Цыганская невеста

Глава 2

После нашей перепалки что-то в поведении Дари неуловимо изменилось. Она будто стала ещё более замкнутой и за всю дорогу домой не проронила ни слова. Всё взвешивала что-то в уме, прикидывала, однако думы эти едва ли грозили мне разоблачением, ведь мы всегда стояли горой друг за друга. А вот чрезмерная резкость вполне могла её ранить.

Эх, жаль слово не воробей. Любые намёки о неверности мужа сестра воспринимает крайне болезненно, упорно хороня в себе эту горечь. Страдает, но терпит. Ради чего, спрашивается, так жить?

Дома как всегда шумно. Очень шумно. И источник периодически переходящего на ультразвук визга, отнюдь не полуторагодовалая дочь Дари, что было бы простительно, а наша младшая сестра – настоящий ураган в юбке.

Шестнадцатилетняя Зара спит и видит, как выскочит замуж за соседского внука – Драгомира, или Драгоша, как у нас принято сокращать это имя, и искренне верит, что тот в свои двадцать остался холост исключительно из желания дождаться пока она "созреет". Вот и изгаляется, репетируя роль единоличной хозяйки его трёхэтажного особняка.

Слухи о нём ходят самые разные. Достоверно известно лишь то, что мать у Драгоша русская, а сам он вырос на юге страны, куда лет десять назад переехала его семья, поближе к собственному заводу по производству металлоизделий. Говорят, парень очень хорош собой, как и большинство полукровок. Но если он хоть вполовину перенял отцовский нрав, то Заре можно только посочувствовать. Впрочем, поделом ей.

– А этот палас кто будет чистить, я что ли?!

Задрав головы кверху, мы с Дари наблюдаем как краснощёкая запыхавшаяся Зара бойко перекидывает через перила второго этажа золотисто-бордовый рулон.

Дорожка грузно пикирует вниз – едва ли не на голову помощницы по хозяйству, которую Нанэка наняла выполнять особо грязные дела. Мы с Дари под картинно-страдальческий вздох младшей сестры помогаем скрученной артритом женщине растянуть палас на заборе. Зара никогда не отличалась ни состраданием, ни тактом. Пожалуй, ей даже доставляет удовольствие без конца донимать прислугу, подчёркивая свою власть.

– Ходят слухи, что Драгош на днях приезжает, – сестра говорит тихо, тщательно выравнивая свой край паласа, но в глаза мне по-прежнему не смотрит. – Кажись, мелкая опять сватов ждёт.

– Я уже сама готова идти с поклоном к его семейке, лишь бы этот дурдом поскорее съехал.

– О себе пекись, – бормочет Дари, и от её занудно-назидательного тона становится тошно. Но она безжалостно добивает: – А лучше бери с неё пример, за гаджо тебя всё равно не выдадут.

– Дари, там скоро Сонька твоя проснётся, – свешивается через перила Зара, опережая готовую сорваться с моих губ колкость – Лучше за дочерью следи, чем выполнять чужую работу. Или хочешь, чтоб муж запретил тебе её воспитывать? – Последнее она произносит так, будто выкидывает козырь. Веский, неоспоримый.

Дари, суетливо подхватив юбку, кометой бежит в дом, а я смотрю ей вслед, как никогда отчётливо понимая, что не хочу такой жизни. Не хочу зависеть от прихотей какого-то зажравшегося кретина, рожать от него детей и не иметь никаких, абсолютно никаких прав на собственные решения и ошибки.

Сегодня же заведу разговор о поступлении в университет, а там чёрта лысого они меня под венец загонят! Буду работать – всё до копеечки верну, но выгрызу себе свободу.

Мама с рынка ещё не возвращалась, иначе Зара сбавила бы гонор, значит ещё есть время всё хорошенько обдумать, подготовить веские доводы, аргументы. Разговор ведь предстоит непростой. Но планы мои в одночасье рушит трель лежащего в сумочке телефона.

Новое сообщение. От "Оля-наращивание" – так я в целях конспирации записала Пашку:

"Прости, психанул. Отпускать тебя с каждым разом всё сложнее"

Чтобы скрыть непрошенную улыбку, я прикусываю внутреннюю часть щеки, но уголки губ так и норовят растянуться до самых ушей, а пальцы, дрожа, уже вовсю порхают по глади сенсорного экрана.

