Что случилось с Россией

Что противопоставляли буржуазной программе Горбачев и его команда реформаторов? Дела шли настолько плохо, что Горбачев стал в своих многословных речах «пудрить мозги» квази-советскому народу заведомо невыполнимыми обещаниями, уверяя, что уже с нового, 1990 года начнется повышение жизненного уровня трудящихся, хотя прекрасно знал, что все планы этого года составлены, исходя из ожидавшегося снижения уровня, а не повышения.

В феврале 1990 года партийный пленум одобрил проект «платформы» по подготовке партийного съезда. Этим документом впервые допущена возможность возникновения многопартийности в СССР; обещано, что порядок образования альтернативных партий будет (когда - неизвестно) разработан (квази-коммунистами, конечно). Тем же документом допускалось преобразование государственной собственности в собственность, «демократически управляемую самими трудящимися», а именно: трудовую коллективную (долевую, паевую, акционерную, кооперативную, арендную, подрядную и т.п.) и трудовую индивидуальную. Но упомянуть в этом, никогда не реализованном, списке частную собственность, - нет, в этом пункте пленум ЦК не смог себя пересилить.

А через месяц Верховный Совет СССР принял, наконец, закон «О собственности в СССР». Если его читать между строк, то можно догадаться, что у отдельных граждан СССР какая-то собственность все же была, и в том числе даже на некоторые средства производства, но никакой частной собственности на свете вообще не существовало - не было о ней в законе ни малейшего упоминания. Как видно, ни демократы, ни реформаторы-горбачевцы до самого XXVIII съезда не смогли преодолеть твердолобый догматизм ни в союзном парламенте, ни в ЦК, и только в документах съезда впервые была нехотя упомянута «трудовая частная собственность», как альтернатива ряду других форм «трудовой» собственности, равноправных меж собою. О возникновении же и феноменально быстром росте нетрудовой частной собственности (в том числе и на средства производства) в руках криминальной и бюрократической буржуазии - никто даже не заикался, никто не хотел первым признать очевидный факт, что «король-то голый».

В феврале, в марте, а то и в апреле - в каждой из двенадцати (кроме прибалтийских) союзных республик в разное время начатые, - затянулись на месяцы выборы в республиканские и все прочие местные советы. Избирательная кампания проходила по тому же горбачевскому закону, что и в предыдущем году при выборах всесоюзных, т.е. с сохранением для партаппарата возможностей воздействовать на состав кандидатов в депутаты. В тех округах, где не поленился «обработать» избирателей местный партаппарат, там его ставленники побеждали в первом же туре голосования; а в таком округе, где партаппаратчики вовремя не отвели неугодного кандидата, - борьба затягивалась (в частности в РСФСР - до мая). По этому признаку стало сразу видно, что неугодных начальству кандидатов теперь было гораздо больше, чем на выборах в союзный парламент, т.е. всего лишь год назад.

Не зря Горбачев опасался вслух однажды, что «могут черт знает кого навыбирать», и для укрепления своего авторитета сам учредил и сам занял 14 марта 1990 года пост Президента СССР. В надежде повлиять на последние туры голосования и на начавшиеся выборы глав республиканских парламентов и региональных советов, Горбачев и его команда опубликовали в мае «концепцию» перехода к рыночной экономике, которую затем целых четыре дня активно обсуждал союзный парламент. Ничего конкретного не дало это обсуждение; депутаты убедились, что квази-советская экономическая наука по-прежнему плетется позади реального опыта и научно обоснованных методик перехода к рыночным отношениям выдать правительству не может. Выступавший с докладом, Рыжков признал, что общественное сознание к рыночным отношениям не готово, поэтому нельзя почти трехсотмиллионный народ просто бросить в стихию рынка, как бросают швырком в воду щенка, чтобы научился плавать. (Впоследствии Ельцин и Гайдар именно так и поступили с Россией).

В другом выступлении Рыжков четко сформулировал: «рыночная экономика может быть приемлемой в рамках социализма только в органической связи с глубоко продуманной и сильной политикой государства, направленной на поддержание и укрепление социальной защищенности граждан», в том числе при равных возможностях для свободного и всестороннего развития, при реализации права на труд и обеспечении достойной жизни нетрудоспособным членам общества - ветеранам, пенсионерам, инвалидам и т.п.; в случае же осуществления пропагандируемой демократами (т.е. идеологами буржуазии - С.Б.) попытки немедленного и повсеместного внедрения рыночных отношений неизбежны: виток галопирующей инфляции, падение роли всех экономических стимулов, спад производства, массовая безработица, обострение социальной напряженности. «Это был бы безрассудный шаг», - вывод Рыжкова. (Именно такой шаг и совершили Ельцин и Гайдар - и вполне закономерно получили предсказанные Рыжковым последствия).

Рыжков объективно нацеливал Горбачева на то, чтобы остановиться на подступах к «рынку» на неопределенный срок и еще раз подумать: куда поворачиваем? Ведь подобных поворотов к тому времени не осуществлял еще никто. Горбачев и сам не спешил с «рынком», поскольку и экономическое, и политическое положение в стране продолжало ухудшаться. 10 января 1990 года были повышены в полтора раза официальные цены на золото. К тому времени цена рубля на валютном рынке отличалась от номинала уже в десятки раз и продолжала снижаться; новый подзатыльник рублю ускорил падение его цены, что, естественно, отразилось на жизненном уровне народа.

При таком расстройстве экономики страны Горбачев, несмотря на растущее давление со стороны демократов, отложил начало «рыночного» эксперимента до решения досрочно созывавшегося партийного съезда. Видя, что «переход к рынку» не выходит из стадии трепа, руководители демократической оппозиции вывели 1-го мая своих сторонников не на всенародную, а на «альтернативную» демонстрацию под антиправительственными и антипартийными лозунгами. Несмотря на малочисленность их группы на Красной площади, важно, что это была первая такая демонстрация после демонстрации троцкистов 7 ноября 1927 года.

С 1-го июля 1990 года, накануне открытия XXVIII партсъезда, были в три раза повышены цены на хлеб. Такого в СССР, как и демонстраций, тоже не случалось несколько десятилетий. Наоборот, начиная со сталинских времен, квази-советские руководители старались к каждому «празднику», вроде съезда, юбилея и т.п., приурочить какое-нибудь достижение (если не было подлинного, придумывали «липовое»); даже во время войны старались к празднику хоть один город штурмом взять. А через 45 лет после войны, после победы, оказалось: хвастаться совершенно нечем; достижений нет абсолютно никаких - наоборот, даже хлеб подорожал, а за ним и все потребительские товары; тем самым ясно, что экономика идет вразнос, чем остановить - никому не известно.

XXVIII партсъезд был созван значительно раньше обычного срока - Горбачев и его команда поспешили отзаседать, пока еще не поздно, пока не раскололись, по примеру прибалтов, все национальные компартии. Чтобы предотвратить раскол национальных компартий или - чего доброго - выход их целиком из КПСС, придумали «приманку»: всех руководителей республиканских компартий ввести в Политбюро. Кое-кого из национальных руководителей выход на всесоюзную (а тем самым - на мировую) арену, может быть, осчастливил; а что дала эта мера народам национальных республик?

В связи с неоднократным переносом открытия XXVIII партсъезда на более ранние сроки (что диктовалось все более вызывающим поведением республик), многие намечавшиеся решения остались неподготовленными. В отчетном докладе Горбачева то и дело проскальзывали извиняющиеся нотки: «... правительство перерабатывает сейчас свои предложения...» (о реформе ценообразования), «сейчас правительство готовит предложения...» (о земельной реформе), «предлагаю... поставить этот вопрос...» (о помощи селу), «есть острая необходимость принятия решительных мер...» (кто же должен был их принимать, если не сам докладчик?) и т.д. Впервые - в связи с «отделением партии от государства» - съезд не стал рассматривать и утверждать очередной пятилетний «план развития народного хозяйства и культуры» (жить по которому стране не пришлось, но никто же не мог знать это заранее...). Впрочем, есть данные, что проект плана к съезду был просто абсолютно не готов.

Не была готова к съезду и новая программа партии. Программа, принятая предыдущим, XXVII Съездом, доперестроечная по своему характеру, хваставшаяся достижениями «развитого социализма», устарела в течение первого же года из пяти межсъездовских лет; это никого не беспокоило. Но уж съезду-то полагалось новую программу партии принять; следовало зафиксировать и закрепить те немногие и недостаточные перемены, которых все же добился народ за годы Перестройки. Но эти-то перемены, осуществленные и вытекающие из них перемены предстоящие, как раз и не устраивали партаппаратчиков, по-прежнему крепко державших в своих руках все партийные органы.

«Аппаратчики» заволокитили и сорвали подготовку к съезду новой партийной программы; горбачевской «команде», раздираемой противоречиями между реформаторами и демократами, такая задача была не по силам. В результате, вместо программы, Горбачев вынужден был выдать съезду на утверждение «эрзац»: «Программное заявление» съезда «К гуманному демократическому социализму».

В «Программном заявлении» были скороговоркой, без малейших разъяснений, просто перечислены всевозможнейшие мероприятия, причем только всесоюзные - ни одной региональной проблемы не упоминалось. Срок был назначен для выполнения этих, в основном, действительно необходимых, «мероприятий»: «1 - 2 года». История внесла свои коррективы в эти сроки: оставалось Горбачеву до путча - 1 год и 1 месяц. Что он успел за это время?

Если пронумеровать программные «мероприятия» и подсчитать, сколько выполнено их и не выполнено поштучно, это может показаться несерьезным - очень уж неравноценны «мероприятия» между собою; например, «оказать поддержку развитию сети малых и средних предприятий» (ухлопаны огромные деньги) и «принятие социального статуса для беженцев» (бюрократическая бумажка, содержанием не наполнившаяся). И все же процент выполнения программных «мероприятий» Горбачевым и его командой в какой-то мере характеризует их «успехи»: из около ста «мероприятий», перечисленных в двух экономических разделах «Программного заявления», за год было выполнено около четверти. Отчитываясь в невыполнении предыдущих своих же программ и прошлых своих же решений, Горбачев вынужден был признать, что перестройка шла так медленно, с таким «скрипом» потому, что она затрагивала «интересы самых различных социальных слоев и групп населения... миллионы людей, занятых управлением страной».

Употреблять термин, «класс» Горбачеву ужасно не хотелось, но пришлось несколько позже все же вспомнить его, только не для выяснения, а для затемнения вопроса: КПСС по-прежнему объявлялась Горбачевым общенародной политической организацией, отражающей интересы народа в целом и опирающейся «на рабочий класс, крестьянство и интеллигенцию» (мимоходом он признал, что не сумел «достойно постоять» за рабочий класс).

Горбачев в своих поисках социальной базы, на которую опиралась квази-коммунистическая партия, не понял, что миллионы людей, занятые управлением страной, это не просто слои и группы населения, а вполне сложившееся и фактически правящее страною сословие - начальствующее сословие, дружно вставшее против любых реформ и всякой «перестройки». Горбачев так и не понял, что в залах Дворца съездов перед ним сидели представители совершенно особого «слоя» интеллигенции - представители начальствующего сословия (большею частью «аппаратчики», «номенклатура»), разбавленные специально подготовленными для роли делегатов съезда представителями рабочих и крестьян. Вся эта кремлевская публика (или почти вся) в действительности не верила ни в какой «гуманный социализм» и была совершенно не заинтересована ни в какой «перестройке», но готова была соглашаться (не проводя их в жизнь) с любыми бреднями Горбачева до тех пор, пока он оставался у власти.

Но «переход на рыночные отношения» начальствующему сословию был не нужен абсолютно, и оно, пойдя на конфликт с Горбачевым, большинством голосов демонстративно исключило упоминание о «рынке» из названия съездовской Комиссии по экономической реформе. Нравственный же уровень делегатов съезда дал о себе знать, когда они затопали и захлопали выступления Михаила Ульянова и Давида Кугультинова, - чтобы не умничали. Впрочем, обструкции со стороны то «правых», то «левых» экстремистов подвергались не только многие выступавшие делегаты, но и самого Горбачева тысячная толпа порою прерывала ревом: «... в отставку!», «... к ответу!» и т.д.

При выборах Генерального секретаря против Горбачева было подано 1116 голосов - четверть съезда! Партия была явно готова к расколу. Не было большой победой Горбачева и почти полное обновление состава Центрального Комитета: более 85% членов выбранного съездом ЦК не входили раньше в его состав; но далеко не все они поддерживали своего Генсека. Даже в составе Секретариата ЦК (который после «интернационализации» Политбюро фактически стал высшим органом власти в стране), тоже значительно обновившегося, в числе «молодых» секретарей Горбачеву достались такие «подарки судьбы», как заведомые «аппаратчики» Янаев, Гидаспов и др.

