Что случилось с Россией

На опасность бюрократизации рабоче-крестьянского государства с тревогой указывал еще Ленин, полагавший действенным лекарством от этой болезни регулярные «чистки» партии и советского аппарата. По мере ужесточения сталинского террора публичные, гласные «чистки» сменились системою тайного сыска и всеобщего доносительства, когда не оставалось ни одного производственного коллектива, ни одной коммунальной квартиры без «сексотов» (т.е. «секретных сотрудников») ОГПУ/НКВД. Ряды «номенклатуры», как и всей прослойки служащих, в годы Большого Террора поредели в гораздо большей степени, чем ряды рабочего класса. Запуганная еженощными арестами, «номенклатура» внешне не производила впечатление господствующего класса, хотя стала им в этот самый момент. Она пришла к власти не потому, что усиленно рвалась к ней - совсем наоборот: она оказалась у власти автоматически. Просто в результате организованного сталинистами и осуществленного руками «номенклатуры» закрепощения рабочих и крестьян в сложившемся в этот момент обществе оказалась не заполненной социально-экологическая ниша господствующего класса. Пока не было порабощенных - не было, естественно, и господствующего класса; чуть только возникло общество полуфеодального типа - образовавшаяся ниша быстро заполнилась, господствующий класс на шею народу моментально нашелся.

С оказавшейся у власти «номенклатурой» быстро сомкнулись генералитет и высшее офицерство армии и прочих вооруженных сил; верхушка творческой интеллигенции («народные» и «заслуженные») и «остепененные» научные кадры, которых «поплавок» в виде защищенной диссертации на всю оставшуюся жизнь освобождает от всяких обязанностей перед обществом (но, увы, отнюдь не наоборот). Но стержнем «номенклатуры» всегда оставалась партийно-государственная бюрократия. Последняя, хотя и не имела в своей собственности средств производства, но фактически распоряжалась - с пользою в первую очередь для себя - всем государством, а следовательно, и принадлежащими государству средствами производства всей страны. Еще основоположники марксизма указывали, что бюрократия фактически владеет государством, и это и есть ее собственность на средства производства; вот почему и наша «номенклатура» вполне может рассматриваться, как эксплуататорский класс.

Но коль скоро классовое господство «номенклатуры» возникло не на базе обычной собственности на средства производства, то и форма присвоения прибавочной стоимости у этого класса отличается большим своеобразием. Своя рука - владыка, и «номенклатура», фактически бесконтрольно распоряжавшаяся до недавнего времени всеми материальными ценностями страны, ту долю национального дохода, которая выделялась для народного потребления, не всю распределяла между производителями материальных благ - рабочими и колхозниками; до предела занижая оплату труда рабочих и колхозников, «номенклатура» старалась побольше денег из доли государственного бюджета, предназначенного для потребления, отчислить в общественные фонды потребления; а потом не менее бесконтрольно запускала лапу в эти фонды, и присваивала произведенный рабочими и колхозниками прибавочный продукт в виде тех конкретных материальных благ, которые можно раздобыть через общественные фонды потребления.

Под общественными фондами потребления обычно понимают содержащиеся за счет государства отрасли социального обслуживания населения, предоставляющие последнему бесплатно материальные блага и услуги или денежные выплаты, т.е., в первую очередь, здравоохранение, просвещение и социальное обеспечение. На этих отраслях нет необходимости останавливаться - их роль в обществе очевидна. Но это слишком узкое представление. «Номенклатура» за десятилетия своего господства в квази-советском обществе сумела значительно расширить список отраслей, услугами которых она стала пользоваться тоже бесплатно или на льготных условиях.

Если внутри здания министерства, в которое вход - по пропускам, в уютной столовой, при отменном качестве блюд, их цены наполовину ниже, чем во всех общедоступных столовых, а возникающие при этом убытки покрываются дотацией из государственного бюджета; если при этой закрытой столовой имеется «стол заказов», где ассортимент товаров по разнообразию и высокому качеству рядовому «совку» никогда не снился даже, а цены на эти товары также занижены; если за проживание в комфортабельнейшей квартире плата оказывается не выше чем в любой «хрущебе», а убытки торговых и коммунальных предприятий опять-таки покрываются дотацией; если за счет государственного бюджета содержатся автобазы, где все машины предназначены для обслуживания представителей «номенклатуры»; если домашние телефоны начальства приравнены к служебным и оплачиваются учреждениями; и т.д., и т.п. - все эти расходы государственного бюджета экономически равнозначны расходам на содержание общественных фондов потребления. Фокус в том, что все эти «довески» к общественным фондам потребления из всех возможных отраслей обслуживания населения «номенклатура» специально выделила, но не в массовом масштабе, не для всего населения, а только для себя.

«Номенклатура», пользуясь своей властью, стала ежегодно отделять любые нужные ей средства из бюджетов соответствующих ведомств и ежегодно же повседневно присваивать различные материальные блага и услуги в объеме выделенных ею для себя средств. В ходе присвоения этих благ «номенклатура» создала для себя отдельную, обособленную систему снабжения, создала для себя отдельную, обособленную систему здравоохранения, отдельную обособленную систему коммунального и бытового обслуживания, отдельную обособленную рекреационную систему и т.п.

Так, в собственности одной только квази-коммунистической партии в середине 1991 года насчитывалось 134 гостиницы, 145 автобаз, 840 гаражей, 23 санатория и дома отдыха, 206 разных объектов торговли и сферы услуг - магазины, торговые базы, «столы заказов», мастерские, ателье и др. (и даже небольшой аффинажный завод, изготовлявший украшения из драгоценных металлов). Подобные же собственные системы присвоения материальных благ имели (и частично кое-кто еще сохранил) все министерства и ведомства, руководящие органы профсоюзов, комсомола, других общественных организаций. (Статистические данные по хозяйству КПСС следует считать не вполне отражающими возможности последней; в действительности партаппаратчики могли безотказно пользоваться всеми остальными «системами присвоения» других министерств и ведомств, а не только своей, партийной).

В виде исключения, обособленная система здравоохранения была создана «номенклатурой» одна для всех ведомств - это так называемое 4-е управление Министерства здравоохранения СССР. Статистикой установлено, что пациенты лечебных учреждений, принадлежавших 4-му управлению, жили лет на 12 - 13 дольше среднего советского человека («совка»).

До войны, как упоминалось выше, появились лишь первые ростки обособленных потребительских структур по обслуживанию «номенклатуры». Во время войны, при карточной системе все несельскохозяйственное население страны, вместе с армией, было четко разделено на группы и категории потребителей, что было тогда оправдано острым дефицитом всех материальных благ, вызвано жизненной необходимостью первоочередного снабжения армии и военных заводов, чем «номенклатура» не преминула воспользоваться. Но открытое деление квази-советского общества на части, выгодное одной лишь «номенклатуре», было несовместимо с официальной квази-социалистической идеологией того времени. После отмены карточек, все покупатели страны, кроме «номенклатуры», вновь стали различаться между собою лишь платежеспособностью; «номенклатура» же свои обособленные потребительские структуры сохранила и приспособила их для бесплатного или полу бесплатного присвоения материальных благ из общественных фондов потребления.

Будучи, по сути дела, лишь небольшой частью прослойки советских служащих, «номенклатура» вскоре стала резко выделяться из этой нормальной прослойки своим высоким уровнем жизни, совершенно несопоставимым с уровнем жизни остальных рядовых служащих, да и всего народа. «Номенклатура» за короткий срок грубо и зримо обособилась от «простого» народа. Требуя субординации от подчиненных в рабочее время по месту службы, «номенклатурные» руководители вскоре стали считать для себя недопустимым и в часы досуга в веселых компаниях встречаться с рядовыми работягами - компании у «номенклатуры» тоже стали складываться свои, обособленные. Появился грубый гонор по отношению к младшим по должности, быстро возродилось такое дореволюционное понятие, как «мезальянс»: браки представителей «номенклатуры» и их детей вне семейного круга «номенклатуры» стали отмечаться реже, чем в «своей» среде, на что чутко отреагировала художественная литература тех лет.

Нетрудно заметить, что присущая «номенклатуре» форма извлечения прибавочной стоимости, точнее - прибавочного продукта, возможна только в таком обществе, которое, собираясь строить социализм, во-первых, создало целую систему общественных фондов потребления и, во-вторых, в условиях антинародного тоталитарного сталинского режима потеряло должный общественный контроль над пополнением и расходованием этих фондов. Казалось бы, впоследствии, в годы Оттепели, общество могло бы восстановить свой контроль над общественными фондами потребления - ведь и многомиллионная партия в массе своей была рабоче-крестьянской, и стомиллионные профсоюзы, но партийный аппарат и профсоюзная «верхушка» как раз и представляли собою ведущее звено «номенклатуры» и не допускали «простых смертных» к контролю за источниками своего благосостояния. А за вычетом «номенклатуры», вся остальная масса членов квази- коммунистической партии являла собою не более, чем стадо политических баранов.

Прошли годы. Со сменой поколений все заметнее стала наследственная принадлежность определенных счастливчиков к «номенклатуре». Появились полузакрытые школы; например, в центре Москвы - внешне почти обычная и, разумеется, бесплатная, средняя школа, где английский язык - с первого класса и на этом основании школа - «экспериментальная». В этой школе коридоры устланы пушистыми коврами, имеется зимний сад и плавательный бассейн, а в предметных кабинетах - новейшие технические средства обучения. Здесь учились внуки нескольких поколений самых высокопоставленных лиц, а выпускников этой школы ждали доступные только детям «номенклатуры» Институт международных отношений, Академия внешней торговли и т.п.

С другой стороны, появились заведомо ненужные отделы и даже целые учреждения (в том числе и квази-научные), все должности в которых использовались лишь как синекура для родни представителей «номенклатуры».

Тогда-то и стало очевидно, что бюрократическая «номенклатура» за короткий срок существования квази-советского феодализированного общества успела превратиться в своеобразное «начальствующее сословие», как говаривал мой любимый писатель Леонид Соловьев, автор книг о Ходже Насреддине.

6.

Да, пожалуй, нашу «номенклатуру» правильнее всего можно определить именно как сословие, а не класс, поскольку взаимоотношения с собственностью на средства производства у «номенклатуры» несколько своеобразные. Сословия характерны для докапиталистических формаций - и наша «номенклатура» захватила власть в момент закрепощения трудящихся, феодализации квази-советского общества. Сословие, как известно, первоначально складывается в соответствии с его функциональной ролью в обществе - и наше начальствующее сословие определилось на базе управленческой функции, как субъект административно-командной системы управления. О наследовании сословной принадлежности к «номенклатуре» выше уже говорилось.

Правда, с первых лет ее существования наблюдался опережающий рост рядов «номенклатуры» - но ведь сословия никогда не были наглухо закрыты для пополнения извне; в царской России, например, офицеры и чиновники - не дворяне, дослуживши до определенного чина, автоматически становились дворянами (с девятого класса - личными, с восьмого - потомственными). Что сословия могут впоследствии приспосабливаться к нефеодальным формациям известно из истории многих капиталистических стран; подтверждает это и история квази-советского начальствующего сословия.

В какой-то мере даже естественно, что во главе неофеодального квази-советского общества оказался не класс, а сословие. С того времени, как в годы Большого Террора сталинисты украли гегемонию у рабочего класса, квази-советское государство превратилось в форму классовой диктатуры именно этого начальствующего сословия, еще непрочно стоявшего у власти и закреплявшего свое господствующее положение террористическим тоталитарным режимом.

В предвоенные годы начальствующее сословие, оказавшееся у власти, только еще начало складываться. Во главе его стояла изрядно поредевшая за годы Большого Террора «верхушка» сталинистов. После победы во 2-й Мировой войне, несмотря на новые угрозы империалистов, пора было бы всерьез приступить к давно обещанному переходу к коммунизму. И тут оказалось, что никто не знает, как это нужно делать.

В обстановке созданного еще в 30-е годы, культа личности Сталина никто не смел иметь собственное мнение ни по каким теоретическим вопросам - осмелившегося ждала более или менее жестокая расправа, как Вознесенского или Александрова. Творческие поиски дороги в будущее, занимавшие умы коммунистов 20-х годов, были заброшены в ожидании сталинского гениального предвидения. Но, увы! - «Гений» вдруг взялся наводить порядок (как всегда, дубиною) в литературе, искусстве и науке. Начальствующее же сословие теоретические проблемы социализма и коммунизма, естественно, и вовсе не волновали, - оно поспешно расширяло свои доступы к материальным благам.

