Чувства в клетке

Глава 27

Давно стемнело, но мы не торопимся возвращаться в дом. Мы все так же на пледе, возле озера. Амин развел костер и теперь сидит, расслабленно облокотившись о поваленное дерево, а я лежу, пристроив голову у него на коленях. Тишина. Только потрескивания от костра и шорохи ночного леса. Мы молчим, глядя на огонь и думая каждый о своем, но нам хорошо в этой тишине. Мы как будто забрались в кокон из тусклого света, который отделяет нас от всего мира. Огонь успокаивает. Я нахожу взгляд Амина. Черный, но снова родной. Как в ту ночь много лет назад у костра, когда мы встретились впервые. Интересно, он тоже вспоминает нашу встречу?

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я.

— О том, что хочу подарить тебе венок полевых цветов. Только вряд ли получится. В России уже осень, — говорит он задумчиво.

— Это не страшно.

— Да. Главное, что ты со мной. А ты знаешь, что стало с тем лесным домиком?

— Нет.

— Там ничего не изменилось.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я выкупил этот домик, и сейчас человек из деревни приглядывает за ним.

— Зачем?

— А ты не догадываешься?

— В это сложно поверить.

Амин поднимает меня с колен, прижимает к груди, глядя в глаза, говорит:

— Может и сложно, но это так. Я приезжал туда раз в год в день рождения, чтобы вспомнить мою зеленоглазую колдунью, — в памяти всплывает его разговор с Алексом на балконе о том, что каждый год в день рождения Амин сваливает в какую-то глушь. Значит, это правда.

— Надеюсь, теперь ты снова будешь отмечать свой день рождения в кругу семьи.

— С тобой. Станешь моей семьей? — дыхание перехватывает. Что сказать, я не знаю. — Ладно, потом ответишь. Но я все равно тебя не отпущу.

— Тебя не пугает мое прошлое? То, какой я стала?

— Нет. Когда мы вдвоем, я снова вижу мою девочку, которую полюбил когда-то.

— Тебе так только кажется. От той девочки мало что осталось, — говорю я горько.

— Нет. Я верю, что она здесь, — прижимает руку к моей груди, — просто ты ее спрятала и правильно сделала. Потому что та Мариша только моя, — невольно на глаза наворачиваются слезы. Опять. Вот как он это делает! Хочу вытереть слезинку, но Амин перехватывает мою руку и губами собирает соленую влагу. Потом прижимает к груди.

— Не знаю, что тебе сказать. Во мне вообще мало чего осталось от девочки. Я привыкла считать себя каким-то бесполым существом, для которого важна только цель. Про женскую сущность вспоминать только, когда это нужно для дела.

— Как ты стала такой? Расскажи. Я понять хочу. Все хочу знать. Особенно, как за короткое время ты добилась таких результатов. Солдаты с многолетней подготовкой не все могут похвастаться такой выдержкой и умениями.

— У меня особенно выбора не было. Или выжить или сдохнуть. А сдохнуть я не могла, потому что обещала… Ну, ты понял, — не хочу вспоминать сейчас мою малышку. Слишком больно.

— Понял. Продолжай.

— Когда я попала к своему первому хозяину, он не сразу решил, что со мной делать. Я, как ты помнишь, была бракованным товаром. Слабая, худая, больная. Клиентам не годилась и для тяжелой работы не подходила. Сначала Мустафа Зариф отправил меня помогать на кухне. Первые несколько недель мне везло. Я надеялась, что про меня забыли. Но вскоре у хозяина случился большой праздник. Меня отправили прислуживать за столом. А там, как в древние дикие времена. Запретов нет. Гости могут делать, что хотят. Вот там меня и запоймали первый раз. Вот там я и узнала, как это, когда сразу несколько мужиков тебя на части рвут, и всем плевать, выживешь ты вообще или нет, — его руки становятся каменными, дыхание тяжелым. Но я почему-то не могу остановиться. У меня вдруг возникает непреодолимое желание выплеснуть это все из себя. Пусть знает, и тогда сам решит, нужна я ему такая или нет.