С некоторой стороны XXVIII съезд выгодно отличается от всех, прошедших с тех пор, как коммунистическая партия превратилась, как мы выше доказали, в квази-коммунистическую. Одиннадцать съездов в течение более чем полувека созывались лишь затем, чтобы в парадной обстановке проштамповать заранее принятые решения. На XXVIII же съезде между обструкциями клакеров, искренними, но бесплодными самоотчетами делегатов-производственников, истеричными выпадами поборников известных «принципов», пробивалась и серьезная критическая мысль, пытавшаяся иногда оспорить, а иногда усовершенствовать предложенные Горбачевым съезду программные документы. Но результативно воевала из-за формулировок в решениях съезда лишь небольшая часть делегатов, остальные - отмолчались. Убийственную оценку съезду дал заместитель председателя Моссовета Сергей Станкевич: «Ухожу от политической дискуссии. Она мне напоминает гибнущий «Титаник», на котором до последнего момента играл оркестр. Мы в близком положении, но главные дебаты идут вокруг того, какую мелодию должен играть наш оркестр, достаточно ли мощно звучит социалистическая тема и не надо ли как-то переставить ноты. Я все-таки предлагаю подумать над тем, как заделать пробоину». Но как практически заделать пробоину - именно этого никто и не знал. В «Программном заявлении» съезда первейшей задачей было поставлено: «осуществить нормализацию потребительского рынка, прежде всего - продовольственного...», но и это были лишь слова, слова, слова...

Через несколько дней после закрытия съезда Рыжков докладывал Президентскому Совету, что республики, не дожидаясь обещанного им на съезде нового Союзного договора, провозглашают свою независимость и суверенитет, за счет чего в экономике усугубляется хаос: в сельском хозяйстве срывается кампания по государственным закупкам продуктов нового урожая; промышленные предприятия недодают товары в торговлю, не заключают договора на предусмотренные планом поставки; «валютное положение - тяжелейшее» и т.д.

В октябре пришлось рубль снова девальвировать в три раза. На Западе в подобной ситуации правительство уходит в отставку. Рыжкову - не пришлось: 26 декабря его свалил тяжелый инфаркт. После Нового года правительство возглавил Валентин Павлов, бывший до этого министром финансов.

Возлагая на республики вину за хаос в экономике, Рыжков преувеличил экономическую роль провозглашенных «суверенитетов» - союзный бюджет не вылезал из прорыва с самой антиалкогольной кампании. Участившиеся же в республиках и других регионах самовольные решения и действия объясняются тем, что в итоге прошедших выборов в республиканские и местные советы кое-где к власти пришли новые руководители (далеко не везде, правда; и далеко не такие «новые»). В большинстве регионов просто «предами» сели прежние «замы», но ведь не все же, до одного, были они замшелыми партаппаратчиками - именно из этой среды выходили отдельные реформаторы-сторонники Горбачева.

Гораздо реже можно было встретить прорвавшегося к власти бывшего диссидента, такого, как, например, председатель областного совета во Львове Вячеслав Чорновил, украинский националист, пятнадцать лет «разменявший» по лагерям и ссылкам; но при всем «перестроечном» рвении этих «новых людей» беда в том была, что в лагерях их экономическим наукам обучали с других совсем точек зрения. Ставши не только политическим деятелем, но и хозяйственным руководителем, каждый из них немало дров наломал, вполне обоснованно не доверяя своим «аппаратчикам».

В результате, с какой стороны ни взгляни, колоритнейшей фигурой на республиканском уровне опять-таки оказался Борис Ельцин, сочетавший в одном лице и большой опыт руководящей работы, гарантировавший от чересчур грубых ошибок, и сохранявшийся пока еще диссидентский ореол опального правдоискателя, в силу чего и был он 29 мая 1990 года избран Председателем Президиума Верховного Совета РСФСР. А. всего через полтора месяца он публично - перед всем заседавшим партийным съездом - торжественно выложил Горбачеву на стол свой партийный билет и официально заявил о выходе из КПСС.

Но даже такой впечатляющий жест Ельцина не вызвал ожидавшегося им обвала - последовали за Ельциным немногие. В документах XXVIII съезда была заранее предусмотрена такая иезуитская лазейка, по которой внутри партии создавать фракции запрещалось, но сочинить «платформу» и вокруг этого документа группироваться - это фракцией, по непостижимой горбачевской логике, - не считалось и единства партии, как ни странно, не нарушало. Такой лазейкой и воспользовалось большинство «демократов». Выходить, хлопнув дверью, из пока еще правящей партии - «все-таки страшно, однако».

Сохранив большинство «демократов» в рядах своей партии, Горбачев не сохранил власти над их душами - фактически раскол в партии уже произошел. Среди «демократов» Горбачев потерял всякий авторитет; «аппаратчики» тоже самовольничали: он хотел с Компартией России сначала поэкспериментировать, а они: «тяп-ляп», и российская партия готова - пожалуйте на учредительный съезд. Конечно, «аппаратчики» были вынуждены позаботиться о своем благополучии: XXVIII съезд постановил в дальнейшем комплектовать аппарат ЦК КПСС в порядке конкурса; вот и пришлось старым «аппаратчикам» приготовить себе на всякий случай запасной рубеж в виде российского партаппарата - для тех, кто конкурс не пройдет. Но Горбачеву все же обидно было, что инициатива исходила не от него.

Но жизнь заставляла Горбачева со всеми коллизиями мириться. Давно ли - на XXVIII съезде - его язык никак не мог выговорить слова: «частная собственность», но не прошло и полгода, а Горбачев уже бойко рассуждал о частной собственности и разгосударствлении, т.е. приватизации, средств производства. Сумел, значит, то, что не удалось Есенину: бледно-розовую розу своих социалистических идеалов повенчал-таки с черной жабой частной собственности. После избрания Ельцина председателем Верховного Совета РСФСР Горбачеву несколько месяцев не хотелось с ним встречаться. Но как обойтись без всевозможных согласований, когда большая часть всесоюзного хозяйства находилась на российской территории? Первая их встреча была воспринята, как сенсация, даже за границей; потом привыкли и президенты, и журналисты.

Республики, да и все прочие регионы, тянули всесоюзное одеяло каждый на себя, да и одеяло-то было уже изрядно дырявое. Сложнее всего обстояло дело с продовольствием. Хотя урожай был собран неплохой, аграрные области не желали выполнять планы по снабжению продовольствием областей промышленных; даже посты, подобные таможням, выставляли на областных границах. И делить продовольственные фонды между республиками и областями порою приходилось лично Президенту СССР. Нельзя забывать и о том, что немалая часть продовольственных грузов непостижимым для милиции образом попадала в руки спекулянтов и распродавалась по повышенным ценам через «черный рынок». Рекламировать свой товар через средства массовой информации, все еще контролировавшиеся партийным «агитпропом» и государственной цензурой, спекулянты не могли; взамен рекламы, они распространяли слухи о тяжести предстоящей зимы, о неизбежности голода. В подобную эрзац-рекламу «совки», которым за годы советской власти голодать случалось не раз, готовы были поверить и - в меру своих покупательных способностей - запасались мукой, сахаром, крупами и т.д. (по спекулятивным ценам, «по блату», т.е. через заднюю дверь магазина - для покупки через прилавок требовались талоны). Обогащавшаяся за счет роста цен, криминальная буржуазия финансировала и другую форму квази-рекламного давления на продовольственный рынок - подпольные торговцы нанимали подростков, чтобы те писали по ночам красками на стенах домов аршинными буквами: «Голод!», «Идет голод!», «Близок голод!»

Чем глубже дезорганизовывала криминальная буржуазия экономическую жизнь страны, тем больше расходились пути «демократов» с реформистами Горбачева. Хотя «демократы» не спешили оформляться в партию и довольствовались «платформой» внутри КПСС, их признанным вождем стал, вышедший из партии, Ельцин. Криминальная буржуазия финансировала его избирательные кампании, видные «демократы» выступали его «доверенными лицами» на выборах. Занятый им высокий пост открыл для него новые возможности. В ноябре 1990 года усугубление кризиса в экономике Горбачев объяснял тем, что его командой был подготовлен комплекс решений, сулящих выход из кризиса, но против этих решений развернута целая кампания, торпедировавшая их выполнение. Вот какое бессилие еще за год до Беловежской Пущи! Но Горбачев порекомендовал считать такое положение нормальным: так, мол, она и выглядит - настоящая политическая борьба, борьба за власть. Но ни имен, ни социальных сил, с ним боровшихся, Горбачев, как всегда, не назвал.

Уже не первый год Горбачев и его команда обещали перевести всю экономику страны на рыночные отношения, подчеркивая, что, в отличие от стихийного рынка, характерного для капитализма, у нас будет «рынок» регулируемый, вполне совместимый с горбачевским «гуманным социализмом». О том, что «рыночный социализм», т.е. социалистическое государство с саморегулирующейся экономикой уже пыталась построить Югославия, и что из этого вышло, - Горбачев за все время не упомянул ни разу. Вот это уже некрасиво! Это называется - злостно утаить от народа судьбоносную информацию. Жаль, что теперь югославский опыт анализировать поздно - он весь перепахан последующей войною.

Как переходить на рыночные отношения - об этом спорили между собой ученые-экономисты из команды Горбачева; одни брались это сделать за 500 дней, другие всего за полгода, третьи же считали, что достаточно спихнуть камень с горы, а дальше обвал сам пойдет (в последнем случае - где же регулирование рынка?), их поддерживала криминальная буржуазия, создававшая уже зародыши демократических партий.

Наибольшие споры вызвал вопрос: а кто будет регулировать (естественно, в свою пользу) этот самый «регулируемый рынок»? Ученые-идеологи криминальной буржуазии рассчитывали взять эту миссию на себя - ведь это они подорвали административно-командную систему управления, они и добить ее должны. Но начальствующее сословие, на глазах превращавшееся в бюрократическую буржуазию, выпускать из своих рук остатки власти не собиралось, для него власть по-прежнему оставалась гарантией собственности, только что обретенной «директорским корпусом».

Начальствующее сословие против «демократов» выпускало самых ярых консерваторов из квази-коммунистов, вроде электросварщицы из Грозного Сажи Умалатовой, еще 17 декабря 1990 года выступившей с требованием отставки Горбачева, который «все, что мог, сделал... Развалил страну, столкнул народы, великую державу пустил по миру с протянутой рукой», который несет «разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы, ненависть, преступность. Гибнет страна...» и т.д.

А с противной стороны «демократы» отказывались сотрудничать с «коммунистами», подразумевая под последними и начальствующее сословие, и его реформаторов-горбачевцев, потому что, - как писал однажды Илья Заславский, председатель Октябрьского райсовета (Москва): «...компромисс с коммунистами невозможен, как невозможен компромисс с дьяволом... соглашение с коммунистами невозможно, да и просто отвратительно для всякого порядочного человека».

Раздираемый противоборствующими силами напополам, Горбачев растерял значительную часть своей «команды» (одни реформаторы - «поправели», другие - «полевели»); не мог выбрать, на кого опереться. Изданные в эти месяцы указы порою удивительно противоречивы. В обществе носились слухи (которые были подтверждены уходом в виде протеста в отставку министра Шеварднадзе еще в декабре) о возможности военного переворота, о готовящихся террористических актах против Горбачева (одна попытка покушения действительно была во время демонстрации 7 ноября 1990 года). Всю страну охватило тревожное ожидание событий, и вновь стала модной песенка Юрия Шевчука «Предчувствие гражданской войны». Между тем, правительство металось в лихорадочных поисках выхода. Хозяйственные итоги 1990 года удручали. Объем промышленного производства, вместо планового роста, снизился, против предыдущего года, на 1,2%. Каждое четвертое промышленное предприятие не справилось со своими договорными обязательствами. Анархия в хозяйственных связях, массовые и непредсказуемые срывы поставок не могли не вызвать столь же массовых и непредсказуемых простоев в тысячах производственных коллективов. Отсюда, потери рабочего времени в промышленности и строительстве составили за год 50 миллионов человеко-дней, что было эквивалентно отсутствию на рабочих местах ежедневно круглый год 200 тысяч рабочих (причем потеря лишь 10 миллионов человеко-дней связана с забастовками и межнациональными конфликтами, а остальные - проистекали от повседневной бесхозяйственности).

Несмотря на круглогодовое выключение из производства целой армии рабочих, годовая сумма денежных доходов населения, против предыдущего года, возросла на 17%. «Цветные бумажки, выдаваемые за деньги», правительству ничего не стоили - за 1990 год их напечатали в полтора раза больше, чем в 1989. Но противопоставить на рынке росту денежной массы было нечего: производство продуктов питания, по сравнению с предыдущим годом, увеличилось менее чем на 1%. Общий объем производства товаров народного потребления за год составил 460 миллиардов рублей (в розничных ценах), в то время как внутренний государственный долг уже превысил 550 миллиардов рублей.