"И ты меня извини!"

"Мы всё равно будем вместе. Обещаю"

О Пашином упорстве впору слагать легенды, и это лаконичное заверение добавляет уверенности, что задуманное получится. По-другому никак.

Опасливо оглядевшись и убедившись, что вездесущая Зара всё ещё поглощена распеканием горемычной работницы, я спешно набираю ответ. Но прежде чем его отправить, получаю ещё одно СМС:

"Когда-нибудь мы сможем любить друг друга не таясь. Я зацелую твою нежную кожу, очерчу пальцами позвонки и рёбра, поймаю губами тихие стоны. Буду не только первым, но и единственным".

Дочитав, я тяжело сглатываю, чувствуя жжение в гудящей от истомы паутине вен. Такое нужно удалять не читая! Но я лишь повторно пробегаю глазами короткий набор букв, и остро чувствую его фантомные прикосновения – позвонками, рёбрами, жаром подскочившего пульса! А экран вновь мигает, затягивает в самое пекло:

"Ты ведь тоже перед сном мечтаешь об этом? Когда вспоминаешь мои руки, представляешь тяжесть моего тела. Гладишь ключицы, грудь"...

Читать дальше высше моих сил. Я прикрываю глаза, отчаянно прячась от нескромных картинок, но становится только хуже. Отгородившись от внешнего мира, мозг генерирует образы куда более откровенные и яркие, а неведенье лишь распаляет интерес.

Не представляла я ничего такого! Ни разу. Зачем себя так пытать? Теперь бы отвязаться от его влекущего шёпота, такого реалистичного, что ушную раковину словно щекочет призрачным дыханием.

– Рада! Чем ворон считать, делом лучше бы занялась.

От неожиданности я подскакиваю и рефлекторно сбрасываю телефон в ворох сваленных для чистки ковров. Виновен - невиновен, а спешно избавляться от улик первое, чему учит принадлежность к цыганской семье. Поймают за руку, и уже не отвертишься! Будь ты хоть трижды свят. Предубеждения в этом случае неискоренимы. Плавали – знаем, в школе так же было: чуть что пропадёт, сразу косились на меня.

Скинуть мобильный, запахнуть плотнее платок на груди, пряча подаренный Пашей кулон, и даже мысленно выругать себя за обличительный румянец – на всё про всё уходит пара секунд. Наконец, я поднимаю голову, чтобы встретиться с прищуренным взглядом Нанэки – моей приёмной матери.

– Сегодня в крепости проходил весенний фестиваль. Пару танцевальных кружков дали концерт в честь первого марта, – с перепуга мелю хорошо известные ей вещи, мучительно гадая о причине столь пристального интереса, и, дабы сгладить свою оплошность, мягко добавляю: – Дари взяла меня с собой, заменить напарницу. Мы только вернулись. Сейчас я переоденусь и тоже примусь за работу.

Любовь Нанэки к порядку, а если начистоту, то к строгому руководству бесконечным процессом уборки, давно уже входит в епархию местных присказок, поэтому над причиной её недовольства долго думать не приходится. Тем неожиданнее звучит её последующее заявление.

– Оставь это занятие, есть дела поважнее. Послезавтра Золотарёвы приедут за Драгомира сватать.

И смотрит почему-то не на счастливо пискнувшую с площадки второго этажа Зару, а на меня.

– Мам! Я же говорила! – Зара прижимает ладони к вспыхнувшим щекам, даже не пытаясь скрыть простодушный восторг, затем возводит к небу сияющие глаза. – Боже, ты меня услышал!

– Не поминай имя Господа всуе, – Нанэка продолжает сверлить меня тяжёлым, изучающим взглядом, отчего я невольно пячусь, недоверчиво качая головой. – Драгош Раду в жёны просит, не тебя.

– Нет... – выдыхаю одновременно с сестрой, с ужасом осознавая, что такую состоятельную семью как Золотарёвы при всём желании не получится выпроводить ни с чем. – Пусть Зару берёт, мы похожи. Она его любит и родит много крепких детей.

Мы с Зарой действительно схожи, только у неё кость мельче, а у меня кипенно-белая кожа. В остальном отличия не такие уж и разительные.

– Не мелите ерунды, здесь вам не рынок! Или вы мне спорить, паршивки, удумали? – одёргивает нас Нанэка. – Отец прознает, обеим ремня всыплет.