При этом нужно помнить, что над каждым «номенклатурным» работником в те годы постоянно висел Дамоклов меч: за любую нечаянную ошибку можно было внезапно поплатиться головою, как за «вредительство». И тем представителям начальствующего сословия, кто стоял выше по иерархической лестнице, это грозило более, чем рядовым работникам. В этом состоял, можно сказать, профессиональный риск принадлежности к начальствующему сословию в годы сталинщины. Не удивительно, что созданная Сталиным гигантская бюрократическая машина, осуществлявшая административно-командную систему управления, ворочалась тяжело и медленно: ни один представитель начальствующего сословия (тем более ни один неноменклатурный, младший чиновник) не принимал ни одного управленческого решения, пока заранее не находил оправдательный документ, основание для своего решения в виде буквы закона или письменного указания вышестоящего начальства. И наоборот: если чиновник видел, что документ предварительно уже «завизирован» несколькими подписями других руководителей, он «смело» ставил рядом и свою подпись, порою не читая текста...

После того, как удалось заткнуть в народном хозяйстве самые вопиющие дыры из числа нанесенных войною, сталинисты осуществили новый социальный эксперимент - «укрупнение мелких колхозов». Эта кампания начала 50-х годов проводилась, в отличие от прошлых, руками не чекистов, а растущего начальствующего сословия, и все выгоды на этот раз достались именно ему. Сталинисты никогда не доверяли крестьянству, даже колхозному, и их беспокоило, что среди председателей колхозов так много было тогда беспартийных, выбранных колхозниками более или менее демократическим путем. Чиновников земельных органов раздражала необходимость добираться (хоть изредка) до самой глухой деревушечки, ведь сначала в каждой деревне был свой отдельный колхоз (а в селах - по несколько), и каждый из них полагалось контролировать.

Отсюда возникла идея объединить по несколько колхозов каждого села и окружающих его деревень в один «укрупненный» колхоз и поставить над ними партийных надсмотрщиков (не менее двух - председателя и парторга). Если раньше председатель маленького деревенского колхоза сам работал в поле, вместе с колхозниками, то председатель укрупненного колхоза сразу определился, как фигура паразитическая, и ряды начальствующего сословия в ходе этой кампании заметно пополнились.

Дальнейший рост численности и благосостояния начальствующего сословия продолжался в годы хрущевской Оттепели (хотя сам Хрущев об этом, по-видимому, не подозревал), когда немилость любого начальства перестала напрямую угрожать свободе и жизни любого подчиненного. Вот почему начальствующее сословие в массе своей поддержало Хрущева, хотя именно к этому сословию принадлежали все руководители сталинских карательных органов. Выдав на расправу народу нескольких «козлов отпущения» (ничтожную часть армии сталинских опричников, непосредственно осуществлявших государственно-террористические акции), начальствующее сословие получило возможность в дальнейшем благоденствовать без страха.

Есть основания полагать, что сам Хрущев с необходимой четкостью не сознавал, что несет квази-советскому обществу укрепление позиций начальствующего сословия: в ряде случаев он лично санкционировал очередные дорогие сюрпризы этому сословию. Например, это им была создана, не имевшая аналогов в мире, Группа генеральных инспекторов Министерства обороны СССР - уникальный заповедник для тех маршалов, генералов и адмиралов, которым пришла пора, но уж очень не хотелось уходить в отставку. Такие военачальники зачислялись в эту группу пожизненно, сохраняли все свои права и привилегии, огромные оклады денежного содержания, но не несли никаких конкретных обязанностей. Впрочем, не только генералы, но и старшее офицерство по степени своего паразитизма всегда смыкались с начальствующим сословием. -

Казалось бы, Оттепель должна была выбить опору из-под начальствующего сословия, так как при Хрущеве законы, официально закрепощавшие рабочих и колхозников, были отменены. (Хотя и не сразу и весьма неохотно, но все же отменены!). Но дело в том, что Хрущев и его команда вовсе не были искренними демократами и гуманистами. Их выступление против культа личности имело в значительной степени эмоциональные корни - ненависть к мертвому Тирану, которого столько лет при его жизни все они боялись до ужаса; теперь каждому ослу неудержимо захотелось лягнуть мертвого льва. К тому же в борьбе за власть между преемниками Сталина нужно же было Хрущеву чем-то выделяться среди соперников. Но вскрыть подлинные масштабы сталинского террора Хрущев и его команда не были заинтересованы, так как все они к этому террору в той или иной форме были причастны. Почти все они сделали карьеру в эпоху Большого Террора, когда все руководящие посты освобождались за те годы неоднократно, быстро и внезапно. И Хрущева, выдававшего народу правду гомеопатическими дозами, приоткрывшего лишь узенькую щель над недавним и ужасным прошлым, его «соратники» поспешили убрать, а щелочку - захлопнуть.

Отмена же законов, закрепощавших рабочих и колхозников, была продиктована международной обстановкой. После первых нескольких лет изнурительной «холодной войны», дорогостоящей гонки вооружений, обе «холодно-воюющие» стороны ощутили необходимость в передышке. В регионах, где «холодная война» была обострена до вооруженных конфликтов (Корея, Вьетнам и др.), стало очевидным равновесие сил противников. В этих условиях Хрущев и выступил со своей «новой линией» во внешней политике СССР - с призывами к смягчению отношений и «разрядке международной напряженности». Но наряду с урегулированием локальных конфликтов, некоторым снижением темпов гонки вооружений, «холодная война», в сущности, вовсе не прекращалась, а переносилась в плоскость идеологии.

Хрущев хорошо использовал открывшиеся перед ним международные трибуны для пропаганды коммунистических идей. В ответ - в Организации Объединенных Наций, игравшей в те годы более пропагандистскую, чем реально-политическую роль, а также на всевозможных участившихся международных конференциях - делегациям СССР и республик приходилось на каждом шагу выслушивать всевозможные упреки по поводу применения в СССР принудительного труда и несовместимости этого с принятой ООН Всеобщей декларацией прав человека и другими подобными международными документами. Соображения международного престижа и заставили ква- зи-советское начальствующее сословие отказаться формально от внеэкономического принуждения, в частности от законов, в открытую закрепощавших трудящихся. Начальствующее сословие при этом ничуть не сомневалось, что сумеет свое господствующее положение сохранить и укрепить, независимо от наличия или отсутствия любых законов.

Действительно, запрет на увольнение с работы «по собственному желанию» был отменен еще в 1955 году, но рабочие остались по-прежнему прочно связаны с предприятиями, где работали, и текучесть кадров возросла незначительно. Правда, руководители предприятий в новых условиях оказались вынуждены, среди прочих дел, заботиться еще и о «закреплении кадров»не насильственными, а экономическими методами. Но сам сохранившийся до сих пор термин свидетельствует о том, что голубой мечтой начальствующего сословия, как тогда, так и по сей день остается «закрепление» - вплоть до полного порабощения.

Но, если разобраться, то и после отмены сталинских законов, в открытую закрепощавших рабочих, элементы принудительности все равно остались во всей организации труда в нашей квази-советской стране. Принудительность достигалась - в условиях общей скованности, привычной для тоталитарного режима, заторможенности сознания во всем обществе - предварительной заданностью конкретных условий и оплаты труда. Соответствующие - уполномоченные на это - представители начальствующего сословия заранее разрабатывали все нормы, тарифы, ставки и оклады зарплаты; фонд последней жестко лимитировался. Доступный для отдельного рабочего выбор мест и условий труда был очень ограничен, при чем никакие индивидуальные особенности работника при оплате его труда не принимались во внимание.

Жупелом для всех «кадровиков» на протяжении десятилетий в условиях административно-командной системы управления оставался принцип опережающего роста производительности труда рабочих по отношению к росту их заработной платы. Таким образом, достигнутая начальствующим сословием заданность всей окружающей социальной действительности превращала в принудительный даже и внешне свободный труд.

Вынужденное все же отказаться от внеэкономического принуждения, начальствующее сословие, подобно лилипутам, поспешило привязать Гулли- вера-рабочего к предприятию тонкими, но бесчисленными путами. До недавнего времени рабочего с местом работы связывали отношения не только по выполнению им определенной оплачиваемой работы, но и по обеспечению его всевозможными видами недостижимых иначе материальных благ, а иногда - и духовных. Именно на предприятии рабочий «'стоял» в очереди на получение квартиры; на устройство детей в детские учреждения; на путевки в пионерлагерь для детей и в дом отдыха или профилакторий для себя; на приобретение автомашины, телевизора, холодильника и т.п. «дефицита»; его обслуживали столовая и «стол заказов»; на всестороннюю помощь предприятия рассчитывал рабочий, вступая в «подшефный» садово- огородный кооператив (а ведь это - круглый год фрукты, ягоды, овощи для семьи); культкомиссия профкома на заводском автобусе возила рабочего в лес на пикник, по грибы или в театр по оплаченным профкомом билетам в порядке «культпохода»; по мере углубления дефицита продуктов питания рабочий одно время стал регулярно покупать на предприятии основные продовольственные товары под видом прежнего «стола заказов» и т.д.

Так достигалось «закрепление кадров»: когда у рабочего подходила очередь на квартиру, через пару лет светила автомашина, а у жены кончался «материнский» отпуск и для ребенка нужны были ясли, - в таких условиях рабочий едва ли решался уволиться с работы, как бы она ему ни осточертела. К тому же слишком часто менять место работы было не принято - могли обозвать «летуном»; еще опаснее было делать слишком большой перерыв между прежней и новой работой - могли обозвать «тунеядцем» и даже отдать под суд (как поэта Иосифа Бродского).

Материальные блага, получаемые рабочим на предприятии (сверх зарплаты) в натуральном выражении, вполне укладываются в категорию экономического принуждения к труду; свободный найм работника, по сравнению с внеэкономическим принуждением, был, конечно, большим прогрессом, но это не значило, что начальствующее сословие полностью отказалось от принуждения внеэкономического. Не свободен был от тяги к последнему и сам Хрущев, введший уголовную ответственность за «тунеядство». Наиболее ярким и массовым примером внеэкономического принуждения, является применение труда городского населения на сезонных полевых работах в сельском хозяйстве. Такая практика, зародившаяся еще до войны под видом «смычки» рабочего класса с колхозным крестьянством, в годы войны была закреплена в порядке трудовой повинности.

Последняя после окончания войны была отменена, и привлечение рабочих и служащих из городов на сезонные сельскохозяйственные работы стало оформляться ежегодными правительственными постановлениями. Поскольку эта практика явно противоречила целому ряду статей действовавшего Кодекса законов о труде (КЗоТа), сложившегося еще в 20-е годы; в постановлениях Правительства каждый год отмечалось, что недобровольные сезонники привлекаются на полевые работы только в порядке исключения и только в данном году. И такое лицемерие - ежегодно на протяжении более сорока лет!

В послевоенные годы необходимость помощи горожан колхозам оправдывалась нашими тяжелыми людскими потерями на войне и обезлюдением деревни. Хрущев в 1962 году сделал волюнтаристскую попытку отказаться от привлечения горожан на сельскохозяйственные работы. Соответствующее постановление ЦК КПСС было написано так коряво, что сразу видно - самим Хрущевым, без всякого ЦК (а поправить некто не посмел). Но на местах постановление попросту проигнорировали. Начальствующему сословию на периферии было гораздо легче выгнать на поля горожан для уборки урожая, чем улучшать условия жизни сельского населения и этим снижать темпы урбанизации. Поэтому, если в 1966 году в колхозах и совхозах СССР на долю привлеченных горожан приходилось 2,8% человеко-дней, отработанных в растениеводстве, то за годы Застоя к 1983 году этот процент поднялся до 14,9 (в частности по РСФСР он поднялся с 3,4 до 15,7%).

Подобным же проявлением внеэкономического принуждения можно считать привлечение трудовых коллективов фабрик и заводов, НИИ и вузов на уборку улиц, в овощехранилища и т.п.

Снижению «текучести», закреплению рабочих кадров по предприятиям служили и служат паспортизация населения (сначала - только несельскохозяйственного) и связанный с нею порядок «прописки», с помощью которого уже не предприятие, а сама квази-советская власть держала и держит рабочего на коротком поводке. О какой свободе может идти речь в государстве, где каждый гражданин накрепко привязан к нескольким квадратным метрам жилья, как заключенный - к нарам?..