И все же спрашиваю:

— Продолжать? Я ведь сейчас убью своими словами ту девочку, которую ты пытаешься во мне рассмотреть.

— Да, — хрипло отвечает он.

— Ты сам так решил, — вздыхаю и снова погружаюсь в жуткие воспоминания. — После той ночи хотела руки на себя наложить, но держало мое личное обещание. Как только представляла, что девочка моя в такое же дерьмо может попасть, сразу мысли о смерти отступали. Вот так и жила. Много чего потом было. Не буду рассказывать. Мустафа рассмотрел меня все-таки, хоть я и старалась поменьше обращать на себя внимание, одевалась похуже, но не помогло. Так я попала в один из его клубов. Стриптиз и клиенты — это была моя работа. Хотя, как работа, — усмехаюсь я, — проститутки хоть деньги получают, а нас даже за людей никто не считал. Так! Спермоприемники! — начинаю злиться внутри, вспоминая все это.

Амин молчит, только дыхание тяжелое, я не смотрю на него, не могу.

— Не буду рассказывать подробности. Не надо оно тебе. Только там я себя перестала ощущать человеком, не то, что женщиной. Животным стала, которому надо выжить. Может, поэтому Мустафа решил меня к другому делу приобщить. Он как раз решил развить новое развлечение. Женские бои без правил. Знаешь этот трэш, когда почти голые бабы мочат друг друга в грязи, — он только кивает, — Я попала туда. И не жалею. Потому что там я смогла выплескивать все, что копилось внутри, ярость на жизнь, на этих бездушных уродов, продающих нас как скот, на Зухру и…, - делаю паузу, а он договаривает:

— И на меня.

— И на тебя!

— Долго это продолжалось?

— Около года. Точно уже не помню. Это было тяжело. Нас начали тренировать. Мустафа подходил к вопросу серьезно, нанял профессиональных тренеров. С утра до вечера спарринги, тренировки на износ, каждую неделю поединок. Наверное, тогда я получила основную закалку и выносливость, умение контролировать чувства, прятать страх и выпускать ярость не бездумно, а направленно на противника. Было нелегко, но меня это устраивало хотя бы тем, что работать в клубе я перестала. Теперь отдавать на забаву мужикам нас стали редко. Бывало после ринга победительницу продавали с аукциона, но такое происходило не всегда. Если знала заранее, что так будет, предпочитала поддаться и проиграть. Но чаще я побеждала, стала приносить немалый доход, поэтому Мустафа меня берег. А потом как-то раз меня заметил на одном из рингов сам Бахар Шинай. Ты слышал о нем, известный в определенных кругах человек, раньше служил в армии правительства, потом ушел и занялся более прибыльными делами, известен не только своими талантами, но и безграничной жестокостью. Как он потом сам сказал, разглядел во мне звериные инстинкты, доступные не многим. Он выкупил меня за бешеные деньги у Мустафы. У Бахара к тому моменту уже было несколько женщин для тренировок, он уже горел идеей создать идеальную женщину-убийцу. Я стала последней в этой команде. Вот он-то и сделал из меня того, кем я стала. Создал Марго, это он дал мне это имя. Полгода мы провели на закрытом полигоне. Тренировки продолжались день и ночь. В таких условиях сдавались многие мужики. Ревели как дети, просились домой. А мне не к кому было проситься. Я почему-то знала, что бабушка меня не дождется. Не выдержит. Так и случилось. Она умерла за несколько месяцев до того, как я вернулась на Родину. Но тогда я думала только о том, как выжить в этом аду. А это был ад в чистом виде. Бахар натаскивал нас, как собак. Заставлял проходить немыслимые задания, тренируя не столько физически, сколько психологически. Он выбивал из нас все возможные фобии. Страх высоты, темноты, голода, пытки. Там было все. Нас было пятеро женщин. Двое не дожили до конца обучения, двое погибли при выполнении первых заданий. Вот так осталась я одна, — замолкаю, перевожу дыхание.

