Цыганская невеста

Глава 22

Я сижу в машине мужа, на переднем сидении, содрогаясь от агрессивных ритмов бас-гитары. По сцепленным на коленях пальцам играет дрожь, в голове разрываются барабаны, но больше всего по вискам шибает напряжённое молчание Драгоша. Он не вымолвил ни слова, даже пока его родители в один голос возмущались вопиющей развязности, с которой я якобы кинулась зажиматься с ним у машины. Папаша так вообще многозначительно напомнил, что нормальный мужик с первых дней брака должен поколачивать жену в профилактических целях и с сожалением вспоминал золотые времена, когда жених уже на свадьбе стегал свою женщину кнутом, приучая к хозяйской руке.

Драгош слишком многое спустил мне с рук, чтобы я опасалась побоев, но и нервов потрепал достаточно, чтобы не понимать последствий. Расчёт моего тюремщика прост – шрамы от унижения почти не заживают, а стало быть, кого-то этой ночью "разукрасят". Единственным лучом света в кромешном мраке обстоятельств остается его выдержанная манера вождения, по крайней мере, разбиться по причине лихачества нам точно не грозит.

Плавно заехав в гараж, он оставляет фары гореть и закуривает. Смотрит в лобовое стекло. Долго, муторно, выцеживая последние капли моей смелости. За первой сигаретой – вторая. Одновременно с щелчком зажигалки вырубает музыку, погружая нас в омут тяжёлой задымленной тишины. Невысказанные оправдания давят на грудь, вжимая глубже в сидение, но стрельнув нерешительным взглядом в хмурый профиль мужа, лишь поджимаю губы и тяну руку к двери.

– Куда? – Драгош на меня по-прежнему не смотрит, улыбается в пустоту до напряжённых скул и ритмично постукивает зажигалкой по рулю. – Тебя кто-то отпустил?

У него усталые круги под глазами, такие же, как у меня. Разбитость, запах кожаного салона, взаимные претензии, вишнёвый дым. Один аромат на двоих – злость и... страсть. И неизвестно, что страшнее: разочароваться в нём или влюбиться. Хотя чего гадать, он, похоже, уже решил нашу участь.

– Значит, в машине будешь линчевать, – невесело хмыкаю, обхватывая пальцами ручку своей двери. Хрупкая иллюзия, что в моей власти в любой момент поставить точку.

– Ну, извини, – с издёвкой разводит он руками, выдыхая дым в приспущенное окно, – иначе не заслужила. В первый раз я тебя простил, во второй – пусть не сразу, но поверил. Тебе показалось мало. Понравился вкус безнаказанности... Долго собиралась водить меня нос? Делить со мной постель, душу мне рвать глазами своими честными и втихую пичкать себя всякой дрянью?

– Ты так говоришь, будто оставил мне выбор. Кому из твоих женщин растить нашего сына? Той, у которой ночью был, её соседке, или может бедняжке Заре?

Драгош хрипло смеётся, яростно пригвождая окурок в пепельницу.

– А если осечка, Рада? – всё так же зло улыбаясь, он сгребает полы моей куртки, сминая в кулаке лакированную кожу и натягивая её жёстким корсетом в районе живота. Натягивает туго, до дробной паники в груди, но в разы больше пугает скрашенным надрывом тоном. – Если вот тут под твоим сердцем вдруг забьётся второе, тоже вырвешь из себя, как делаешь это с покорностью мужчине, с честью, с традициями? Ты так рьяно копируешь замашки гаджо, что грех не вколотить в тебя разницу. Пора тебя познакомить с обратной стороной такой свободы.

– Всё-таки будешь бить, – горько выдыхаю ему в губы, внутренне сжимаясь и заранее проклиная свой низкий болевой порог.

Драгош желчно ухмыляется, качая головой.

– Не бить – драть. Прямо в машине. Как дешёвую, глупую шмару, которой стыдно марать свой дом и неохота терпеть до отеля. А всё почему? Потому что удобство бестолковой вещи никого не волнует. В неё справляют нужду и пинком под зад футболят из жизни. Ты же этого хочешь – испытать на своей шкуре хваленую вседозволенность.

У меня срывает дыхание от случайного, но такого разгромного попадания. Именно так со мной уже раз поступили. Страйк, чтоб тебя!

– Да что ты знаешь обо мне, чтоб так распинать? – толкаю его в грудь, суматошно дёргая ручку. Я не могу позволить протащить себя второй раз через это болото. Пусть наказывает, как хочет, но только не здесь. Меня добьёт если и он поступит так же.