Новый «премьер-министр» Валентин Павлов, приняв дела, попытался немедленно ослабить давление денежной бумажной массы на потребительский рынок за счет накоплений населения. В срочном порядке (в течение всего трех дней 21-23 января) была проведена частично-конфискационная денежная реформа: аннулированы купюры номиналом 50 и 100 рублей с обменом их наличными в пределах всего лишь 200 рублей. Реформа не дала ничего, кроме лишней травмы для общественного сознания. Внезапность реформы Павлов обеспечить не смог: бюрократическая (по происхождению) буржуазия была переплетена личными, родственными связями с «директорским корпусом», остававшимся пока еще частью государственного аппарата и посвященным в намерения правительства; мафиозные группировки криминальной буржуазии с подпольных времен имели своих осведомителей в аппарате управления, - вся буржуазия о реформе знала заранее. Реформа обрушилась лишь на сбережения наименее защищенных слоев населения, но жалкие гроши, предназначенные нищими пенсионерами для своих похорон и отобранные Павловым, ничего не дали государственному бюджету.

Апрельское повышение цен с одновременной (частичной; к тому же - отложенной) компенсацией населению (только вкладчикам сберкасс) путем индексации вкладов, получившее прозвище «полуреформы» Павлова, чувствовалось на потребительском рынке не более месяца; вскоре товарный дефицит обострился вновь. Тревожное чувство ожидания событий, настроение «последнего дня» порождали в обществе апатию и бездействие, граничившие с саботажем. 20 января Горбачев подписал президентский указ о борьбе с саботажем. Указ не определил конкретного криминала в данном понятии и с этой стороны был бесполезен; зато «попутно» расширил права спецслужб.

Но не работалось всем, вплоть до министров. Вот эпизод из их жизни: 24 марта состоялось заседание Кабинета Министров СССР по вопросу подготовки страны к весенне-полевым работам, на котором министр автомобильного и сельскохозяйственного машиностроения Николай Пугин, председатель правления Государственной ассоциации «Агрохим» (бывший министр минеральных удобрений) Николай Ольшанский и другие без малейшего стеснения признавались в том, что не имеют ни всесторонней информации по ряду вопросов, непосредственно входящих в круг их служебных обязанностей, ни четких программ первоочередных действий. Министры с многолетним министерским стажем были не готовы к заседанию Кабинета Министров, как школьники, не выучившие урок. А ведь не могли же они не знать, что для руководителей подобного ранга неинформированность - не оправдание, а отягчающее вину обстоятельство. Может быть, они, наоборот, имели в этот момент информацию о недолговечности правительства Павлова? Такие слухи ходили все семь месяцев, отпущенных ему историей...

В апреле 1991 года опять состоялся партийный пленум. После проходного доклада Павлова в ряде выступлений члены ЦК резко критиковали Горбачева; особенно неуважительно прозвучало выступление 1-го секретаря Кемеровского обкома Анатолия Зайцева. Обидевшись, Горбачев внес предложение о своей отставке; но пленум большинством в 90% голосов отказался рассматривать это предложение.

Позиции демократов расширялись. 12 июня Ельцин был избран (прямым голосованием) президентом РСФСР; а 17 июня бдительность группы демократов во главе с мэром Москвы Гавриилом Поповым сорвала попытку «премьер-министра» Павлова получить от Верховного Совета СССР «чрезвычайные полномочия» (причем, не спросив согласия президента Горбачева). Последний еще раз подтвердил, что считает свободную борьбу мнений нормальной политической жизнью цивилизованного государства.

Горбачев все еще надеялся удержать страну от распада. Между тем, Советский Союз напоминал сосуд с перенасыщенным раствором, остающимся жидким, пока его не трогают; но стоит по сосуду щелкнуть ногтем - и раствор моментально расслаивается на компоненты, часть которых выпадает в осадок. Горбачев старался обойтись без серьезных потрясений, да разве можно провести перестройку в огромной стране, пальцем никого не задев - не то, что лиц, но и целых классов?

Может быть, Горбачеву и удалось бы трансформировать квази-советский режим и квази-социалистическую экономику СССР мирным путем, не будь Советский Союз таким многонациональным. Если руководившие им квази-коммунисты сами на каждом шагу грешили шовинизмом и воспитывать народы в духе подлинного интернационализма семьдесят лет было некому, то никакого смысла не было оставаться этим народам вместе и дальше. Вообще полсотни государств под одной крышей - это нонсенс. Даже богатейшая Америка, собрав в одну кучу пятьдесят штатов, расплачивается за это чуть не каждый год «жарким летом» негритянских (или еще каких-нибудь) восстаний. При наших же тяжелейших обстоятельствах, когда нужно было такую, во всех отношениях неподъемную, страну вытаскивать из многолетнего кризиса, перед республиками, естественно, возник вопрос: вместе из кризиса выкарабкиваться - или порознь. Большинству республик показалось, что порознь - быстрее, легче.

Труднее всего было Горбачеву сладить с теми республиками, где к власти уже прочно пришла национальная буржуазия - прибалтийскими, закавказскими, Молдавией. Только что выбранные, их парламенты, подталкиваемые националистической общественностью, повели дело к достижению полной независимости, рассчитывая, что каждой маленькой республике по отдельности будет легче преодолеть экономические трудности - тем более при обещанной уже помощи западных держав.

Напрасно Горбачев пытался соблазнить руководителей союзных республик выходом их из национальных квартир на арену мировой политики: на XXVIII съезде руководители всех национальных компартий автоматически, по должности были «избраны» в Политбюро; а в Совет Министров СССР на правах министров были введены представители союзных республик. (Впрочем, Политбюро сразу же утратило прежнюю роль высочайшего в СССР органа власти и было, в качестве последнего, заменено Президентским Советом, а ЦК партии возглавил Секретариат).

Но было уже поздно; для подобных маневров время оказалось упущено. Еще с 6 марта 1990 года правительство Литвы, где (после раскола литовской компартии на две) взяли верх буржуазные националисты, начало выступать с позиций суверенитета и национальной независимости. Попытка Горбачева произвести на Литву экономическое давление (она, мол, на 20% больше товаров получает из СССР, чем дает ему - так пусть убедится в этом на ощупь) послужила великолепным предлогом для организации «гуманитарной помощи» ей с Запада. Разумеется, мини-блокада Литвы провалилась, не принеся организаторам этой амбициозной имперской затеи ничего, кроме позора.

В мае за Литвой последовала Латвия, за нею - другие республики, а когда 12 июня 1990 года провозгласила свой суверенитет Россия, начался обвал, который получил прозвище «парада суверенитетов»: не только остальные союзные, все автономные (выбросив это слово из своего названия) республики, Но и автономные области и округа, тоже переименовавшиеся в республики, одна за другой провозгласили свой суверенитет. (Похвастаться суверенитетом приятно одной независимой стране среди несуверенных, а когда все кругом суверенные - какой в этом смысл?).

Провозгласить суверенитет - это только первый шаг к реальной независимости. На другое же утро после Праздника суверенитета возникает множество сложнейших проблем, и самая ехидная среди них: как делить имущество? Хорошо было «разводиться» Чехии со Словакией, а как по справедливости все поделить между пятью десятками «разводящихся»? Обязательно будут ошибки, будут недовольные, не избежать конфликтов. Проще всего - никак не делить; оставить все, как было, создав из СССР «объединенное экономическое пространство». Нетрудно догадаться, что этот «выход» нашли «аппаратчики»; он очень понравился Горбачеву. Но не за этим национальная буржуазия «освобождала» от русских каждая - свою страну. Именно экономику своей республики хотела к рукам прибрать ее буржуазия. Вот только как разделить то, что 70 лет строили все вместе? Не в драку же! Необходим предварительный договор.

19.

Еще на XXVIII съезде Горбачев обещал подготовить проект нового союзного договора - через полгода. 25 ноября первый вариант проекта был опубликован. В проекте «забыли» предусмотреть первейшее право любого члена любого союза - право выхода из союза (угрозу исключения непокорной республики из союза, небось, не забыли). Единственной формой демократии признавалась представительная. Границы между республиками согласовывать должны были республиканские власти (о том, чтобы спрашивать мнение местного населения, никто не подумал) и т.д. Словом, сырой был проект. Впоследствии большинство этих и других первоначальных шероховатостей были из текста устранены, но это потребовало девяти месяцев различных согласований.

За эти месяцы многим республикам стало казаться мало одних деклараций о суверенитете; они почувствовали, что подлинная независимость в сложившихся условиях становится все более осуществимой, вполне достижимой. Три прибалтийские республики заранее предупредили, что новый Союзный договор они не подпишут и, тем самым, окажутся вне границ обновленного Союза; тут они и станут полностью независимыми. Остальные республики тоже на Прибалтику стали поглядывать - а не последовать ли ее примеру?

Официальные представители всех республик в сопровождении специалистов-экспертов собрались в Москве и были поселены в подмосковном государственном дачном комплексе Ново-Огарево, где несколько месяцев отшлифовывали каждую букву нового Союзного договора. Согласование текста затянулось до 20 июля, после чего правительство каждой республики должно было получить от своего парламента специальные полномочия на подписание договора. Датой торжественного подписания нового Союзного договора было назначено 20 августа.

Но республики не очень-то спешили в новый Союз. К согласованной дате оказались полностью готовы лишь Россия, Казахстан и Узбекистан. Украина, Армения и Молдова обещали прислать делегации позже; правительства еще трех республик пообещали подписать договор, если их парламенты согласятся, в чем они не были уверены. Для Горбачева, непосредственно участвовавшего в работе республиканских представителей и экспертов в Ново-Огарево, сомнений не было: придется подписывать договор с теми республиками, которые согласятся - иначе разбегутся все. К 20 августа уже не три прибалтийские, а шесть республик вполне определенно заявили об отказе от подписания нового договора. Ставя себя вне нового Союза (как бы его ни назвали), эти республики получали тем самым полную независимость.

Вот эта перспектива отделения от СССР шести (а может быть и больше) республик оказалась для всего русского начальствующего сословия испытанием, совершенно непереносимым. Некоторый шок, в связи с начавшимся распадом СССР, испытали квази-советские патриоты и в других республиках; но особенно остро прореагировали на «территориальные потери» России квази-советские «патриоты» (точнее: великорусские шовинисты). Отделение от СССР некоторых, вовсе даже и не русских, земель расценивалось ими, как национальный позор именно для России, как национальная измена со стороны правительства.

Господствующие, эксплуататорские классы в Российской империи всегда отличались от своего народа закоренелым шовинизмом. Дворяне-помещики и капиталисты-предприниматели, ценя, в виде исключения, английскую технику, немецкую науку, итальянское искусство, французское бонвиванство, относились ко всем прочим «инородцам» с презрением и равнодушием. Бюрократы - и царские, и советские - задиравшие нос и перед русским человеком, к «инородцам» относились наиболее недоброжелательно.

Квази-советское начальствующее сословие с самого возникновения формировалось, в основном, из представителей славянских народов и, в виде исключения, кавказских христиан. Смирится с потерей некоторых, доставшихся им в управление, но чужих, в сущности, земель начальствующее сословие было категорически несогласно. Оно было против также и согласованного Горбачевым с республиками переименования СССР в Союз Суверенных Государств (ССГ), и резкого усиления в государственном устройстве обновленного Союза элементов федерализма, вместо господствовавшей столько десятилетий сталинской унитарности. Успевшие уже расплодиться, газетки квази-патриотического направления во главе с «Советской Россией», известной еще со времен статьи Нины Андреевой, не переставали выступать против договора, включая и последний вариант, согласованный в Ново-Огарево, выискивая в нем противоречия с итогами референдума и пожеланиями тех же самых «патриотов», засевших в союзном парламенте. Определилось четкое противостояние: за пересмотр договора выступала криминальная буржуазия, в том числе (и в первых рядах) буржуазия нерусских республик, против - все начальствующее сословие во главе с самыми высокопоставленными представителями государственного аппарата. Вполне логично было именно этим последним и осуществить срыв подготовленного договора.

Все высшее государственное руководство СССР состояло из представителей начальствующего сословия. Обвинять эту правящую «верхушку» в заговоре с целью государственного переворота и захвата власти - просто смешно. Против кого заговор, когда кругом и так все «свои»? Против кого переворот, если в руках заговорщиков и так вся власть, раз среди них и вице-президент, и зам. президента «по безопасности», и премьер-министр, и все три «силовых» министра, и только для виду, для «демократии» - один коммерсант и один председатель колхоза. Это не противоправительственный заговор, это - кодла, т.е. коллективная расправа всей банды с одним (Горбачевым), посмевшим пойти против своих.