Амин молчит, зажмурив глаза, уткнувшись мне в волосы. Тяжелое дыхание и напряжение во всем теле выдают, что ему нелегко это слышать. Но я решаю продолжить:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Бахар очень дорожил мной. Я стала приносить ему большой доход, потому что за выполнение заказа он брал огромные деньги. Заказы не всегда предполагали убийство. Иногда мне нужно было просто достать нужную информацию. Но почти всегда они предполагали, что нужно залезать в постель к объекту. Тут я тебе не соврала. Я давно научилась отключать все чувства, когда для дела нужно лечь с мужиком в постель. Не знаю, что ты об этом думаешь, но это так. Иначе я бы давно тронулась умом. А так, действовала, как машина, ничего не чувствуя. Все давно убито было внутри, мертво. Сделал дело и пошел дальше. Как я и сказала, работала по такой схеме я около года, параллельно тренируясь и оттачивая навыки. У меня была цель, и в тот момент я уже спланировала, как смогу ее достичь. Бахар Шинай думал, что я безмерно благодарна ему за такую жизнь. Да. Я многим ему обязана, он многому меня научил, вытащил из дерьма, дал немного мнимой свободы, но это не отменяло того факта, что я была его вещью, которая исполняет команды, которую можно подложить под кого угодно, которую можно ликвидировать в нужный момент. Он недооценил меня. Считал себя моим господином. Не думал, что восстану против него. Ошибся. Я его пришила при первой же удачной возможности. Забрала крупную сумму денег и свалила от него. Чтобы уйти, у меня было все. Поддельные документы, деньги и мои таланты. Когда вернулась в Россию, первым делом нашла Василия Николаевича. Машкиного отца. С Машей мы вместе были у Мустафы в клубе. Она помогала мне, мы подружились. Я знала о ее отце, поэтому легко нашла его. Вместе мы вытащили Машку, только поздно уже было. У нее был рак в запущенной стадии. Я отомстила потом, но легче от этого не стало. Много времени и сил я потратила, чтобы найти то, что у меня отняли, но результатов достигла мало. Сдохли все, кто знал что-то. Теперь я даже не знаю, с чего начинать, — я замолкаю. Амин тоже ничего не говорит.

Он напряжен, руки застыли в моих волосах, прижимают крепко. Наверное, ему нужно переварить все. Может до него, наконец, дойдет с кем он имеет дело, отвернет от меня. Я встаю с его груди, сажусь, смотрю на костер. Потом говорю:

— Вот, я тебе все рассказала. Подумай, нужна ли тебе такая семья с таким грязным прошлым, — не смотрю на него, поднимаюсь, сбрасываю с себя футболку, штаны и бегу в озеро. Бросаюсь в прохладную темноту воды, как в омут, хочу смыть с себя все это, знаю, что не получится, знаю, что въелось слишком глубоко, но в очередной раз хочу попытаться. Ныряю и плыву под водой, пока не заканчивается воздух, и потом еще не хочу всплывать на поверхность, хочу этой обжигающей боли в легких, потому что вынырнув, придется встретиться с его взглядом. А я боюсь. Только сейчас понимаю, что боюсь. Кому нужна такая грязь? Кому нужна настолько потасканная, использованная всеми, кому не лень, женщина. Мужчины такого не терпят, мужчинам чистых девочек подавай. Трахать они могут кого угодно, а вот любить шлюх не умеют.

Выныриваю, на берегу вижу Амина, он стоит по колено в воде и вглядывается в поверхность воды. Как только замечает меня, громко орет:

— Марина! Твою мать! Какого хрена? — бросается ко мне, гребет сильными шумными движениями. Не хочу, чтобы догнал, плыву в другую сторону. Доплываю до противоположного берега, вылезаю недалеко от водопада. Подхожу к шумно бьющим струям, подставляя лицо к мощно бьющему потоку. Хорошо. Холодные бодрящие струи врезаются в тело. То, что надо, чтобы отрезвить, привести в себя. Не простит он мне и не примет. Так не бывает. Только в противовес холодным струям чувствую горячие руки, которые вырывают меня из водяного потока и прижимают к себе. Я спиной чувствую его горячее тело, а тяжелое дыхание обжигает шею.

