Дальний билет

1. Ожидание

Будильник звонил напрасно — Карл так и не уснул перед предстоящим вечерним банкетом и сейчас слушал его треск безразлично, ленясь нажать на кнопку.

Столь же безразлично он думал о том, как пойдет бриться, потом сменит рубашку, облачится в форму, выйдет из комнаты, которую снимал он у предъявлявшей права на баронское звание старухи — переселенки из Бессарабии. Как пойдет по улице, отвечая на приветствия солдат и офицеров, как войдет в кафе с названием «Браво!», как будет приветствовать именинника — полковника комендатуры Гюнтера.

Карл считал, что его пребывание в Минске неэффективно. «Я солдат армии свободы, — говорил он себе, чтобы не поддаваться сомнениям. — Ко мне придут и скажут: «Привет, Валерий, от Сибиряка». — Но одолеть сомнения было не так-то просто. — Хорошо, — говорил он тут же. — Они придут. Но чем я буду полезен? Я, занимающий странную должность, не имеющий никакого допуска к секретам армии. Не специально ли Киршке подсунул мне эту должность? Я только именуюсь офицером комендатуры, а на самом деле — просто марк-твеновский редактор сельскохозяйственной газеты. Я — юрист! — занимаюсь перепиской с сельскими бургомистрами! Слежу за тем, чтобы не было юридических казусов в отправляемых им инструкциях! О какой юриспруденции может идти речь, когда на каждом шагу попирается все человеческое? Если даже русские найдут меня, что это даст их борьбе? Если бы я служил в абвере… Но об этом не приходится даже заикаться — Киршке следит за каждым моим шагом, и попытка проникнуть во что-нибудь более важное, чем моя лжеюридическая должность, кончится плохо».

Конечно, он понимал, что перебарщивает со своими самообвинениями. Одна информация, которую он приобретал в кафе от подвыпивших «победителей», стоила многого. Но и эту информацию передать было некому. С приветом от Сибиряка никто не являлся.

Вечерние посещения кафе стали особенно продуктивными после того, как в Минск был переведен гауптман Розен. Карл уже несколько раз видел его в компаниях, но счел за лучшее не навязываться. Розен сам возобновил знакомство.

— Это вы, обер-лейтенант?

— Господин гауптман?

— Узнали? — Розен был доволен, — Вы, кажется, обещали отблагодарить меня при случае? Право, не помню за что.

— К вашим услугам, — сказал Карл, поднимаясь. Они оставили компании, пошли к стойке.

— Давайте начнем с мадеры, — улыбнулся Розен, по-видимому, решивший растянуть угощение. — Я познакомлю вас с прекрасным способом пить по восходящей. Мадера, херес, портвейн, коктейль из портвейна с шампанским и, наконец, коньяк. Не против?

— С удовольствием, — сказал Карл и отдал распоряжений бармену.

Портвейн с шампанским навел Розена на мысль о брудершафте. С этого времени они стали друг для друга — Карл и Отто.

— А ты все-таки получил этот крест! — Отто кивнул на орден Карла. — Признаться, я думал, у тебя начнутся осложнения. В гестапо кто-то не обошел тебя вниманием. А эти люди не любят не заканчивать своих дел.

— Я так и не понял, что произошло тогда, — сказал Карл. — Жалко, что лишился отпуска.

— Хорошо, что не лишился чего-нибудь другого!

— А ты надолго сюда? — спросил Карл.

— Хотел бы не надолго, но думаю, что надолго, — погрустнел Розен. — У нас все так — одни выигрывают на больших грехах, другие проигрывают на маленьких. Только и мечтал я о том, чтобы стать мясником и готовить скот на убой.

Розен не расшифровал свою мысль и не продолжил ее. Но несколькими днями позже, вернувшись откуда-то, как всегда, уставший, не очень опрятный, он заговорил о том, что Карл тут же увязал с предыдущим разговором.

— Человек по своей сущности дрянь, — философствовал Розен. — Только организованная толпа может быть полезна государству. А человек в отдельности — дрянь, грязь, скот. И правильно — на убой его. Я сегодня имел дело с пленными. Для меня отобрали лучших. Мой бог! Что это за лучшие! До их сознания можно достучаться только кулаками. В их мозг не вобьешь ничего даже молотком. На что они, спрашиваю, годятся? На убой! Окот!

— Охота тебе возиться с ними, — безразлично заметил Карл.

— Эх ты! — с каким-то сожалением сказал Розен. — Невинная душа! Ты думаешь, война делается только на фронте? Да еще на твоей юридической должности? — К работе Карла он относился с нескрываемым презрением. — Половина войны, милый Карл, делается за кулисами. — Он снова не стал объяснять, перевел разговор. — Не надоело тебе следить за законностью на бумаге?

— Признаться, снова на фронт я не тороплюсь, — сказал Карл.

— Думаю, что тут тебе беспокоиться не о чем, — усмехнулся Розен. — На фронт с таких должностей отправляют за грехи. А ты лишен возможности совершать их. Чего не могу сказать о себе, — добавил он уже с иной усмешкой.

— По-моему, служа в такой организации, как абвер, ты можешь всегда быть хозяином положения, — возразил Карл.

— Распространяй это мнение! — зло шутя, отвечал Розен. — Пусть все невинные души думают именно так!

А как выглядит все это на самом деле, я никогда не расскажу тебе, мой дорогой Карл! Не имею права.

Частые встречи Карла с Розеном стали известны Киршке, который посещал кафе чрезвычайно редко, но вдруг, словно нарочно выбрав день, когда Отто был в отъезде, он сел за столик к Карлу, приветливо поздоровался.

Одетый в гражданское платье, Киршке стал весь — угодливость и почтение.

— Мы давно не виделись, — сказал он. — Уверен, что вы не вспоминали обо мне.

— Почему? — отвечал Карл. — Вспоминал. Но не помню, по какому поводу..

— Вы частый гость здесь? — спросил Киршке.

— Да, — сказал Карл. — Это мое единственное развлечение. Помогает не тосковать о семье.

— Почему бы вам не вызвать жену в Минск?

— Не хочу создавать ей неудобства, — сказал Карл. — Она привыкла к комфорту.

— Жертвуете собой. — Киршке покивал. — Впрочем, вы не так уж одиноки здесь. Завели себе друзей. Отто Розен талантливый работник. Если бы не его кое-какие грешки, он далеко бы пошел. Вы согласны со мной?

— Я не привык обсуждать приятелей в их отсутствие, — парировал Карл.

— А я не запрещаю себе желать доброго кому бы то ни было. — Киршке улыбнулся. — Тем более Отто Розену, который пользуется определенным моим уважением. Его нет здесь сегодня? Он чем-то занят?

— Не знаю.

«Что тебе нужно? — думал Карл. — Сведения о Розене? Или о наших с ним отношениях?»

— Отто Розен… — начал Киршке, но Карл перебил его:

— Давайте сменим тему.

Киршке поднялся..

— Знаете, Фрейнд, — сказал он уже без угодливости, — порой вы удивляете меня, а я не люблю загадок.

В тот же вечер Розен без приглашения нанес свой первый визит на квартиру Карла. Он явился небритый, заговорил сначала смущенно:

— Прости, милый Карл. Я не нашел тебя в кафе. Решил — почему бы не зайти?! Ты не против? Два дня подряд я не произнес ни одного человеческого слова. Мне элементарно надо пообщаться. Прости меня.

— Перестань, Отто! — Карл старался быть гостеприимным. — Я всегда рад тебе. Располагайся. Сейчас я достану рюмки. Мы выпьем, закусим и потолкуем, о чем ты захочешь.

— Не-ет! — возразил Розен. — К большому сожалению, мы не будем говорить, о чем я хочу. Потому что я элементарно не имею права. Я бы хотел поговорить с тобой о многом. Я бы рассказал тебе, что человек — всегда дрянь, всегда скот! Но я не имею права.

— Сегодня о тебе меня расспрашивал Киршке, — оборвал излияния Розена Карл.

Отто посмотрел на Карла удивленно.

— Ты удивляешься? — спросил Карл.

— Не тому, о чем ты думаешь, — возразил Розен. — Киршке должен интересоваться всеми нами. Такая уж у него собачья работа. Можешь передать ему, что я назвал его работу собачьей! Он знает, что ты расскажешь мне об этом. Зачем ему нужно, чтобы я узнал об его интересе к моей персоне? А? Карл? Я знаю — зачем! Затем, что я сейчас занят одним делом с гестапо. И они не хотят, чтобы я проболтался. Они затыкают мне рот! Они напоминают мне, чтобы я держал язык за зубами. А то ведь я могу нечаянно рассказать какую-нибудь малость хотя бы тебе. А? Карл? А если это дело просочится к русским, то с гестапо с первого снимут штаны. Потому что это их акция. Мы занимаемся только обеспечением ее. Ты понял меня, Карл?

— Ничего я не понял, — сказал Карл. — И думаю, что нам не следует говорить об этом.

— Правильно, мой мальчик! — снова усмехнулся Розен. — Будь подальше от наших секретов, если не хочешь оказаться снова на фронте. Или еще дальше. По правде сказать, и от меня тебе следует держаться подальше. Но, честное слово, мне не хочется этого. Потому что… потому что у тебя добрые глаза!

— Не хочешь умыться, Отто? — спросил Карл.

— Я ничего не хочу. — Розен рассмеялся. — Я пойду от тебя к одной даме и там умоюсь весь. Что это за дама, я не скажу. Потому что я умею хранить секреты. Это у меня в крови. Так и передай своему Киршке. Ты не работаешь на него?

