка хватается за белое дерево. Малыш помахивает игрушечным автоматом взад-вперед, потом засовывает его в рот.

Темнеет. Я вхожу в Кхешань в солидном наряде, который приготовила для меня Сонг. Со мною командир Бе Дан и Дровосек. Братья Нгуен и близняшки Фуонг -новобрачные - тоже идут с нами, но держатся на расстоянии.

Мне небрежно отдают честь с полвзвода армейских чмошников, все пьяные, набиты деньгами, выбрались трусы проветриться в популярном шалмане Бивера Кливера в той части Кхешань, которую мы прозвали «Город грехов».

Из шалмана выходит Фанни-Ганни, компаньон Бивера Кливера. Он толстый, в очках в роговой оправе с толстыми стеклами. Из-за этого глаза его кажутся чересчур большими.

Фанни-Ганни ест жареную курицу и смеется. Довольный - как свинья в говне и даже больше того. Он обгладывает куриную ножку, лыбится и кивает каждому заходящему клиенту.

Он обвивает рукой белокожую девчонку, которая выглядит как младшая сестренка какой-нибудь проститутки. У девчонки миловидное детское личико, с которым резко контрастируют накрашенные глаза.

Она читает сборник комиксов о финансовых авантюрах Дяди Скруджа, дядюшки Дональда Дака.

— Эй, бейби,- говорит она, не отрывая глаз от книжки,- Я Трейси. Я девочка-целочка. Я хотеть. Я так хотеть. Я тебя любить, Джи-Ай. Не херня.

Отдавая мне честь куриной ногой, Фанни-Ганни говорит:

— Валяйте, сэр.

С южным акцентом он добавляет:

— Отдерите, чтоб зенки повылазили. Классная девка! Мы их сюда со всего Вьетнама стаскиваем. Должны быть от двенадцати лет. Моложе не пойдет, сисек нет. Короче, Трейси тринадцать, и сиськи только расти начали. А киска! Гладкая как ракушка, и тугая...

Фанни-Ганни снова мне лыбится и подмигивает.

Тринадцатилетняя шлюха не смотрит мне в лицо. Она хватает меня за руку и пытается затащить вовнутрь. Через дверь я вижу, что все стены обклеены разворотами от «Плейбоя».

Из шалмана доносятся звуки секса и смеха, и несет смесью запахов из застоявшегося сигаретного дыма, дешевых духов и пота.

Я высвобождаю руку и иду прочь от девчонки, после чего она поднимает черный топик и на секунду показывает сиську размером с прыщ.

Показ Трейси вызывает рев и со стороны отделения хихикающих крыс, которые проталкиваются мимо меня, возбужденно устремляясь за ней.

Полночь.

К этому времени все похотливые морпехи отступили за колючую проволоку, сидят, не высовываясь на своих базах, спрятавшись за стенами из мешков с песком, минами «Клеймор» и секторами перекрестного огня.

В той части деревни, где располагается рынок, из темноты материализуются люди, армия привидений в белых бумажных шляпах.

Тигриный Глаз поднимает руку, и люди замолкают. Люди смотрят на меня и мою форму с любопытством, страхом и ненавистью, пока Тигриный Глаз не объясняет им, кто я такой - Баочи, Чиенси Май, друг.

Командир Бе Дан и отделение чиенси проталкиваются сквозь толпу, пихая в спину комендор-сержанта морской пехоты средних лет.

Фанни-Ганни голый, во рту кляп, руки за спиной перекинуты через бамбуковый шест и связаны. Он тяжело дышит, скулит, потеет как свинья.

Нгуен Хай и командир Бе Дан берутся за концы бамбукового шеста под руками Фанни-Ганни, и приподнимают его.

Они опускают его в яму глубиною фута три.

Тигриный Глаз подходит к яме и глядит сверху вниз на Фанни-Ганни: - Ты должен заплатить народу кровью.

Тигриный Глаз обращается к собравшимся по-вьетнамски:

— Когда-нибудь война закончится. Американцы оставят нас в покое. Американские солдаты отплывут от берегов Вьетнама, чтобы как чума напасть на какую-нибудь другую маленькую страну, страну послабее, страну, жители которой - не крепкие бойцы, но люди, которых можно покупать и продавать как скот. Пускай американцы до луны доберутся, но им никогда не сломить воли вьетнамского народа. Наш дух силен, и общая борьба делает нас братьями и сестрами. Американские бомбы могут убивать нас, но никакой захватчик никогда не сможет уничтожить нас как народ.

Близняшки Фуонг выводят вперед толстого вьетнамца в белой рубахе, белых штанах и белых туфлях. Они пинками ставят его, со связанными руками и завязанными глазами, на колени.