— Ты меня зачем пугаешь? Тебе это нравится, да?

— Пугаю, чем?

— Ты была под водой слишком долго! Ты специально воскрешаешь мой самый страшный кошмар?

— О чем ты?

— Знаешь, сколько раз во сне я вот так же плыл за тобой в темноту? Сколько раз хотел утопиться в той реке за тобой следом? Пару раз почти получилось! Для чего ты меня пугаешь?

— Я не специально. Прости, — как же сложно поверить в то, что помнил, что любил. Но даже если так, любил он ту Марину. А сейчас, я не знаю. — Не делай так больше, пожалуйста! — прижимает меня к груди. — Зачем ты убежала, скажи?

— Хотела дать тебе время подумать, осознать мои слова. Принять решение.

— Какое решение?

— Простое. Не надо быть со мной из жалости или, отдавая дань прошлым чувствам. Я верю, что ту Марину ты любил. Но не меня сейчас.

— Зря. Я не делю вас. И люблю тебя так же, как и раньше. Даже сильнее.

— Врешь! — ору я. — Нельзя меня любить. Я сама себя ненавижу! Ты что, плохо расслышал? Не понял, сколько мужиков через меня прошло? Сколько грязи? От нее не отмыться, таких как я не любят. Во мне живого уже ничего не осталось, я любить уже не могу. Ненавидеть только получается. Ломать и крушить. Зачем я тебе такая? Зачем?

— Тихо! Замолчи! Не надо! Не решай за меня! — он берет мое лицо в ладони и смотрит в глаза. В отсветах луны его взгляд совсем черный, темно вокруг, плохо видно, но почему-то его глаза я вижу. Снова тону в них, чувствую его или мне кажется?

— Я тебя слышал. И я тоже знаю, как это тяжело, отмыться от грязи внутри. Во мне ее тоже достаточно. Мне тоже не раз приходилось идти на сделку с совестью. Да, это другое, меня не насиловали. И все же. Я много видел сломленных насилием и рабством женщин, видел, как сложно им было подняться, но они смогли и ты сможешь! Я знаю разницу между шалавами по жизни и теми, кого заставили стать такими против воли. Мне больно было слышать твой рассказ, но это не заставит меня отвернуться. Наоборот. Спасибо, что рассказала, что доверилась. Это важно. Я хочу, чтобы ты доверяла мне, хорошее и плохое. Хочу понимать мотивы твоих поступков. Для меня это намного ценнее всего остального. Понимаешь?

— Не очень. Это ты сейчас так говоришь. Но потом, когда страсть немного угаснет, все мне припомнишь.

— Не знаю, что будет дальше, но ревновать я тебя буду однозначно. И прошлое твое к этому не имеет никакого отношения! Я хочу от тебя преданности. Делить тебя ни с кем не собираюсь! Прошлое — это прошлое! Меня больше беспокоит другое. Ты любила кого-то?

— Да! — честно отвечаю я. Он напрягается.

— Кого? Андрея этого? — я усмехаюсь.

— Не совсем.

— Опять издеваешься?

— Немного.

— Сучка! Так кого? — смотрю на него слегка насмешливо.

— Да был в моей жизни один. Наглый такой, черноглазый. На байке меня катал, сигареты с вишневым запахом курил. Помнишь его?

— Точно сучка! Любишь по нервам мне ездить. Но если так, то еще не все потеряно. Значит, все переживем. Признайся, кроме меня правда в душу никого не пускала?

— Правда!

— Это самое главное. Остальное я забуду, и ты забудешь.

— Сможешь?

— Смогу!