К колхозникам «освобождение» пришло на несколько лет позже, чем к рабочим. Если сравнить, то почти за сто лет до этого освобождение крестьян царем, отменившим крепостное право, было широко разрекламировано царской администрацией: манифест от 19 февраля 1861 года зачитали крестьянам на сельском сходе в каждом селе. Через сто лет о признании права колхозников на беспрепятственный выход из колхозов была проинформирована лишь районная «номенклатура», а в отдаленных деревнях еще много лет после этого колхозники знать не знали о своем «освобождении».

(Подобным же образом в наши дни под флагом «аграрной реформы» в колхозах все имущество (земля, скот, техника) теперь поделено между колхозниками на «паи» - на тот случай, если какой-то колхозник вдруг надумает выйти из колхоза, пай для него, якобы, готов. Однако во многих районах страны местное аграрное начальство, продолжая оберегать колхозный строй от распада, упрятало в сейфы фиктивные документы по формальному разделу колхозного имущества между колхозниками, которые своих паев - в виде конкретных земельных участков на полях - не знают. А многие - и не хотят знать никакой «аграрной реформы», боясь нового раунда классовой борьбы, новой ломки устоявшегося образа жизни).

Выход из колхоза по-хрущевски был обставлен целым рядом ограничений: бывшему колхознику при выходе из колхоза не возвращалась ни земля, ни скот, ни другое имущество, внесенное им при вступлении в. колхоз - тем самым выходец из колхоза оказывался лишен средств производства и не мог возвратиться к единоличному хозяйствованию. Выходца из колхоза третировали как «врага колхозного строя», поэтому приусадебный участок у него отбирался, а ведь именно урожай с этого участка не давал колхознику умереть с голоду в те нередкие годы, когда (иногда ввиду неурожая, но чаще - по бесхозяйственности и безалаберности) колхознику после сдачи государственных поставок к выдаче на трудодни не оставалось почти ничего; так что потерять приусадебный участок колхознику было всего страшнее.

Других предприятий, кроме колхоза, где мог бы найти работу бывший колхозник, в деревнях, как правило, нет. Следовательно, выход из колхоза был заведомо сопряжен с выездом из деревни в город. Но горожане были паспортизированы, а колхозники - нет; в крупных городах прописка приезжих была полностью и строжайше запрещена; в небольших городах, по негласным указаниям начальства, милиция в прописке тоже отказывала под разными предлогами, т.е. по-прежнему широко использовалось для удержания колхозников в колхозах внеэкономическое принуждение.

С экономической точки зрения, город действительно не мог вобрать в себя всех желающих покинуть деревню - для всех в городе не хватило бы ни жилья, ни работы. Хотя объявления о потребности в рабочих висели в городах на каждом шагу, дефицит кадров в городах в действительности не превышал 5% всех рабочих мест. Таким образом, получив формальную возможность выхода из колхоза, колхозники не кинулись все сразу в города, как боялась значительная часть начальствующего сословия.

Но крайне низкая оплата труда в колхозах, лишавшая всякой заинтересованности в колхозном производстве подавляющее большинство колхозников, толкало последних в город со все возрастающей силой. Из колхоза уходили в первую очередь наиболее квалифицированные кадры, способные легко найти работу где угодно - механизаторы, строители и т.п. Уходили сначала на имевшиеся в сельской местности неколхозные, государственные, предприятия, получали в этих промышленных поселках паспорта, тогда уже перебирались в города.

Этот процесс, весьма болезненный, шел отнюдь не быстро, сокращение числа рабочих рук в деревне необходимо было компенсировать ростом производительности труда на основе механизации последнего. Но представителям начальствующего сословия было лень возиться с перевооружением сельскохозяйственного производства современной техникой и внедрять новые технологии. Вот почему колхозные руководители объявили темпы урбанизации в стране чересчур высокими, утверждали, что скоро в деревне некому станет хлеб сеять. Глобальный процесс урбанизации населения, естественный для всего человечества, выдавался ими за национальную трагедию; «проблемою» занимались десятки НИИ, их сотрудники защитили сотни диссертаций, пополнив начальствующее сословие; даже поэты писали поэмы на эту «актуальную тему». Но «лекарства» от урбанизации так никто и не изобрел.

Между тем, изучать причины не урбанизации надо было - удивительно скорее то, что в колхозах и совхозах еще десятки лет продолжали и до сих пор - несмотря на всевозможные новомодные преобразования - продолжают работать десятки миллионов людей. А секрет тут простой: самое главное, почему рабочие остались на «своих» заводах, а колхозники - в «своих» колхозах, это страх.

При всех привнесенных Оттепелью переменах квази-советское общество в целом оставалось по-прежнему сковано страхом, столько лет нагнетавшемся сталинистами путем массового террора. Оттепель почувствовала лишь небольшая, но шумная прослойка творческой интеллигенции, Оттепели успело обрадоваться (ненадолго) студенчество. А основная масса народа еще много лет - до самой Перестройки - продолжала жить под впечатлением сталинщины, подкрепленным Застоем, и молодые поколения рождались со страхом, заложенным в генах. Только начальствующее сословие освободилось от внушенного сталинистами страха быстрее всех других групп населения. В новых - оттепельных, а потом и застойных - условиях ему можно было и впредь не беспокоиться за свою власть и за сопряженные с властью материальные блага, черпаемые из общественных фондов потребления.

7.

Начальствующее сословие имело большое преимущество перед всеми другими классами квази-советского общества: оно было хорошо организовано; на этот счет с ним не могли сравниться ни рабочие, ни крестьянство, так как и рабочие профсоюзы, и различные мертворожденные квази-кол- хозные организации действовали под руководством и контролем представи- телей начальствующего сословия.

Чиновничество по природе своей является единой и стройной организацией; в квази-советском же обществе организованность начальствующего сословия вокруг государственной кормушки была продублирована единством и организованностью квази-коммунистической партии, в которой начальствующее сословие состояло все поголовно (кроме отдельных уникальных деятелей науки и искусства), а беспартийные к кормушке не допускались.

Партийный аппарат, несмотря на некоторую специфику, фактически был полностью интегрирован в аппарат государственный, внутри которого ему предназначалась роль постоянно действующего стимулятора (с которой он не справился). Масса же рядовых членов партии была так же скована страхом, как и весь остальной народ.

Массовый террор, когда репрессировались, «не взирая на лица», целые прослойки населения (например, кулаки), произвольно выделенные категории (например, бывшие дворяне) и даже целые народности и нации, - после смерти Сталина был прекращен (для надежной покорности достаточно было яркой памяти о нем), но инакомыслия со стороны отдельных умников административно-командная система управления абсолютно не терпела; люди деятельные, инициативные, принципиальные, неподкупные были для нее тоже неудобны, от них избавлялись - «подводили под статью» или запирали в специальных «психобольницах». Массовые народные волнения по-прежнему жестоко подавлялись (достаточно напомнить Новочеркасский расстрел).

В результате отмены законов, в открытую закрепощавших трудящихся, неофеодальный характер квази-советского общества стал еще более замаскированным. Начальствующее сословие, олицетворявшее административно- командную систему управления, народу казалось по привычке необходимой и безобидной функциональной группой населения, его эксплуататорская сущность и механизм присвоения им прибавочного продукта были недоступны пониманию широких масс народа.

Подобно тому, как до Маркса экономическая наука, вслед за народным предрассудком, приписывала капиталу чудесную способность к само- возрастанию, так и благосостояние начальствующего сословия принято было относить за счет высокой зарплаты, оправдываемой высокой ответственностью ее получателей. То, что начальствующее сословие помимо зарплаты черпает, сколько только ему удается, всевозможные материальные блага на льготных условиях, а то и бесплатно, из общественных фондов потребления, этот способ присвоения прибавочного продукта в ущерб благосостоянию народа до сих пор от последнего был скрыт за семью печатями.

Наиболее распространенной иллюзией, господствующей в сознании большинства рядовых квази-советских людей («совков»), было такое представление, будто советское (т.е. квази-советское) государство установило всевозможному начальству высокую зарплату и различные льготы за выполнение весьма важной руководящей работы на благо этого государства. При этом мало кому приходило в голову, что наше советское государство - давно уже не рабоче-крестьянское, что вся власть в квази-советском государстве давно уже принадлежала начальствующему сословию, которое с полным основанием могло бы заявить: «Государство - это мы!». И в этом государстве зарплату каждому представителю начальствующего сословия (так же как и всем трудящимся) устанавливало само начальствующее сословие, которое себя отнюдь не обижало, дополняя зарплату всевозможными льготами и привилегиями.

Осмыслить однородность, принципиальное единство начальствующего сословия, выявить не просто привилегированный, а эксплуататорский его характер мешал народу дифференцированный доступ к государственной кормушке для разных слоев и групп, различавшихся внутри этого сословия. Льготы и привилегии распределялись в зависимости от рангов льготополу- чателей: самой-самой «верхушке» предоставлялась жизнь фактически на всем готовом; разным слоям «аппаратчиков» - разные «закрытые распределители»; для выдающихся хозяйственных руководителей («директорского корпуса») - «специальный ассортимент» в общих «столах заказов» и т.п. Дифференцированно доставались материальные блага и всему остальному народу: московская прописка обеспечивала нескольким миллионам счастливчиков - одни возможности; работа в торговле и снабжении - другие; принадлежность к категориям населения, нуждающимся в социальной защите (инвалиды войны, многодетные матери и т.п.) - свои нищенские привилегии. Разобраться в калейдоскопе ранжированных привилегий на базе одних лишь жизненных наблюдений, без всесторонней информации, тщательно «закрытой» именно от него целым аппаратом «режимников»-«секретчиков» рядовому «совку» было совершенно не возможно.

Сокрытие механизма эксплуатации трудящихся начальствующим сословием облегчалось тем, что в Советском Союзе на протяжении десятилетий отсутствовала подлинная экономическая наука. Ученые, называвшие себя специалистами по политэкономии, фактически занимались тем, что подводили квази-научные обоснования под совершенно ненаучные, волюнтаристские решения высшего партийно-государственного руководства страны. И когда это руководство оказалось неспособно найти и положить в основу партийной программы реальную дорогу к коммунизму, рептильная наука была бессильна своему руководству помочь. Самое большее, на что решались самые «смелые» экономисты, - это признать, что советский народ во главе с партией блуждает во тьме без дороги, и начать поиски путей назад к капитализму. (Но это уже в следующую эпоху).

Не совсем верно было бы утверждать, что правящая партийно-государственная «верхушка» страны в послесталинскую эпоху руководствовалась все теми же, неизменными (и весьма примитивными) идеологическими представлениями, какие исповедовали сталинисты в 20-х - 30-х годах. Нет, жизнь внесла свои коррективы, как в ленинские «заветы», так и в сталинские догмы. Пришлось признать прежде всего ошибку в сроках, необходимых для построения коммунизма, хотя характерная «нетерпежка» по-прежнему продолжала проявляться (например, ликвидация Хрущевым частного животноводства в крупных городах).

Среди представителей начальствующего сословия, сложившегося в годы сталинщины из беспринципных парткарьеристов, заполонивших квази-коммунистическую партию после уничтожения Сталиным настоящих коммунистов, никто и никогда (кроме отдельных твердолобых догматиков) не принимал больше всерьез ничьих идей и никаких идеалов. Но при Сталине они об этом не смели и пикнуть; после его смерти представители начальствующего сословия в своем кругу перестали скрывать свое безверие. Но превозносить советский строй всем руководителям по-прежнему полагалось в обязательном порядке. При этом, если не все, то многие рядовые «совки» все еще делали это вполне искренне, а вот представители начальствующего сословия лгали «совкам» с полным знанием действительного положения дел.

Вместе с освобождением начальствующего сословия от прежнего, Сталиным внушенного, страха, пришло к нему и понимание того, что руководство квази-коммунистической партии завело страну в тупик, выхода из которого оно само не знает. Начальствующее сословие осуществляло планирование дальнейшего развития страны и контролировало выполнение этих планов - так кому, как не этому сословию, и знать было истинное положение дел в стране (недостаточно информированный управленец не может эффективно управлять). Кстати, среди причин возникшего тупика немалую роль сыграли и совершенно негодные методы планирования и управления, применявшиеся самим же начальствующим сословием, но об этом - ниже.

Неверие большинства квази-коммунистов в пропагандировавшиеся идеалы не могло остаться незамеченным и способствовало постепенной утрате всем народом прежних духовных ценностей, вера в которые и так была подорвана в годы сталинского террора. Но более всего способствовало разочарованию квази-советского народа в коммунистических идеалах полное несоответствие проповедовавшихся квази-коммунистами идей повседневной жизненной практике. Попытка Хрущева произвести переворот в этике в виде «Морального кодекса строителя коммунизма» продлилась лишь до тех пор, пока он сам оставался у власти, и была, вместе с ним, отброшена его ниспровергателями (хотя, казалось бы, кому он мешал, этот Кодекс?). Впрочем, жизненность любого этического учения закрепляется адептами- пропагандистами: Христову Новому Завету, чтобы остаться в веках, хватило двенадцати апостолов; у хрущевского Сверх-Нового Завета - не нашлось ни одного...

