Дальний билет

Исповедь Круминьша дала ответы на многие вопросы, но ряд узловых моментов требовал выяснения.

На первый взгляд от Круминьша тянулись три нити, две наверх — к Надменному и Вальтеру, и одна вбок — к Красномордому. Можно было предположить, что Вальтер — американец, а Надменный — бывший офицер немецких специальных служб. Такой альянс вчерашних врагов уже не казался нам невероятным, и показания Круминьша становились еще одним подтверждением истинных планов заокеанской политики.

Новоявленные союзники требовали первоочередной расшифровки. При выяснении личности Надменного было выдвинуто три версии: Розен, Клюгге либо кто-то другой, неизвестный нам. Третья версия, естественно, значительно усложняла дело.

К тому же мы не имели стопроцентной уверенности в полной правдивости Круминьша, так что расшифровка трех неизвестных одновременно могла дать доказательства его искренности или коварства.

Две детали в расшифровке Надменного говорили в пользу Клюгге: пребывание его в качестве арестованного на загородной вилле и предложение сыграть в бильярд. Но если Надменным был Клюгге, тогда неясным становилось, когда видел Круминьша Розен, — Круминьш ничего не сказал о встречах с кем-либо, кроме Вальтера, Надменного и Красномордого.

Не имея достаточной уверенности в правдивости Круминьша, я не спешил предъявить ему фотографии Клюгге и Розена для опознания.

Я спросил его:

— Вы твердо уверены, что не имели контакта ни с кем больше? Подумайте, постарайтесь вспомнить.

Круминьш задумался.

Предположение, что Розен рассматривал его в замочную скважину было абсурдом, и нить логики в этом месте рвалась, надо было обязательно связать ее концы.

— Больше ни с кем, — сказал Круминьш.

В стройной версии, по которой Надменный-Клюгге занимался организацией агентурной сети и складом боеприпасов, выпадало звено. Действительно, вполне реально было предположить, что Красномордый после задания, связанного со складом, должен был уйти в наш тыл под прикрытием Круминьша. Вполне реально было предположить, что определенные функции по созданию склада выполнял Розен, и этот Розен хотел знать агентов в лицо — и Красномордого, и того, кто будет ему прикрытием в дальнейшем. Но тогда Надменный-Клюгге должен был показать ему Круминьша, а Круминьш отрицал это.

Так бывает в работе: все, буквально все говорит заодно, а что-то незначительное противоречит этому. И казалось бы, уже даже ребенку ясно, где истина, а мы продолжаем сомневаться. Дело в том, что слишком велика цена ошибки.

Виктор уже стал называть Надменного Клюгге, но я воспротивился этому.

Версия: Надменный — Розен отпала после кропотливого сличения дат в показаниях Круминьша и донесениях Карла. Во время, по крайней мере, одной из встреч Надменного и Круминьша Розен не мог быть в Берлине.

Только тогда я решил предъявить Круминьшу альбом с фотографиями. На первый раз в альбоме было около двух десятков фотопортретов, и среди них — Розен. Но Генриха Клюгге не было.

Круминьш внимательно вглядывался в лица и неожиданно ткнул пальцем в Розена:

— Этого человека я видел.

— Где? — спросил я.

— В берлинском ресторане. Он сидел за соседним столиком. У меня прекрасная зрительная память. — Круминьш смотрел мне в глаза, в последнее время он всячески хотел доказать свою искренность и желание помочь нам.

Кажется, появилось недостающее звено версии.

— Он не пытался заговорить с вами?

— Нет, — уверенно ответил Круминьш. — Я только раз встретился с ним взглядом, и больше он не смотрел на меня.

— С кем он был?

— С двумя штатскими, которые говорили между собой по-английски, а с ним по-немецки.

— Вы не слышали, о чем они говорили?

— О чепухе — о женщинах, о погоде. Правда, один из англичан спросил: «Ну как?», и этот человек ответил: «Нормально».

Я добавил в альбом фотографии, среди которых был Клюгге, и снова показал его Круминьшу. Ждал реакции Круминьша с волнением, ведь версия «Надменный — не Клюгге» значительно удаляла нас от цели. Но Круминьш уверенно взял фотопортрет Клюгге:

— Это он, Надменный.

Следуя разработанной Клюгге операции, мы поместили Круминьша в лазарет и стали ждать прибытия Красномордого. Надо, правда, сказать, что Круминьш не оставался без дела в эти дни. С утра до вечера он с Виктором занимался странным на первый взгляд занятием — они разглядывали различные снимки улиц, площадей и зданий Берлина. Дело в том, что здание, возле которого Круминьш встретил Клюгге, было опознано сразу и оказалось американской комендатурой. Но указать адрес дома, куда его привез Клюгге, и адрес дома, где его держали до отправки на задание, Круминьш не мог.