— Отто! — обиделся Карл.

— Прости, мой друг. Это я так. Хотя сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. Человек вообще — дрянь. Не прими на свой счет. Но человек вообще — дрянь! И гестапо — дрянь! Хотя мы обеспечим им эту акцию. Я выберу им из хлама и дряни то, что они хотят. И обучу этот скот. Легче петуху найти жемчужину в навозной куче. Пожалуй, пора мне.

Розен действительно тут же ушел, оставив Карла в уверенности, что за стенами абвера и гестапо происходит что-то чрезвычайно важное.

Карл понимал, что все эти обрывки разговоров, эти полупризнания абверовца надо как можно скорее сообщить русским. И уже задумывался — не имеет ли смысла нарушить строжайший запрет русского командира и сделать самостоятельную попытку найти контакт с подпольем. Но привычка к военной дисциплине останавливала его.

Нетерпение Карла нарастало. Страшной, непоправимой ошибкой казался ему каждый день промедления. После дальнейших встреч с Розеном он стал догадываться, что речь идет о крупнейшей операции, но не на фронте, а в тылу. Он ничего не знал ни о характере операции, ни о ее сроках, но интуитивно увязал ее с появлением в Минске группенфюрера СС генерал-лейтенанта фок Готберга.

Карл не знал также, что умение ждать — одно из основных качеств разведчика. Ему и в голову не могло прийти, что прожитые весенние и летние дни прошли не напрасно, они сослужили свою неоценимую службу — этап вживания можно было считать успешно законченным.

Кафе «Браво!» занимало довольно большое помещение — два зала сходились под углом к стойке. За одним из залов была бильярдная, за другим — комната со специально привезенными ломберными столами для игр.

Полковник Гюнтер снял один из залов, второй же был полон компаниями, среди которых поздравивший именинника Карл, к своему удивлению, не обнаружил Розена.

Вскоре внимание Карла привлек столик на четверых, занятый тремя армейскими офицерами и штатским щеголем неопределенного возраста. Беседу за тем столом вел щеголь, и офицеры то и дело заходились от хохота.

— Что это за конферансье? — спросил Карл соседа по столу.

— Антиквар из Кельна, — отвечал майор. Блестящий бильярдист. Вчера высадил самого Киршке на четыреста марок. Киршке отказался от реванша. На что Антиквар остроумно заметил, что отбил у Киршке интерес к собственной персоне.

Через час сидения Карл поднялся и отправился в бильярдную. Антиквар играл пирамиду с одним из своих собутыльников.

— Пятнадцатый от борта в угол! — звонко объявил Антиквар с заметным берлинским акцентом. Забив шар, он добавил, уже небрежно: — Пошел, как к маме в гости.

Болельщики одобрительно засмеялись.

— Восьмой в середину! — заказал Антиквар, но на сей раз удар был неудачен. Шельмец! — улыбаясь ровными зубами, прокомментировал Антиквар. — Видно, рано ему жениться.

Соперник Антиквара нервничал, играл плохо. Антиквар продолжал шутить при каждом ударе, и шутки его становились все более сальными.

Карл заскучал. Не желая возвращаться к столу, он стал думать об Анне, о дочери и с трудом понял, что вопрос Антиквара обращен к нему.

— А вы?

— Что? — спросил Карл.

— Не желаете? Пирамиду? Или американку? Вас я, кажется, еще не успел напугать своим везением.

— Благодарю, — отказался Карл. — Никогда не увлекался бильярдом.

— Сожалею. Антиквар улыбался. — Но вы сами ввели меня в заблуждение. Вы были столь внимательны во время партии, что я признал в вас игрока. Еще раз сожалею. — Он тут же отошел от Карла и занялся своими собутыльниками.

Карл ждал одиннадцати часов, когда удобно будет покинуть именины. Но что-то все время возвращало его мысли к Антиквару. Поэтому, идя по ночному уже городу к дому, он совсем не удивился, когда рядом с ним притормозил «опель» и высунувшийся из машины Антиквар предложил:

— Не сочтите за назойливость. Если хотите, подвезу.

Первым желанием было отказаться, по что-то заставило Карла принять предложение. Он сел рядом с Антикваром, который улыбался приветливо и, казалось, искренне. Машина мягко двинулась, и Антиквар сразу заговорил:

— Ваше недоумение естественно, но я сейчас все объясню. Моя, как вы, может быть, уже знаете, контора — не частное предприятие.

— К сожалению, я почти ничего не знаю о вас, — перебил Карл.

— Вот как? — удивился Антиквар. — Мои подхалимы уверяют меня, что за четыре дня я стал самой известной фигурой в городе. Но вам должно быть известно другое. Рейх проявляет значительный интерес к сокровищам мирового искусства самых разных жанров, за исключением, разумеется, поделок марксистского толка. Лично Герман Геринг занимается акцией спасения реликвий. Контора, которую я возглавляю, — одна из комиссий такого порядка. Герман Геринг требует от нас категорического исполнения всех необходимых юридических формальностей. Теперь вы понимаете, почему я обратился к вам. Мне рекомендовали вас достаточно высокие чины.

— Позвольте поинтересоваться, кто? — спросил Карл.

— С удовольствием посплетничал бы, — улыбнулся Антиквар. — Потому что в принципе я болтлив, как попугай. Но мне строго запретили делать это. У вас, в армии, всюду секреты. Как мне объяснили, ваша должность не слишком обременяет вас. И может быть, вы согласитесь время от времени давать нам некоторые консультации?

— Мне неясен характер консультаций. Предметы искусства не были моей специальностью, — сказал Карл.

— Речь идет о правильном оформлении торговых сделок, — пояснил Антиквар. — Скажем так: лицо, которое приобрело ту или иную вещь, должно иметь документы, удостоверяющие его право на эту вещь. Вы поняли меня? Документы должны быть составлены в соответствии с законами европейского рынка.

— Довоенного? — спросил Карл.

Антиквар коротко, но очень внимательно посмотрел на него, ответил не сразу:

— Судя по всему, мне не зря рекомендовали вас. Вы настоящий юрист. Документы должны отвечать законам такой страны, как Швейцария. Вы будете получать достаточно высокие комиссионные за чисто консультативную работу.

— Соблазнительно, — сказал Карл. — Но я должен получить разрешение своего начальства.

— Об этом можете не беспокоиться. Можете даже не утруждать ваше начальство такими пустяками. Это не значит, что оно не будет поставлено в известность. Но есть вещи, которые лучше решать неофициально. — Антиквар остановил машину у дома Карла.

— Вы знаете мой адрес? — Карл улыбнулся. — Простите, еще один вопрос. Вы дали мне несколько обещаний и советов, сделали предложение. Вы не объясните, почему я должен верить нашему позднему разговору?

— Вы умнее, чем мне хотелось бы. — Антиквар стал держаться так, как держался в бильярдной, — задиристо, с бравадой. — Но, очевидно, не столь умны, как хотелось бы вам самому.

— Могу считать ваше оскорбление платой за проезд? — спросил Карл.

Антиквар рассмеялся:

— Напрасно! Если вдуматься, то я сказал вам комплимент. Только недовольный своим интеллектом человек по-настоящему умен. Покорнейше прошу считать, что недоразумение исчерпано. Что касается ваших сомнений, то их может разрешить Дитрих Киршке. Вы заставили меня назвать эту фамилию, хотя я не хотел этого делать. Очень боюсь, что меня начнут подозревать в тесных отношениях с ним. На самом деле все просто — работа моей конторы должна быть на виду у гестапо. Могу я ждать вас завтра в полдень?

— Хорошо, — пообещал Карл, — я приду.

Он долго не мог заснуть, обдумывая ночную встречу. Он усмехался, признавшись себе в том, что едва ли не ожидал узнать в Антикваре человека с паролем, после того как тот вдруг заговорил с ним в бильярдной. Потом он пытался уяснить, что настораживает его в этом уверенном в себе щеголе. И не мог дать определенного ответа. Карл понимал, что Антиквар — человек гестапо, ко истинный вес его в этой организации был ему неясен. Поэтому он не мог оценить своего согласия на контакт с Антикваром — с одной стороны, он мог оказаться полезным, с другой — чрезвычайно и ненужно опасным.

И все-таки в эту ночь он вдруг пришел в отличное расположение духа. Вновь появилось ощущение борьбы.

На другой день он без труда разыскал контору Антиквара и застал его в маленьком, неряшливом, никак не вязавшемся с щегольской внешностью хозяина кабинете.

«Этот кабинет не нужен ему, — подумал Карл. — И может быть, ему не нужна вся эта деятельность». В последней мысли он убедился еще более, обнаружив, что Антиквар не опытен в подобных делах, похоже, он был полным дилетантом в них, и решение любых вопросов мгновенно перепоручал своим помощникам.

Однако за Карлом, просматривающим документы, Антиквар следил с острым вниманием, с еще большим вниманием он стал слушать Карла.

— Если я правильно вас понял, — сказал Карл, — то эти документы при необходимости может оспорить любой истец и любой суд, по крайней мере, примет дело к рассмотрению.

По-прежнему остро заинтересованный Антиквар никак не отозвался на эти слова. У Карла появилось желание подразнить его — бросить пробный камень, показать, что он понимает Антиквара более, чем тот думает.

— Скажем, — продолжал Карл тоном заправского буквоеда, — с такими документами достаточно ценную вещь но примет на хранение ни один, в том числе и швейцарский, банк.