«Моральный кодекс строителя коммунизма» воспринимался народом, как насмешка, так как был настолько же далек от реальной жизни, насколько поздне-оттепельная, сползавшая к Застою, экономика страны была далека от коммунизма. Вседозволенность для начальствующего сословия, а главное - его высокий жизненный уровень, выделявшийся на фоне весьма скудного быта остального народа, порождали у людей, особенно у молодежи, не только безверие, но и глубокую озлобленность, характерными проявлениями которой, стали алкоголизм и бессмысленное хулиганство, доходящее до вандализма. Если подростки коллективно портят уличные телефоны-автоматы и электрораспределительные щиты, бьют светофоры и фарфоровые изоляторы на столбах электролиний, забрасывают булыжниками проходящий транспорт, перевертывают урны с мусором и поджигают его, вытаптывают цветы на клумбах - да всех подобных «художеств» - не перечесть! - то это не плоды дурного воспитания, это признак серьезного неблагополучия во всем обществе.

В результате разочарования квази-советского народа в коммунистических идеалах, поскольку духовный мир современного человека не терпит пустоты, среди широких масс трудящихся началось постепенное распространение других идеологий: стало восстанавливаться влияние церкви, возросло восприятие западной пропаганды, но особенно широкий успех выпал на долю различных идей националистического или даже шовинистического характера. Возрождение национализма, чрезвычайную глубину и повсеместность распространения которого начальствующее сословие позорно проморгало, впоследствии привело к распаду квази-советского многонационального государства на составные части. Можно полагать, что процесс распада еще не совсем закончился, и автор, чтобы не углубляться в этот сложный вопрос, предпочел сузить свою тему, абстрагируясь от национально-территориального аспекта истории наших дней и ограничиваясь только Россией, под которой понимается чисто русская ее часть, без учета «автономий». Исследованием же национального вопроса - в теории и применительно к России - еще будет время заняться: любой национальный конфликт - это надолго!

По той же причине автор до сих пор не касался (и впредь постарается не касаться) других квази-социалистических стран, несмотря на то, что сопоставление аналогичных процессов, происходивших и продолжающихся во всех странах названной категории, могло бы способствовать лучшему пониманию их существа. (Что стоит, например, лапидарная характеристика, данная югославским «диссидентом» Милованом Джиласом классу, который мы назвали начальствующим сословием: «Оно использует общественное добро, словно свое, и транжирит его, словно чужое!» Или что стоит тот факт, что первым назвал своих единомышленников-коммунистов «стадом баранов» болгарский «вождь» Тодор Живков!). Но нельзя объять необъятное...

К глубоким социальным последствиям утраты квази-советским народом прежних идеалов начальствующее сословие относилось так же наплевательски, как и ко всему прочему, кроме своей личной выгоды и удобства. Последовавшие за Оттепелью, Заморозки были эпохою его окончательного и беззастенчивого формирования и идейного созревания. В это время полностью определились его собственные сословные идеология и социальная психология. Вместо официально проповедовавшейся коммунистической идеологии, у начальствующего сословия сложилась своя собственная сословная идеология, которая, по сути дела, может быть выражена всего двумя тезисами, сформулированными еще в те годы нашим замечательным сатириком Аркадием Райкиным:

«А что я с этого буду иметь?»

«Личный покой - превыше всего!»

Административно-командная система управления позволяла начальствующему сословию приспосабливать механизм руководства экономикой и всей жизнью страны к потребностям и личному удобству руководителей. А наивысшим удобством для себя последние - вплоть до высших эшелонов власти, включая самого Брежнева - находили в том, чтобы не брать на се6я никакую ответственность и, по возможности, вообще ничего не решать.

Порою несложные, вполне разрешимые конкретные проблемы не решались годами только потому, что их решение требовало некоторых усилий or руководителя и влекло за собою возможную ответственность. Годами, десятилетиями оставались неиспользованными перспективные изобретения, новаторские предложения, только потому, что для их внедрения от руководителя требовалось всего лишь преодолеть инерцию каждодневного существования, поступиться личным покоем. Характерно, что представители начальствующего сословия, которые по должности были обязаны руководить обслуживанием населения, выделялись особенно наплевательским отношением к нуждам этого самого населения; любого посетителя, тем более «жалобщика», встречали заранее с ненавистью, как нарушителя покоя.

В любом случае выбора представитель начальствующего сословия принимал решение делать то, что легче. Вот пример: сезон уборки зерновых у нас и в Канаде наступает более или менее одновременно; купленная нами канадская пшеница поступала в наши порты в то самое время, когда у нас шла уборка своей пшеницы; все средства транспорта перебрасывались на вывозку из портов канадской пшеницы - за нее доллары заплачены, а своя в это самое время, не вывезенная на элеваторы, гнила на полевых токах под осенним дождем. Логика простая: вес оплаченной чужой пшеницы точно известен, за него - спрос; а свои потери на полях – никем не считаны, ответственности - никакой. Да и проследить за транспортировкой чужой пшеницы куда легче, чем добиться хорошего урожая и своевременной уборки хлебов на своих полях. А валюта - не из своего же кармана, валюта - это забота другого министерства... В результате в середине 80-х годов СССР, владея двумя третями мировых черноземов, обеспечивал свои потребности в продовольствии всего на две трети и ежегодно закупал за границей более 40 млн. тонн зерна, да и вообще, ввозил чужого продовольствия в среднем приблизительно столько же, сколько своего терялось на полях и портилось в хранилищах.

Другой пример: работники внешнеторговых организаций были совершенно не заинтересованы в том, чтобы импортные товары доставлялись нам зарубежными поставщиками точно в оговоренные сроки - наоборот, неаккуратность поставщиков давала внешнеторговым чиновникам поводы для заграничных командировок. Но западные коммерсанты считали аккуратность в соблюдении любых оговоренных сроков одной из основ всякого бизнеса. Так иному нашему чиновнику приходилось - в нарушение служебного долга, в ущерб экономике страны - упрашивать западных коммерсантов, чтобы они задержали поставки, лишь бы ему побывать в зарубежной командировке.

В других государствах органы управления борются между собою за власть, за расширение своих сфер влияния на объекты управления. У нас чиновники-представители начальствующего сословия всегда боролись за сокращение пределов своей ответственности, за уменьшение числа подведомственных объектов. Чиновник, ведавший колхозами, охотно соглашался на преобразование любого из них в совхоз; чиновник, ведавший совхозами, с удовольствием передавал любой из них промышленному предприятию в качестве подсобного хозяйства; чиновник управления рабочего снабжения промышленного министерства добивался (и добились многие) полной ликвидации в своей отрасли подсобных хозяйств, предпочитая «выбивать» централизованные фонды на продовольственные товары через Госснаб. И так - во всех сферах деятельности. Самоотверженная борьба представителей власти за сокращение пределов собственной власти могла бы вызвать умиление показной скромностью, если бы последняя не влекла за собою сокращение материального производства и местами полного прекращения всякой хозяйственной деятельности.

Соображения личного удобства и личной выгоды руководителя повседневно и привычно определяли выбор между возможными вариантами решения. Каждый год планировались все новые и новые гигантские дорогостоящие стройки, поскольку они были престижны, поскольку по завершении подобных строек их руководители получали ордена и звания, пересаживались в более высокие кресла (ради карьеры «личным покоем» можно на время пожертвовать). В то же время на ремонт стареющих сооружений, реконструкцию предприятий, модернизацию оборудования - денег в государственном бюджете, а также строительных материалов и машин вечно не хватало. В результате, 70% всего промышленного оборудования страны совершенно устарело, а половину из него пора было сдавать в металлолом его уже и ремонтировать было поздно; оно работало от аварии до аварии (ежегодный ущерб от которых в 80-е годы достиг 15 млрд., рублей), и рабочие при очередном взрыве за плоды хозяйничанья начальствующего сословия расплачивались своими жизнями (ежегодно свыше 400 тысяч несчастных случаев на производстве, в ходе которых 8 тысяч человек погибло и около 15 тысяч - стало инвалидами). Нежелание начальствующего сословия направлять капиталовложения в «непрестижный» ремонт и модернизацию оборудования обусловило медленный рост производительности труда, сохранение на ряде участков тяжелого и неэффективного ручного труда, отвлечение на эти участки рабочих рук, которые могли бы быть использованы в народном хозяйстве с большей отдачей. В 1985 году в СССР из 130 млн. работников всех отраслей не менее 35 - 40 млн. человек были заняты неэффективным, а следовательно, - низкооплачиваемым трудом на излишних рабочих местах, которые давно следовало ликвидировать и заменить более совершенным оборудованием (трудоустроив высвобожденных работников на других участках производства).

Но начальствующее сословие не желало поступаться своим личным покоем для решения подобных вопросов. В периодической печати не раз приходилось читать о случаях просто анекдотических: например, на одном предприятии приобрели ЭВМ для механизации начисления зарплаты персоналу; но бухгалтерам, ставшим лишними, чтобы не возиться с их трудоустройством, приказали вручную дублировать все расчеты, выполняемые ЭВМ, «для проверки надежности машины»; численность работников бухгалтерии в итоге такой «механизации» не уменьшилась, а увеличилась - за счет операторов ЭВМ. Все делалось «с обратной стороны», даже научно-техническая революция.

Содержание целой армии излишних низкооплачиваемых работников, по образу жизни мало отличавшихся от люмпен-пролетариев, можно рассматривать, как скрытую безработицу; особенно велика она в сельском хозяйстве. Но когда некий Худенко, директор совхоза в Целинном крае, взялся выполнить производственную программу предприятия с 10%-ми прежних рабочих совхоза, а 90% рабочих уволил, как излишних, начальствующее сословие затравило новатора, вполне логично опасаясь, как бы завтра другой такой Худенко не сумел бы доказать ненужность самого начальствующего сословия.

Изобретательство, рационализаторство, новаторство, любая инициатива «снизу» мешали «личному покою» представителей начальствующего сословия, и последнее оборонялось от «нарушителей спокойствия» всеми доступными способами - вплоть до тюрьмы и психбольницы для самых настырных. Известная формулировка: «Инициатива наказуема!» (появившаяся несколько ранее) в эпоху Застоя стала настолько привычной, что постепенно утратила привкус осуждения застойных порядков и превратилась в простую констатацию общеизвестного факта.

Только достигнув высоких ступеней по служебной лестнице, ставши заметным партийно-государственным деятелем, представитель начальствующего сословия мог решиться (но далеко не каждый решался) ради дальнейшей карьеры на какое-либо крупное народно-хозяйственное мероприятие (осуществляемое, естественно, руками рабочих или крестьян). Обеспечив руководителю дальнейшую карьеру, многие мероприятия незаметно сходили на нет, как, например, «индустриализация животноводства» Белгородской области в 70-х годах.

В качестве живого примера крупномасштабного хозяйничанья начальствующего сословия можно привести стиль работы одного из его виднейших представителей - Егора Лигачева, возглавлявшего на протяжении изрядного времени (с 1966 по 1983 гг.) Томский обком партии. Впоследствии он утверждал, что в эпоху Застоя в «его» области никакого застоя не было. Действительно, поскольку в экономике области преобладало сырьевое направление (нефть, газ, лес), а растранжиривание на мировом рынке по дешевке этого сырья было основой внешнеэкономической политики начальствующего сословия, на развитие нефтегазовой и лесной промышленности Томской области выделялись значительные капиталовложения, за счет чего здесь возводились новые предприятия.

Но когда по территории области прокладывался первый нефтепровод Александровское - Анжеро-Судженск, Лигачев потребовал от строителей пустить нефтепровод на несколько месяцев раньше технически обоснованных сроков, установленных проектом, зато к празднику - к 1 Мая. (Со звоном рапортовать на праздничном «торжественном заседании» о досрочном завершении очередной престижной стройки, рожденной бесконтрольной гигантоманией, и получать за это всевозможные ордена и награды, - любимая форма самоутверждения начальствующего сословия).

Выполняя команду обкома, рабочие вкалывали сутками, валясь с ног от усталости; но рабочих через каждые две недели сменяла новая «вахта», специалисты же месяцами не отлучались с тысячекилометровой стройки. И это считалось в порядке вещей, В те годы любую большую стройку непрерывно лихорадило, и атмосфера постоянного аврала была тогда повседневным образом жизни (но только на больших престижных стройках, на прочих же - «долгострой», привычная безалаберщина).