С отцовским ремнём знакома даже матушка. И удовольствие это настолько сомнительное, что желание беспокоить его, или, боже упаси, перечить, в здоровую голову точно не придёт. Но сейчас родитель в отъезде, как раз до выходных, так что воздух вовсю искрит преддверием скандала.

– Да он её даже не видёл ни разу! – змеёй шипит Зара, всерьёз рискуя перевалиться через витые перила. – Или ты что-то скрываешь, а, Рада? Чего молчишь? И зачем только мать тебя купила?! Дочь шлюхи!

– Рот закрой! Стараться лучше надо было, – басовито командует Нанэка, по-мужски хватая меня под локоть, и тут же включает коммерческую жилку, какой даже в самых старых районах Одессы позавидуют. – А ты, Рада, за мной иди. Научу тебя как сватам понравиться. Мы их выкупом до трусов разденем.

– Понравиться? – выдавливаю тихо, не до конца оправившись от шока. И вдруг понимаю, что то, чего я боялась больше всего, свершилось. – Да ни за что! – выкрикиваю самое страшное табу в цыганской семье. Семье, в которой основа отношений между родителями и детьми – строгость и безоговорочное подчинение, а слово старших – закон.

Обидно и досадно, воочию убедиться, что меня всю жизнь оценивали как товар, на котором можно хорошо заработать. Эдакое долгосрочное капиталовложение, с опцией временной домработницы. А все эти цацки и наряды, казавшиеся проявлением родительской любви, на деле лишь яркая обёртка призванная привлечь внимание купца, потому что ни одна уважающая себя цыганская девушка не заговорит с мужчиной первой и уж тем более не станет строить ему глазки.

Вот так сотня долларов через восемнадцать лет превращается в роскошный особняк или пару сотен золотых николаевских монет. Простой расчёт и никакого мошенничества. Только я этот фарс поддерживать не собираюсь.

– Куда намылилась? – моя неуклюжая попытка вырваться крепкую Нанэку лишь умиляет, и она тащит меня к дому, свободной рукой довольно похлопывая себя по увядшей груди. – Ничего, Рада, брак дело нехитрое. Слюбится со временем, а нет – так стерпится. Вот я по молодости перед свадьбой топиться собралась, повезло не дали. Прямо в мокром платье замуж выдали и ничего, гляди, каких красавиц воспитала! Прав был отец, передержали мы тебя, уж больно к воле ты голубушка пристрастилась. Забудь. Драгош скажет ноги ему омыть – омоешь. А пожелает – и воду выпьешь. Привыкай уже сейчас, иначе плакать будешь кровью, не слезами. В роду Золотарёвых с женщинами не церемонятся.

В цыганских семьях нашего региона и вправду царят довольно строгие нравы. Любые решения о судьбе женщины принимает муж. Его слово закон. Он решает можно ли ей ходить в брюках или только в юбках в пол. Пойдет ли она в гости к своей маме или нет, разрешит ли он ей воспитывать детей, или этим будет заниматься свекровь. И не всем везёт связать свою жизнь с адекватным, покладистым мужчиной, готовым общаться на равных или, на худой конец проявить элементарное уважение. Дари не повезло, она вынуждена молча терпеть измены любимого человека, ведь женщине, в случае непослушания, грозит остаться на улице ни с чем. Причем ее семья непременно поддержит супруга.

– Я не хочу замуж! Не так. Другое, что хочешь делать заставь, но не это.

Мой порыв разбивается о стену насмешливой снисходительности, которой так часто отгораживаются старшие, когда уверенны в собственной правоте.

– Тоже мне новость. Никто не хочет, – медленно, с нажимом цедит Нанэка и, замешкавшись, заправляет прядь волос за ухо сбежавшей к нам Заре. – А ты не реви! Прощёлкала парня, зря только пироги его деду таскала. Иди лучше ворота запри, будет и на твоей улице праздник. За Раду теперь головой отвечаешь. Хоть волосок с неё тронь, и отцовский ремень тебе раем покажется.

– Драгош будет моим, – тихо шипит сестра, нарочно толкая меня плечом.

Мы встречаемся взглядами. В её карих глазах неприкрытая ненависть и... угроза. Да. Обещание неминуемой расправы. Чем бы ни стращала Нанэка, Зара не сдастся.