Несмотря на хорошую зрительную память, он не запомнил маршрута первой поездки с Клюгге, поскольку окна «мерседеса» были занавешены, а при нескольких выездах из загородного домика он хотя и пытался сделать это, но — безуспешно. Приставленный к нему шофер петлял, как заяц от погони.

Мы не зря искали адрес Клюгге — как оказалось, он понадобился нам в самом ближайшем будущем.

Столь же резко обрывалась нить, ведущая к Вальтеру. Пройдут годы, и мы будем знать этого человека в лицо, как и многих своих тайных врагов, но тогда наше противоборство лишь начиналось и мы еще не могли предъявить Круминьшу серии фотографий для опознания.

Правда, по показаниям Круминьша был создан портрет Вальтера, однако и сам Круминьш признавал, что он лишь отдаленно напоминает оригинал. Пока что даже предположение «Вальтер — американец» оставалось бездоказательным.

Решительных действий для расшифровки Вальтера мы не предпринимали, поскольку строго следовали союзническим обязательствам. И в то же время, понимая, что далеко не так ведут себя офицеры Эйзенхауэра и Монтгомери, сознавали бессмысленность официального обращения по этому вопросу.

В будущем Вальтер расшифровался сам.

Кредо, наметки которого он успел высказать Круминьшу, не было заново рожденным, его корни уходили в двадцатые годы, когда заокеанские политики судорожно организовывали силы мировой реакции на борьбу с коммунизмом, с молодой Советской властью. Вторая мировая война, объединившая народы, разгромившие фашизм, оказалась для этих политиков досадной паузой. И едва смолк салют Победы, они уже вернулись к прежним догмам и целям.

Начиная «холодную войну», Трумэн заявил американцам: «Хотим мы этого или не хотим, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром».

Дело даже не в том, что, говоря о победе, Трумэн забыл упомянуть Советскую Армию, даже не в том, что его одолевали претензии на руководство всем миром. Дело в том, как он представлял себе это руководство. Мир — без коммунизма, и не иначе!

Война за души людей, психологическая война, разрабатывалась, как оказалось, рука об руку с «холодной».

Запестрели шпионами дипломатические корпуса и представительства, туристские группы, стали приподнимать голову ушедшие от народного гнева предатели и скрытые враги Советской власти, росли как грибы заграничные организации по «спасению России от коммунизма».

Одно из направлений психологических диверсий Запада имело своей целью советскую творческую интеллигенцию, в особенности писательскую. В программе специальных служб был даже пункт, который требовал поощрения написания политически значимых (читай — антисоветских) книг прямым или косвенным субсидированием автора. Время от времени Вальтеру и его коллегам удавалось поймать рыбку в мутной воде, однако новообращенный писатель, готовый за сребреники издаваться на Западе под плохонькой обложкой, где текст изобиловал его собственными и привнесенными грамматическими ошибками, как правило, оказывался или просто бездарен, или бездарен с примесью психической неуравновешенности.

Капитал всегда требует доходов, в том числе и капитал, который расходуется на психологическую войну. Вальтер понимал, что отысканные на задворках советской литературы горе-писатели перестают считаться доходом, а это значит, что долларовый ручеек к нему может иссякнуть — его повернут к более удачливому «борцу за свободу». Вальтер судорожно искал кандидатуру на роль взращенного им писателя-диссидента, и, когда на мутном горизонте замаячила необходимая ему фигура, он счел, что час пробил.

Испросив необходимую командировку и пристроившись в дипломатическую миссию для прикрытия, Вальтер отбыл в Советский Союз для организации заметной фигуры на поприще внутренней борьбы с «оковами коммунизма».

Писатель оказался не бог весть какой, но все же не полностью бездарный, не состоящий на учете в психиатрическом диспансере, в меру пьющий, а главное — покладистый, сговорчивый, приходящий в восторг от американских сигарет, от джинсов и курток. Не входя в личный контакт, Вальтер некоторое время держал писателя на нижнем слое диссидентства, то есть не позволял ему входить в конфликт с Советской властью, более того — призывал как можно шире публиковаться в советской печати, но в то же время тайно заниматься созданием антисоветского пасквиля.

Пасквиль был создан и широко напечатан на Западе, писатель оказался в верхнем диссидентском слое — стал известен как открытый враг Советской власти. Первая часть операции была завершена.