Однако, в силу специфики нефтепроводного строительства многие ответственные производственные операции на названной стройке пришлись зимою как раз на самые морозы (сибирские!); качество же в этот момент никого не интересовало, контроль существовал только для проформы. Когда в день праздника по трубе пустили нефть, она стала фонтанировать по всему протяжению нефтепровода из бесчисленных недосваренных стыков, и кое-где приходилось менять трубы целыми участками. Убытки не подсчитывались...

Следующий нефтепровод Васюган - Раскино по требованию Лигачева был построен за один год, вместо двух по проекту. В действительности в день торжественного открытия он был совершенно не готов и, как выяснилось, построен с такими отступлениями от проекта, что Управление магистральных нефтепроводов его официально не приняло. Как всегда после «липового» пуска недостроенного объекта строители быстро переходят на другие объекты, оставляя эксплуатационников один на один с недоделками, и нет никаких шансов, что последние будут когда-нибудь устранены. Так это повелось на любых стройках - и в промышленном, и в жилищном, и в дорожном и т.п. строительстве. Сказать, что таков был стиль работы Лигачева, было бы неправильно. Таков был стиль работы всего начальствующего сословия.

Как и по всей стране, в Томске при Лигачеве о быстрейшем пуске любого строящегося предприятия начальство думало в первую очередь, а о создании элементарных культурно-бытовых условий для рабочих этого предприятия - в последнюю. Когда на действующих нефтяных скважинах на северо-западе области стала падать добыча нефти, по настоянию Лигачева было срочно введено в эксплуатацию новое крупное нефтяное месторождение - Лугинецкое, найденное геологами на юго-западе области в 500-х километрах от Томска и в 400-х километрах от базового города нефтяников Стрежевого. От Лугинецкого месторождения с рекордной быстротой был проведен нефтепровод и присоединен к магистральному; срыв плана добычи нефти был предотвращен, план выполнен. (Как бесхозяйственно использовали при этом второпях людей, деньги и технику - бесполезно повторять).

К строительству же жилья и соцкультбыта для нефтяников приступили лишь тогда, когда Лугинецкая нефть пошла по трубам, хотя вблизи Лугинецкого месторождения, расположенного посреди заболоченной тайги, не было совсем никаких населенных пунктов, и пришлось потом строить для нефтяников новый город - Кедровый.

Лигачев показал себя волевым и умелым руководителем и из далекой сибирской провинции был вызван в Москву - «на повышение», а лугинецкие нефтяники в своем молодом городе так и остались без надежных дорог, как на острове посреди непролазных болот. Мало того, благодаря вечной нестыковки министерств и ведомств, нефтяники из своих скважин берут только нефть, а попутный газ (ежегодно почти 1 млрд., кубометров!), «чтобы не мешал», сжигают в негаснущих факелах, круглые сутки обогревающих сибирское небо. По энергетическому эквиваленту сжигается газа ровно столько же, сколько добывается нефти. В проекте освоения Лугинецкого месторождения использование газа, конечно, предусматривалось, но в ходе стройки, поспешно начатой, по указанию Лигачева, «не с того конца», до газа руки все никак не доходят.

Лигачев же настоял на строительстве в Томске гигантского нефтехимического комбината, мотивируя это нефтегазовой специализацией Томской области; однако, построенное предприятие использует в качестве сырья вовсе не сырую нефть или газ, добываемые в области, а готовый бензин, который в Томской области тогда не производился; его много лет привозили издалека в огромных количествах по железной дороге - по 51 цистерне ежедневно. Именно Лигачев настоял на привязке в Томске проекта явно здесь неэкономичного предприятия, чтобы не упустить престижную гигантскую стройку, хотя можно было для нее найти более подходящее место - поближе к бензину. Так волюнтаризм, тысячекратно осужденный после смещения Хрущева, фактически оставался по-прежнему господствующим стилем квази-советского планирования.

Начальствующее сословие руководило страною бестолково и неэффективно. Полнейшая безответственность и ничем не ограниченный волюнтаризм «вождей», порождали глобальные начинания, особенно губительные для страны. «Сталинский план преобразования природы» (покрыть все степи лесными полосами), хрущевское освоение целины, брежневский БАМ были порождены стремлением оставить после себя следы не только на страницах истории, но и вещественные - на земле (подобно египетским пирамидам).

Еще тяжелее, чем дорогостоящие стройки, легла на экономику страны гонка вооружений - маниакальная страсть квази-советского генералитета к выпуску и накоплению ракетно-ядерного оружия в бессмысленно огромных количествах. За послевоенный период, в связи с ускорением научно-технического прогресса, военная техника настолько усложнилась, что во многих случаях связанные с нею вопросы доступны пониманию только узким специалистам. Большинство высших руководителей квази-советского государства в Застойную эпоху, как это водится у начальствующего сословия, не понимали и не желали вникать в сложные специальные проблемы, поэтому генералы каждый год безотказно получали из государственного бюджета столько средств, сколько наобум запрашивали.

Боясь не так Америки, как своего непосредственного начальства, генералы - тоже ведь принадлежащие к начальствующему сословию - настаивали, чтобы военная промышленность ежегодно выпускала целые горы оружия; не обходилось, опять-таки как водится, без показухи, и, наряду с новейшим вооружением, выпускалось для счета огромное количество уже устаревших систем. На протяжении ряда застойных лет СССР производил столько же всевозможного вооружения, сколько весь остальной мир, вместе взятый. Поддерживая пресловутый паритет с США по стратегическим наступательным вооружениям, СССР значительно превзошел НАТО по химическому оружию, бронетанковой технике и артиллерии.

Непосредственно в квази-советской военной промышленности было занято, по разным оценкам 4-7 миллионов человек, а считая со смежниками – 12 - 16 миллионов, трудившихся с наивысшей (по СССР) производитель-ностью. Если же учесть их семьи, а также военнослужащих всех родов войск, вместе с их семьями, то в зависимости от военно-промышленного комплекса окажется благосостояние более трети населения страны. Да и во многих, совершенно, казалось бы, не военных сферах, как, например, в фундаментальной науке, более половины всех расходов прямо или косвенно были связаны с военной тематикой; подобным же образом из расходов на космос - 70% уходило на выполнение военных программ. Военные ведомства распоряжались изрядной долей природных ресурсов страны; в частности, за ними было закреплено более 40 миллионов гектаров земли.

Темпы роста производства в военной промышленности порою вдвое превышали темпы роста национального дохода. В итоге настолько гипертрофированна стала милитаризованная часть экономики, что 75 - 80% всего промышленного потенциала страны прямо или косвенно входили или были связаны с военно-промышленным комплексом, что свидетельствует не только о мощи военной промышленности, но и о неизбежном в таких условиях захирении мирных производств. Лучшие кадры, дефицитные материалы, новейшая техника, - все самое дорогостоящее шло в военную промышленность, которая ни в чем не знала отказа.

Наряду с этим, рядовой советский человек («совок») недополучал значительную часть тех материальных благ, которые мог бы иметь при достигнутом уровне цивилизации. Промышленность СССР до его распада потребляла энергии больше, чем потребляет ее американская промышленность; в то же время на бытовые и культурные нужды людей у нас направлялось электроэнергии в 10 раз меньше, чем в США. И это в условиях, когда расщепляющихся материалов у нас омертвлено в ядерных боеголовках столько, что (в расчете на нынешний уровень энергопотребления) этого ядерного топлива нам хватило бы на сотни лет.

Квази-советское общество, еще со времен войны приученное к лозунгу: «Все для фронта!», спокойно мирилось с таким положением все сорок с лишним лет «холодной войны». Полвека военно-промышленный комплекс - этот всепожирающий Молох - оставался предметом всенародной любви и гордости, т.е. глубокий перекос в сторону «оборонки» господствовал не только в экономике, но и в сознании людей.

Выпуск военной продукции, как правило, не приносил никакой последующей отдачи для народного хозяйства - по крайней мере, военные конструкторы не снисходили до приспособления отслужившей свой срок военной техники к использованию ее на «гражданке». По миновании срока хранения любая военная продукция рано или поздно бесполезно уничтожалась. Получается, как будто какая-то гигантская чертова мельница год за годом перемалывала на нет труд народа и материальные ресурсы страны.

В итоге, несмотря на завершение ряда гигантских строек и пуск многочисленных новых предприятий, порою выдающихся в мировом масштабе, объем производства промышленной продукции шел медленно, в связи с выходом из строя старых, вовремя не реконструированных, предприятий. В сельском хозяйстве освоение целинных земель, орошение степных и полупустынных районов, некоторое повышение урожайности сводились к нулю одновременным запуском под залежь прежних пахотных земель вокруг тысяч обезлюдевших деревень, особенно в Нечерноземной полосе.

Ущерб от снижения плодородия почв и потери пахотных земель в 80- е годы оценивался по РСФСР в 16 миллиардов рублей в год. Еще хуже то, что руководство сельским хозяйством со стороны начальствующего сословия характеризовалось грубейшим нарушением экологического равновесия на огромных пространствах страны - бездумным отравлением аграрной среды обитания различными химикатами под флагом химизации сельского хозяйства. Ради небольшой прибавки урожайности (которая, благодаря неизменной халатности исполнителей, обычно не достигалась) поля каждый год получали неумеренные дозы минеральных удобрений, всевозможных пестицидов, в результате чего содержание различных ядохимикатов в продуктах сельского хозяйства (особенно в овощах и плодах, употребляемых в пищу без переработки) частенько делает их опасными для жизни потребителя. В России все еще бессмертен «чеховский» принцип: «Лопай, что дают!»

По разным продуктам питания показатели, естественно, различны, но от 20 до 50% каждого сельскохозяйственного продукта содержат или ядохимикаты, или нитраты, или тяжелые металлы в концентрациях, опасных для здоровья человека. По некоторым оценкам, одним лишь пестицидом ДДТ было отравлено 16% населения СССР. В результате, все, прожившие в нашей стране последние сорок лет, поглотили пестицидов в среднем по 28,5 килограммов на каждую душу населения.

Российская деревня, по мере осознания нависшей над нею опасности, стала - так скоро, как смогла - разбредаться. Если раньше урбанизация выталкивала в город лишних работников, то в эпоху Застоя процесс пошел до полного опустения деревень; в первую очередь их оставила молодежь. Если подвести итог на сегодняшний день, то окажется, что теперь на животноводческих фермах России 44% работников - женщины старше 55 лет, а остальные - тоже не на много моложе.

Но и в городах экологические заботы у начальствующего сословия всегда были на последнем месте. Поэтому и сейчас лишь половина заводских труб снабжена хоть какими-нибудь фильтрами, из которых половина - неисправна. В результате, в 103 городах бывшего Союза с населением 170 млн. жителей чистота воздуха не отвечает научно-обоснованным нормам; лишь 15% горожан живут в городах с допустимым уровнем загрязнения воздуха.

А водные бассейны у нас, согласно данным, неохотно, лишь по ведущим показателями осуществляемого контроля, загрязнены на 75%; если же установить контроль, соответствующий рекомендациям Всемирной Организации Здравоохранения, то питьевая вода в наших водопроводных сетях окажется нестандартной на 90%. Из-за кишечных инфекций и гепатита экономика РСФСР терпела ущерб в 1 млрд., рублей ежегодно. В России есть целые города, отравленные опасным ядом - диоксином: Чапаевск, Дзержинск, Усолье-Сибирское и др. Этим ядом американцы травили вьетнамские джунгли. Наше начальствующее сословие - генералы армии и промышленности, - пользуясь своей безнаказанной халатностью, обрушили химическую войну на свой квази-советский народ.

Проблемы экологии начальствующее сословие четыре десятка лет ухитрялось вообще скрывать от народа, но уровень секретности экологических катастроф и несчастий на предприятиях сверхсекретной атомной промышленности был тем выше, чем опаснее для людей было каждое данное производство. От добычи урановых руд до захоронения радиоактивных отходов - на любой стадии производственного процесса последний смертоносен, но «атомные генералы», как истые представители начальствующего сословия, десятилетиями позволяли себе под покровом чрезвычайной секретности безоглядно рисковать, а порою хладнокровно жертвовать здоровьем и жизнью своих подчиненных.