Он обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди. Только сейчас чувствую озноб от холодной воды и прохлады ночи. Это так хорошо, когда можно прижаться к кому-то родному. Может и прав он. Может и стоит поверить ему еще раз. Я ведь умею отключать в себе страх. Правда, обычно это под действием адреналина. Но я попробую.

— Обещай, что не будешь врать мне. Если что-то изменится в твоих чувствах, скажи честно. И имей в виду, я ревнивая тоже. Смертельно ревнивая. Если снова увижу тебя с какой-нибудь девкой, больше стоять и реветь, как в молодости, не буду. Теперь у меня другие методы.

— Не сомневаюсь. Я видел тебя в деле. Как вспомню, сразу тебя хочу. Хотя, я тебя все время хочу.

— Опять?

— Снова. А ты хочешь меня? Со мной ты настоящая?

— Самая настоящая. Ты сомневаешься?

— Нет. Но хочу услышать это от тебя.

— Я такая только с тобой. Поверь.

— Верю, — впивается в мои губы, прижимает к мокрым камням, сжимает грудь, — хочу тебя возле костра. Догоняй! — говорит, резко отпускает меня и бежит в воду. Принимаю вызов, бегу следом. Знаю, почему не взял меня здесь. На камнях неудобно. Переживает за мои травмы, хоть сегодня они и беспокоят меня намного меньше. Доплываю до берега, вылезаю из воды, Амин ждет меня с полотенцем. Подхожу, отбрасываю полотенце в сторону и прижимаюсь к нему голым мокрым телом. Он подхватывает меня на руки и несет к костру. Укладывает на плед. Вижу, он не собирается торопиться.

— Я хочу тебя любить медленно, неспешно, — в его глазах сквозит нежность, сдерживаемое желание и… обожание. Читаю это, ведь он открыт для меня, — как в нашу первую ночь, помнишь?

— Помню. Такое не забыть.

— Для меня ты и правда все еще моя чистая девочка. Сейчас в свете костра ты так на нее похожа. Я ведь хотел тебя безумно еще с той ночи на Ивана Купала. Помню твое румяное лицо в ту ночь.

— Поэтому ты хотел у костра?

— Да. Моя Мариша, — целует в шею, слизывая холодные капли, — моя сладкая девочка, моя колдунья!

Его руки нежные, он другой сейчас и я другая. По-другому чувствую его прикосновения, острее, ярче. Потому что открылась, потому что выплеснула со дна самую грязь, потому что вижу, не испугало его это, не отвернуло. Нет в нем брезгливости, наоборот.

Вижу желание помочь мне исцелиться. Именно это он сейчас делает своими прикосновениями и поцелуями. Показывает, не смотря ни на что, я достойна любви, мое тело, оскверненное не раз, способно очиститься, и душа способна на открытые чувства, способна любить и быть любимой. От этого горячо и больно внутри.

Оказывается, когда очень хорошо — тоже больно. Когда используют тебя — это противно, надо сжать зубы и терпеть, а когда любят…что делать? Как выдержать, когда чувствуешь, что внутри мертвая земля покрывается первыми зелеными ростками. Они пробиваются через сухую землю, причиняя страдания.

И только, когда эта земля увлажняется слезами, пробиваться к свету им проще. Их уже не остановить. Они тянутся к солнцу, превращаясь в толстые лозы, их уже не растоптать так просто. Они ломают окончательно прутья клетки, выпускают наружу спрятанные чувства, которые разлетаются, словно испуганные птицы, хлопая крыльями. Заставляют сердце биться неровным ритмом, срываться дыхание и издавать громкие стоны.

Его руки и губы везде. Он не просто ласкает — боготворит. Не пропускает ни один кусочек тела, одаривая щедро теплом и страстным дыханием. Костер разгорается сильнее, и страсть испепеляет наши тела. Мы сливаемся в одно целое, спаиваемся не только телами — душами. Это больно и сладко. Это опасно, потому что потерять потом кусок души страшно. Но изменить этого уже никто из нас не в силах.