Но Вальтер не торопился покидать Советский Союз. Теперь надо было дождаться «преследований» писателя и рассказать о них в пространном интервью западным единомышленникам, и прежде всего — непосредственным шефам Вальтера.

С «преследованиями» вышла заминка, они не пошли дальше исключения автора пасквиля из Союза советских писателей. Он по-прежнему разгуливал по улицам, ходил в гости к значительно уменьшившемуся числу знакомых и даже не привлекался за тунеядство.

Вальтер решил, что отсутствие реальных преследований можно заменить мнимыми. Эта операция была достаточно тонкой, чтобы доверить ее кому-то, и после колебаний Вальтер отправился к своему детищу сам.

О деталях маскарада мы узнали впоследствии со слов того же Вальтера, поскольку не считали нужным собирать информацию о визитах к вчерашнему писателю.

Дело представлялось Вальтеру опасным, и он вспомнил молодость, когда ему приходилось работать рядовым агентом и прибегать к методам вульгарной конспирации.

Запасшийся двумя бутылками спиртного, которые он спрятал под пояс брюк, считая, что они могут быть подозрительными, Вальтер долго петлял по московским переулкам и наконец подошел к подъезду писателя. Возле подъезда он увидел милиционера, и это было для него холодным душем.

Ретировавшись, Вальтер сделал несколько кругов и вновь решился выйти к дому. На сей раз милиционера не оказалось, и он уговорил себя, что встреча с представителем закона была просто случайной.

В подъезде, прислушиваясь к шумам, замирая при чьих-то шагах и пережидая их, Вальтер поднялся на второй этаж и позвонил. Ему открыл человек с всклокоченной бородой, которого он увидел впервые, но знал, что это и есть писатель.

— Здравствуйте. Я от Джима. — Вальтер произнес ту же фразу, с которой к писателю входили его курьеры.

Писатель не на шутку перепугался, поскольку привык к другим посланцам «от Джима», и сначала не хотел пускать Вальтера — придерживал дверь. Несколько секунд они боролись — Вальтер давил на дверь, а писатель не пускал, но, очевидно, автор пасквиля отъелся на сребреники, и Вальтер понял, что его не одолеть.

— Я от Джима! — взмолился Вальтер. — Да пустите же! Меня могут увидеть здесь! Вам же хуже будет.

Последние слова подействовали, бородатый хозяин отошел от двери, и Вальтер оказался в коридоре, а потом в большой, захламленной комнате, по состоянию которой было видно, что уже некоторое время ее обитатель живет один — Вальтер знал, что жена писателя оказалась в числе большинства, от него отвернувшегося.

Вытащив и поставив на стол бутылки, Вальтер сказал:

— Это хорошо, что вы осторожны и боитесь провокации. Нас никто не может услышать здесь?

Но писатель еще не пришел в себя, молчал, смотрел на гостя с подозрением.

— Давайте знакомиться, — продолжал Вальтер. — Я — крестный отец вашего несомненного успеха на поприще мировой литературы. Могу засвидетельствовать, что ваш талант безоговорочно признан всеми просвещенными читателями.

— Угу, — отвечал писатель, подозрительность которого подтаяла, но не исчезла.

— Я пришел к вам как друг, — говорил Вальтер. — Я знаю, что вы в создавшемся положении нуждаетесь в нашей поддержке. А мы не оставляем без помощи всех ищущих свободу. Расскажите мне о ваших затруднениях, и я найду способ преодолеть их.

Писатель, казалось, уразумел, что ему не надо бояться гостя, сел верхом на стул, положил руку и подбородок на спинку, сказал хмуро:

— Я вот тут посчитал… Свои прошлые гонорары… то, что получал от вас… Прикинул также, сколько мне примерно еще жить осталось… И пришел к выводу, что надо идти с покаянным письмом в Союз писателей.

— Позвольте? — изумился Вальтер. — А ваши принципы? Ваша борьба за свободу? Ваш талант, наконец?

— Бросьте, — сказал писатель. — Мы не мальчики. Какая к черту борьба за свободу?

Вальтер лихорадочно оценивал ситуацию. Сказал торопливо:

— Если речь идет о вашем материальном состоянии, мы можем обсудить и этот вопрос.

— Бросьте, — повторил писатель. — Пока что я могу оправдываться получениями по старым договорам, но в конце концов меня могут спросить — на что живу?

— Вы боитесь преследований за тунеядство? — спросил Вальтер.

— Я боюсь, что рано или поздно вы перестанете ссужать меня и мне придется идти грузчиком в гастроном.

— У вас, наверное, депрессия, — Вальтер старался шутить. — Мы уже неоднократно доказывали, что наши контакты с друзьями не ограничены временем. Мы можем организовать вам постоянное пособие… Вполне приличную сумму.