Он увидел, как напрягся Антиквар и как он не хотел выдать своего напряжения.

— Итак, если я правильно понял вас, — говорил Карл, — все эти документы должны быть составлены по иной, принятой в международной юриспруденции форме.

— Вы могли бы сделать это? — быстро спросил Антиквар.

Карла с самого начала их общения удивляло одно небольшое обстоятельство — Антиквар до сих пор не представился ему. Карл решил, что сейчас самое время свести разговор на это.

— Мы до сих пор знакомы лишь односторонне, — с улыбкой сказал Карл.

Он увидел, что эта мелочь на мгновение сбила Антиквара с толку, но тот сразу нашелся, заулыбался в ответ:

— Простите, я считал, что нас представили в кафе. Я чертовски рассеян. Генрих Клюгге. — Он поклонился, — Очень рад. Но… Так вы смогли бы выполнить эту работу?

— Такая работа выходит за рамки консультаций, — сказал Карл.

— Она будет оплачена отдельно, — пообещал Антиквар.

— Это требует времени…

— Работать вам придется здесь, — быстро сказал Антиквар. — Как вы понимаете, это — не военные секреты, но все же существо дел не должно быть известно никому. Хочу предупредить вас, что вместе с высоким гонораром вы берете на себя определенные обязательства о неразглашении. Но это лишь повышает гонорар, — заверил он. — С вашим начальством мы обо всем договоримся, не беспокойтесь. — Антиквар помолчал, чему-то улыбнулся и продолжил: — Мне все более кажется, что с вами лучше всего говорить начистоту. И сейчас я хочу упредить два ваших вопроса, тем более что ответ на них общий. С од? ной стороны, вы удивлены моими полномочиями, с другой стороны, вам непонятно, почему ими облечен человек, мягко говоря, мало знакомый с делом. Ведь так вы подумали обо мне? Все очень просто. Я осуществляю лишь общее руководство. И являюсь, так сказать, доверенным лицом рейха. Вы удовлетворены?

— Спасибо, — сказал Карл. — Признаться, вы успокоили меня.

В один из неожиданных визитов Розена Карл, к удивлению гауптмана, отставил бутылку в сторону и попросил отложить выпивку до окончания разговора, который он хотел завести.

— Конечно, — нехотя согласился Розен. — Только коньяк никогда не мешал мне трезво мыслить.

— Это очень серьезный разговор, Отто, — возразил Карл. — Скорее всего я не имею права его вести. Я даже давал некоторые обязательства на этот счет. Но слишком уж меня беспокоит происходящее. И… кроме тебя, мне не с кем посоветоваться.

— Считай, что все в порядке, — сказал Розен. — Разговор останется между нами.

Смущаясь и останавливаясь, Карл изложил Розену всю историю своих взаимоотношений с Антикваром. Ровен слушал с откровенной усмешкой и наконец сказал:

— Ты наивный мальчик, Карл. Контора — вне всяких сомнений, ширма. Такие люди, как Клюгге, занимаются несколькими делами сразу. И не думай, что он посвятил тебя в главное из них. Я не стану обсуждать это, но не потому, что не доверяю тебе, а потому, что скажу сейчас гораздо, более важные вещи. Однако я предпочел бы сначала немножко выпить. — Он подождал, пока Карл наполнит рюмку, выпил и продолжил: — Контора — ширма, но не липовая. И вот это-то очень плохо, Карл. Не торопись, сейчас я скажу почему. Ты даже представить себе не можешь почему. Но сначала я еще выпью. Только идиот может говорить в трезвом виде то, что я хочу тебе сейчас сказать. — Он выпил. — Зачем победителям соблюдать законность? А? Карл? Молчишь? А я скажу тебе, что о законности всегда орут побежденные! Ты не понял меня? Они страхуются на случай поражения, Карл! Запомни, я сказал тебе это первый! Запомни, об этом ты через год-другой будешь слышать от многих! Но я первый сказал тебе это! Мы проиграем войну, Карл! И мы станем — дрянь, мразь, скот! Скоту нужны юридические права. Вот чем занимается твой Клюгге в свободное от основных обязанностей время.

— Признаться, — подумав, отвечал Карл, — я обеспокоен сейчас совсем другим. Я хочу знать, насколько лично мне опасно сотрудничество с Клюгге. Я всегда боялся неясных дел.

— Ты хороший парень, Карл, — усмехнулся Розен. — Но ты не даешь себе труда раскинуть мозгами дальше своей собственной головы. Может быть, ты прав. Ты спрашиваешь, сколь опасен тебе контакт с Клюгге… Давай рассудим. Одно могу сказать тебе сразу. Ты должен мгновенно забывать все исходящие номера. Исходящие номера — главная забота наших органов безопасности. На любой непредвиденный случай они должны уничтожаться первыми. Так везде — начиная с концлагерей, кончая предметами, как ты говоришь, искусства. Я бы назвал их мешками для удачного помещения капитала. Если {(люгге будет уверен, что эти номера не задержались у тебя в голове, то… То, думаю, других претензий к тебе у него не может быть.

— Да на кой черт мне эти номера! — сказал Карл. — И потом, кто станет запоминать семизначные цифры?

— Ну, хотя бы тот, кто в будущем рассчитывает на круглую сумму… скажем, методом шантажа… Так что я скорее должен был советовать тебе запоминать эти цифры. — Розен рассмеялся. — Шучу.

— Ты слишком много сегодня шутишь, Отто, — сказал Карл.

— Да? — Розен внимательно посмотрел на Карла. — Ну, решим, что ты и здесь прав.

Цифры стали преследовать Карла. Он понял, что эта информация не устареет и нужно непременно сохранить ее. Утром он тратил два часа на специальную тренировку, раздобыв для этого телефонную книгу. Открывая ригу наугад, Карл заставлял себя зазубривать все расположенные на странице номера. Вскоре он делал это достаточно легко.

Для запоминания цифр, мелькавших перед ним в конторе Клюгге, он использовал свои старые способности играть в шахматы вслепую — располагал их на воображаемом поле белых и черных клеток и потом без труда восстанавливал дома. Он завел оригинальный тайник для хранения своих записей — расчетную тетрадь хозяйки, которую та фетишизировала и наверняка спасла бы при любом пожаре. Ему значительно помогали слабые способности хозяйки к арифметике, из-за которых каждая оборотная страница была посвящена умножениям и делениям, и среди этих действий он спокойно мог располагать свои цифры. Особо Карл радовался тому, что даже при условии, что эта книга заинтересует гестапо и они обнаружат там цифры Карла, наверняка досужие следователи сочтут их за какой-то шифр и сломают свои головы над разгадкой его.

Лишь одно по-прежнему было плохо. Человек с паролем не появлялся.

Клюгге загружал Фрейнда время от времени, но тогда начальство отпускало Карла без каких-либо расспросов и он сам назначал день своего возвращения в комендатуру. Обычно с молчаливого поощрения Клюгге Карл, закончив работу по оформлению документов, делал вид, что занят ей, а на самом деле проводил досуг в кафе, или с Розеном, или на прогулках, которые он посвящал раздумьям.

Надо сказать, что Карла весьма поразили откровения Розена по поводу возможного поражения Германии.

«А сам-то я уверен в этом поражении?» — неожиданно спросил себя Карл.

И оказалось, что этот вопрос он раньше не обдумывал. Предстояло разобраться — почему. То ли он был безоговорочно уверен в крахе фашизма, то ли, несмотря на любой исход, вставал на борьбу с ним. Ответить на такой вопрос было немаловажно. Уверенность в скором поражении фашизма диктовала одну тактику, готовность погибнуть в неравной борьбе с ним — совершенно другую.

Карл многое бы отдал сейчас за возможность побеседовать с Вознесенским. Этим размышлениям он и посвящал свои прогулки.

Оккупированный город жил как за опущенными шторами. Ничего не выносилось на улицу — местное население выходило из дому лишь при крайней необходимости либо по команде. Но Карл знал, что за стенами происходит многое, что не дает покоя Киршке. Уличная тишина была обманчивой и тем неожиданней разрывалась вдруг ночными выстрелами, причем среди погибших все чаще оказывались офицеры вермахта.

Взгляд человека, с которым встретился Карл на улице, поразил его. Мужчина в достаточно хорошем костюме смотрел прямо, спокойно, уверенно.

«Так должны смотреть те, кто стреляет во врага по ночам», — подумал Карл, проходя мимо человека.

— Привет, Валерий, от Сибиряка, — услышал он негромкий голос.

Карл приостановился, скосив взгляд на прохожего. Тот снял головной убор — как было условлено при инструктаже возле амбара. Карл потянулся к фуражке, поправил ее.

— От Павла с бородой?

Незнакомец кивнул и едва заметно улыбнулся.

2. Операция «Гауптман»

Мы вышли на связь с Карлом в очень напряженные дни. В ожидании массированных выступлений врага проводилась большая работа по координации целенаправленных действий штаба партизанского движения в Центре, партийных органов и командования бригад и отрядов на местах.

Простой расчет показывал, что враг не мог ударить по всем направлениям партизанского фронта. Успех наших встречных боевых операций зависел от того, будем ли мы знать, где гитлеровцы планируют нанести главный удар.

В этих условиях все большее и большее значение приобретала разведка. Без ее ежедневных героических усилий не представлялось возможным получить необходимую информацию.

В то же время решались и локальные задачи.