Огромный вред, причиненный людям беспредельной дурацкой секретностью и явной некомпетентностью всех представителей начальствующего сословия, кого коснулась чернобыльская катастрофа, способствовал обретению гласности квази-советским народом, но до этого, в годы Застоя и ранее, успели появиться на карте СССР устойчивые ареалы радиоактивного загрязнения (Челябинск, где в ареале, не менее обширном, чем в Чернобыле, интенсивность загрязнения в десятки раз губительнее; Семипалатинск, Красноярск и мн. др.). Стабилизация обстановки в одном лишь челябинском ареале потребует не менее 30 млрд., рублей (в ценах 1990 г.), а работы неминуемо затянутся на несколько десятилетий.

Но берясь за лечение подобных «язв планеты», нельзя забывать, что для людей опасны и те производства, на которых загрязнения не превышают установленных норм, но без выброса в окружающую среду вредных веществ в малых количествах все же не обходятся. Малые дозы радиоактивных и других химических веществ первоначально не наносят ущерба здоровью рабочих, но некоторые из них способны накапливаться в организме человека, могут вступать во взаимодействия между собою, вызывая совершенно неожиданные, непредсказуемые и необратимые последствия. В результате, во всех наших крупных городах только 10% взрослого населения не имеют хронических заболеваний. Можно сказать, что на экологических проблемах управленческая деятельность начальствующего сословия отразилась особенно пагубно. Вероятно, очень немногие представители начальствующего сословия слышали бессмертный лозунг маркизы де Помпадур: «После нас - хоть потоп!», но повседневно и повсеместно следовали ему.

Преступное пренебрежение здоровьем народа и гипертрофия военно-промышленного комплекса неразрывны друг с другом, как две стороны одной медали. На бессмысленное накопление непомерного количества вооружения начальствующее сословие потратило именно те деньги, которые должно было направить на достижение экологической чистоты производственных процессов (обходиться совсем без которых современное человечество, конечно, не может), на их компьютеризацию, полное избавление человека от тяжелого, неквалифицированного труда, возможность чего теперь обеспечивается научно-технической революцией. Но вот именно на «совка» начальствующему сословию всю жизнь было в высокой степени наплевать.

Неэффективность текущего управления экономикой и нереальность грандиозных планов промышленного строительства (записанных, тем не менее, в программу КПСС) привели небольшую, несколько более динамичную и здравомыслящую часть начальствующего сословия еще при Хрущеве к идее экономической реформы, для начала - весьма ограниченной: предполагалось (отчасти под влиянием югославского опыта), что некоторое расширение прав предприятий по использованию полученной ими прибыли послужит стимулом для трудовых коллективов стремиться к повышению рентабельности производства.

В связи с обсуждением проекта экономической реформы, в печати возникло некоторое, хотя и очень бледное, подобие дискуссии; отдельные экономисты стали выступать с критикой самой административно-командной системы управления экономикой, другие осмеливались даже подвергать сомнению эффективность государственной собственности не средства производства. Нужно, однако, помнить, что в условиях квази-советской квазидемократии то или иное политическое течение могло возникнуть и существовать только внутри квази-коммунистической партии, только негласно, т.е. без оформления в ясно выраженную фракцию, и только с соизволения «свыше» - вплоть до поддержки со стороны самого Хрущева и его ближайшего окружения; без этого первые же ростки малейшего вольнодумства были бы немедленно задавлены. В возникшей квази-дискуссии в печати участвовал лишь узкий круг «самых партийных» газет и журналов, а прочие свой голос подать не смели.

После нескольких лет этой вялой квази-дискуссии хрущевская бумажно-бюрократическая гора родила мышь: руководители предприятий, которых экономическая реформа собиралась наделить дополнительными правами, были представителями, хоть и самой низшей, но все же прослойки начальствующего сословия, полностью разделяли психологию этого сословия и совершенно не стремились к расширению своих прав - ведь это нарушало бы их «личный покой». Да и не приучены были они, воспитанные административно-командной системой управления, проявлять какую-либо инициативу; предоставляемая им самостоятельность была им вовсе не нужна.

Большая часть начальствующего сословия не желала вообще никаких реформ, будучи вполне удовлетворена своим господствующим положением. К тому же начальствующее сословие пугала непредсказуемая кадровая политика Хрущева. Поэтому начальствующее сословие, оберегая свой «личный покой», добилось смещения Хрущева, после чего подготовленная при нем реформа была объявлена - в основном, по настоянию председателя Совета Министров СССР Косыгина - лишь в 1967 году и выхолощена до полной бесполезности. Начальствующее сословие постаралось так провести эту квази-реформу, чтобы не менять фактически ничего. С 1971 - 1972 годов средства массовой информации перестали даже упоминать о недавней «реформе». Со смещением Хрущева немногочисленное течение реформаторов в рядах начальствующего сословия потерпело тяжелое поражение, открывшее дорогу Застою.

8.

Отделавшись от своего, слишком беспокойного, предводителя и с бравурной музыкой похоронив экономическую реформу, начальствующее сословие создало для себя жизнь, полностью соответствующую его мечтам и стремлениям - эпоху глубокого и всестороннего Застоя. Год от года начальствующее сословие совершенствовало свои способности к паразитированию, изобретая для себя все новые и новые привилегии и льготы; в его пользование переходила все большая часть общественных фондов потребления; все большая часть национального дохода страны отчислялась в эти фонды начальствующим сословием - и потреблялась им же. Поскольку национальный доход создается в процессе материального производства рабочими и крестьянами, совершенно ясно, что начальствующее сословие паразитировало за их счет. По современным уточненным данным, в конце эпохи Застоя зарплата квази-советского рабочего составляла менее одной пятой части от произведенной им прибавочной стоимости, т.е. «в желтых окнах» новые эксплуататоры опять смеялись, «что этих нищих провели» (Блок).

В течение всей эпохи Застоя начальствующее сословие беспрепятственно правило бал. По всей стране, как ядовитые грибы, росли ряды, как «личных», так и «государственных» обширных особняков и роскошных дач, отгороженных от всего мира глухими заборами, а также «охотничьих домиков», закрытых «саун» (заслуживающих совсем другого названия) и т.п.; по водам поплыли шикарные яхты... Расширение начальствующим сословием паразитического потребления сыграло немалую роль в падении темпов экономического развития страны. Можно сказать, что начальствующее сословие выгрызло экономику страны изнутри, как червяк - яблоко.

За заборами своих дач начальствующее сословие пыталось копировать «сладкую жизнь», подсмотренную в зарубежных кинофильмах. Получалось слабо - не тот, все же, размах, - но сложившиеся в нашем обществе моральные условности начальствующим сословием попирались безоглядно.

Еще при смещении Хрущева Брежнев провозгласил, в качестве одной из основ новой политики партии, «бережное отношение к кадрам». На практике этот лозунг был расшифрован начальствующим сословием, как сигнал к всесторонней безответственности, безграничному попустительству, безнаказанности не только за любые проступки и ошибки, но и за серьезные преступления, если они совершены были представителем своего сословия. С помощью «телефонного права» представители начальствующего сословия, как правило, спасали друг друга от уголовной ответственности за бытовые и служебные преступления. Начальствующее сословие действительно жило, «во всем друг другу потакая», как в шутку посоветовал Булат Окуджава.

Никто не нес никакой ответственности даже за невыполнение одной за другой различных отраслевых программ и партийной программы в целом. Какие только программы ни изобретались, со звоном провозглашались и пропагандировались, а потом проваливались на практике и тихо забывались: жилищная, энергетическая, продовольственная... то химизация, то мелиорация... Ни одна из этих программ не была выполнена, и никто не понес за это никакого наказания (в крайнем случае провалившего дело руководителя с почетом провожали на пенсию).

А задача - перегнать к 1980 году Америку! - была Хрущевым включена даже в партийную программу, принятую в 1961 году. Перегнали... по количеству Межконтинентальных «стратегических» ракет с ядерными боеголовками, по числу танков, да по накопленным запасам химического оружия; по экономическим же показателям -увы! Но об ответственности руководителей партии и страны, проваливших все ими же затеянные «программы», вопрос ни разу не ставился.

Все экономические проблемы страны решались начальствующим сословием так же безответственно. При полном равнодушии к бесчисленным народным нуждам огромные средства отвлекались на сохранение во что бы то ни стало паритета с Америкой в оснащенности вооруженных сил самыми современными системами ракетно-ядерного оружия, хотя его было накоплено вполне достаточно для неоднократного (!) уничтожения всего человечества. Впрочем, о роли военно-промышленного комплекса в разрушении квази-советской экономики выше уже говорилось.

Среди других слагаемых, обусловивших неизбежный развал всей экономики страны, необходимо назвать саму административно-командную систему управления. В этой системе ценились лишь ретивые исполнители подаваемых «сверху» команд. Сами же эти исполнители принимать решения не смели; а высшие, отдающие команды, посты замещались не по деловым качествам руководителей, а по их благонадежности, идеологической лояльности (разумеется, показной). Любого «управленца» вышестоящее руководство с легкостью «перекидывало» с идеологии на сельское хозяйство, с химической промышленности на музыкальную культуру; такой управленец был всегда готов, как у Маяковского, объединить ТеО (Театральное общество) и ГУКон (Главное управление конных заводов) и управлять ими хоть одновременно, хоть по очереди.

Соответствующая отрасль науки и подготовка научных и практических кадров «управленцев» не развивались. Если кибернетика одно время яростно преследовалась, социология - не признавалась, то управленческая наука долгое время у нас просто отсутствовала. На протяжении десятилетий страна управлялась неспециалистами - самоучками, дилетантами в области управления при полном отсутствии кадров профессионалов. Нет ничего удивительного в том, что она так отстала от цивилизованного мира

Низкий уровень и рептильное предназначение экономической науки в квази-советском обществе выше уже упоминались. Начальствующее сословие совершенно не было заинтересовано в развитии экономической науки, поскольку она могла бы «открыть»тайные источники благосостояния этого сословия. В Застойную эпоху представители экономической науки редко и неохотно привлекались к решению конкретных проблем, а если иногда и привлекались, то надо иметь в виду, что академики и профессора любых наук сами принадлежали к начальствующему сословию и, следовательно, ученые консультанты тоже выполняли свои обязанности, спустя рукава, консультировали практических работников небрежно и некачественно, так что практики за советом к ученым предпочитали обращаться пореже.

Сами же высокопоставленные управленцы-практики в ходе перспективного планирования народного хозяйства допускали порою ошибки, просто удручающие. Так, хотя в СССР к концу эпохи Застоя производилось зерна в полтора раза меньше, чем в США, наша промышленность выпускала тракторов в 6 раз, а зерноуборочных комбайнов - в 16 раз больше, чем в США.

Диспропорции подобного масштаба позволяют сделать вывод, что так называемый «закон планомерного, пропорционального развития хозяйства при социализме» - вершина достижений квази-социалистической теоретической экономической мысли - является фикцией. Пользуясь категориями диалектики, можно сказать, что при социализме, может быть, действительно возникает «возможность» планирования общественного развития, но в «действительность» она у нас не воплотилась.

Видно, человечество еще не умеет планировать свое развитие. Но если эта (еще не доказанная) возможность «планомерного, пропорционального» общественного развития при социализме на практике не осуществляется, то в чем же тогда преимущества социализма перед другими формациями? Ведь не в лозунге же: «Все для блага человека!», который на практике, как теперь выясняется, трансформировался в совершенно другой «закон» социализма: «Все для блага начальствующего сословия!».

Квази-советское общество в действительности не имело реальной возможности для осуществления централизованного планирования: экономическая статистика, без которой развитие народного хозяйства планировать невозможно, грубо фальсифицировалась, вплоть до полного отрыва от реальности. Руководители предприятий допускали приписки ради премий и наград, руководители страны - ради хвастовства, ради возможности выпендриваться с дутыми успехами на мировой арене. Суммируя искаженные данные, полученные с мест, и фальсифицируя итоги, государственная статистика выдавала Правительству и народу искаженную до неузнаваемости картину экономической жизни страны. Впоследствии Рыжкову пришлось создать при Совете Министров СССР особый сектор, с трудом добывавший, исключительно для правительства, подлинно достоверную информацию - вот до чего заврались!

Выходит, что год за годом при текущем и перспективном планировании представители начальствующего сословия руководствовались хронически недостоверными данными. Впрочем, зная об этом, далеко не все представители начальствующего сословия и далеко не всегда действительно хоть чем-то руководствовались при планировании - по присущей этому сословию халатности, плановые задания нередко брались просто «с потолка».