Мужчина умоляет и плачет. Когда его плач ни к чему не приводит, он начинает плеваться и ругаться. Где-то

в глубине толпы какая-то женщина начинает вопить, ее держат за руки, она пытается вырваться.

Дровосек выходит вперед. Он поднимает руки над головой и тут же опускает. В свете факелов горячим серебром мелькает кривой клинок ятагана, который отрубает толстяку голову. Голова укатывается в тень. Тело оседает вперед, ноги корчатся в судорогах и дергаются. Кровь с напором выбрасывается из обрубленной шеи, сильно и обильно. Черная лужа крови впитывается в песок.

Близняшки Фуонг берутся за бамбуковый шест под руками Фанни-Ганни и вытаскивают его из ямы. Они грубо волокут его на край опушки и привязывают к пальме. Вытягивают бамбуковый шест и высвобождают руки, разрезая путы.

К дереву прибывает группа из двенадцатилетних девчонок с молотками. Две девчонки тащат деревянные колодезные ведра. Они ставят ведра верх дном и встают на них.

Пока Фанни-Ганни пытается вырваться, выпучив глаза и исходя воплями под кляпом, четверо девчонок приколачивают гвоздями к дереву его руки и ноги.

Еще одна девчонка выходит вперед. Она высокая, с белой кожей. Она, стройная, грациозная, красивая, движется очень медленно. На ее безупречном лице ни одной азиатской черты. Классическая голубоглазая рыжеватая блондинка с манящими глазами, раздувающимися ноздрями и капризно выпяченной нижней губой. Зовут ее Ангелочек.

На Ангелочке джинсы, кроссовки «Адидас» и желтая майка, растянутая тяжелыми круглыми грудями. На майке красуется надпись «БОГАТАЯ СУЧКА» из блесток, которые посверкивают в мерцающем свете факелов. На шее болтаются длинные бусы из розовых пластмассовых шариков.

Фанни-Ганни глядит на Ангелочка. Глаза его полны слез, он плачет, ничего не может понять. Он глядит на Ангелочка так, словно во сне узрел богиню. Потом отводит взгляд от Ангелочка и замечает меня, встречается со мной глазами, пялится на мое лицо и на форму армейского капитана.

Ангелочек протягивает руку и дотрагивается до щеки Фанни-Ганни, вытаскивает кляп, склоняется к нему настолько близко, что он может ощутить запах дешевых духов между ее грудями, так близко, что от ее горячего дыхания толстые стекла очков затуманиваются. Она целует его в губы своими безупречными губами, тесно прижимается к нему своим великолепным телом.

Удивленное выражение на лице Фанни-Ганни сменяется гримасой ужаса. Он дергается, вопит, скулит, стонет, кашляет, охает, и снова вопит.

Поздно, однако.

Ангелочек поворачивается и демонстрирует зрителям-селянам окровавленный нож в окровавленной руке. В другой руке - ее трофей, кровавый кусок розовой плоти.

Она показывает его Фанни-Ганни. Когда она показывает его, глаза Фанни-Ганни пытаются выскочить из орбит. Он изо всех сил пытается завопить, но не в силах издать ни звука.

Девчонки, которые стоят на колодезных ведрах, принимаются за дело. Одна зажимает нос Фанни-Ганни, а другая тем временем пережимает ему глотку. Наконец он вынужден открыть рот. Ангелочек запихивает Фанни-Ганни в рот его же окровавленный член с яйцами. Девчонки на деревянных ведрах держат его за голову и продолжают сжимать глотку, пока Ангелочек сшивает губы грубой черной ниткой.

Покончив с шитьем, Ангелочек вытаскивает из кармана джинсов нечто похожее на отполированную

до блеска винтовочную гильзу. Она выкручивает из нее ярко-красную губную помаду.

— Ты, Феникс,- говорит она, указывая помадой на Фанни-Ганни. Странно слышать, как человек с таким американским лицом говорит по-английски с таким сильным вьетнамским акцентом.

Наступает полная тишина, как после битвы.

Все расходятся.

Я вытаскиваю тяжелый пистолет из наплечной кобуры и целюсь в Фанни-Ганни. Он может еще несколько дней провисеть вот так на пальме, вопить будет, а тем временем птицы и муравьи займутся его глазами, и черви будут заползать в его рану в паху и выползать обратно.

Довожу до вашего сведения: с милосердием у меня плоховато.

Дровосек кладет руку мне на плечо - это сигнал, что командир Бе Дан, братья Нгуен и близняшки Фуонг выдвигаются. И мы уходим оттуда, где некий умирающий сержант морской пехоты остается висеть, прибитый к дереву, изувеченный, с губами, размалеванными красной помадой, как у шлюхи.