– А ты, Рада? Ты меня знаешь? – отстранившись, Драгош откидывается на своё кресло и, гулко выдохнув в закрывшие лицо ладони, добавляет: – Почему решаешь за меня, как я бы сделал?

Потому что один раз обожглась и не могу на горячем пепелище отстроить веру заново. Свежо всё. Нарывает. Что угодно, только не второй такой удар.

Подозрительно глянув на затихшего супруга, решаю не искушать судьбу, подкармливая его гнев своим присутствием. Он колеблется, пытается совладать с самим собой, я вижу это. Вижу упрямую линию губ, вздутые на шее вены. И воздух в салоне не то, что тяжелеет, он весь искрит как молния при буре. Ну его в баню... Дёрнув таки ручку, пытаюсь сорваться с места подстёгиваемая раздавшимся над ухом рыком:

– Стоять я сказал!

Секундная заминка необходимая на то, чтобы открыть дверь, даёт ему время вцепиться в шиворот моей куртки. Я дёргаюсь раз, второй... безуспешно, Драгош держит меня мёртвой хваткой, которую явно не разжать каким-то рывком. Холодея, начинаю изворачиваться, избавляясь уже не от хватки, а от самой вещи и, когда это удаётся, его недоверчивый, но азартный смешок шевелит волосы на моём затылке.

Хлопает дверца машины, ударяя в спину аффектом и пуская по позвоночнику волну ледяной дрожи. Балетки скользят по влажной плитке, потом ключ от двери так и скачет в пальцах, утыкаясь куда угодно, только не в замок. Долгожданный щелчок, три поворота налево, а позади уже мерно стучат его ботинки. Главное не оборачиваться, потому что вряд ли есть что-то более жуткое, чем глянуть в глаза крадущемуся следом хищнику. Пока его не видишь, проще дорисовать себе мирный исход.

Обувь я скидываю ещё на пороге. Онемевшие ступни пересчитывают ступеньки так быстро, что я начинаю верить в наличие у себя крыльев, хотя уместнее бы было обзавестись бронёй или на худой конец парой лишних жизней. Впереди двери спальни, открытое окно, тупик и короткая вспышка осознания, что всё – попытки закончились. Остаётся покориться. Довериться и будь что будет. Закрываю глаза, чтобы забить мандраж поглубже и тут же вздрагиваю, понимая, что больше не одна.

– Не советую от меня бегать, – его выдох скользит по моему виску. Теплом по коже, холодом по венам. – Бежать от судьбы, всё равно, что носиться по кругу. Только зря загоняешься.

За окном моросит. Капли, разбиваясь где-то там внизу, приглушают шёпот Драгоша до созвучия с мыслью, стирают границу между его словами и моими собственными думами. Ломают внутренние барьеры, сметают робость. Хочет наказать – пусть, я даже помогу. Сама.

Напряжённо сглотнув, начинаю расстёгивать кофту. Маленькие пуговки-бусины поддаются с трудом, то и дело проскальзывая под подрагивающими пальцами. Тихо потрескивает наэлектризованная ткань, сползая от плеч до ослабших запястий. Мгновение и обнажённую кожу остужает прохладный воздух, наполненный волнующим запахом моего хозяина.

Движение возникшее было за спиной, обрывается то ли хриплым вздохом, то ли рыком, так и не увенчавшись прикосновением. Видимо в последний момент Драгош решил потешить себя шоу и не мешать мне. Выжидает. Вот засада! Мне сильно не по себе, ведь весь расчёт строился на попытке ошарашить, а затем и вовсе сбить его ярость, сыграв на соблазне. Но по сценарию мне полагается активная помощь.

Плевал Золотарёв на мои планы. Как это на него похоже.

Ладно, родной, чёрт с тобой, будем импровизировать. Его близость помимо тревоги будит что-то темное, интуитивно направляющее мои руки под резинку юбки от талии к краям колготок и дальше, к завязкам нижнего белья. Подцепив всю одежду разом, стягиваю её, медленно сгибаясь. Чуть прогибаюсь в пояснице, чтобы обнажённые ягодицы касались жёсткой ткани его джинсов, и с непривычки чуть не теряю равновесие, поймав короткую волну ответной дрожи.

Осмелев, продолжаю мягкое движение ладоней по бёдрам, стягивая вниз по ногам к самым щиколоткам последние детали своего гардероба. Едва слышный скрип зубов вспенивает кровь щемящим ликованием. Я голову даю на отсечение, что именно так звучит треск мужского самоконтроля. Пусть мне по-прежнему страшно, но эта маленькая победа кружит голову, поощряя невесть откуда взявшуюся храбрость. Так же плавно разгибаюсь, после чего оборачиваюсь, с удовлетворением подмечая нервно дёрнувшийся кадык. Ещё раз вдыхаю как можно глубже густую смесь парфюма и дыма, разбавленную свежестью весеннего дождя, и только тогда замираю, позволяя знойному взору супруга пробежаться по изгибам моего тела.