Но любые плановые задания, как «среднепотолочные», так и близкие к действительности, пагубно отражались на экономике предприятий тем, что подменяли производство материальных благ работой ради выполнения абстрактного плана. Всем производственникам - от рабочего до директора - платили не за реальную продукцию, а за лукавую цифру в отчете. В этих условиях на предприятиях всем было выгоднее выпускать не тот товар, который нужен людям, а тот, который подороже. Совершенно невыгодно было обновлять ассортимент выпускаемой продукции - гораздо выгоднее выпускать продукцию, морально устаревшую, но хорошо освоенную и для работяг привычную.

Поскольку функции производства продукции и ее сбыта были друг от друга строго отделены, тысячи предприятий под руководством представителей начальствующего сословия без зазрения совести работали «на склад», производили целые горы продукции, не пользующейся спросом. По современным оценкам, третья часть промышленных предприятий России к концу эпохи Застоя являлись убыточными (а 8% продукции при реализации не покрывали стоимости сырья, израсходованного на ее производство). Тем не менее, среди работников этих предприятий тоже находились передовики, которые поощрялись за хорошую работу.

Если оплачивалась не работа, не ее результат, а умение отчитываться, неизбежно расцвели «показуха» и приписки. Предполагается, что только в строительстве к 1990 году приписки достигли 15-30 млрд., рублей ежегодно. В печати неоднократно приводились примеры приписок умопомрачительных масштабов - например, когда объем якобы выполненных земляных работ превышал объем земного шара. И все подобные приписки были, как правило, оплачены, а уж потом (очень немногие!) обнаружены ревизиями.

В диалектическом противоречии между собою одновременно и быстро развивались и бесхозяйственность, порождавшая растущие непроизводительные расходы, и умение подотчетных представителей начальствующего сословия от вышестоящих убытки эти скрывать. В конце 80-х годов только отраженные в статистике непроизводительные расходы достигли по стране 50 млрд., рублей в год, но это была, несомненно, лишь вершина колоссального айсберга всесоюзной бесхозяйственности.

Огромные убытки и непроизводительные расходы проистекали не столько от неумения начальствующего сословия управлять народным хозяйством страны, сколько от нежелания каждого представителя этого сословия в отдельные моменты принимать решения (это от него и требовалось-то далеко не каждый день), нежелания жертвовать своим «личным покоем» для выполнения необходимых управленческих актов. Огромными суммами убытков и потерь квази-советское общество платило за благодушно-инертное приятное существование начальствующего сословия.

Выходит, что паразитическое потребление не ограничивалось кругом материальных благ, непосредственно присваивавшихся начальствующим сословием: производство бесполезного оружия, выпуск другой ненужной продукции, оплата невыполнявшихся, приписанных работ, потери материальных ценностей от халатного хранения и т.д., и т.п. - все эти огромные расходы тоже следует отнести к паразитическому потреблению, осуществлявшемуся либо непосредственно начальствующим сословием, либо при его попустительстве и вконец подорвавшему экономику страны. По некоторым расчетам, неэффективная, загнивающая экономика отнимала у каждого рабочего 90 - 95% результатов его труда, причем лишь меньшая их часть была нужна для покрытия действительных нужд общества, а большая - шла на покрытие паразитического потребления всякого рода или же просто гибла от глобальной бесхозяйственности. (В одной только Москве крысы ежегодно съедали и портили до 80 тысяч тонн продовольствия).

Беспардонная, порою неправдоподобная ложь сопровождала всю эпоху правления начальствующего сословия. От бригадного собрания до всесоюзного съезда - любые подобные публичные «мероприятия» были насквозь лживыми, каждый оратор с любой трибуны беззастенчиво врал; при этом все слушатели прекрасно понимали, что докладчик врет, и докладчик знал, что слушатели его ложь и его самого оценивают по заслугам - ведь маскировка лжи под правду требовала усилий, а прилагать усилия начальствующему сословию всегда было лень. Повседневной привычной штампованной ложью пробавлялись и все средства массовой информации. Начальствующее сословие родилось в этой лжи, всю свою жизнь купалось в ней и никогда не имело за душою никаких идей, кроме стремления к собственному материальному благополучию.

Начальствующему сословию всю жизнь было лень управлять страною. Составляя ли плановые задания предприятиям по среднепотолочным исходным данным, отправляя ли диссидентов в закрытые психиатрические лечебницы, чтобы не возиться с судебными процессами, - любые шаги представителей начальствующего сословия предприняты были ими нехотя, по обязанности. Такова была психологическая доминанта этого своеобразного сословия.

Коль скоро начальствующее сословие взяло на себя управление страною и фактически осуществляло его, а партийный аппарат был ведущим звеном административно-командной системы управления, на начальствующее сословие и квази-коммунистическую партию ложится вина за все, что происходило в стране в эпоху Застоя, и за положение, в котором оказалась страна в итоге этой эпохи.

Уже с начала 70-х годов, когда квази-советское общество почувствовало, что Оттепель вновь «заморожена», темпы развития народного хозяйства страны заметно замедлились, по сравнению с темпами 50-х и 60-х годов, которые тоже отнюдь не были высокими. По данным официальной статистики, в годы XVIII-ой пятилетки (1966 - 1970) среднегодовой прирост национального дохода достигал 7,2%, в годы IX-ой пятилетки (1971 - 1975) снизился до 5,1%, в Х-ой (1976 - 1980) - до 3,8%, в ХI-ой (1981 - 1985) - до 3,1% (в пересчете на душу населения - до 2,2%). А если бы удалось очистить соответствующие статистические данные от всякого рода искажений и прямой фальсификации, стало бы ясно, что с конца 70-х - начала 80-х годов рост ежегодных показателей по национальному доходу вообще прекратился.

Например, в автомобильной промышленности, которую на Западе называют «локомотивом экономики», выпуск легковых машин у нас перестал расти еще с 1975 года - застопорился на отметке 1,2 - 1,3 млн. машин в год. В ряде других отраслей промышленности рост производства хотя и продолжайся (черепашьими темпами), но отставал от роста населения, несмотря на то, что и этот показатель с середины 70-х годов сам неуклонно снижался.

Именно в эти годы, форсируя гонку вооружений, мы принесли - в числе других жертв Молоху - и здоровье народа: вместо 6% валового нацио-нального дохода стали выделять на здравоохранение немногим более 3%. Вполне закономерно рождаемость в стране еще быстрее стала падать, а смертность (и так-то высокая - в связи с беспримерно халатным медицинским обслуживанием населения) продолжала возрастать, особенно детская смертность. В результате, в отдельные из 80-х годы ущерб от сокращения продолжительности жизни населения достигал 20 млрд., рублей.

В эти годы в развитых капиталистических странах (под влиянием энергетического кризиса 70-х годов, который ее резко подстегнул), набирала темпы новая научно-техническая революция; на базе компьютеризации всех отраслей промышленности шла борьба за снижение энергоемкости и материалоемкости производства. У нас же начальствующее сословие воспользовалось кризисным ростом мировых цен на нефть, чтобы еще несколько лет проблагодушествовать, ни о чем не тревожась. Сейчас в развитых странах расходуется на единицу конечного продукта в полтора - два раза меньше сырья и топлива, чем в России.

А у нас в эпоху позднего Застоя экономический рост, если где-нибудь и достигался, то старыми, экстенсивными методами - нередко за счет импорта из развитых стран их вчерашней технологии в обмен на разбазаривавшееся по дешевке наше природное сырье. Так, в 1985 году экспорт топлива и электроэнергии дал 53% всей' внешнеторговой выручки СССР, если же добавить сюда руды, лес и другое сырье, этот показатель превысит 80%. Что природные богатства не бывают неистощимыми - это начальствующее сословие никогда не волновало. Вообще за что ни возьмись, на всем лежала печать наплевательского отношения каждого представителя начальствующего сословия к его прямым обязанностям.

9.

Глядя на свое начальство, так же стали относиться к своей работе и рядовые труженики. Если более половины работников материального производства до конца эпохи Застоя так и оставалось занято ручным, малоквалифицированным, низкооплачиваемым трудом и, несмотря на все планы, программы и директивы, начальствующее сословие почти ничего не делало для облегчения их труда, рабочие к труду стали тоже относиться наплевательски.

Между тем, на престижных гигантских стройках (зачастую - в малонаселенных местностях) и в ходе строительства, и для эксплуатации построенных предприятий создавались раз за разом все новые и новые рабочие места, замещать которые было некем. Постоянный дефицит рабочей силы создавал объективные условия к тому, чтобы рабочие переставали дорожить своими рабочими местами. Чтобы удержать кадры на местах, руководители предприятий вынуждены были снизить свои требования к рабочим, а трудовая дисциплина совершенно упала. Во всех отраслях промышленности, кроме оборонной и космической, непрерывно снижалось качество продукции, большая часть которой давно потеряла способность конкурировать с зарубежной. Многие производственные бригады в течение рабочего дня больше времени тратили на перекуры, чем на работу.

Производительность труда рабочих хотя и росла (в основном, в оборонных отраслях), но этот рост год от года замедлялся; даже по фальси-фицированным данным официальной статистики, рост производительности труда в материальном производстве в VIII-ой пятилетке (1966 - 1970) составлял 6,8% в среднем на год, в IX-ой пятилетке (1971 - 1975) - 4,4%, в Х-ой (1976 - 1980) - 3,8%. К концу эпохи Застоя невыполнение предприятиями плановых заданий по росту производительности труда стало одной из основных причин невыполнения производственных планов по выпуску продукции; последнее порождало диспропорции в снабжении, когда то один, то другой предмет широкого потребления неожиданно становился «дефицитом».

А некоторые из самых необходимых продовольственных товаров - в первую очередь - мясные и молочные - во многих регионах еще в конце 60-х - начале 70-х годов напрочь исчезли из государственной торговли, так что из доброй половины областей Европейской России за колбасой и сыром покупатели ездили в Москву и Ленинград, где руководством страны было предписано снабженцам создать и, во что бы то ни стало, поддерживать «показуху» изобилия. В остальных же городах трудящиеся зачастую тратили на поиски весьма скудного пропитания больше энергии и усилий, чем на своем рабочем месте.

Не только «хлеб насущный», не только потребительские товары, но и сырье, и топливо, и материалы, необходимые для производства, будто в насмешку над «плановой» квази-социалистической экономикой, сплошь и рядом не оказывались в указанное время в положенном месте, порождая простои на производстве, перебои в торговле. Не находя в продаже нужных товаров, несостоявшиеся покупатели вынуждены были в ожидании товара класть деньги в сберегательную кассу; так, в 1978 году 53% «сбережений» образовались в результате неудовлетворенного спроса. Следовательно, рост «сбережений» трудящихся в эти годы отразил не рост их благосостояния, а ненормальную обстановку на потребительском рынке, потому что деньги, не имеющие возможности проявить свою покупательную способность - это все равно что не деньги.

Год от года ухудшавшееся снабжение, естественно, не способствовало «подъему трудового настроя» рабочих, по терминологии того времени; наоборот, это стало еще одним фактором, снижавшим производительность труда. А снижение производительности труда и невыполнение производственных планов порождало перебои в снабжении, но, чтобы вырваться из этого порочного круга, начальствующее сословие никаких серьезных мер не принимало, поскольку само оно никаких «дефицитов» не испытывало - спецмагазины, спецстоловые, спецбуфеты снабжались бесперебойно.

Для объяснения рабочим причин неполадок в снабжении пропагандистам был «спущен сверху» тезис: «Как работаем, так и живем!», но слушатели подобных лекций все чаще стали отвечать: «Как живем, так и работаем... »

В непроизводственной сфере тоже год от года ухудшалось обслуживание населения. Работники магазинов неохотно получали с баз ходовые, но дешевые товары (хлеб, молоко, соль и т.п.): работы много, а выручки - пшик. В больницах вошли в практику всевозможные поборы с больных, без уплаты которых последние медперсоналом фактически не обслуживались: Почтальоны стали выбрасывать в мусор простые (не заказные) письма - лень разносить по адресам. В городах, где городской транспорт перешел на талонную систему, автобусы стали пустыми пролетать по маршруту мимо остановок: зачем водителю пассажиры? И так - во всем.

Неуклонно рос лишь один статистический показатель: потребление алкоголя на душу населения. В застойной атмосфере тоталитарного режима широко распространилось всеобщее повседневное и повсеместное пьянство. Русский народ в полной мере осуществил переведенный Маршаком английский народный стишок о том, что для пьянства есть восемнадцать (перечисляемых) поводов плюс «просто пьянство, без причин».