В северных деревнях района были встречены «ряженые партизаны». Мы угостили предателей так, что надолго отбили у них охоту к участию в подобных спектаклях..

Определенных усилий требовало выявление внедренного в бригаду агента противника. Нам уже приходилось сталкиваться с такого рода фактами и до этого. Поэтому информация о его существовании не застала нас врасплох.

Скажу больше — мы знали о нем раньше, чем сообщил бургомистр. Знали и приняли меры. В результате этих мер никто не мог покинуть расположение бригады без ведома командования. А если бы агент и сбежал, то что дало бы это врагу? В лучшем для него случае оказалась бы раскрыта дислокация одного из отрядов. Исчезновение предателя мы обнаружили бы сразу, и к моменту прихода врага на месте расположения партизанского лагеря оставались бы только давно потушенные костры.

И все же надо было как можно быстрее выявить агента.

Поверить бургомистру, что подожженный Захарьевский хутор станет для предателя сигналом, мы, естественно, не могли. Лишь Виктор, возбужденный своей труднейшей операцией, принял слова бургомистра за чистую монету.

Скажу заранее несколько слов об агенте. Это был человек тридцати с небольшим лет. В недалеком прошлом он подвизался на поприще спорта, где рекордов не установил, но оказался способным организатором. Определенных антисоветских убеждений не имел. Компанейский, живой характер и довольно острый ум помогали ему скрывать внутреннюю беспринципность. К деньгам был неравнодушен, но не жаден — тратил их с той же легкостью, с какой добывал.

Он готов был идти на любые махинации, чтобы удовлетворить свои желания. Оказавшись в лагере для военнопленных, согласился на предательство без особых колебаний, как только угроза его благополучию — даже не жизни! — стала реальной. Окончив школу шпионов-диверсантов, он под маской солдата-окруженца оказался в пашей бригаде.

Надо сказать, что агенту не просто было внедриться в отряд. Строгая проверка, как правило, в зародыше пресекала подобные попытки противника, ложь разоблачалась. И все же предателю удалось проникнуть к нам.

Неизбежный конец ожидал его несколько позже.

Решались и другие локальные задачи, но главным была подготовка к ожидаемым крупным боям с карателями.

Появление фон Готберга в Минске, полупризнания Розена укрепили нас в прежних предположениях о готовящейся акции гитлеровцев. Надо было срочно получить информацию о сути планов врага.

При создавшихся обстоятельствах мы считали маловероятным проникновение Карла непосредственно в штаб фон Готберга. Поэтому в основном отрабатывались две версии. Первая получила название «Гауптман». По ней надо было сделать максимально полезным для нашего дела Отто Розена — использовать его пораженческие настроения, болтливость, его причастность к закулисным акциям гитлеровских специальных служб. Мы подробно обсудили также вариант вербовки Розена и сошлись на том, что посылок к ней явно недостаточно. Лишь резко изменившиеся обстоятельства и совершенно определенные изменения в настроениях Розена могли сделать вербовку возможной. Все это было тщательно оговорено в подготовленной для Истинного инструкции. Вторая версия — «Антиквар». После долгих обсуждений мы утвердились в высказанной Розеном догадке относительно основной деятельности Генриха Клюгге. Практика показывала, что фашистские разведчики нередко параллельно с главным заданием выполняли и щекотливые поручения высокопоставленных боссов, и, очевидно, Клюгге не стал исключением, тем более что подобная контора, несомненно, приносила ему немалый доход.

Вторая версия имела более дальний прицел, чем первая, и мы не связывали ее только с предстоящими боями. Опа могла иметь далеко идущие последствия. В инструкциях, направленных Истинному, подчеркивалось, что излишне форсировать события по второй версии не следует.

Была причина и для беспокойства — это Киршке. Истинный явно недооценивал опасности, грозившей ему отсюда. То, что гестаповец оставлял Карла в Минске, боясь его откровенных признаний об их прежних встречах, было понятно. Но вместе о тем было понятно и другое — Киршке мог лишь отложить попытки скомпрометировать Карла, но он не оставил их. И всегда он будет искать возможность привязать эту компрометацию к неясностям возвращения Карла после боя. Ему лишь надо соблюсти меру — организовать такое подозрение против Карла, чтобы его было достаточно для ареста и расследования дела на месте, но чтобы ни в коем случае оно не потребовало бы чрезвычайных акций, связанных с отправкой обвиняемого в Берлин.

Мы думали об устранении Киршке. Но по зрелому размышлению отвергли этот план. В архивах гестаповца могли остаться материалы против Карла, которые привлекли бы внимание сменщика Киршке.

Нам не хотелось нагружать Истинного еще и игрой с гестаповцем, но определенные инструкции были направлены ему и по этому поводу.

Итак, если пользоваться шахматной терминологией, партия началась.

3. Операция «Гауптман» продолжается

Операция подходила к концу, и оставшееся время оказалось предельно насыщенным. Прежде всего надо было нанести визит Киршке. Гестаповец принял Карла с удивлением и, как казалось, с неудовольствием.

— Чем обязан?

— Я прошу отправить меня на фронт, — холодно сказал Карл.

Киршке поднял брови:

— Такие рапорты подают по начальству.

— В последнее время я имел случаи убедиться, что моим начальством являетесь вы, — не повышая голоса, ответил Карл.

— Вот как? Кто сообщил вам об этом?

— Генрих Клюгге.

Киршке явно недовольно поморщился, но тут же постарался улыбнуться как можно любезнее.

«Пошел ты к черту! — думал Карл. — Поскорее откажи мне и отпусти меня отсюда. Мне еще нужно повидаться с Клюгге, мне еще нужно…»

— Не стану утверждать, — говорил меж тем Киршке, — что господин Клюгге ввел вас в заблуждение. Но, по-моему, он несколько преувеличил. Так или иначе, скажите, пожалуйста, почему у вас возникло желание отправиться на фронт?

— Я хочу знать, кому я подчиняюсь, — по-прежнему ровно отвечал Карл. — Знать, чьи приказы выполняю. На фронте у меня будет такая возможность. Я пришел к вам, чтобы узнать, на чье имя я должен подавать рапорт, чтобы не пришлось писать его дважды.

Киршке поднялся, обошел вокруг стола, подошел к Карлу.

«Он нажал на кнопку? — думал Карл. — Кого он вызывает? Что это — непредвиденное?»

Ведущая куда-то внутрь дверь открылась. На пороге стоял Клюгге.

— Добрый день, Карл! — Он, кажется, уже усвоил фамильярный тон. — Как видите, мы ждали этого визита. И решили, что втроем мы скорее выясним все недоразумения. В чем они заключаются?

— В том, о чем мы говорили с вами в последний раз.

— Надеюсь, вы не зашли слишком далеко и не рассказали Дитриху наших с вами секретов. — Антиквар улыбался.

— Я сказал только о желании подать рапорт с просьбой отправить меня на фронт.

— Прекрасно! — Клюгге даже похлопал Карла по плечу, — Дитриху необязательны наши подробности. Что касается рапорта… — Он посмотрел на Киршке.

«Прекрасно то, что ты здесь, — подумал Карл. — Это дает мне какое-то время».

— Я думаю, наш друг горячится, — сказал Киршке.

— Вполне разделяю твое мнение, Дитрих, — согласился Антиквар. — Но, я думаю, мы тоже не совсем правы с ним. Карл вполне заслуживает большего доверия.

«Что ему не нравится? — думал Карл о Киршке, видя, как у того насторожились глаза. — Он боится моего альянса с Клюгге. Боится и не может помешать»..

— Дело в том, Карл, — продолжал Антиквар, — что наше сотрудничество с вами только начинается. Мы на пороге значительных дел. И мне ни в коем случае не хотелось бы, чтобы вас сменил кто-то другой. Вы отлично справляетесь с обязанностями, приобрели опыт. И главное — много знаете о нашей работе. Мы не можем посвящать в нее кого попало и тем более расширять круг информированных лиц. Более того, может случиться, что вам придется заменить меня на этой должности. Неофициально скажу, что командование собирается отозвать меня. Перед вами открываются блестящие перспективы, Карл.

— Конечно, это меняет дело. — Карл польщенно улыбнулся. — Я смогу оставить прежние свои обязанности?

— Ты обещаешь ему это, Дитрих? — спросил Антиквар.

— Если он настаивает.

Карл видел, что Киршке бесится.

«Неужели Клюгге не замечает этого? Неужели он не хочет знать — что бесит гестаповца? А почему бы не подтолкнуть их к объяснению?»

— Мне кажется, господину Киршке все это не по нутру — сказал Карл.

— Вы ошибаетесь, — тут же ответил Клюгге. — Просто Дитрих сегодня с утра в плохом расположении духа.

«Они сказали мне: не суйся не в свое дело», — подумал Карл.

— Я могу быть свободным? — спросил он, обращаясь к Клюгге.

Тот отрицательно покачал головой, улыбнулся:

— Обращайтесь к Дитриху.

Карл не стал повторять вопроса, лишь посмотрел на гестаповца.

— Вы свободны, — выдавил Киршке.

Выйдя из гестапо, Карл тут же отправился в комендатуру и позвонил Розену.

— Господин гауптман, — сказал он в трубку, — к сожалению, я должен отменить наше свидание.

— Где вы находитесь? — помолчав, спросил Розен.

— У себя на службе.

— Я хотел бы срочно встретиться с вами, — сказал Розен. — Я отниму у вас не более минуты. Выйдите, пожалуйста, через десять минут к проходной. Я подъеду.