А потом вскидываю руки, чтобы достать шпильки из волос.

Пам – стук металла о паркетный пол.

Взгляд тёмных прищуренных глаз обжигает, беспокойно шаря по задрожавшим от смятения губам, нагревает воздух, рассеивая промозглую сырость. Отсутствие одежды делает меня уязвимой, я отчаянно зажмуриваюсь, чтобы избавиться от яркого чувства стыда и какого-то слабого, толком неоформленного предвкушения.

Пам...

На ощупь нетвёрдыми пальцами вынимаю следующую шпильку.

В спину порывом ветра швыряет пригоршню мелких ледяных брызгов, заставляя вздрогнуть и в нервном ускоренном темпе продолжить распутывать небрежно собранный пучок.

Пам... пам... пам...

– Да чтоб тебя! – срываюсь, дёрнув запутавшуюся в прядях железку, воюя не столько с полурассыпавшимся каскадом волос, сколько с подступающей истерикой.

– К чёрту всё, – отмирает Драгош одновременно с моим вскриком, и подхватывая одной рукой за талию, второй надавливает на плечо, выгибая дугой моё беззащитное тело. Зарождённый движением порыв воздуха холодит грудь, а следом на контрасте, его горячие губы накрывают твёрдые горошинки сосков. Сначала левый, затем правый. Я зажмуриваюсь ещё крепче, сосредоточенно прислушиваясь к своим ощущениям. Какая-то тёплая вязкая тяжесть перетекает к низу живота, пульсирует в такт его чуть учащённым вдохам, балансируя на остром изломе между удовольствием от движений его языка и болью от лёгких прикусов.

Я пытаюсь выпрямиться, но безуспешно. Драгош усиливает давление руки, одновременно нависая и раздвигая мои бёдра колёном, чтобы я могла обхватить его ногами для лучшей опоры. Вспышка неясного наслаждения от трения джинсовой ткани по промежности срывает слабый вскрик, который распаляет его ещё больше. Мы словно застыли в движении танго. Он усиливает нажим, мягко, но настойчиво вынуждая выгнуться сильнее, не оставляя иного выбора, кроме как прижаться более тесно, более откровенно, отчего я протестующе дёргаюсь назад, будто в попытке нагнать скакнувший пульс. Широко распахнув глаза, встречаю его горящий, затягивающий взгляд, окончательно путаясь, кто из нас кого сейчас соблазняет, и ноги не выдержав его напора вкупе со шквалом новых ощущений, начинают понемногу подкашиваться.

Драгошу удается удержать наше равновесие. Крутанув меня вокруг своей оси, он зарывается пальцами мне в волосы. Краткий миг борьбы с запутавшейся шпилькой и она падает на ворох сброшенной одежды. Туда же отправляется его полупальто и пуловер, а следом остатки моей скованности. Перекинув волосы за левое плечо, склоняю голову набок, приглашающе подставляя шею его губам. Грудную клетку распирает от неги, едва Драгош с удовлетворённым рыком касается чувствительной кожи за ухом. Но целует он неожиданно нежно, так невесомо, что я взрываюсь... рассеваюсь летучками одуванчика, а он движется дальше до самых ключиц и приникает уже с голодной жадностью, со звериной несдержанностью, хаотично расставляя по коже свои метки. Сначала неистово, на грани безумия... ещё один поцелуй-прикус у самого основания шеи и мы уже за гранью. Оба.

Его пальцы сжимают меня под рёбрами, разворачивая обратно лицом к себе. Оставив очередной влажный след на моей шее, Драгош чуть склоняется, перемещая ладони на ягодицы, и я охотно отзываюсь, прижимаясь к нему ещё теснее, хотя, казалось, ближе просто некуда. От плохого освещения предметы кажутся смазанными. Мощный прожектор, освещающий двор серебрит его кожу, резко оттеняя бугорки мурашек, сахаром рассыпанные по литым плечам. Поддавшись сиюминутному порыву, встаю на цыпочки и алчным мазком языка по ключицам впервые пробую на вкус своего мужчину. Причём ощущаю его не рецепторами, а эмоциями: сладостью обладания с лёгким терпковатым привкусом ревности, который подначивает затмить всё, что Драгош испытывал до меня. Его сорванный выдох будоражит настолько, что я сама тянусь к пряжке ремня, но он не позволяет. Отведя руки, запрокидывает мне голову, пристально вглядываясь потемневшими глазами.