Но если все свои - отчего же у них так дрожали руки? Им было очень страшно, они откладывали путч до последней минуты: в понедельник утром - подписание договора, а они взялись за дело в субботу вечером. Поведение характернейшее для начальствующего сословия - выжидать до последней минуты: авось случится чудо! Но высокие государственные посты они заняли именно оттого, что были самые твердолобые в своем сословии. И когда время вышло, а чуда не случилось, они исполнили свой долг - так, как его понимали: они легли на рельсы, чтобы не пропустить новоогаревский поезд. Но поезд не остановился, поезд сошел с рельсов и полетел вверх тормашками под откос - каждый вагон в свою сторону... Вот что наделали твердолобые!

В истории прав всякий, кто поступает в соответствии со своими принципами и убеждениями, как бы ни были они ошибочны. Срывая подписание Новоогаревского договора, путчисты имели целью не допустить распада Советского Союза. Но кто же захочет оставаться в таком федеративном государстве, в центре которого могут происходить государственные перевороты, мятежи и путчи? Каждая союзная республика СССР немедленно подтвердила свой суверенитет, а вступать в новый союз - ССГ - республики спешить не стали, так что результат путча был прямо противоположен намерениям путчистов (Так обычно и получается у твердолобых).

Характерно, что руководящие партийные структуры КПСС формально не были вовлечены в заговор. Все путчисты были, конечно, членами квази- коммунистической партии, но ни один из них не являлся официальным представителем КПСС в ГКЧП. Это понятно - Политбюро, избранное XXVIII съездом, состояло из руководителей республиканских компартий, в силу чего превратилось в неработоспособный и малоавторитетный орган. Руководство партией перешло к Секретариату, но именно его глава - Горбачев - сидел в Крыму под домашним арестом. После исключения из Конституции СССР 6-й статьи, квази-коммунистическая партия, переставшая быть инструментом государственного управления, больше не имела авторитета у «верхушки» начальствующего сословия.

А ведь был у квази-коммунистической партии момент, когда она могла бы восстановить авторитет в обществе и предотвратить свою «позорную кончину». Если бы при первых известиях о путче партийное руководство собралось в своем старом здании на Старой площади и превратило его в штаб защитников Конституции; если бы Секретариат ЦК объявил незаконными введение чрезвычайного положения и создание ГКЧП, все его приказы и распоряжения; если бы партия немедленно объявила всеобщую бессрочную забастовку с требованием восстановить в стране нормальный конституционный режим; если бы крымским коммунистам было поручено освободить Президента; если бы... Практически все это было выполнимо.

Однако Секретариат собрался, позаседал, но никакого решения не принял. Хотели было собрать пленум ЦК, потом передумали. Ведь, приняв решения, пришлось бы их выполнять, т.е. предпринимать какие-то действия - вот чего никогда не любило начальствующее сословие. Большинство последнего за одно лишь обещание «порядка» готово было одобрить чрезвычайное положение, но сами лично для наведения порядка представители начальствующего сословия на реальные действия оказались неспособны. В результате, ГКЧП, как бесплодный подвиг самых твердолобых, остался вершиною возможностей их сословия. А квази-коммунистической партии даже сказать было нечего ни путчистам, ни народу.

В одной из последних резолюций XXVIII съезда среди предпоследних фраз есть такие: «...общество обязано обеспечить мир и согласие между народами. В противном случае у демократического социализма и партии коммунистов нет будущего». Последнее - среди сотен квази-коммунистических пророчеств - на этот раз оправдалось. Горбачев, едва возвратившись из Крыма, пройдя ряд унижений, слабо еще разбираясь в обстановке, признал, что некоторые партийные комитеты и отдельные их руководители поддержали путч и этим поставили партию «в ложное положение»; на этом, весьма шатком, основании (а фактически под давлением победителя Ельцина) Горбачев предложил ЦК партии самораспуститься, подав в отставку с поста Генерального Секретаря. Вопрос о дальнейшей деятельности республиканских компартий он предложил решать на соответствующем, республиканском уровне. На своем, российском уровне Ельцин решил этот вопрос немедленно: деятельность Российской компартии на территории России «приостановил», а ее имущество «взял под охрану» (последнее действительно было совершенно необходимо, чтобы не допустить погрома партийных комитетов торжествующей толпой, уже атаковавшей комплекс центральных партийных зданий на Старой площади). Упрекая Ельцина за «торопливость», Горбачев вынужден был позаботиться о сохранности «всесоюзной» части имущества КПСС; сама же она без всякого сопротивления перестала существовать всего за пару дней.

В мировом коммунистическом движении сейчас насчитывается с полсотни партий (до конца 80-х годов было вдвое больше). Всякое бывало в истории - начиная с «исключительного закона» Бисмарка против германских социал-демократов; некоторые правительства некоторых стран запрещали компартии, распускали, изгоняли, а то и просто вешали коммунистов без суда. Что предпринимали компартии при начале подобных репрессий? Организовывали массовые выступления с протестами против преследований (митинги, демонстрации, забастовки), а партийные функционеры тем временем укрывали в подполье типографии и т.п. технику, создавали на всякий случай арсеналы с запасами оружия, переправляли за границу партийную кассу и архив, и, если не было другого выхода, партия уходила в подполье.

Видели мы хоть что-нибудь подобное в конце августа 1991 года? Ровно ничего - никаких массовых протестов, никакой подготовки подполья. А ведь партия не могла заранее знать, чем обернется поражение путча именно для нее. Но КПСС задолго до своей «кончины», давно уже была никакой не коммунистической партией. «Стадо баранов» (по Живкову), по собственной глупости освободившееся от своего вожака, оказалось без него на действия не способно. Никому эта квази-коммунистическая партия сразу стала не нужна, почти никто о ней не пожалел, никто за нее не заступился. Правда, застрелились сгоряча два «видных деятеля» КПСС и один Маршал Советского Союза, но кто теперь докажет - отчего: с досады, что путч провалился, или со стыда, что партия оказалась ни на что не годна?

Четверо самоубийц (включая одну поэтессу) - это не так много при катаклизмах мирового масштаба. А что же остальные 19 миллионов «членов и кандидатов» квази-коммунистической партии? А ничего. Убедившись, что «демократы» для них ГУЛАГ не подготовили, квази-коммунисты смирно переждали некоторое время, дождались, пока уляжется пыль, отряхнулись и - когда почувствовали, что «можно» - стали свою партию из обломков восстанавливать вновь: все же партия для взаимной выручки может еще пригодиться.

Но никто не способен дважды войти в одну и ту же реку. Партии и организации, слепленные из обломков КПСС - это совсем другая материя. Хотя «посткоммунистические» наследники КПСС подчеркивают свою преемственность от самой РСДРП, в действительности они ведут за собою лишь частично людей, повязанных прошлым, а большею частью - оставшихся с ними просто по инерции. Квази-коммунистическая партия себя изжила задолго до доконавшего ее путча, и это было одной из причин провала последнего.

В свое время молодой генерал Наполеон Бонапарт впервые «показал себя» перед Конвентом, когда не постеснялся применить пушки в уличных боях с плохо вооруженными мятежниками - в самом центре Парижа. России повезло - среди всех монстров Хунты ни одного Наполеона все же не нашлось; бросить пушки и танки против народа они не посмели. Отсутствие у путчистов ГКЧП решительного вождя - это тоже признак вырождения квази-коммунистической партии и всего начальствующего сословия.

В те августовские дни и ночи люди с партийными билетами КПСС встречались по обе стороны баррикад (и в прямом, и в переносном смысле). Наоборот, защитники баррикад вокруг Белого Дома, независимо от наличия или отсутствия в кармане партбилета, все называли себя «демократами» и были едины в своей решимости: диктатуру не пропустить.

Отмечено, что в живом оцеплении вокруг Белого Дома были, среди других демократов, сотни бизнесменов, а коммерческие банки чемоданами подвозили сюда наличные деньги, чтобы люди из «Живого Кольца» могли купить продовольствие и медикаменты. Так, например, Инкомбанк пожертвовал на эти цели 10 миллионов рублей (в то время - большие деньги). Что несколько сот бизнесменов участвовали в обороне Белого Дома - вполне естественно: они защищали свою, буржуазную демократию, которая, среди всевозможных прочих «свобод», предусматривает и «свободу предпринимательства». С другой стороны, ГКЧП сразу же начал готовиться с ними разделаться: уже появились сообщения по радио и телевидению о серии громких «разоблачений» дельцов «теневой экономики»; а в кооперативах началась «инвентаризация» продовольственных запасов: по-видимому, Хунта намеревалась конфискованными товарами, хоть ненадолго, но заполнить прилавки магазинов и таким путем добиться - пусть временной - поддержки народа.

Но несколько сот бизнесменов - это же очень мало; и для бизнеса мало, и для «живой» демократии. Подсчитано, что в «пиковые» моменты (вроде митинга 20 августа) вокруг Белого Дома группировалось до 10 тысяч человек; по ночам в оцеплении, конечно, меньше, но все же десятки тысяч. Что же за народ встал в оцепление на площади? - Во-первых, учащаяся молодежь - студенты и старшеклассники; во-вторых, рабочая молодежь, живущая в общежитии, типа лимитчиков; в-третьих, частично, прочая молодежь, кому исполнилось 18 лет до путча лет за пять и меньше - в годы Перестройки; наконец, небольшая кучка интеллектуалов, учащих тех самых студентов (но гораздо реже - школьные учителя), и др. Из них из всех только бизнесмены имели деньги в кармане - тем и выделялись на фоне «лимиты».

За что готова была на бой эта молодежь? - Положительную программу никто сформулировать не пытался, зато всем было ясно, что ГКЧП - это Хунта, а Хунту привыкли ненавидеть со времен Пиночета, греческих «черных полковников» и никарагуанского «сукина сына» Самосы. И каждый, кто смог достать, по примеру Сальвадора Альенде, таскал с собою автомат (впрочем, очень немногие). Сейчас, когда молодежью, участвовавшей в «Живом Кольце», давно уже осознано, что своим мужеством они обеспечили возможность реставрации капитализма в России (и еще ряде стран), у них порою возникает досада против того, кто всех провел на мякине; но воспоминание о боевом товариществе и апофеозе победы на третий день останутся с ними на всю жизнь.

Для абсолютного большинства молодежи, вставшей в оцепление вокруг Белого Дома, Августовский путч не явился полнейшей неожиданностью - каких-нибудь событий в обществе ждали. Правда, предостережениям отдельных мудрецов типа Шеварднадзе, мало верили даже лидеры демократов; до широкой публики они просто не доходили. Но катастрофа казалась вероятнее экономическая - банкротство квази-советского «народного» хозяйства было очевидно каждому непокупателю, выходившему из пустого магазина. «Так жить нельзя», - повторяли все за Говорухиным.

То, что московская молодежь так быстро отозвалась на призыв своего президента, и то, с другой стороны, что ее не постигла участь китайских студентов, расстрелянных на площади Тяньаньмэнь, говорит о том, что гэкачеписты опоздали со своим путчем, свидетельствует о новой атмосфере, сложившейся в квази-советском обществе за годы Перестройки. В этой новой общественной атмосфере подросло поколение, лишь понаслышке знавшее о тоталитаризме. Но дать классовую оценку путчу и его глубоким социальным последствиям, вылившимся в Августовскую революцию, эта молодежь была бессильна. Да если бы на митинге, где оба президента братались с народом, кто-нибудь вдруг ляпнул, какова классовая суть начинающейся революции, вся площадь отнеслась бы к такому разговору, как к непристойной хулиганской выходке. В результате, изрядная часть российского народа так до сих пор и пребывает по этому вопросу в полном недоумении.

Путчисты при желании тоже смогли бы собрать толпу народа: управленцы невысоких рангов, распределители материальных благ; многотысячная агентура КГБ, оставшаяся не у дел, как и армейские политработники; бомжи и алкаши, готовые на все за поллитру... Но представители начальствующего сословия за годы Застоя обленились, отвыкли прилагать какие-либо усилия; они не считали нужным, да им просто и не с чем было «идти в народ».

Проведенные в дни путча социологами и журналистами исследования общественного мнения выявили еще одну, как оказалось - многочисленную, социальную группу (на этот раз - не классового характера): это воинствующие невежды всех возрастов, обоего пола, из всех классов и прослоек, любых профессий и специальностей. При опросах и анкетировании они выделялись тем, что, ничуть не задумываясь, с восторгом одобряли все без исключения распоряжения начальства, включая ввод танков на улицы города. Это - обломки поколений с заторможенным сознанием, частично, но далеко не полностью, разбуженных Перестройкой; воспитанники культа личности Сталина, до сих пор не расстающиеся с его портретами; духовная продукция десятилетий тоталитарного режима (в «Живом Кольце» их не было, свое неодобрение «беспорядку» они выражали, проходя случайно мимо). И эта, и предыдущая группы сторонников ГКЧП в дальнейшем все ярче проявляют себя, как питательная среда, благодатная почва для национал-патриотов, начавших с движений типа «Памяти» и докатившихся теперь до групп, откровенно фашистских.