Розен подъехал к проходной, вышел из машины, и они с Карлом прогулочным шагом направились по улице.

— Что случилось? — спросил Розен.

— Ты заставил меня принять необдуманное решение, — сказал Карл. — Как только ты познакомишься с девушкой, у тебя появится возможность узнать адрес и обойтись без меня.

— Но ведь ты получил от меня… — начал Розен.

— Слова, — перебил его Карл. — Я получил от тебя слова. Мне нужны карты и другие документы. Тогда я буду спокоен. Я познакомлю тебя с девушкой после того, как получу все это.

— Ты не боишься… — начал Розен.

— Как хочешь, Отто, — снова перебил Карл. — Я не изменю решения.

— Но и дав тебе карты, я могу обогнать тебя.

— Нет, — возразил Карл, — тогда ты не рискнешь. Тогда будет такая погоня, от которой уйти нельзя.

— Я подсуну тебе прошлогодние карты.

— Разве я не доказал тебе, что я не дурак, Отто?

— А разве ты не знаешь, что мы специально сфабрикуем ложные карты?

— Перестань! — раздраженно сказал Карл. — Я ведь рассчитаюсь с тобой только тогда, когда буду убежден, что ты ни в чем не обманул меня. Я только что от Киршке, где беседовал с ним и с Клюгге одновременно.

— О чем? — быстро спросил Розен.

— О моей отправке на фронт. Думаю, что я получу полномочия по известному тебе хранилищу. Вот чем кончился разговор. Мне не придется бежать, Отто. И вторая часть нашего плана отменяется. Пока что мы с деньгами останемся здесь. И может быть, они помогут нам найти теплое место в самой Германии. Заметь, я говорю — нам. Но не думай, что из благородства. Ты понадобишься мне для устройства наших дел здесь. Хотя, конечно, мы заново обсудим твой пай.

— Ты думаешь, карты не стоят этих денег? — несколько растерянно спросил Розен.

— Настоящие, может быть, стоят. Но после того, как я буду убежден, что они настоящие.

— Как ты убедишься в этом?

— Таким дотошным пристало быть юристу, — сказал Карл. — Но таким болваном не пристало быть никому. Это станет известно мне после того, как экспедиция завершится. Только после этого ты получишь свою долю. И мы займемся продолжением наших дел. Ты бы лучше радовался тому, что нам не придется изменять рейху и совесть наша будет чиста.

— Ты чудовище, Карл, — стал говорить Розен. — Ты устроил мне страшную мясорубку. Хотя я теперь понимаю, что ты прекрасно знал, чем все это кончится. Ты и так загнал меня в угол. Не понимаю, зачем тебе еще и карты. Ну хорошо, хорошо, — успокоил он, видя, что Карл собирается возразить. — Ты получишь настоящие карты. Но, — спохватился он, — с девушкой ты меня познакомишь. Сразу же.

5. Операция «Гауптман» закончена, но…

Розен не спал всю ночь. Он хотел разобраться в последних событиях, столь круто изменивших его жизнь.

Прежде всего, спрашивал он себя, кто он такой — этот Карл Фрейнд? Его подобрали раненным. Потом контрразведка нашла сарай с трупами русских и немцев, а рядом минное поле, где бесславно погибла моторизованная группа майора Кнедля. Все в рассказе Фрейнда совпадало. И все же гестапо в Минске не поверило обер-лейтенанту. Впрочем, это мало что значит — Киршке не верит сам себе.

В городе Фрейнд не давал никаких поводов для подозрений. Он не искал лишних знакомств, никуда не отлучался, ежедневно сидел в кафе. У него не замечено никаких подозрительных связей.

Неужели он — советский разведчик? В пользу этого не говорит ничего.

А в пользу того, что он — удачный бизнесмен, говорит многое. Он с удовольствием взялся за работу, предложенную Клюгге. Зачем советскому разведчику такая работа? В конторе Клюгге военных секретов не найдешь. А те секреты, на которые Карлу предложил обращать внимание сам Розен, пригодятся разве что после войны. Какая разведка станет так непроизводительно расходовать свои силы? А вот бизнесмен с удовольствием отдаст всего себя такой деятельности.

Погоди, прерывал самого себя Розен, но ведь Карл понял, что Клюгге не просто Антиквар. С другой стороны, он понял это совсем недавно.

Розен чувствовал, что запутывается в своих рассуждениях. Нет, сказал он сам себе, тут надо начинать не с начала. Тут надо выделить главное. Что во всем этом самое главное?

И он ответил на этот вопрос. С озлобленной откровенностью он признался себе, что главное во всем этом — деньги.

«Да, да! — дразнил он самого себя. — Деньги! Деньги! Деньги! И я такой же скот, такое же дерьмо, как все остальные».

Он предпочел бы не рассуждать дальше — напиться, продолжая твердить оскорбления в свой адрес, забыться, уснуть, но ничего не получалось. Он еще раз, терзаясь, признавался, что главное — деньги. Не его положение, не его личные отношения с Карлом, в которых он старался быть лидером, не то, наконец, кто такой Карл, а только деньги.

И тогда он задал себе последний вопрос: ну так что же теперь? Ответ дался неожиданно легко: ничего. Ничего, и все! Деньги, и все.

«Триста тысяч, — тут же стал мечтать он. — Это не просто шикарные рестораны и вилла в горах, это еще и собственное дело, которое не даст оскудеть банковскому счету. Например, коммерческое предприятие — скажем, в той же антикварной области. Можно стать компаньоном Карла. Я мог бы регулировать отношения с конкурентами, — думал Розен, — о, это я мог бы!» И мечты расслабляли его, сладко щекотали только что волновавшееся сердце.

И вдруг — стоп! Обожгла мысль: когда еще будут деньги? Это — раз. Кард сказал, что пай Розена надо обсудить заново. Это — два. Неужели он даст провести себя как мальчика? Нет, холодно решил Розен, он не даст провести себя.

Он стал обдумывать свое поведение при встрече с Карлом и девушкой.

Карл Фрейнд тоже не спал в эту ночь. Сначала было лишь возбуждение, потом ему удалось успокоить себя, привести мысли в порядок. Он еще раз детально перебрал все встречи с Розеном, затем инструктажи Вознесенского и особенно подробно остановился на последнем.

Свидание с Николаем Николаевичем на этот раз было необычным. По решению командования отряда Карл не должен был с определенного времени появляться в местах, которые могли бы малейшим образом насторожить Киршке или Розена.

Поэтому, когда в антикварную контору вошел человек, одетый с неброской, но доступной лишь очень богатым людям роскошью, когда он заговорил на хорошем немецком языке, Карл едва сдержал возглас изумления, узнав в посетителе Вознесенского.

— Здравствуйте, — сказал Вознесенский. — Я из Берлина. Вот мои документы, хотя их уже проверяла комендатура. — Он протянул паспорт в кожаном переплете. — До фронта далеко, а порядки у вас фронтовые. Наверное, так и надо. Я, собственно, по приватному делу. Не удивляюсь, что вы не знаете моей фамилии. Сейчас все помнят только фамилии генералов. Мне уже объяснили, что дела конторы ведете вы…

— Я ничего не решаю без шефа, — прервал, скрывая улыбку, Карл.

— Вряд ли мое дело заинтересует вашего шефа, — возразил Вознесенский. — Речь идет не о сотрудничестве с вашей конторой, а о моей личной просьбе. Кроме дел фирмы у меня есть личные дела, — пояснил он. — В моей коллекции есть два полотна из триптиха украинского художника Дорошенко. Я ищу третье. На Украине его не оказалось; Есть предположение, что оно в Белоруссии. Если удастся обнаружить его, я буду вести переговоры с начальством вашего шефа. А сейчас я хотел бы получить кое-какую информацию. Не беспокойтесь, она никак не касается дел конторы.

Подобные визиты хоть и не были часты, но в практике случались. И именно Карл вел в таких случаях разговоры с клиентами. Причем Клюгге настойчиво попросил его быть с ними предельно вежливым, но всегда отвечать отказом и при любых условиях не препровождать их к нему.

Так что Карла не беспокоило ни присутствие в конторе служащих, ни возможное появление самого Генриха Клюгге. Его беспокоило другое. Сейчас он пригласит Вознесенского в свой кабинет, и они начнут там совсем другой разговор. Так вот — нет ли в кабинете подслушивающего устройства? Неужели Вознесенский не учел такой возможности?

— Прошу вас ко мне в кабинет, — сказал Карл.

Он пропустил Вознесенского впереди себя, плотно закрыл дверь и поднял глаза к потолку.

— Нет, — улыбнулся Вознесенский. — Это мы проверили.

В который уже раз Карл убеждался, что он не одинок на своем невидимом фронте. Где-то рядом бок о бок с ним сражаются другие бойцы, может быть, среди служащих конторы, к которым он не раз приглядывался с вниманием, есть его союзник, его незримый помощник. Кто он? Законы конспирации запрещали задавать такие вопросы, и все-таки, когда желание задать этот вопрос появлялось, когда Карл заглушал его в себе, на душе становилось спокойней, чище, радостней.

— Мы с командиром подробно изучили ваше сообщение, — говорил Вознесенский, — и у нас появились некоторые уточнения. Розен сейчас в состоянии крайнего возбуждения, но в какой-то момент он может взять себя в руки. Тогда он станет рассуждать трезво. Что удержит Розена от оформившегося подозрения в вашей связи с нами? Такое подозрение у него наверняка есть. Что не даст ему перейти в полную уверенность? Страх оказаться замешанным в этой истории? Но страх не помешает ему просто убрать вас. Значит, его держит одно — деньги. Логично?