— Сколько? — спросил писатель. — И учтите — единовременно. На зарплату к вам я не пойду. Хотя от подарков не буду отказываться и в будущем.

— Выплатив вам единовременно крупную сумму, — указал Вальтер, — мы нарушим советские законы. Это будет валютная операция.

— Найдите способ, — сказал писатель. — Пусть кто-то оставит мне наследство.

— Ну что ж, — подумав, согласился Вальтер. — Это можно организовать. Скажем, какой-нибудь сердобольный миллионер, узнав о ваших мытарствах, перед смертью завещает вам часть своего капитала.

— Часть капитала, — возразил писатель, — пройдя через финансовые органы, превратится…

— Мы произведем необходимые подсчеты, — перебил Вальтер. — Но учтите, ваши мытарства должны быть впечатляющими. Давайте подумаем, что мы предъявим миллионеру, чтобы разжалобить его. Вы должны подвергаться убедительным гонениям.

— Но они не должны оказаться клеветой на Советскую власть. — Писатель торговался умело. — Иначе я не смогу ими воспользоваться. Один раз сошло с рук, второй раз не сойдет.

— Какому же миллионеру нужен молчащий писатель? — Вальтер тоже вступил в откровенный торг. — Если вы требуете аванса, вы должны дать гарантии… Мы, так сказать, заключаем с вами договор под ваши будущие произведения.

— Хороша помощь! — усмехнулся писатель. — Хорошо бескорыстие! Боюсь, что мы не договоримся.

Вальтер, у которого уже сложилось окончательное мнение о натуре своего собеседника, неожиданно поднялся:

— Ну что ж! Нам остается расстаться. — И пошел к двери.

— Эй, вы! — крикнул писатель. — Куда вы? Так дела не делаются.

Вальтер остановился, мягко улыбнулся:

— Мы, несомненно, договоримся с вами. Мы, несомненно, останемся друзьями.

Если бы Вальтер оставался на грани дозволенного и недозволенного, может быть, его акция увенчалась бы недолгим успехом. Но люди его пошиба, порой сами не отдавая себе отчета, теряют чувство меры, играют с огнем.

Писатель, сетуя на то, что от него отвернулись многие вчерашние знакомые, одновременно заверил Вальтера, что не изменившие ему люди — как раз те, которые Вальтеру нужны. Залежавшаяся без сбыта в дипломатических подвалах антисоветская литература могла найти адрес, и Вальтер решил не упускать удобного случая, с чем и был пойман за руку.

Во время следствия он пытался отговориться неосведомленностью, контакты с писателем объяснял личной инициативой, клялся в непричастности к каким-либо специальным органам. Но… был остановлен фактами. В числе этих фактов ему привели и послевоенную деятельность в Западном Берлине. После очной ставки с Круминьшем Вальтер стал давать показания.

Но тогда, в сорок пятом году, нас больше интересовал Клюгге.

Путешествия Виктора и Круминьша по берлинским фотографиям результата не давали. Красномордый не появлялся, и мы, задержав Круминьша, если и приблизились к тайному складу боеприпасов, последнего шага все же никак не могли сделать.

Параллельно разрабатывалось дело о мыле, и пока ничто не говорило о том, что две эти истории срастутся.

Все решила встреча Вознесенского с Мартином. Из показаний Круминьша можно было сделать вывод, что Мартин и Красномордый — одно лицо.

Получить фотографию Мартина было нетрудно, и наша догадка подтвердилась.

То, что Красномордый знает адрес Клюгге, было лишь одним из наших предположений. Но и оно, и другие версии заставили решать вопрос: что делать с Мартином? Мы не знали, насколько разговорчивым он окажется после ареста, и стали искать иные способы вызвать его на откровенность.

Так родилась идея инсценировать продажу тола. По ней мы рассчитывали также получить в свои руки Розена, но гауптман оказался осторожен и послал вместо себя Карла. Это обстоятельство было непредвиденным и заставило на ходу изменять план.

Однако и в измененном плане оставались два «но». Мы не могли быть уверены в искренности Мартина, назвавшего отель, в котором обитал Клюгге, а кроме того — осведомленность Мартина могла оказаться устаревшей либо просто ошибочной.

На допросах Мартин пока что молчал, а у нас не было времени дожидаться его разговорчивости. Обеспечение мирной обстановки в районе требовало немедленных действий.

Нужно было идти на риск. Мы тщательно обсудили детали и разработали варианты.

Так началась еще одна операция нашего немецкого друга, Карла Фрейнда.