Мы уходим бесшумно, как привидения. Мы утыкаемся в плотную черную стену джунглей, и эта стена отворяется пред нами и пускает нас внутрь.

Я сижу под землей в тайном тоннеле под нашей хижиной. Залез, чтобы поизучать старый глиняный макет оперативной базы Кхешань. Позиции американцев обозначены черными флажками. В Кхешани я провел год, и никогда не имел столь подробной информации об этой базе.

Пока командир Бе Дан гоняет шомполом по стволу своего автомата, Сонг разряжает изогнутые магазины из брезентовых подсумков. На его тускло-серебристой пряжке красная звезда.

В золотистом свете Сонг как полинезийская принцесса; ее длинные черные волосы чернее ночи за порогом хижины. Патроны в ее маленьких руках мерцают и поблескивают как античные золотые изделия, приносимые в жертву божеству. Масляной тряпицей Сонг протирает каждый патрон до чистоты, тщательно, почти с любовью, а потом с щелчком вставляет его обратно в изогнутый магазин.

Командир Бе Дан собирает свой автомат, четко, по деталям, не сбиваясь с ритма. Он - враг моего правительства, но для меня он хороший человек.

Бывает так, что взаимное уважение между людьми, которые дерутся со смертью с противоположных сторон заграждений, становится выше всяких там знамен.

Чтобы убить человека, настолько преданного делу, как командир Бе Дан, нужен человек, который своему делу предан никак не меньше. А люди, преданные своему делу - такая редкость, что бессмертие командиру Бе Дану практически гарантировано.

Командир Бе Дан одобрительно кивает, спуская курок незаряженного автомата.

Он протягивает здоровую руку. Сонг наклоняется, целует ее и подает ему полностью набитый изогнутый магазин, тяжелый от тридцати золотистых пуль, которые понадобятся ему, чтобы сражаться с Черными Винтовками.

Командир молча принимает магазин и вставляет его в автомат, потом досылает патрон в патронник. Он прислоняет заряженный автомат к стене хижины.

В полдень, когда солнце нехило палит, на хребте фыркающего черного буйвола, которого приводит восьмилетняя девчонка прибывает обед. Девчонка управляет массивным монстром, тащит его за собой, сомкнув пальцы на тяжелом латунном кольце, продетом через нос буйвола. Когда буйвол мешкает или сбивается с кур-

са, погонщица карликового роста резко шлепает животное ладошкой по носу.

Когда мы начинаем разбирать обеденные узелки из двух огромных глиняных горшков, висящих на буйволе по бокам, ко мне подходит Боеболка, здоровается и улыбается. Теперь-то я ему полюбился - наверное, потому что я единственный взрослый человек здесь, который находит время, чтобы поиграть в игры с ним и детишками.

Снаряд разрывается на земле в миле от города. Мы не обращаем внимания. Обычный недолет. Просто бравые пушкари играют в свои дурацкие игры.

Темно-серые клубы дыма взметаются над лесом в двух сотнях ярдов к востоку отсюда, затем доносятся приглушенные разрывы. Это заградительный и беспокоящий огонь. Американцы и солдаты марионеточной армии наобум выпускают снаряды по районам, в которых по донесениям разведки отмечены передвижения войск.

Однако эти снаряды явно выпускаются без намерения что-либо поражать, будь это хоть призрачные батальоны Вьетконга, но это и не пристрелочные выстрелы. Все снаряды бьют в одну и ту же точку, плотно, не по площади. Люди гибнут при стрельбе по площадям, а при плотной стрельбе опасность поражения невинных прохожих сводится до минимума.

Генерал Клыкастый Кот - продажный чиновник, конечно, но дела ведет честно. Генерал Клыкастый Кот палит из своих ржавых старых пушек, выполняя условия контракта с Дровосеком. Летящие сюда снаряды -предупреждение.

Командир Бе Дан, Дровосек и Водой Бакси разбегаются по дамбам в разных направлениях. Сонг куда-то пропала.

В небе полным-полно вертолетов. Саранча-убийца

летит, вооружены до зубов. Ганшины и транспортные вертолеты, жужжат высоко в небе, не торопясь, выжидая, когда стихнет огневой вал артиллерии. Можно не сомневаться — командиры рот сейчас выкрикивают в трубки раций всякие неприличные слова, спрашивая, что за тупорылый сучонок открыл огонь на десять минут раньше времени, и что за тупорылый сучонок продолжает палить лишние десять минут.

Все бегут кто куда.

Я не двигаюсь с места.