Карл кивнул, соглашаясь.

— Значит, — продолжал Вознесенский, — только деньги. Мы собирались оставлять их дальней приманкой для Розена. Похоже, это было ошибкой, которую надо исправлять. Всей суммы мы, конечно, не наберем, но все же раскошелиться придется. — Вознесенский улыбнулся. — Одна из золотых штучек бургомистра может оказаться на руке его пассии. Кстати, девушка уже в Минске. Вы будете называть ее Лина. Мы снабдили ее колечком, достаточно дорогим. Оно — и доказательство существования драгоценностей, и возможная взятка Розену. Это мы обсудим чуть позже. Сейчас еще об одном. Мы хорошо знаем характер ваших отношений с Розеном. Знаем и обстановку. Но… она — лишь часть общей обстановки за дверями гестапо и абвера. Простое доказательство этому то, что операция «Антиквар» у нас с вами не продвигается. Мы имеем основания считать, что вас могут ожидать непредвиденные осложнения. На этот случай вам должен быть обеспечен уход. В этой сигарете, _г он протянул Карлу портсигар, — адрес и пароль. Вы сами должны определить необходимость и сроки, когда ими воспользоваться. Учтите, Карл, лучше это сделать раньше, чем позже. Но еще лучше сделать это на самом рубеже «раньше» и «позже».

По времени они говорили недолго, но Вознесенский успел сказать все, что было нужно. Детали обсудили несколько раз.

Прощаясь в холле конторы, Вознесенский сказал:

— К сожалению, вы были не слишком любезны со мной.

— Я сделал все, что мог, господин Горн. — Карл назвал фамилию, стоявшую в паспорте.

И еще один человек не спал в эту ночь — Стеша. Та самая Стеша, которая помогла в откровенном разговоре с бургомистром и которую разведчик Виктор привел в отряд, получив за это нагоняй от командиров.

К счастью, Стеша не только не доставила хлопот в отряде, но и с самого начала постаралась быть максимально полезной партизанам. Она помогала по хозяйству, берясь за любые дела, выполняла указания военфельдшера Павлюченковой по уходу за ранеными, а вскоре приняла участие в операции на немецком продовольственном складе, где хладнокровно обманула жандарма, растаявшего при виде красивой девушки и через несколько часов с рвением выполнившего все требования партизан.

Мы присмотрелись к Стеше и убедились не только в ее желании искупить свой грех, о котором конечно же никто не напоминал ей, но и в недюжинных ее способностях — в актерском таланте, в остром уме и в необходимом для разведчика хладнокровии.

Поэтому, когда встал вопрос о том, кто под именем Лины поедет в Минск на помощь Карлу, и Порадельвиков, и Безгин, и я раздумывали недолго — Стеша.

И вот в последнюю ночь перед завершением операции «Гауптман» Стеша не могла уснуть в обычной минской квартире, куда она была поселена как племянница хозяина, двоюродная сестра его дочери. Кстати, в версии Карла эта сестра должна была болеть, и теперь девушка старательно вылеживала в постели.

Стеша не спала, но в отличие от Розена и Карла она думала не о завтрашнем дне и не о вчерашнем. Память настойчиво возвращала ее в предвоенные годы, и там, сквозь туман воспоминаний, рисовалось ей сильное и веселое лицо ее жениха — кузнеца Николая. Жалко ей было отогнать это одновременно сладкое и горькое видение, да и привыкла она к нему — перед каждым заданием это видение больше помогало ей, нежели повторение про себя будущих действий.

Жизнь и война научили ее быть хладнокровной в любые минуты — в любые, кроме одной, вот этой, когда видела она своего Николая и думала, что же скажет ему, если он действительно жив и вернется.

Это ведь для других парней она, может быть, героем станет. А вот для Николая?

Три разные судьбы должны были сойтись утром. Первыми встретились Карл и Стеша, чтобы вместе повторить легенду.

— Я по-прежнему верю, что вы сын баронессы? — спросила Стеша.

Карлу понравилось, что она дотошна к деталям, он еще не знал, что разведчик, вопреки Козьме Пруткову, должен уметь объять необъятное, еще не знал, что как раз он упустил одну из деталей и это доставит ему несколько крайне неприятных мгновений.

Сейчас он отвечал Стеше:

— Пожалуй, вы уже не верите в это. Хотя я вам не признался еще в своем обмане. Не признался, несмотря на то, что наши отношения достигли близости. При необходимости можете сыграть на этом.

— Понятно, — сказала Стеша. — Значит, с этой минуты я Лина?

Вот тут-то и вспомнить бы Карлу о проклятой детали, которая подведет его вскоре, но он не вспомнил, только согласно кивнул девушке.

По утреннему, еще прохладному городу они прошли к кафе, где в этот час было пусто — лишь две или три такие же парочки сидели по углам зала да кто-то лениво гонял шары в бильярдной.

Карл намеренно опоздал на несколько минут, и Розен уже ждал их. Он поднялся навстречу с улыбкой, в которой было беспокойство и волнение, но которая одновременно должна была означать радушие и радость встречи.

— Жду вас. Я заказал два аперитива. Думал, что вы сначала придете один. — Розен говорил по-немецки.

— Вы уверены, что это именно та девушка? — съязвил Карл тоже по-немецки и, не давая Розену растеряться, добавил по-русски: — Прошу познакомиться. Гауптман Розен, Фрейлейн Лина.

Глаза Розена остановились на мгновение, словно он пытался что-то вспомнить, но тут же он улыбнулся, наклонился поцеловать Лине руку.

— Мне очень приятно, — сказал он по-русски.

Они сели и сделали заказ подошедшему официанту» Дальнейшая беседа запечатлелась у Карла стенографически. Впоследствии он воспроизвел ее.

КАРЛ (по-немецки). Вы принесли мои бумаги?

РОЗЕН (отводя взгляд, по-немецки). Я никак не пойму — то ли вы дали мне козырь, приведя девушку сразу, то ли это очередной непонятный ваш шаг. (По-русски, Лине и Карлу). Приятно провести свободное утро в такой милой компании. (Лине). Вы давно знакомы с моим другом? Он скрывал вас от меня.

ЛИНА (беззаботно). Он не любит общество, но нам с ним не скучно вдвоем.

РОЗЕН (Лине). Со временем можно заскучать. Вы еще не так давно знакомы?

КАРЛ (по-немецки, Розену). Это — допрос, Отто. Вы хотите испортить наши отношения?

ЛИНА (Карлу), Что ты сказал господину Розену, Карл?.

РОЗЕН (по-русски, Лине). Он очень ревнив, ваш Карл. (По-немецки, Карлу). Слишком высока ставка.

Карл. (Неожиданно быстро, по-немецки, Лине). Как вас зовут?

ЛИНА (недоуменно посмотрев на Карла). Что?

КАРЛ (по-русски, Лине). Он сделал тебе комплимент, говорит, что ты необычайно хороша.

РОЗЕН (по-русски). Даже для барона.

ЛИНА (Розену). Скажите, он правда барон?

РОЗЕН (по-русски, Лине). Вы уже не верите моему другу? Конечно, барон!

КАРЛ (по-немецки, Розену). Благодарю вас, Отто. Вы не заметили, что от волнения мы перешли на «вы»? В чем дело, Отто? Ты решил, что Лина — арийка? И проверяешь нас?

РОЗЕН (по-немецки, с усмешкой, Карлу). Нет» Я вспомнил, что у твоей девушки должно быть очень трудное русское имя. Разве так трудно произносить — Лина?

КАРЛ (внутренне растерявшись, но найдя силы смотреть на Розена с досадой, в то время как искал выход, по-немецки). Ах, Отто!

ЛИНА (перебивая Карла, Розену). Вы что-то сказали обо мне? Скажите мне, что вы сказали?

РОЗЕН (по-русски, Лине). Я сделал вам еще один комплимент.

ЛИНА (быстро). Переведите, пожалуйста.

РОЗЕН (по-русски, Лине). Я сказал, что у вас прекрасные волосы. (По-немецки, Карлу). У вас было достаточно времени найти ответ на мой вопрос.

КАРЛ (с усмешкой, по-немецки, Розену). Я предпочел бы вообще не отвечать на него. Чтобы дать тебе возможность поработать мозгами. Но у нас мало времени, а я перестаю верить в твои способности. В паспорте Лина записана Апраксалиной.

РОЗЕН (по-русски, Лине). Как ваше полное имя?

ЛИНА (одновременно смущенно и рассерженно). Зачем вам? У нас есть такие дурацкие имена.

РОЗЕН (по-русски, настойчиво, Лине). И все же?!

ЛИНА (Карлу). Зачем он обижает меня? (Повернув кольцо, которое до этого было камушком к ладошке). Я хочу, чтобы меня звали Линой.

КАРЛ (Розену, по-немецки). Или ты сейчас же отдаешь мне бумаги, или мы встаем и уходим.

РОЗЕН (не отводя глаз от кольца). Это не нужно ни мне, ни тебе, Карл. Надеюсь, у нее не вздорный характер и она не убежит сама?

КАРЛ (по-немецки), Ti>i отдаешь мне бумаги?

РОЗЕН (по-немецки). Еще один вопрос, Карл. Твоей даме. Это мое последнее условие.

КАРЛ (не сразу). Хорошо.

РОЗЕН (по-русски, Лине). Кто вам подарил этот перстень?