Все более распространялось неуважительное отношение к труду. Нельзя не отметить, что у нас, русских, всегда имела успех люмпен-пролетарская идеология, элементы которой прослеживаются во все времена: начиная с Крещения Руси - в христианстве (где Иисус отдает предпочтение Марии, cлушавшей проповедь, а не Марфе, для него же готовившей обед), а с 1917 года - в большевизме (с его «приматом политики над экономикой». Простоту быта и скромность русского человека воспевали русские писатели, а ведь, если вдуматься, всенародная неприхотливость и нетребовательность лишали нас одного из стимулов к прогрессу. Короткий период русского капитализма не мог преодолеть всенародный вековой настрой, а за годы квази-советской власти нас вновь приучили довольствоваться одинаковым для всех (равенство!) и весьма скудным минимумом материальных благ, который государство фактически гарантировало, порождая пресловутую «уверенность в завтрашнем дне», но избавляя работника от необходимости прилагать на производстве серьезные физические, а тем более умственные усилия и заботиться о полезности результатов своего труда.

Представители начальствующего сословия, непосредственно руководившие производством, не утруждая себя заботой о лучшей организации труда подчиненных рабочих и колхозников, поддерживали в их среде уравнительные тенденции, обеспечивая с помощью «выводиловки» оплату (хоть и невысокую) за невыполнявшиеся работы - всем: и добросовестным, и лентяям. Сплошная уравниловка, облегчавшая управление трудовыми коллективами, не только устраивала начальствующее сословие, но вполне соответствовала и настроению толпы, косо ставшей смотреть на любых передовиков и новаторов.

Выхолостив, превратив в бесполезную бюрократическую фикцию социалистическое соревнование, представители начальствующего сословия, руководившие предприятиями, добивались премий и почета не путем роста производства, а путем занижения плановых заданий, и реальное перевыполнение планов, ускорение темпов работы их тревожило, смущало их «личный покой». На производстве сложились такие отношения между рабочими и администрацией, которые сдерживали темпы производства, препятствовали их росту.

Если на предприятии появлялся талантливый рационализатор или просто мастер своего дела, который ежедневно перевыполнял нормы выработки, он воспринимался администрацией предприятия, как стихийное бедствие. Привычка к уравниловке не позволяла ни администрации, ни соседям по цеху мириться с тем, что такому рационализатору причитается получать зарплату, намного большую, чем всем окружающим работягам. Во избежание повышения норм выработки всему цеху, рабочие принуждали новатора скрывать свой талант, работать вполсилы и довольствоваться зарплатой, не превышавшей общий для всех уровень; или такой рационализатор вынужден бывал согласиться, чтобы его работа оплачивалась - во избежание всеобщего недовольства - по индивидуальным, крайне заниженным расценкам, т.е., чем лучше он работал, тем меньше ему платило начальствующее сословие за его труд.

На примере дискриминации передовиков производства всем рабочим предприятия становилось очевидно, что стараться на своем рабочем месте совершенно бессмысленно - за ту же «зряплату» можно хоть всю смену просидеть в курилке. Сейчас иногда говорят, что в годы Застоя у рабочих не было материальной заинтересованности в хорошей работе; это не верно - заинтересованность была, но, так сказать, «с обратным знаком»: рабочему было выгоднее работать плохо, а не хорошо. При таких порядках на производстве на все слои трудящихся в той или иной форме распространилась глубокая апатия; во всех кругах работяг возобладал один основной жизненный принцип: «Не выделяйся!», «Не высовывайся!», (а в присущей русскому языку выразительной, ярко образной форме: «Не залупайся!»).

В такой обстановке у большинства работяг сложились неприязнь к месту работы, нескрываемое презрение к производительному труду тем более, что его продукция «в плановом порядке» уходила куда-то, как в прорву, и самим производителям (за исключением «несунов») не доставалась. В результате, все более привычными становились пьянки в рабочее время и на рабочем месте, да целосменное «забивание козла», что не могло, наконец, не сказаться на экономике страны. По данным Института экономики Академии наук СССР, к концу 80-х годов простои на производстве в среднем по стране превысили 30% рабочего времени.

Но на пьянку нужны деньги, причем наличные и ежедневно. У тех, кто еще не совсем потерял совесть, т.е. все же у большинства работяг, зарплата поступает в семейный бюджет, а на водку приходится изыскивать дополнительные деньги; искать их далеко и долго не надо - у каждого производственника ежедневно находятся в руках материальные ценности, которые нужно только суметь изъять из производственного процесса и реализовать вне стен предприятия.

На ранних, голодных этапах квази-социализма рабочие и колхозники присваивали только продовольственные продукты, чтобы не умереть с голоду, и сталинские указы послевоенных лет («от 5 до 6») не могли эту утечку продовольствия остановить: грозен был Батька Усатый, да Царь-Голод - грознее. По мере расширения производственных мощностей, роста производительности труда, вовлечения во внешнеторговые операции дорогого природного сырья стране перестала грозить тривиальная голодуха, какие случались прежде; тем не менее «несунов» меньше не стало. Наоборот, внеэкономическое перераспределение национального продукта охватило все категории предприятий, все отрасли производства. Тащить стали не только продовольствие - нет такого товара, способного обрести покупателя, который не уплывал бы с предприятия любыми путями и в любом количестве - через забор, через щелку в заборе, через проходную по сговору с охраной, на транспортных средствах через ворота... карманами, сумками, чемоданами, контейнерами, поддонами, самосвалами, вагонами, баржами... Стали выносить с наглухо «закрытых» предприятий смертельно опасные расщепляющиеся материалы. Начальствующему сословию было лень бороться даже с крупными хищениями, а уж с мелкими - тем более, поэтому грозные указы Сталина были отменены после его смерти немедленно, а воришек просто переименовали в «несунов», и этим нехитрым способом начальствующее сословие создало для себя удобную возможность закрыть глаза на растащиловку.

Находятся экономисты, которые считают, что несуны, осуществляя доставку товаров непосредственно потребителю, минуя государственные системы снабжения, хоть немного компенсировали (несуны ворованное реализовали дешево) ограбление потребителя государством, т.е. начальствующим сословием. Но следует помнить, во-первых, что выручка от реализации несунами краденого товара предназначается в большинстве случаев на водку и, во-вторых, что беззастенчивая всесоюзная растащиловка началась не в голодные годы, а в эпоху Застоя, при явном попустительстве со стороны начальствующего сословия. По сути дела, начальствующее сословие (в частности, та его низшая прослойка, которая близко соприкасается с рабочими и колхозниками - «директорский корпус») год за годом постепенно развращало все слои трудящихся, приобщая их к собственному паразити-ческому образу жизни, превращая все целиком квази-советское государство в гигантское сосредоточение всевозможных проявлений аморализма.

Попустительство со стороны начальствующего сословия разворовы-ванию предприятий несунами проистекало не только из халатности, равнодушия, лености руководителей. Начальствующее сословие на базе растащиловки споило квази-советский трудовой народ, чтобы всю жизнь держать его в состоянии неизменной полупьяной покорности. Конечно, на политзанятиях этого не «проходили», но начальствующее сословие интуитивно, своим умом дошло до тезиса, беззастенчиво сформулированного когда-то императрицей Екатериной Второй: «Пьяным народом легче управлять». Но неужели же начальствующее сословие всерьез собиралось строить коммунизм руками алкашей? Ни одной минуты оно само не верило в свой повседневный шаблонный квази-коммунистический треп.

Однако, если теперь наиболее ретивые квази-коммунисты усматривают за этой всесоюзной пьянкой руку американского ЦРУ, якобы незаметно совратившего все наше начальствующее сословие во главе с его партийными руководителями - это, конечно, перебор! Каждый отдельный представитель начальствующего сословия из числа хозяйственных руководителей не то, чтобы сознательно спаивал рабочих - он просто закрывал глаза, когда руководимый им коллектив дружно и организованно спивался; руководитель это делал из собственных эгоистических побуждений: не весь народ, а своих совершенно конкретных подчиненных постоянно держать в полупьяной покорности, что позволяло ему ни о чем не заботиться и годами на производстве ничего не менять, не совершенствовать. Наоборот, любая попытка противостоять повальному пьянству потребовала бы от руководителя дополнительных усилий, что было противно психологическому складу начальствующего сословия. То, что каждый рубль, полученный государственной торговлей за алкоголь (по оценке конца 70-х годов), несет в себе для народного хозяйства 5-6 рублей убытков, - на это любому представителю начальствующего .сословия было, разумеется, наплевать.

А что же сам-то народ? Еще древний летописец отметил, что на Руси всякое «веселие» сопровождается пьянством; однако за тысячелетнюю русскую историю еще никогда пьянство не ставило русский народ под угрозу нравственной деградации и физического вымирания. А вот эпоха Застоя характеризовалась таким уровнем спаивания всего народа, какого не знала до сих пор мировая история. Уровень душевого потребления спиртного в 1984 году в СССР подошел к 25 литрам чистого алкоголя в год, а в двадцати областях России превысил этот уровень (официальная статистика, оперировавшая цифрою - 14 литров, недоучитывала потребление самогона и технических спиртосодержащих жидкостей).

Известно, что смертность среди пьющих в 2,5 раза выше, а продолжительность жизни в целом на 10-15 лет меньше, чем у непьющих (в том числе и оттого, что более половины всех несчастных случаев на производстве связаны с употреблением алкоголя). В результате, продолжительность жизни мужчин в Центральной России за годы Застоя снизилась до 45 лет (до уровня Центральной Африки), хотя за предшествующие эпохи этот показатель (даже с поправкой на фальсификацию в те времена статистических данных), несомненно, превышал 60 лет. Если при этом смертность стала превышать рождаемость, а дефективных детей рождаться больше, чем здоровых, такое положение можно определить, как самоуничтожение нации.

По-видимому, предшествовавшие эпохи внешних и внутренних войн, а также «мирного» повседневного террора и напряженного, в значительной части недобровольного, труда истощили и обескровили квази-советский народ. За эпоху Застоя весь народ окончательно убедился в лживости официальной идеологии и несбыточности своей прежней веры, но, не будучи в силах изменить господствующий режим, народ явочным порядком освободил себя от служебных забот и выполнения государственного долга, отменил сам для себя всякую дисциплину, резко сбавил, сберегая силы, производительность труда, устроил сам себе вроде как полуработу-полуотпуск «с сохранением полусодержания».

Как выглядит алкогольная форма самоустранения трудящихся от труда можно проиллюстрировать примером одной свиноводческой совхозной фермы, где все работники всю свою зарплату, а также деньги, выручаемые от сбыта украденных с фермы поросят, употребляют только на покупку спиртного. Закусывают же распаренным комбикормом, который и является единственным (общим со свиньями) питанием для этого дружного коллектива. Дома у этих хозяев - хоть шаром покати, все пропито: ни скотины, ни огорода...

Если простой «совок» постепенно скатывался до предельной люмпенизации в материальном аспекте, интеллигенция деградировала духовно. Начальствующее сословие, старавшееся создать для себя «общество потребления» по западному образцу, тем самым репродуцировало бездуховность, приобретательство, престижное потребление и т.п., нравственные перекосы. Но ничем не лучше было и «общество недопотребления», сформировавшееся, по милости начальствующего сословия, для низших, неноменклатурных слоев интеллигенции, к этому сословию не принадлежавших.

В условиях перемежающегося дефицита всех материальных благ целые поколения «совков» десятилетиями прозябали с установкой на «доставание» этих благ. (Известный анекдот: при Ленине главный вопрос эпохи был: «Что делать?», при Сталине: «Кто виноват?», а при Брежневе: «Где достать?»). Доставание «дефицита» любыми неправедными путями тоже, в сущности, являлось формой престижного потребления, только на низшем уровне, потому что нестяжатель, «доставать» не умеющий, становился объектом насмешек и презрения, а доставала, «умеющий жить», - образцом для подражания. Иррациональное стремление к приобретательству в эпоху Застоя овладело не только интеллигенцией, но и всеми «благополучными» (т.е. за исключением люмпенов) семьями страны - как среди служащих, так и квалифицированных рабочих, как в городе, так и в деревне.

Начальствующее сословие оказалось во главе этого «всенародного похода» за престижной собственностью, увлекая народ «личным примером». Но у всех прочих слоев общества, кроме начальствующего сословия, не было таких возможностей для «доставания» престижной собственности и всевозможного «дефицита», что создавало в обществе дополнительный источник напряженности и недовольства.

Вот как далеко отошло начальствующее сословие, ведшее за собою преобладающую часть остального общества, от аскетических идеалов, характерных для коммунаров первых десятилетий революции (типа Корчагина или Нагульнова), пытавшихся отучить людей от всякой собственности.