Джонни-Би-Кул машет на прощанье и уносится прочь, чтобы позаботиться о своем буйволе. Моя нога все еще плоховато действует из-за ранения, которое я получил на боевом задании.

Идти я еще могу, но вот когда приходится бежать, я становлюсь неуклюжим, медленным и неловким.

Первое, что я когда-то понял о жизни во вьетконговском туннеле - то, что они сооружались не для рослых людей. Я проползаю несколько ярдов, потом устраиваюсь на корточках и с силой протискиваюсь спиной по земляной стене. Я даже руки своей, поднеся к лицу, не различаю.

Дышать нечем.

Глина стянула с меня резиновые сандалии, и сейчас, холодная и мокрая, застывает вокруг пальцев на ногах. Натыкаюсь лицом на паутину.

Отплевываюсь.

В воде бултыхаются мохнатые комочки.

Слышу, как крысы цепляются когтями, выбираясь на сухое место.

Взрывы отдаются в стене под моей спиной.

Влажная земля обсыпает меня со всех сторон. Я снова отплевываюсь.

Кашляю.

Глаза забиты грязью.

Я прижимаюсь ухом к холодной стене тоннеля и различаю звуки сражения, сильные удары, ритмичные вереницы бьющих в цель капель и разборчиво, не хуже, чем по полевой рации, грохотанье танков.

И я прикидываю: сейчас они взорвут тоннель, сейчас они взорвут тоннель, точно знаю - сейчас они его взорвут. Там, наверху, какой-то тупорылый хряк стоит и дергает за чеку на Вилли Питере. Вилли Питер - это такая светло-зеленая баночка с желтой полосой.

Выбравшись на свет, я отдыхаю лежа на животе, втягивая в себя воздух, мне холодно, я весь мокрый, облеплен илом и опавшими листьями, весь потный.

Где-то мычит буйвол в жуткой предсмертной агонии.

Когда я встаю на ноги, то вижу, как мир вокруг погружается по уши в дерьмо.

Танки - как грузные чудища, облепленные грязью, они цепью идут в атаку через рисовые поля, без усилий пробивая дамбы, размалывая рис между тяжелыми скрипящими траками, уничтожая урожай, глубоко вгрызаясь в землю, как раздувшиеся железные боровы, хрюкающие в грязных лужах.

На той стороне деревни вовсю слышен огонь из стрелкового оружия - разведка боем, точно по распорядку, и я понимаю, что это штурм.

Треск АК начинает смешиваться со звонкими выстрелами Ml 6.

Перестрелка становится все более ожесточенной.

Джонни-Би-Кул достает гранату из пасхальной корзинки, стягивает жестяной колпачок с бамбуковой рукоятки, просовывает большой палец в вытяжное кольцо из телефонного провода и бросает гранату, так сильно, как только может.

Граната описывает дугу, бечевка разматывается до упора, натягивается и выдергивает из гранаты чеку

воспламенителя. От трения механизм воспламенения зажигается. Еще пара-тройка секунд полета, и граната взрывается.

Шум достигает ужасающего уровня, и дым от черного пороха проплывает по полю боя вдоль земли как туман.

Короткие стволы М16 выплевывают искры золотого огня, а Джонни-Би-Кул бросает гранаты в танк.

Я выглядываю из-за теплой туши мертвого буйвола. Танк, вроде бы, не поврежден.

Пули как иглы пронзают воздух над головой, буйволиная туша от них покачивается, и я понимаю, что пора менять позицию.

Когда я поднимаюсь, получаю скользящий удар по голове.

Я падаю на спину.

В небе надо мной черным-черно от кувыркающихся гранат.

Гляжу, как лениво пролетают гладкие зеленые яйца. Кто-то разбрасывает твердые шумные зерна, из которых прорастает смерть.

Повсюду вокруг люди кричат друг на друга.

Я не понимаю, что происходит.

Придя в сознание, ползу на четвереньках, ищу оружие.

Я вижу, как арвинский офицер скручивает шею рыже-золотистому петушку Дровосека. Арвин запихивает голову цыпленка под ремень. Арвин уходит, а мертвый цыпленок бьется об его бедро.

Армейские которым по возрасту и велосипед доверять рановато, выполняют важное задание по лишению противника ресурсов. Они выстроились в одну шеренгу и мочатся на перелатанные джутовые мешки, набитые рисом, которые они вытащили из тоннелей мясными крюками.

Я замечаю, как пять арвинов армии прячутся за хижиной. Арвины накладывают на себя перевязки, чтоб их вывезли на медицинских машинах подальше от боя.