Молодежное «Живое Кольцо» победило кольцо из танков, но главные события Августовской революции в этот момент были еще впереди - устранение Горбачева, оказавшегося помехой на ее (революции) пути, и «революция цен», и перераспределение собственности, и т.д. Только после нескольких лет пути «по дорогам бедствий» эта демократическая молодежь с трудом начала немножко понимать, для кого она в Августе таскала каштаны из огня.

(Это проявилось, в частности, в том, что через два года после Августа, во время следующего политического кризиса в России московская молодежь на помощь Ельцину больше не пришла, и тогда последний решился противопоставить танки живым, хоть и заблуждавшимся, людям, что еще больше отвратило от него молодежь).

Таким образом, из всех августовских защитников Белого Дома осознанно действовали только представители буржуазии, но между двумя ее прослойками прослеживалась разница: криминальная (по происхождению) буржуазия могла открыто присоединиться к оцеплению, а представители бюрократической буржуазии («директорского корпуса»), оставаясь руководителями государственных предприятий, на площадь не выходили - способствовали забастовкам на своих предприятиях. Конечно, это разница не принципиальная. Важнее то, что на периферии после провала путча демократам все же удалось, хоть и не во всех регионах, отстранить от власти самых одиозных и открытых сторонников Хунты; а в тех регионах, где у власти была «тайная родня» бюрократической буржуазии, позиции «директорского корпуса» - как правило, более осторожного, - с провалом путча продолжали укрепляться.

Первые недели после путча оба президента формировали свои управленческие структуры: Горбачев проводил чистку старого аппарата от сторонников путча, а Ельцин создавал их для управления Россией, так как РСФСР со сталинских времен «во избежание дублирования» и для экономии управлялась центральными, всесоюзными властями. Поэтому Ельцин продолжал оставаться героем дня: он создавал новые рабочие места и назначал, в то время как Горбачев - выгонял своих бывших советников - подхалимов и геронтократов; у одного - мстительность порою брала верх над дальновидностью, у другого - преобладала поспешность в решениях.

Начальствующее сословие было в шоке и утешалось немного лишь тогда, когда Горбачев, выйдя, вместо старого партократа, на его младшего заместителя, нарывался в его лице на точно такого же твердолобого чинушу, воспитанного административно-командной системой управления. Привлекая же (с большой опаской) к управлению Россией выдвинувшихся на политической арене «демократов», Ельцин поднял пласты таких кадров, которые сами не знали, справятся ли они с этой работой: они за годы Перестройки научились проводить массовые митинги, многодневные избирательные кампании, острые парламентские дискуссии; они писали книги и злободневные статьи, но чем-то управлять они никогда не пробовали (полагая, впрочем, что не боги горшки обжигают).

Мороки с кадрами было много, особенно у Ельцина: у него республиканский аппарат требовал не замены (как союзный у Горбачева), а значительного расширения; с периферией тоже прошлось повозиться. Руководители большинства регионов в дни путча или признали ГКЧП, или не решились определить свои позиции, но с полной ясностью Ельцина поддержали руководители лишь 20% регионов. Остальных нужно было менять. Но, не будучи знаком с региональными кадрами так надежно, как ему хотелось бы, Ельцин для начала стал рассылать по всем регионам своих «представителей», используя для этого чаще всего парламентариев из данного региона. В дальнейшем, по рекомендации своего эмиссара и местных демократов, Ельцин в каждый регион (кроме, естественно, республик) назначал «главу администрации» данного региона, а «глава»сам подбирал себе аппарат. Краевые, областные и все прочие местные советы еще сохранялись, но исполкомы этих советов потеряли реальную власть.

Иногда говорят: если все начальство назначается «свыше», какая же это демократия? - Буржуазная! Так называемая «представительная демократия» как раз очень характерна для буржуазного парламентаризма, при котором граждане один раз в 4 - 5 лет выбирают своих представителей в парламент, тот формирует правительство, а уж последнее все местные власти назначает «сверху». Такая форма местного управления как раз соответствует тому факту, что в итоге поражения путча ГКЧП у нас в стране произошла буржуазно-демократическая революция.

Иногда под революцией понимают только момент насильственной смены политический власти вооруженным путем. Это - чересчур узкое представление. Основным, определяющим содержанием революции является смена не власти (и не правящих лиц, тем более), а смена социально-экономической формации или, как минимум, глубокие изменения политического строя, государственного устройства. Естественно, такие глубокие изменения происходят не вдруг, а в итоге длительного назревания революционной ситуации и, раз начавшись, заканчиваются очень нескоро.

Нелепый Августовский путч ГКЧП по форме представляется идиотской попыткой высшего руководства страны захватить у самих себя всю власть, которой они и так располагали. Единственный смысл этой нелепицы - срыв подписания нового Союзного договора - был достигнут путчистами, но ценою потери власти не только ими, но и всей наиболее влиятельной прослойкой начальствующего сословия - «аппаратчиками». Однако путч - лишь первый эпизод им начатой, но до сих пор не завершившейся Августовской буржуазно-демократической революции.

Вслед за путчем в последовавшие годы произошел целый ряд глубоких социальных преобразований, главное из которых - еще не законченное перераспределение собственности на средства производства. Вооруженная же борьба не во всякой революции обязательна. В частности, в памятном Августе она выразилась, к счастью, не применением, а всего лишь трехдневным бряцанием оружием со стороны ГКЧП; в ответ толпа старое здание на Старой площади едва не разгромила, досталось и памятникам; но революция на этом отнюдь не была закончена - ее кровавая фаза оказалась лишь на два года отложенной. Впрочем, бывают революции и совсем «бархатные».

Мы привыкли связывать понятие буржуазно-демократической революции с переходом от феодализма к капитализму, привыкли считать ее антифеодальной, прогрессивной и т.д. Но достаточно вспомнить, что в экономике нашей страны имели мы в наличии никакой не «развитой социализм», а «черт знает что такое» с феодализированным привкусом, - и все встанет на свои места. Когда актуальнейшей задачей широких масс народа становится преодоление неофеодального застойного квази-социализма, оберегаемого от перемен тоталитарным режимом, а на путях Перестройки выхода найти не удалось, - тогда любая революция представляется прогрессивной, - даже буржуазная. (Буржуазный же характер текущей революции ясен из того, что именно в руки буржуазии в течение последних лет переходит собственность на средства производства).

Особенностью Августовской революции 1991 года является то, что требования совершивших ее масс не были последними четко сформулированы, не были ими даже осознаны, поэтому многие результаты революции для ее участников оказались совершенно непредвиденными. В частности, это касалось порожденных революцией экономических процессов. Идеологи демократического движения по многим вопросам расходились между собою и поэтому, наверно, не выступали с четко сформулированными законченными манифестами. Об их программе приходится судить по их делам.

Основные - не столько выраженные, сколько подразумевавшиеся - требования защитников Белого Дома были: уничтожение тоталитарного режима, плюрализм в идеологии, многопартийность, представительная демократия, независимость средств массовой информации, неприкосновенность личности и прочие демократические свободы, - все они обсуждались бесчисленными неформальными группами случайных собеседников, коротавшими ночи в оцеплении «Живого Кольца». Экономическая же программа буржуазии сложилась немного позже, когда она в ходе развития революции оказалась у власти: частная собственность, рыночные отношения, многоукладность, свобода предпринимательства, амнистия всем осужденным ранее за предпринимательство, конфискация собственности квази-коммунистической партии и связанных с нею организаций, приватизация государственной собственности.

Такими экономическими требованиями, если бы их растолковать защитникам Белого Дома, то многие из последних были бы очень удивлены, но не обрадованы перспективами, открывшимися перед Россией. Но в разъяснении массам сложившейся ситуации никто не был заинтересован, никто не взял на себя такой труд. Только про «регулируемый рынок» Горбачев часто твердил на излете Перестройки, но ни разу толком не разъяснил, как практически должен он выглядеть. В такой переломный для страны момент правящие круги не могли обходиться без конкретной программы, но с народом ею не поделились.

Однако, формируя новый аппарат управления для всей России, Ельцин вынужден был проверять, насколько очередной кандидат в министры или главы регионов солидарен с ним в оценке момента. Некоторые кандидаты после первого же собеседования сами от предложенных постов отказывались, будучи с его планами не согласны. Ельцин искал управленцев опытных и честных, не запятнанных коррупцией. Но среди опытных - беспартийных быть не могло, а честные часто оказывались самыми твердолобыми коммунистами.

Еще сложнее было искать кадры среди демократов. Как вспоминал впоследствии один из московских префектов, Алексей Брячихин: «Мы пережили тяжелое время, когда во власть хлынули люди горластые, нахрапистые, жутко демократичные, но совершенно бестолковые, нередко больные и без тормозов». Они выполнили свою историческую миссию - оттеснили от власти представителей начальствующего сословия. Опытных управленцев среди них быть не могло. (Генрих Гейне писал когда-то: «Оппозиция - плохая школа для правительства»). Кроме того, будучи представителями буржуазии, они порою имели сложные отношения с собственностью, владеть которой управленцам не положено, но «директорский корпус» к тому времени уже накопил достаточный опыт обхода этого запрета.

Отметим, чтобы к этому вопросу больше не возвращаться: хороших управленцев из демократов действительно в массе (кроме отдельных «самородков») не получилось. Некоторых Ельцину, едва назначив, приходилось срочно снимать (как, например, Олега Кушелевского в Томске), остальных - постепенно. И когда Ельцину приходилось рано или поздно с тем или иным демократом расстаться, - вместо него приходил, как правило, представитель бюрократической буржуазии, выходец из «директорского корпуса» (например, премьер-министр Виктор Черномырдин после Егора Гайдара - это не случайность, а закономерность).

Горбачев тем временем упорно пытался реанимировать несостоявшийся договор о Союзе Суверенных Государств, пока не взялся за дело Ельцин, но совсем с другого конца. Горбачев, выступая от имени центральной власти, пытался объединить вокруг этого дряхлого центра республики, ставшие политически уже совершенно независимыми, но сохранившие пока еще различные связи между собою, и объединяться согласные не вообще, а только для каждой конкретной надобности (например, бесперебойности связи, железных дорог и т.п.), и не все пятнадцать республик, а только те, кто в данном конкретном объединении действительно был заинтересован. Такие объединения могли бы быть созданы только «снизу», самими республиками, без малейшего нажима из центра; легкий внешнеполитический союз мог бы; лишь венчать конструкцию из большого числа взаимовыгодных конкретных соглашений. На превращение бывшего Союза фактически в конфедерацию Горбачев упрямо не соглашался, выступая за «укрепление Союза», которого уже и на свете-то не было. Перед Ельциным встала задача - расчистить объединяемое пространство от руин старого объединения - СССР.

20.

Союзный договор о создании СССР в 1922 году был заключен между четырьмя существовавшими тогда советскими государствами: РСФСР, УССР, БССР и ЗСФСР. Только эти республики-учредители могли и распустить Советский Союз. Закавказская федерация перестала существовать в 1936 году, оставив трех правопреемников: Азербайджан, Армению и Грузию, но их представителей второпях, боясь огласки и нового путча твердолобых, не стали приглашать, что сделало подписанное без кавказцев соглашение юридически уязвимым (хотя, если бы три славянина пригласили бы с собою в Пущу трех кавказцев, ничего бы от этого не изменилось - последние тоже с охотою подписали бы предложенное соглашение: СССР у всех республик в печенках сидел).

Без кавказцев, главы остальных трех государств-основателей Советского Союза, встретившись сначала в стороне от миллионов глаз и ушей - в Беловежской Пуще, 8 декабря 1991 года в Минске подписали соглашение: сначала объявили, что старый Союз ССР, «как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование», а затем учредили новую международную организацию - Содружество Независимых Государств (СНГ), куда пригласили вступать всех бывших членов Союза ССР, а также иные страны. (Впрочем, «иных» пока не нашлось. Из пятнадцати же республик, составлявших СССР, ни одна не может обойтись без тех или иных связей между собою и с Россией, но двенадцать стран являются членами СНГ, а прибалтийские - нет).

При помощи документов, подписанных в Минске (но называемых обычно «беловежскими»), Ельцин вывел страну из нелепого положения, когда все бывшие союзные республики из СССР разбежались еще в последние дни августа и в сентябре, союзному правительству управлять стало некем, но громадная управленческая машина по привычке, по инерции продолжала работать - вхолостую. Главы трех республик, подписавшие «беловежское» соглашение, революций не делали, но ухитрились вынуть трон из-под Президента СССР, и вся колоссальная управленческая машина, за два месяца до этого отремонтированная и смазанная Горбачевым, повисла в воздухе, все еще имитируя бурную деятельность по управлению уже не существующей страной. Союзный парламент пытался протестовать против беловежских решений, но к кому апеллировать? Горбачев несколько раз просчитал все имеющиеся возможности и через две недели - 25 декабря - объявил о своей отставке. В тот же день над Кремлем был, вместо флага СССР, поднят флаг России, а уже назавтра в кабинет Горбачева с не вполне тактичной поспешностью переехал Ельцин.