ЛИНА (сильно смутившись). Один человек.

РОЗЕН (по-русски, Лине). Кто он? Бургомистр? Какого района?

КАРЛ (по-немецки). Стоп! (По-русски, Лине). Молчи, Лина. Дай мне кольцо. Господин Розен хочет посмотреть на него более внимательно.

ЛИНА (передавая кольцо Карлу, умоляюще). Я ни в чем не виновата. Ты же знаешь, Карл. Объясни ему. Почему он такой сердитый?

КАРЛ (по-немецки, передавая кольцо Розену). Этот перстень из бывшей патриаршей ризницы. Ты смотришь так, словно начал понимать в камнях. (По-русски, Лине). Успокойся, милая. Отто очень нервный. Это у него следствие контузии.

РОЗЕН (по-немецки, весело). Можешь назвать меня паралитиком или параноиком. Кем хочешь. По-моему, этот перстень годится для задатка, Тебе не кажется, Карл?

КАРЛ (по-немецки). Бумаги!

РОЗЕН (по-немецки, весело). Не волнуйся, Карл. С твоими бумажками все в порядке. Они у меня в кармане. Если бы не перстень, я бы еще помучал тебя. Но ведь этот перстень уже мой?

КАРЛ (по-немецки). Бумаги!

ЛИНА. О чем вы говорите? Что он хочет, Карл? Возьми у него мой перстень.

РОЗЕН (поспешно вынув толстый пакет и отдавая его Карлу). Вот они. Скажи ей что хочешь, лишь бы она не подняла шума.

КАРЛ (спрятав пакет, по-русски, Лине). Отто хочет заказать подобный перстень для своей невесты. Он просит его на несколько дней. Ты ведь не откажешь ему, Лина?

РОЗЕН (по-русски, Лине). Честное слово, это будет прекрасный подарок моей невесте.

ЛИНА, А вы вернете мне его? Когда вы мне его вернете?

РОЗЕН (пряча перстень/по-русски). На днях, на днях! (Поднимаясь). Мне, к сожалению, пора. (По-немецки, Карлу). Нам надо увидеться в ближайшее время. Поговорить с глазу на глаз. Избавляйся от нее и звони мне.

КАРЛ (по-немецки). Если меня не пошлют в известное тебе место.

РОЗЕН (уже стоя, по-немецки). Мы должны увидеться до твоего отъезда, Карл. (С беспокойством). Ты не подведешь меня?

КАРЛ (по-немецки). Постараюсь.

Они вышли из кафе вскоре после Розена, и почти тут же Карл заметил слежку — ее трудно было не заметить, она велась в открытую. Малоприметный человек в штатском оттолкнулся плечом от столба, на который он опирался, пошел за Карлом и Стешей метрах в десяти.

Такой вариант учитывался. У него было два подварианта. Первый: либо Розен вел с Карлом игру до разоблачения, либо слежка была организована не Розеном. Второй: Розен оставался в сговоре с Карлом, но не доверял ему и организовал собственную слежку.

Вряд ли можно было признать реальным первый подвариант: немногочисленность и откровенность слежки, пожалуй, исключали его. Второй подвариант был более вероятен: Розен поручил своему сотруднику проводить девушку по адресу, ничего не объясняя ему или придумав какую-нибудь салонную версию.

Однако при разработке операции «Гауптман» прикрытие создавалось таким образом, чтобы оно оказалось эффективным при любом подварианте.

Карл не мог определить, кто в толпе готов прийти ему на помощь, но он знал, что такие люди есть. Пока, правда, их вмешательства не требовалось, и они последовали первому разработанному способу отхода.

Прогулочным шагом Карл и Стеша дошли до антикварной конторы, не торопясь вошли в нее, и Карл успел заметить через окно, что преследователь остановился напротив входной двери.

Затем Карл и Стеша внутренним коридором добрались до обычно запертой двери черного хода. Карл тронул дверь, она поддалась сразу, и они оказались на параллельной улице.

Здесь их встретил человек, который подал Стеше шляпку и плащ, взял ее под руку и повел от Карла.

В это же время второй человек принял у Карла — пакет.

Карл обошел квартал и снова вышел к парадному входу в контору.

У преследователя полезли на лоб глаза, когда он увидел поднимавшегося к двери и скрывающегося за ней Карла. Но ему пришлось удивляться и дальше, поскольку Карл, дойдя до черного хода и заперев его на ключ, вернулся и из холла конторы, предварительно открыв дверь, стал звонить Розену. Преследователь mof слышать его голос с улицы.

— Отто, — резко сказал Карл в трубку, — ты дурак, Отто!

— Нас могут слушать, — тихо ответил Розен после небольшой паузы.

— Меня это не пугает, — сказал Карл. — Ты однажды уже горел на том, что пытался увести у товарища девушку. Можешь погореть второй раз. К тому же, почему ты считаешь, что можешь для личных дел использовать подчиненных?

— Я прошу тебя, Карл, — взмолился Розен.

— Ладно, — сказал Карл примирительно. — Твой болван стоит напротив конторы. Я могу отпустить его?

Розен повесил трубку.

6. Бои тайные и явные

Тишина в партизанском лесу особая. Она — не только безветрие и безмолвие великанов-деревьев. Она еще — и молчание оружия. И настороженное внимание часовых. И напряженная сосредоточенность в штабных и командирских землянках.

После того как в начале 1943 года враг провел наступление на довольно обширную партизанскую зону, наступил некоторый перерыв в широких военных действиях на нашем «Западном фронте». Но концентрация карательных войск и частей второго эшелона на границе с Латвией и в районе Минска не оставляли сомнений в том, что противник по-прежнему рассчитывает оттеснить партизан к реке Сурже с тем, чтобы на ограниченной территории при большой концентрации собственных войск добиться разгрома партизанских частей.

Нашим стратегическим ответом на предпринятые врагом действия было сосредоточение в этих районах десяти партизанских бригад общей численностью более восьми тысяч человек. Для этого не только были усилены и довооружены имевшиеся в указанной зоне партизанские соединения, но и переведены сюда бригады и отряды соседних районов.

Ежедневные зимние бои начала 1943 года с превосходящими силами противника заставляли партизан отходить в лесные массивы Северной Белоруссии.

Применяя артиллерию, танки и авиацию, причем подвергая жестокой бомбардировке и артобстрелу не только плацдармы боев, но и населенные пункты, враг проводил политику «выжженной земли», оставлял после себя трупы, руины и пепел.

Частичный успех дался гитлеровцам нелегко, им приходилось вести бои не менее ожесточенные, чем на фронтах.

Для координации действий объединенных партизанских бригад был создан по инициативе Верховного Главнокомандования единый штаб. В этот штаб вошли представители подпольных партийных органов и командиры сосредоточенных в районе партизанских бригад. Руководил им специально присланный с Большой земли уполномоченный ЦК партии Белоруссии.

Двадцатикилометровую линию обороны по лесной речке Суржа мы называли «Западным фронтом». Здесь шли основные бои, и интересам этого «фронта» были подчинены действия в различных местах партизанской зоны — штаб координировал все эти операции. Так что бои на Сурже включали не только действия на этой реке, но и многие другие.

Кардинально изменились оперативно-тактические планы штаба после получения важнейших документов из минского отделения абвера. Пока что партизаны лишь остановили врага на Сурже и до сих пор готовились отражать их новый натиск. В частности, нашей бригаде было поручено прикрывать половецкое направление.

Но теперь, зная штабные заготовки врага, мы решили разрабатывать наступательную операцию по всему фронту. Несколько изменились и задачи бригады. Мы должны были разрушить достаточно коварный и четко продуманный абверовцами план операции со лжеконцлагерем.

Я не случайно сказал, что бои на Сурже означали и бои в других районах, в том числе и на невидимом фронте. Сейчас мы наметили три основных рубежа этого фронта. Один из них проходил в самом Минске, где действовали Карл Фрейнд, Вознесенский и Стеша. Другой обозначился в районе лжеконцлагеря. Третий был в самой нашей бригаде — теперь вражеский лазутчик в одном из отрядов был как никогда опасен нашему делу.

Гасло за макушками деревьев осеннее солнце^ побледневший шар растворялся в густых ветвях, и внизу, под еловыми лапами, сумерки густели и наливались прохладой.

От каждой землянки соседнюю даже днем было трудно рассмотреть — так надежна была маскировка, а сейчас, в темноте, об этом и думать не приходилось. Каждый маленький коллектив землянки на первый взгляд оказывался изолированным от всего отряда.

Отряд был небольшой — двадцать землянок, по три человека в каждой. Это — нововведение. Раньше жили — где сколько, но незадолго до этого отряд стал специализированным. Его бойцы занимались исключительно «рельсовой войной». В осложненных условиях, когда враг значительно усилил свои гарнизоны по железным дорогам и стало применяться минирование по методу Кузнецова — непосредственно перед носом у поезда, решено было разбить отряд на постоянные тройки. По настоянию Порадельникова личные пожелания людей не учитывались, составлял группы командир.

Привыкшие к дисциплине бойцы не возражали.

В одной из землянок, помещавшейся неподалеку от командирской в центре отряда, жили трое: Евгений Савченко, Игорь Щусев и Борис Петрик.

Были они люди с почти одинаковой партизанской судьбой — пришли в отряд из окружения, в прошлом, по имевшимся о них сведениям, все трое были рядовыми солдатами. Последнее в какой-то степени могло насторожить — каждому из них было под тридцать, и все они были с достаточным образованием, чтобы оказаться, например, в офицерской школе или получить звание младшего командира… Но в первые дни войны случалась неразбериха, из-за нее не только эти трое оказались не на своих местах.