Армейские хряки захватили Бодоя Бакси. Краснорожий сержант бьет Бодоя Бакси по макушке. Водой Бакси не дергается, но дерзко сверкает глазами в ответ, не склоняя головы, и, каждый раз, когда ему задают вопрос, плюется. Они бьют его по рту. Он плюется в них кровью.

Я что-то кричу Водою Бакси, но слова мои теряются где-то у меня в груди.

Арвинские солдаты беззаботно болтаются посреди этого цирка ужасов как Гекльберри Финны, прогуливающие школу и выбирающие место для рыбалки.

Они повесили Сонг. Взяли обрывок колючей проволоки и повесили Сонг на огромном банане. У нее сломана шея. Ее язык высовывается изо рта, он черный и нелепый.

Три пацанчика с детскими мордашками стоят на капоте старого французского броневика и тычут в покрытые синяками бедра Сонг стволами своих Ml 6.

Не было б войны, эти ребятки так и околачивались бы у бильярдной в каком-нибудь городке, говоря друг другу «Иди в жопу!» достаточно громко, чтобы услышали проходящие мимо школьницы.

Я пытаюсь сделать шаг, еще всего один лишь шаг. Не выходит. Валюсь на землю. Лежу ничком на земле и гляжу, как огромная тень накрывает мое лицо.

Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка.

Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм.

Мы ранены, и потому невидимы.

Добродушный медик опускается на колени и покрывает мазью мои лицо и руки. Солнце бьет в глаза, и я его не вижу.

Я говорю: - Спасибо, кореш.

Переворачиваюсь налево в сторону приглушенных стонов. Какой-то санитар-салага удумал: притащил сюда Боевую Вдову, мать Би-Нам Хая, и оставил ее, раненую, на ворохе окровавленных перевязочных пакетов - решил, что ее вывезут на медицинской машине.

Кто-то смеется, но это не Тренер. Тренер валится на спину, выплевывая кровь.

Кто-то где-то воет, долго и жутко, и в голову приходит мысль: «Не может же человек так орать», и носильщики, которые загружают раненых, застывают и прислушиваются. И видно, что один из носильщиков, невысокий парень с брюшком, увешанный подсумками, до отказа набитыми перевязочными пакетами, мочится прямо в штаны, но еще не знает об этом. Он прислушивается к этому вою, а на лице его такое выражение, будто заостренный осколок только что пронзил ему ногу.

Мексиканец с большими усами раскачивается взад-вперед, а тем временем его пухлощекое округлое лицо с квадратными белыми зубами рассказывает всем по-мексикански о том, что он только что разработал убийственную программу мести, потому что гуки убили всех его друзей. Санитары привязали мексиканца канатом. Время от времени мексиканец кричал матом.

Когда меня укладывают в чрево ревущей машины, похожее на пещеру, я вижу, как солдаты кувалдами вгоняют в землю стальные прутья в поисках тоннелей.

Тоннельные крысы - искусные старатели, умельцы раскапывать всякие штуки там, где им быть не следует.

Солнце закатывается, но в какой-то тоннель зашвыр-

нули гранату «Вилли Питер», и деревня освещена белыми и желтыми вспышками новых взрывов. Эти разрывы гремят как состав груженый боеприпасами, который взорвался от экстремальной жары.

Армейские санитары поднимают на борт вертолета раненого и укладывают его рядом со мной, непрестанно разговаривают с ним, ободряя, осторожно прикасаясь к нему, чтобы он не ощущал себя брошенным, но можно разглядеть выражение его глаз, и оно уже объявило его покойником.

После того как последний санитар загружает последний похоронный мешок, словно тяжеленный тюк с бельем, санитары спрыгивают через грузовую дверь и забегают под свист турбин, низко пригнувшись, чтобы не попасть под почти невидимые лопасти, отворачивая лица от укусов воздушных струй.

Я плыву в морфийном тумане, отключившись, и все происходящее, в чем я участвую, движется все медленней и медленней, и движение это может застыть и прекратиться в любой момент.

Я погружаюсь в теплый сон, а армейский санитар напротив меня диктует в трубку полевой рации. Он зачитывает имена и личные номера погибших. Где-то далеко отсюда в уютной тихой конторке крыса-сачок ловко обращает липкую красную кровь в чистые белые формуляры, чтоб ее можно было принять на учет и забыть.

Я качаюсь на волнах теплого сна и воспоминаний, и меня греет мысль о том, что не успеет взойти солнце, как Дровосек с командиром Бе Даном вернутся в деревню, расставят часовых, перевяжут раненых и похоронят убитых. И мертвые останутся навеки среди живых, уснув в священной земле, богатой и плодородной, удобренной кровью и костями их предков.