Последовавшая за этим ликвидация союзного аппарата управления (т.е. высших органов власти СССР, а на периферии - учреждений, подчиненных именно этим органам, минуя уровень республиканский) была уже вторым ударом по начальствующему сословию, в частности по прослойке «аппаратчиков».

Предыдущим, первым ударом было запрещение квази-коммунистической партии и ликвидация всего миллионного партийного аппарата - сначала «от Москвы» (Старой площади) и «до самых до окраин» (до последнего парткома). Затем в связи с провозглашением полной независимости в дни путча, в большинстве республик началась ликвидация учреждений союзного подчинения - на этот раз сначала «снизу» и постепенно доверху, до самого союзного президента. Поскольку учреждения союзного подчинения контролировали все ключевые позиции жизни республик, чиновников, не подвластных республиканским властям и, к тому же - русских, было много. В независимых республиках такие чиновники первыми потеряли работу и были недвусмысленно нацелены на выезд в Россию. Но здесь еще не рассосалась первая, партийная волна безработных аппаратчиков, как накатила волна всесоюзная. До путча каждому номенклатурному аппаратчику, во что бы то ни стало, нашлась бы другая синекура; после же ликвидации СССР, в ельцинской России - ни номенклатуры, ни синекуры. Большим тысячам геронтократов пришлось нехотя выйти на пенсии, остальные разбрелись - кто сак сумел, с чувством крушения жизни.

Чтобы убедиться в невозможности спасти и возродить СССР, Горбачеву потребовалось две недели. Десятки миллионов бывших «совков» и в России, и в остальных республиках, вошедших в СНГ, не смирились с таким поворотом судьбы до сих пор. От затруднений при переезде через новые, невесть откуда взявшиеся, границы, от прекращения подвоза некоторых привычных товаров и до оплакивания всемирного авторитета квази-советской сверхдержавы - все поводы для горьких сожалений об исчезновении СССР невозможно перечислить. Но мог ли он далее существовать?

Не только фактический, но и формальный распад СССР начался еще до «беловежского» соглашения: Горбачев, как было обещано еще до путча, вынужден был официально признать независимость прибалтийских республик (за что лихие «державники» требовали отдать Горбачева под суд). Всю осень прогнозисты гадали, какая республика будет следующей. А главное - экономика страны пришла в полное расстройство.

Конец 1991 года завершился невыполнением всех имевшихся планов и проектов. Центральные органы управления экономикой (Госплан, Госснаб, министерства и т.п.) совершенно утратили остатки своего авторитета - республики в итоге путча, еще раз подтвердившие свою независимость, стали повседневно реализовать ее на деле. В России же большею частью экономики управляли учреждения не РСФСР, а СССР; после беловежских решений последние просто перестали существовать, оставив большую часть российской экономики фактически вообще без управления (деятели оставлявшихся «ликвидкомов» были озабочены лишь своими личными судьбами).

Соответственно повели себя и руководители предприятий: договора на поставку товаров вообще перестали исполняться (предприятия-производители не отгружали свою продукцию предприятиям-потребителям; наоборот, предприятия, получившие товар, не спешили оплачивать его по ранее согласованным ценам). Плановые поставки товаров, рациональность которых была проверена порою годами, все больше вытеснялись обменом «по бартеру», т.е. натуральным (часто - сложным и многосторонним) обменом между предприятиями, причем среди обмениваемых товаров производственного назначения, как правило, при каждой сделке поступали в обмен и потребительские товары, особенно продовольственные. В результате, продовольствие растаскивалось по непищевым предприятиям, а для централизованного снабжения населения продовольствия все время не хватало. Об эту, созданную бесхозяйственностью, нехватку разбивались все попытки обоснованного нормирования продовольственного снабжения и введения карточной системы, т.к. загодя представлялось ясным, что продовольствия для отоваривания карточек хватить не может.

Поэтому, вместо карточной системы, Горбачев предлагал создать повсюду на местах талонную систему торговли продовольственными товарами с установлением норм продажи этих товаров - на местах и без всякого научного обоснования. Вот, например, месячные нормы отпуска товаров в IV квартале 1991 года по городу Томску: «Сахар - 1 кг, крупа - 0,5 кг, чай - 30 г, масло животное - 300 г, масло растительное - 150 г, яйцо - 10 шт., соль - 1,5 кг, моющие средства - 1 кг, табачные изделия - 2 пачки». Это - на месяц! Но в пределах и этих голодных норм продажу указанных товаров никто покупателю не гарантировал. Если карточная система, по определению Ленина, это - организованный голод, то талоны Горбачева - это голод бестолковый. Совершенно очевидно, что все ошибки и неудачи Горбачева меркнут перед самым элементарным фактом: он не сумел накормить свою страну!

Россия признана в ООН, да и во всем мире, правопреемницей СССР. Если, несмотря на разновеликость стран, мир считает возможным их отождествлять, значит, сравнимы и их лидеры. Горбачев был одним из лучших - коль скоро он стал реформатором - но все же стопроцентным представителем родного начальствующего сословия. Всю жизнь до «облома» провел на руководящей работе, всю жизнь был склонен к компромиссам, всю жизнь стремление к покою (относительному, конечно) преобладало в нем над активным началом. Геронтократы из Политбюро не ошиблись в 1985 году, когда понадеялись, что он их не потревожит, а если потревожит, то очень не скоро.

Ельцин же сам однажды писал, что прожил как бы несколько разных жизней. На каждом новом отрезке жизни у него была новая среда, новые условия и складывались новые взгляды. Отсюда - восприимчивость к новому. На определенном отрезке времени, оказавшись во главе демократической оппозиции, он, по-видимому, вполне серьезно воспринял идеи ученых-экономистов, проповедовавших необходимость реставрации капитализма, а придя к власти, рискнул доверить этим профессорам - «завлабам» руководство реальным воплощением в жизнь их теорий.

(Начальствующее сословие никогда не доверяло науке вообще и всем без исключения научным работникам. Мне в бытность младшим клерком не раз случалось слышать от своего первого начальника такую сентенцию: «Если хочешь провалить дело - поручи его ученому»).

Необходимость реставрации капитализма в России, восстановления после шестидесяти лет квази-социализма путем приватизации частной собственности на средства производства (т.е. передачи или продажи государственных предприятий в частные руки), некоторыми экономистами-идеологами буржуазии, обосновывается тем, что для развития и экономического прогресса общества совершенно необходима конкуренция между товаропроизводителями, в процессе которой, на рынке, стихийно происходит выявление лучших, наиболее талантливых предпринимателей («эффективных собственников»).

По этой теории, заполучив в итоге приватизации в свои руки предприятие, каждый, кто сумеет оторвать себе кусок собственности, включается в процесс рыночной конкуренции; по прошествии некоторого времени станет ясно, кто из разбогатевших вчера нуворишей лучше умеет управлять своим предприятием (или другим бизнесом - в любой форме). С течением времени лучшие, наиболее способные выбьются в миллионеры, миллиардеры, а менее способные - разорятся. Естественный отбор бизнесменов! Социальная селекция!

Капиталистический рынок во все времена своего существования производит в обществе ежедневно и ежечасно стихийный социальный эксперимент, вроде селекции. Осуществляемый рынком отбор талантов распространяется как на собственников предприятий, если они ими реально руководят, так и на наемных менеджеров; среди последних - конкурс, естественно, жестче. Именно благодаря талантам менеджеров развивается и совершенствуется экономика и вся жизнь страны. Только гении обеспечивают прогресс общества.

Выходит, все предприятия, все хозяйства страны работают не для производства материальных благ и не для извлечения прибыли - вовсе нет! Цель всей экономики состоит в выявлении своих экономических гениев - «эффективных собственников», а уж они обеспечат прогрессивное развитие всего человечества. Но ведь это мы уже проходили! Перед нами менеджерский вариант общеизвестной «Теории героя и толпы», где вся история человечества создается подвигами «героев», а все остальное человечество - лишь навоз, удобряющий почву для «героев». В менеджерском варианте той старой теории - талантливых экономистов-управленцев («эффективных собственников»), согласно данным статистики, оказывается лишь 6% населения средней страны; им и нужно передать всю собственность - пусть владеют и управляют, а все остальные пусть покорно им повинуются. Такая теория особенно актуальна, якобы, для России, где, в отличие от западных стран, талантливыми экономистами, управленцами-самородками рождается только 2% населения; вот почему, якобы, и живем хуже других.

Наиболее восприимчивой к теориям ученых-экономистов, доказывавших необходимость реставрации капиталистических отношений, была криминальная (по происхождению) буржуазия, в то время как буржуазия бюрократическая (вышедшая из «директорского корпуса» начальствующего сословия) сохраняла идеологию последнего до самого путча, так как до поражения путча должна была маскироваться. После путча, по мере расширения хозяйственных связей между обеими прослойками буржуазии, развивается взаимопроникновение капиталов, что не исключает борьбы за власть между ними.

В материалах, публикуемых средствами массовой информации, часто встречается такое расхожее мнение, будто начальствующее сословие в ходе многолетней Августовской революции постепенно обменяло свою власть на деньги. Здесь смешаны в одну кучу два совершенно разных экономических процесса: во-первых, криминальная буржуазия никогда не выкупала и не выменивала власть в стране по собственной инициативе - криминальная буржуазия сначала вылезла из всех бесчисленных щелей «развитого социализма», организовалась в демократическую оппозицию, и тогда именно ей власть свалилась в руки в момент провала путча ГКЧП и распада СССР. «Директорский корпус» же, во-вторых, как прослойка начальствующего сословия, располагал обширнейшей властью, поскольку управлял всей государственной собственностью; чтобы прибрать последнюю к своим рукам полностью, т.е. в частную собственность, он воспользовался политическими катаклизмами, но сам их не провоцировал.

По представлениям идеологов криминальной буржуазии, подхваченным и воспринятым, судя по их делам, Ельциным и его командой, современный («цивилизованный», «постсоциалистический») реставрированный капитализм характеризуется следующими основными принципами: две трети всех предприятий, производств и услуг должны принадлежать частному капиталу, но ключевые позиции в экономике остаются государственными; частные предприятия конкурируют между собою на рынке, чем обеспечивается стихийный рост производства товаров, снижение цен на них при повышении качества и технического уровня; государство надзирает за рынком и может по необходимости вмешиваться в его функционирование путем регулирования налогов, пошлин, тарифов, стандартов и т.п., а также государственных заказов по утвержденным ценам; слияние мелких и средних фирм с целью создания монополий, картельные соглашения для завышения цен - пресекаются властью государства; крупные монополии на базе единой собственности естественно возникают лишь в государственном секторе.

(Как и всякая идеальная, почти утопическая, политико-экономическая конструкция, такой причесанный капитализм существовать не может. Поскольку внутри государственного сектора конкуренция бессмысленна, здесь неизбежно возникнут - уже возникли в лице «Газпрома» и др. - мощные монополии, которые превратят частные фирмы в свои филиалы, таким путем поставят под контроль всю экономику; государство же подомнут под себя, посадив министрами своих менеджеров, а антимонопольными контролерами - таких чиновников, чтобы ни одной монополии в упор не видели... А без конкуренции монополии загниют, - в этом правы «завлабы»).

Чтобы выйти на разработанную «завлабами» политико-экономическую конструкцию в условиях России, было необходимо: во-первых приватизировать, т.е. продать в частные руки, мелкие и средние предприятия, производства и услуги; во-вторых, добиться конвертируемости рубля, т.е. девальвировать его до подлинной его цены на мировом валютном рынке это неизбежно должно вызвать инфляцию, гораздо большую, чем шла до сих пор, но через инфляцию нужно прорваться, чтобы все цены на внутреннем рынке сравнялись с ценами среднемировыми; в-третьих, осуществить, наконец, конверсию, т.е. перевод военной промышленности на выпуск мирной продукции (эта задача была поставлена Горбачевым с первых лет Перестройки, да так и не выполнена). Все перечисленные задачи казались ясны и разрешимы, кроме самой главной - приватизации.

В России (как и раньше - в СССР) не было и не могло быть частных капиталов в таких масштабах, чтобы выкупить у государства две трети всей его собственности. Однако Гайдары приватизации «выход» нашли: если все, что есть в стране - все национальное имущество - создано трудом нынешнего и прошлых поколений, то все граждане России, являясь наследниками по отношению к прошлым поколениям, имеют право на долю наследства, долю в государственном национальном имуществе; следовательно, нужно вычислить суммарную стоимость всей приватизируемой части государственного имущества, разделить на число граждан России (простая арифметика!) и выдать каждому гражданину ценные бумаги на его долю во всероссийской собственности; и пусть он этими ценными бумагами и расплатится, вместо денег, при приватизации любого, понравившегося ему, предприятия (целесообразнее всего - того, где данный гражданин работает). Вся операция казалась проще пареной репы...