– А ты умеешь выпрашивать прощение, – одуряюще хриплым шёпотом мне в рот. Скользнув языком по нижней губе, он аккуратно оттягивает её зубами. Страсть, сужаясь вокруг нас плотной аурой, ещё не срывает крышу, но уже начинает невыносимо душить.

Разогнувшись, Драгош по-волчьи ухмыляется, наступая на меня, и ничего не остается, кроме как пятиться в сторону кровати. Это уже не страх, не робость, а затягивающая, тёмная игра в охотника и его совсем не невинную жертву. Всего несколько шагов, пройденных как по краю небоскрёба, и он сталкивает меня вниз, тут же оглаживая открывшийся вид совершенно нечитаемым взглядом. Таких глубоких эмоций я за ним ещё не замечала.

Расстегнув ремень джинсов, Драгош стягивает их вместе с нижним бельём и криво усмехается, перехватив мой любопытный взгляд. Он возбуждён до предела и это... безумно волнующе. Его тело, очерченное синеватым свечением аквариумной подсветки, завораживает какой-то нереальной, демонической красотой и я тяну к нему руку, чтобы удостовериться в реальности покорившей меня картинки. Усмехаясь ещё шире, он тут же ложится сверху, целует скулы, шею, плечи. Ладонью накрывает впалый живот, медленно спускаясь ниже, к сведённым от перевозбуждения бёдрам, чтобы чуть приподнявшись, широко развести мои колени.

Руками зарываюсь ему в волосы, натягивая их между пальцами, и нетерпеливый стон сам вырывается из моего горла. Почти сразу Драгош плавно подаётся вперёд, бёдрами вжимая меня в матрас. Вспышка мимолётного дискомфорта перетекает в отголоски зарождающегося удовольствия, когда его язык проскальзывает между моих губ, сначала нежно притираясь, а затем в точности повторяя толчок внутри меня. Ещё один толчок... и ещё, стремительнее, глубже. Невыносимо приятно. Я прогибаюсь в спине, крепче обхватывая его бока ногами и подстраиваясь под заданный ритм. По венам как по проводам безумие и хаос, которые муж усиливает отрывистыми по-звериному грубыми ласками, заставляющими кричать от остроты ощущений. Рычит, когда я вспарываю незажившие раны острыми ногтями, наказывая его... нас за весь этот ужас, через который мы протащили друг друга, я – его добровольная жертва, и он – неприрученный хищник, ищущий любви. Мне больше не хочется убегать, наоборот, приятно чувствовать себя хрупкой и слабой в его уверенных, сильных руках.

Что бы Драгош не говорил, а женщиной меня сделал именно он, – проносится вспышкой за мгновение до моего первого в жизни оргазма. По телу всполохами пробегают волны удовольствия, которые он продлевает, плавно замедляясь, позволяя сполна насладиться новыми ощущениями. Едва туман перед глазами немного рассеивается, он замирает, одновременно вздрагивая внутри меня. Притягивает властно, придерживая за бёдра, впиваясь в кожу почти до синяков, и, молча стискивает челюсти, подавляя рвущийся рык.

– Рада, – надтреснуто звучит голос Драгоша. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем мы отдышались. – Я не могу пойти против себя и не хочу тебя неволить. Роди мне сына и можешь пить свои таблетки... – запинка, рассчитанная на то, чтобы замять злость в голосе. – Раз не хочешь больше детей от тирана.

Моя голова лежит на его плече и, чтобы посмотреть ему в лицо, приходится сесть, натянув на грудь край простыни.

– Дети должны рождаться от любви, дорогой, – я мрачно вглядываюсь в его усталые глаза, с трудом подавляя подленькую женскую мстительность. Изо всех сил пытаюсь промолчать, но ревность так и норовит его больней ужалить: – От любви, а не от ненависти.

Сложив руки за головой и вперившись в меня цепким взглядом, Драгош чуть насмешливо приподнимает бровь.

– Рада... Нет, ну серьёзно, – вкрадчиво тянет он, пробегая кончиком языка по прикушенной мною губе. – От ненависти так никто не стонет. Скажешь, я ошибаюсь?

Он ещё издевается, – бурчу про себя, по-детски надувая губы.

– А ты можно подумать от большой ко мне любви обхаживаешь Зару?– собравшись с духом, озвучиваю, наконец, наболевшее.

– Ба... да ты ревнуешь! – самодовольно смеется этот негодяй, в момент подминая под себя моё тело и недвусмысленно прижимается пахом к бедру. А у меня внутри робко зачинается томление, потому, что у него там всё готово к новым подвигам. – Терпение, птичка, скоро всё узнаешь. Считай это мой тебе сюрприз.