Еще в конце 1990 года большая группа ученых-экономистов разработала программу экономических реформ и бралась осуществить ее за 500 дней. Представители начальствующего сословия, заполнявшие союзный парламент, эту программу забраковали. Тогда Ельцин объявил, что немедленно приступит к осуществлению программы экономических реформ в пределах одной лишь РСФСР, не дожидаясь остальных республик.

Это был, конечно, блеф со стороны Ельцина - экономическая действительность в СССР исключала возможность проведения реальных преобразований «в одной, отдельно взятой» республике из пятнадцати, хотя бы и «первой среди неравных» (по величине): денежная система во всем Союзе была единой, военная промышленность подчинялась только союзным властям и т.д. Да и логика самой экономической реформы не позволяла проводить ее с любого конца - так, чтобы начать приватизацию предприятий, было необходимо дождаться, пока будут напечатаны предусмотренные ценные бумаги.

Ельцин сделал попытку обойти это препятствие и все-таки приступить к немедленной приватизации (т.е. продаже в частные руки) государственных мелких и мельчайших - дешевых - предприятий и услуг не за ценные бумаги, пока их не было, а просто за деньги. Но у честных граждан России карманы .были пусты, а «теневая экономика» выходить из подполья не спешила. В итоге на 1 января 1992 года, т.е. уже в сепаратизированной России, оказалось продано в частные руки всего лишь 107 магазинов, 33 столовых и ресторанов и 36 предприятий службы быта - во всей России!

Экономистам-теоретикам нетрудно было предсказать, что самый неблагоприятный момент в ходе реформы возникнет, в связи с развитием инфляции; этот, инфляционный этап реформы следовало провести как можно быстрее. Но с финансовой стороны поторопить реформу Ельцин не мог - даже и после путча на нее все не решался Горбачев, а денежная система оставалась в ведении Союза, пока он еще существовал. Так что демократам стало необходимо устранение Горбачева, прежде всего, как тормоза на путях экономической реформы, имевшей целью передел собственности на средства производства. А ради собственности можно пожертвовать хоть Советским Союзом, хоть Россией, если они мешают на пути. Вот эта сторона вопроса стала уже забываться: Горбачев чересчур промедлил с началом экономической реформы; роспуск Союза ССР был не самоцелью (и, конечно, не сведением счетов между Ельциным и Горбачевым), а устранением помехи на пути криминальной буржуазии к захвату государственной собственности.

После «беловежских» соглашений, хитроумно вынувших страну из-под президента, Горбачев, как тормоз, был устранен, реформа могла начаться. Для ее проведения Ельцин назначил главою правительства России Егора Гайдара. На протяжении истории человечества случалось занимать высокие посты молодым и даже очень молодым правителям - по праву наследования или при помощи силового захвата власти; но чтобы управление страною было доверено молодому ученому только за то, что он - настоящий Ученый, - такого история еще не видала. Президенту Ельцину самому не верилось, какой молодой у него премьер-министр; наверно, поэтому весь год пребывания у власти Гайдар числился неполноценным «и. о.». А может быть, Егор Гайдар - первая ласточка будущего сциентизма (т.е. передачи руководства всем человечеством ученым)?

С конца декабря 1991 года, с прихода к власти «правительства завлабов», после стольких лет бесплодной говорильни, экономическая реформа в России действительно началась. Дальнейшая ее оценка читателем зависит от того, как он воспринимает Августовскую буржуазно-демократическую революцию 1991 года: если он положительно оценивает революцию, то и реформа, сколько бы ни было наделано в ее ходе ошибок, злоупотреблений и беззаконий, в целом ему понравится; если же революция его не устраивает, то и реформа ему ничем не угодит.

Пока печатались ценные бумаги для проведения приватизации (их назвали «ваучерами»), Гайдар начал с финансовой сферы: в несколько этапов были постепенно отменены обязательные государственные цены на товары в частной торговле; при этом подразумевалось, что вся государственная торговля в итоге приватизации тоже станет частною, и тогда обязательных цен ни на какие товары не будет - цены «скажет» свободный рынок.

Государственные цены в частной торговле и раньше не соблюдались, но «спекулятивными» с возмущением называли покупатели цены, завышенные в 2, в 3, в 10 раз, наконец; когда же контроль над ценами был Ельциным отменен, они рванулись вверх в течение первой же, новогодней ночи. В результате этой так называемой «либерализации цен» все товары подорожали в тысячи и десятки тысяч раз. Но товары в этом «не виноваты» - просто оказалось, что наш рубль в действительности гораздо дешевле стоил, чем мы у себя дома полагали, не видя в глаза ни одного «зелененького». До начала Перестройки, по официальному курсу, 1 доллар США стоил в СССР около 60 копеек, а через год его цена, после нескольких обвальных срывов, достигла 6 000 рублей и продолжала расти.

В квази-советской «плановой» экономике ценообразование было безнадежно запутано, естественные технологические связи производств игнорировались, цены на многие товары назначались и изменялись волюнтаристски, часто - по мотивам внеэкономическим. В результате произвольных изменений, практиковавшихся на протяжении десятков лет, цена каждого товара далеко отклонилась - либо в ту, либо в другую сторону - от теоретически присущего данному товару, но никем не подсчитанного уровня. Поэтому в итоге «либерализации» цены на каждый товар подскочили тоже по-разному.

В связи со стремительным ростом цен, государство вынуждено было неоднократно выплачивать всем гражданам денежные компенсации и пособия (чтобы не умерли с голоду), по несколько раз в год повышать все оклады зарплаты, пенсии, стипендии и т.д. Все эти денежные выплаты были далеко не адекватны инфляции, что привело к резкому снижению жизненного уровня трудящихся.

Вступая с развитием Августовской революции в эпоху своего классового господства, криминальная (по происхождению) буржуазия рассчитывала под нажимом инфляции стимулировать принуждение трудящихся к труду, но эффекта добилась обратного: за годы инфляции на большинстве предприятий производство было совершенно дезорганизовано, а пришедшая к власти буржуазия побоялась социального взрыва; в результате, в бюджете рабочего стали превалировать всякого рода выплаты незаработанных денег - оплата простоев, компенсации, пособия, натуроплата и т.п., а не заслуженная зарплата. Не добилась буржуазия, чтобы рабочий под угрозой безработицы стал ценить свое рабочее место - потому что на ряде предприятий зарплата упала ниже уровня пособия по безработице.

Но деньги на выплату всевозможных пособий и компенсаций взять правительству было неоткуда, кроме как напечатать, и печатные машины Госзнака месяцами работали без отдыха - наперегонки с ими же провоцируемой инфляцией. А плановые поступления средств в государственный бюджет резко сократились, так как значительная часть населения, лишившись устойчивого дохода (безработные, уличные торговцы и т.п.), естественно, перестала платить подоходный налог. С этой стороны указ Ельцина о «свободе торговли» сыграл с финансами страны злую шутку - до сих пор налоговые учреждения не могут прибрать к рукам уличную торговую стихию и армию «челноков». А о смертоносной антисанитарии уличных рынков - лучше не вспоминать.

Как своеобразное проявление либерализации нужно отметить то, что от обвального повышения всех цен пострадало, внезапно потеряв свои сбережения, 70 миллионов вкладчиков в сберегательные кассы - положенные «на книжку» тысячи рублей в одну ночь стали равны копейкам. А ведь было время, когда хранение денег не дома, а в сберкассе, оценивалось, как верность советской власти. Поэтому среди пострадавших вкладчиков сберегательных касс выделялись крупными вкладами представители начальствующего сословия - дополнительная причина для неприятия этим сословием Августовской революции.

По состоянию на 1 января 1992 года, в сберегательных кассах в виде вкладов хранилась третья часть всего личного имущества российских граждан. Бросив вкладчиков сберегательных касс на произвол галопирующей инфляции, правительство Гайдара, по сути дела, ограбило значительную часть российского народа и ряд общественных организаций. Понадеявшись на вошедшую в поговорку государственную гарантию сохранности вкладов, подавляющее большинство вкладчиков не приняло никаких мер для спасения своих сбережений (их можно было обратить в материальные ценности, укрыть за границей и т.п.), а государство, годами пользовавшееся капиталами вкладчиков (за ничтожные проценты), внезапно, без предупреждения своей гарантии их лишило.

Шок от потери всех своих сбережений (хранившиеся не в сберкассе, а в «чулке», тем более обесценились) российский народ перенес легче, чем можно было ожидать, во-первых, потому, что либерализация цен, т.е. обесценение рубля, проходило не однократно, не сразу, а через несколько этапов, как по ступенькам, причем каждый этап сопровождался выплатою компенсаций; падение цены рубля практически проходило в виде непрерывной «пляски цен» на потребительском рынке, где розничные цены на все товары изменялись «по семь раз в неделю», каждый день вводя покупателя в недоумение: «Когда же это кончится?»

Во-вторых, каждый день нового, 1992 года покупатель с радостным удивлением обнаруживал, что потребительский рынок все более пополняется товарами, в том числе и такими, от вида которых «совок» давно отвык (или не видывал никогда), которые несколько дней назад, перед Новым годом, распределялись только по закрытым магазинам. (С Нового года многие из этих магазинов - хоть не все и не сразу - открылись для любых покупателей). А ведь накануне - перед Новым годом - магазинные полки стояли пустыми даже в дни пресловутой предпраздничной торговли, а любой, «выброшенный в продажу», товар собирал длиннейшие очереди. Производство товаров народного потребления промышленностью и сельским хозяйством после Нового года не возросло; наоборот, их выпуск продолжал сокращаться. Откуда же взялись в магазинах товары?

Припрятывание товаров работниками магазинов и снабженческих баз (товаров, с одной стороны, «ходовых», выгодных; с другой стороны, товаров дефицитных, престижных) практиковалось в квази-советской торговле десятилетиями - торговля «по блату» безуспешно преследовалась еще в сталинские времена. В эпоху Застоя ради «навара» из-под прилавка торговали товаром ходовым. В итоге перестроечной говорильни сократилось производство - дефицитными стали все товары. Но когда возглавивший правительство России Егор Гайдар заранее объявил о предстоящей либерализации цен, влекущей за собою неизбежное, их повышение, удержать работников торговли от сокрытия товаров ни у какой власти не было практической возможности.

Было бы противоестественно, если бы продавец любого торгового предприятия - хоть государственного, хоть частного - продал бы сегодня дешевый товар, который завтра будет гораздо дороже; тем более, если этот товар государственный, т.е. почти ничей, а назавтра станет собственностью этого самого продавца (поскольку приватизация - За деньги - медленно, но развивалась).

Таким образом, работниками торговли товарные запасы были сделаны в конце 1991 года заблаговременно и не с целью создать после провозглашенной реформы иллюзию изобилия, а прежде всего для извлечения прибыли из разницы цен, ожидавшейся в итоге либерализации (Разница оказалась неожиданно огромной и, после нескольких перепродаж одного и того же товара, многим «бизнесменам» принесла первые состояния). О показухе изобилия позаботилось лишь правительство демократов, обеспечившее появление на российском рынке в подавляющем количестве всевозможных заграничных товаров. (Чтобы их закупить и завезти, России пришлось вернуть заграничным кредиторам часть старых долгов - иначе нам могли в кредит больше не поверить; а чтобы оплатить хоть часть просроченной задолженности, пришлось в три раза сократить закупки вооружения, на что до правительства Ельцина - Гайдара еще никто не решался).

Но ни наши держатели крупных товарных запасов, ни продавцы всевозможной заграничной экзотики не получили тех прибылей, на которые рассчитывали: у посетителей всевозможных торговых заведений было пусто в карманах. Они, хотя и получали компенсации и пособия, но покупали на них хлеб (душевое потребление хлебобулочных изделий резко возросло), а больше ни на что денег не оставалось - и регулярные выплаты, и разовые ельцинские подачки, - все, что «совок» получал, у него моментально съедала инфляция. «Совков» нельзя назвать даже потенциальными покупателями - не было у них никогда такой потенции. В результате, заморские деликатесы и модный «прикид», не востребованные покупателями, оставались лежать на прилавках магазинов. Вот эти-то, недоступные для массового покупателя по ценам, товары и создали (и по сей день создают) в магазинах иллюзию изобилия.

Выходит, нет заслуги Ельцина и его команды в том, что с первых же недель нового, 1992 года магазины наполнились товарами и наступил показушный потребительский рай. Из этого рая, как известно, не вышло... ничего. Вместо товарного изобилия - иллюзия, мираж; но Егор Гайдар этот мираж предвидел, на эту иллюзию рассчитывал. Он продемонстрировал высокий уровень оправдываемости своих прогнозов, что дало ему право продолжать свой рискованный экономический эксперимент - скоростную вивисекцию над растерявшимся народом.

Для того чтобы основной этап реформы - передел собственности на средства производства путем приватизации, т.е. перехода государственных предприятий в частные руки - пошел полным ходом, нужны были ваучеры. Пока они не были готовы в течение первого полугодия 1992 года, приватизация шла за счет постепенного преодоления криминальной буржуазией ее естественной осторожности, и вложения «теневых» капиталов были невелики - приватизировались путем публичной распродажи с аукциона (а иногда - в нарушение закона - и келейно) государственные предприятия мелкие и средние, в том числе - и в первую очередь! - торговые, которые, как правило, «выкупались» коллективами своих предприятий; видимо, только в сфере обращения еще «крутились» кое-какие легальные капиталы.

Со стороны представителей озлобленного поражением начальствующего сословия (а иногда просто от элементарно честных граждан) в средствах массовой информации порою раздавались голоса, что следовало бы соответствующим органам предварительно проверять происхождение денег у богачей, покупающих государственные предприятия - пусть небольшие, но за деньги, не дожидаясь ваучеров. «Совкам» было непонятно: откуда у честного человека могут быть та-а-кие деньги? В лучших традициях «васькизма» газеты охотно печатали эти письма читателей, а «органы»... вот именно - «... слушает, да ест».

От внимания народа не укрылось, что как раз в эти месяцы крушения квази-советской и становления российской государственности резко активизировалась деятельность всего преступного мира. Так, например, в 1992 - 1993 годах был совершен ряд дерзких мошеннических операций в Центральном банке России: с помощью 2200 (по неполным данным) подложных авизо большим числом взаимосвязанных криминальных групп получено в банке более 600 миллиардов рублей; окончательный итог так и остался не подведен, а вернуть банку соответствующим органам не удалось почти ничего. Не удивительно: именно в это время Ельцин перетряхивал «силовые» министерства и ведомства.

Можно было бы привести еще один яркий и разительный пример внезапного баснословного обогащения, но я с первых страниц дал зарок не касаться нерусских республик. Поэтому я не стану спрашивать президента Калмыкии Кирсана Илюмжинова, как можно суметь до тридцати, лет, едва окончив весьма престижный вуз, - успеть сразу стать миллионером? Нет, я не стану его спрашивать, какими деньгами он подкупил всех жителей своей республики - это их, калмыков, внутреннее дело. Пусть сами разберутся! Тем более, если «Органы» его не тронули...

В тот момент причина бездействия или неэффективности действий «силовых органов» по отношению к очевидным фактам расхищения государственной собственности казалось в том, что структура, задачи и полномочия этих органов неоднократно пересматривались, старые кадры от руководства были отстранены, молодые - стремились не упустить возможности продвижения по службе - тут не до преступников... Теперь, в некотором отстранении от тех событий, их причины представляются более сложными. Выше уже было показано, как в лице так называемых «демократов» к власти в России пришла криминальная буржуазия. Сформировавшись как класс, она пока еще, по сравнению с другими классами, оставалась малочисленна и была относительно слаба экономически. Криминальной буржуазии необходимо было срочно расширить свои ряды, иначе она рисковала не удержать власть в своих руках.

Конечно, такая задача - срочно обогащаться путем любых преступлений для пополнения и укрепления своего класса - никаким государственным деятелем, партийным лидером или ученым-теоретиком просто не могла быть так сформулирована, подавляющим большинством представителей криминальной буржуазии она так отчетливо не осознавалась. Однако новые руководители карательных органов и большинство их подчиненных были выходцами из криминальной буржуазии (или из других прослоек, но разделяли буржуазную идеологию) и в силу классового инстинкта, на уровне подсознания чувствовали симпатию к представителям криминальной буржуазии даже в тех случаях, когда их бизнес переходил границы уголовщины. При очевидных фактах преступного обогащения: присвоении чужого, преимущественно государственного, имущества; получении банковской ссуды под несуществующий залог; использовании полученных кредитов не по назначению, исключающее возможность их возврата; всевозможных служебных преступлениях, пока совмещение государственной службы с частным предпринимательством еще не было запрещено законом (а после запрета - тем более), и др., - следователи не находили улик, судьи «подводили» преступников под уже объявленные амнистии и т.д. Используя благосклонность «демократических» властей, дельцы из криминальной буржуазии все смелее вкладывали свои «теневые» капиталы в приобретение приватизируемых предприятий.

Особенно характерно отношение «демократического» правительства и его карательных органов к своеобразной категории финансистов-мошенников, специализировавшихся на создании «дутых» фирм, получивших прозвище «пирамид». Они учреждали свои «липовые» фирмы почти или даже совсем без всякого учредительского капитала и приглашали «совков» хранить их сбережения в подобных ложных банках, заманивая вкладчиков обещаниями возвратить вклад через очень короткий срок и с очень высокими процентами. На протяжении нескольких первых сроков «пирамиды» держались на том, что выплачивали обещанное первым вкладчикам за счет вторых, а вторым - за счет третьих и т.д.; на этом раздували рекламу, и приток вкладов продолжался, достигая иногда миллиардных сумм. Когда подлежавшие выплате проценты начинали далеко превышать приток новых вкладов, хозяин «пирамиды» бежал за границу, прихватив последнюю наличность из кассы фирмы.

Вкладывание последних сбережений в банки и «пирамиды» наибольшее распространение получило к середине 1992 года. Может показаться удивительным, что наш неизменный «совок» остался настолько послушным: только что потерял все свои деньги, лежавшие «на книжке» в сберегательной кассе, как, слушаясь рекламу, снова понес в банк последние деньги. Но надо вспомнить, что это происходило в самый разгар инфляции, и спасти от обесценения хоть часть своих денег (не сбережения - их уже не было, а зарплату) «совок» мог только положив деньги в банк под такой высокий процент, который компенсировал бы частичное обесценение вклада.

Беда в том, что новая банковская система в стране тогда еще не сложилась; моментом воспользовалась, как раз выходившая из подполья, криминальная буржуазия, подтвердившая свою криминальную сущность. Созданные ею «пирамиды» зачастую не ограничивали размеры вкладов, безотказно принимали последние гроши у нищих - прибыльно грабить даже нищих, если их много. Правительство Гайдара, состоявшее из ученых-экономистов, не могло не понимать, что обещанные «пирамидчиками» вкладчикам проценты совершенно не реальны, что банкротства всех до одной «пирамид» неизбежны, предостеречь таким путем квази-советский народ и предотвратить волну всенародного ограбления. Но правительство «демократов», вместо этого, закрыло глаза на всероссийское надувательство, предоставив возможность заведомым мошенникам обогащаться с тем, чтобы они превратились в «эффективных собственников» и укрепили экономические позиции буржуазии.

Через один - два года после открытия, «пирамиды» начали лопаться, как мыльные пузыри. Банкротства первых нескольких фирм сначала породили сомнения среди вкладчиков, начался отлив вкладов, быстро перешедший в панику - потребовали назад свои деньги чуть ни все вкладчики в один день. Это было, конечно, невыполнимо, и владельцы «пирамид» (кто удрать не успел) до сих пор обманутым «совкам» их деньги не отдают под тем предлогом, что не знают - кому возвращать вклад первому, кому потом.

Ответственность за дачу с корыстной целью заведомо ложных обещаний предусмотрена законодательством всех цивилизованных стран. Но у нас в середине 90-х годов, когда представители начальствующего сословия вытеснялись из карательных органов представителями криминальной буржуазии, только стихийная классовая солидарность со стороны последних помогла большинству «пирамидчиков» избежать суда под тем предлогом, что в послеавгустовской России закона о банкротстве еще не было. Характерно также, что буржуазные морализаторы вину за ограбление «пирамидчиками» неимущих «совков» на последних же и возложили: позарились, мол, на обещанные «бешеные» проценты, хотели сорвать незаработанные деньги - пусть пеняют на себя, что пошли по шерсть, а воротились стриженными. А ведь в действительности беднота понесла банкирам-мошенникам свои последние деньги не ради обогащения (откуда взялась бы нажива? Грошовый вклад - грошовый и процент), а чтобы спасти этот последний грош от инфляции, от обесценения. Как не назвать всю эту буржуазию криминальной!

Все с той же целью - укрепить буржуазный класс экономически и во что бы то ни стало удержать власть в своих руках, - представители правящей криминальной буржуазии, непосредственно осуществлявшие приватизацию, порою распродавали государственную собственность всякого рода по смехотворно низким ценам, предоставляли буржуа-покупателям всевозможные льготы, ссуды, кредиты и отсрочки. Буржуазное правительство Ельцина-Гайдара откровенно и беззастенчиво подкармливало свой класс, для чего был создан Государственный Комитет по поддержке и развитию малого предпринимательства, а также Федеральный фонд поддержки малого предпринимательства, который за два года (1993 - 1995) получил от правительства на льготные кредиты для мелкого бизнеса 131 миллиард рублей (однако чиновники по многолетней привычке обставили получение кредитов такими формальностями, что часть этих денег бизнесменам не досталась; зато требовать своевременного возврата кредитов чиновникам нередко бывало лень).

Ожидая предстоящей повальной приватизации, правящая криминальная буржуазия раздавала государственные деньги под любыми предлогами: премии, как правило, превышали зарплату; среди руководителей «модно» стало получать на руководимом предприятии громадные суммы в виде «материальной помощи»; перепадало и подчиненным. Так наряду с всероссийскими подачками Ельцина, правящие демократы укрепляли свой класс, но растаскивали государство.

В момент смены собственника - приватизации частником государственного предприятия - последнее обычно останавливалось и некоторое время не работало. Поддавшись господствовавшему настроению, неустойчивая часть рабочих потащила с работы все, что попадало под руку. Случалось - пока буржуа-покупатель оформил документы на приватизацию, от небольшого предприятия один остов оставался. (Целее сохранялись те предприятия, которые приватизировал трудовой коллектив). Остроту момента отметили не только средства массовой информации, но и художественная литература:

От старика до пионера нынче тащат все вокруг.

Не крадет одна Венера, потому что нету рук.

Наряду с растаскиванием материальных ценностей, отмечались случаи бессмысленного вандализма, но их было слишком мало, чтобы можно было говорить о стихийном рабочем сопротивлении приватизации. Взять, например, судьбу Комбината индустриальных строительных конструкций, размещенного на огромном полигоне возле Красноярска. Это предприятие, оснащенное по последнему слову техники, дало первую продукцию в 1985 году, к 1992 году добилось рентабельности; его продукция, отвечавшая европейским эталонам качества, пошла на экспорт. Но с началом приватизации комбинат залихорадило: он акционировался (51% акций достался его работникам), вступал в холдинг - не вступил, приватизация была оформлена - и аннулирована, то сдан в аренду, то в государственное управление; качество продукции снизил, заказчиков растерял... И тут началось безудержное разворовывание еще вполне работоспособного предприятия - охотники за цветным металлом, чтобы сдать его за гроши в металлолом, оборвали в цехах все кабели, вырывая «с мясом» провода из станков и унося все, что поддается уносу. В то же время размонтированы и бесследно исчезли автоматические линии германской фирмы «BISON», подтверждая свеженькую народную пословицу: «Где рабочий отвинтил клямку (ручку двери) - директор украл коттедж».

Приведенный пример красноярского комбината показателен еще и тем, что «несуны» растащили свой собственный комбинат, акционерами которого они числятся. В получение от властей какой-то собственности русский народ в массе своей не поверил - не привык он, чтобы власть ему что-нибудь дарила просто так, за здорово живешь. Ельцин и Гайдар не могли за несколько лет изменить экономическое сознание народа, выработанное за тысячелетия и характеризующееся так называемым «наивным меркантилизмом», по которому тысяча рублей сегодня, сейчас гораздо дороже, чем миллион - завтра. Поэтому рабочий-акционер охотно избавляется от навязанных ему акций при первом же удобном случае. Превращение пролетария в парцеллярия (т.е. владельца мелкой собственности), избавление от извечного классового врага у русских буржуазных демократов пока не получается, и едва ли это возможно.

На примере того же красноярского комбината остается рассмотреть еще один вопрос: не только цеха его разграблены, выведены из строя и стоят в руинах, - контора комбината, где поживиться-то нечем было, тоже разгромлена; окна выбиты, полы усыпаны бумагами и стеклом. Что никакая контора никогда не пользовалась любовью рабочего человека, это - понятно. Но данный акт вандализма может быть истолкован двояко: то ли это обычное хулиганство, принявшее крупные масштабы соразмерно с величиною объекта (а выше уже шла речь о том, что хулиганство молодежи отражает неблагополучие всего общества), то ли в нем проявился неосознанный протест против приватизации вообще и уродливых форм, которые принимала она местами. Народ не вполне сознавал социальный смысл происходящего, но припечатал кампанию разбазаривания государства хлестким словечком: «Прихватизация».