Савченко и Щусев слыли в отряде весельчаками, Петрик — напротив — был нелюдим, молчалив.

До последнего времени их ничто не объединяло, разве что были они посланы на один хутор для помощи при уборке урожая. Тем не менее командир определил их в одну тройку, и сейчас они жили в землянке втроем.

Нары в землянке располагались буквой «П». Слева и справа места занимали Петрик и Савченко, в глубине — Щусев.

Поскольку на протяжении уже нескольких недель отряд не предпринимал боевых вылазок и, кроме ежедневных учебных тренировок, время у партизан не занималось, трое часто оказывались вместе в землянке, где Савченко и Щусев разговаривали, а Петрик, лежа на нарах, в основном молчал. Попытки веселых товарищей расшевелить его он встречал полуулыбкой и односложными ответами.

— Борис! — спрашивал его Савченко. — У тебя что, вся биография из «да» и «нет» состоит? Неужели у тебя никогда какого-нибудь «может быть» или «боже упаси» не было?

— Нет, — покорно, но бесстрастно отвечал Петрик.

— Может, тебе хоть какие сны снятся? — добавлял Щусев. — рассказал бы.

— Нет, — как пономарь, твердил Петрик.

— А что, ребята? — Савченко любил развлечься, помечтать. — Кончится война, разъедемся мы по домам» Пойдем в городской сад на танцы. Не так уж мы староваты для танцев. А? Кепка набекрень, сапоги гармошкой» Эх, красота!

— А как насчет женского пола? — спрашивал Щусев.

— С этим у нас все в порядке, — отвечал Савченко, — Героям партизанам — первое внимание. Зря, что ли, третий день без табака сидим?

— А что, парни? — Щусев сел на нарах. — Может, попросимся у командира? Немецкого табачку поискать. Пускай фриц с нами поделится.

— Не пустит командир. — Савченко с сожалением вздохнул.

— А ты просился? — не унимался Щусев.

— Без толку кабана доить, — Савченко не верил в удачу.

— А я вот завтра попрошусь!

— Одного не пустят, — сказал Савченко.

— А я за всех троих попрошусь! Борис, пойдешь?

— Пойду, — сказал Петрик.

— И то! — Савченко тоже взял азарт. — Давно из лесу носа не высунем. Ну — на железку, это — ладно. Там — дело за разведкой. А просто — немцам нервы пощекотать, табачком разжиться. А?

Утром Щусев стал на пороге командирской землянки.

— Разрешите, товарищ командир?

Командир отряда — коренастый усач, бывший агроном — повернулся, спросил:

— Что тебе?

— Ноги размять бы. Засиделись.

— Не имею разведки. Будет разведка, разомнетесь.

— Да я не о железке. Пощупать бы где-нибудь у немцев под ребрами.

— И угробить отряд? — Командир был недоволен.

— Зачем же всем отрядом? — улыбнулся Щусев. — Мы бы втроем. Может быть, табачком разживемся. Сами ведь какой день не курите?

— План есть? — спросил командир.

— Кое-что придумали. — Щусев шагнул внутрь землянки. — На подъезде к Буйничам перелесок есть. В Буйничи немцы награбленное свозят, там-то гарнизон, но в перелеске их можно накрыть. Они и думать не думают, что под носом у гарнизона их партизаны встретят.

— А как до перелеска доберетесь?

— Да мы же счастливые! — широко улыбнулся Щусев. — В прошлый раз с хутора все добрались. Опыт имеем.

— Хватит ли вашего опыта на два раза? — усмехнулся командир.

— Вот. заодно и проверим, — шутил Щусев.

Командир молчал, и улыбка пропала у Щусева, он уже сдвинул на затылок кепку, вздохнул, хотел повернуться к выходу. Но командир неожиданно сказал:

— А что, попробуйте!

— Так мы завтра на рассвете! — обрадовался Щусев.

— Почему на рассвете? — спросил командир.

— Мы опять хотим поодиночке туда идти. Уже там, в перелеске, соберемся. Поодиночке ночью трудно. А днем мы умеем.

— А через луга как? Через овраг?

— А это мы уже вечером, — объяснил Щусев. — Как раз к вечеру подойдем. На следующее утро с немцами потолкуем, а еще через день — в отряд. Так мы обмозговали.

— Лады! — сказал командир. — Без табака и соли партизану трудно.

Щусев вернулся в землянку.

— Ну! — крикнул он. — Стирайте портянки, до рассвета должны высохнуть.

— Разрешил? — не верил Савченко.

— Командира надо уговаривать, как девушку, — сказал Щусев. — Правда, Борис?

— Не знаю, — сказал Петрик.

Они вышли на рассвете — каждый по своей тропе — и вечером собрались в перелеске у Буйничей, благополучно его достигнув, но им не пришлось дожидаться там утра: они были обезоружены и взяты под стражу группой, которую послал им вслед Порадельников. Группа доставила всех троих в бригаду.

Вообще-то у Порадельникова были иные планы по выявлению предателя, но о них не имеет смысла говорить, так как пришлось от них отказаться.

Дело в том, что через несколько часов после того, как Савченко, Щусев и Петрик покинули расположение отряда, в лесу был найден еще не успевший остыть труп нашей связной Раи Голиковой. Она была убита пулевым ранением в сердце, а возле нее лежал пистолет, из которого Рая тоже успела выстрелить.

Порадельникову некогда было раздумывать: в этот лес полицаи нос не совали, немцы были далеко, а, кроме троих, никто из ближайших отрядов не отлучался. Во избежание новой трагедии он отдал приказ о немедленном аресте Савченко, Щусева и Петрика.

Я прибыл к землянке Порадельникова, когда он закончил допрос и сидел за столом в глубоком раздумье.

— Ну? — спросил я.

— Чудеса в решете! — сказал он. — Все, конечно, отдираются. И можно подозревать каждого.

— Что ты предпринимаешь?

— Пока что послал людей по их маршрутам. Каждый из них делал два привала на маршруте. Надо проверить показания. Понимаешь, Рая найдена примерно на равном расстоянии от каждого названного маршрута. Убийца должен был сделать довольно большой крюк. А они пришли к месту так: первым Савченко, вскоре Щусев и лишь через полтора часа Петрик. Но Савченко говорит, что он останавливался дважды за день по десять минут. Щусев — дважды по полчаса. А Петрик тоже дважды отдыхал, но точного времени не помнит. Утверждает, что оба раза около часа.

— Скорость движения соотнес с расстоянием? — спросил я.

— Соотнес. При нормальной скорости Савченко отпадает, да и Щусев тоже. А вот Петрик, если он отдыхал совсем немного или вообще не отдыхал, мог и успеть сделать такой крюк.

— А зачем такой крюк мог понадобиться?

— Ну… — сказал Порадельников, — самое вероятное — к тайнику за связью ходил. Другое в голову не идет. Свидания он не имел возможности назначить…

— А если свидание было назначено заранее? — предположил я. — Скажем, периодичное. Через день в такое-то время. И этот день совпал.

— Вряд ли, — сказал Порадельников. — Это место у нас на глазах.

— Из какого оружия убита Рая?

— В том-то и дело, — вздохнул Порадельников, — что пулю не нашли. Я сам туда ездил. Так что вполне вероятно, что Раю убили из ее пистолета и подбросили его. Мы ведь с тобой не можем здесь ни дактилоскопическую экспертизу провести, ни баллистическую. Я вот еще о чем думаю. Зачем ему надо было убивать ее? Опознала она его, что ли?

— Не обязательно, — возразил я. — Вполне вероятно, что он просто не хотел иметь свидетелей своего маршрута. А почему эти трое взяли моду ходить поодиночке?

— Твердят, что получилось один раз. Случайно. Решили во второй раз попробовать. Будешь допрашивать сам?

— Давай! — решил я.

Первым привели Савченко.

— Садитесь, — сказал я.

Савченко сел, настороженный, осунувшийся, во взгляде у него был даже не страх, а задавившая его безнадежность. Ни он, ни его напарники не знали, в чем подозреваются. Впрочем, один-то, конечно, знал, и может быть, именно Савченко.

Я отметил, что он не обращается ко мне с просьбой объяснить причину ареста.

— Вы пришли в перелесок первым? — спросил я.

— Да. — Он отвечал не по уставу — то ли чувствовал себя уже не бойцом, а арестантом, то ли безнадежность заглушила в нем все, даже желание встать при обращении командира — он не шелохнулся, только опустил голову.

— С хутора вы возвращались прошлый раз поодиночке, — сказал я. — Кто предложил это?

Савченко поморщился, припоминая, ответил:

— Петрик, да, Борис Петрик.

— Как он объяснил это?

— Немцы заняли район… — с паузами стал объяснять Савченко. — Перекрыли дороги… Оставаться на хуторе было нельзя… Решили уходить… Я предложил идти через горелое болото… Щусев отказался… Мы заспорили.

— Какой маршрут предлагал Щусев?

— Через деревню Высокое. Мне казалось, что там уж точно мы на немцев нарвемся. Вот тогда Петрик и предложил поодиночке идти.

— Какой маршрут выбрал Петрик?

— Мимо Полянок. Лесом. Это он нам уже потом рассказал. Когда расходились с хутора, он сказал, что еще не знает, как пойдет…

Савченко замолчал, ожидая следующего вопроса.

Откровенно говоря, готовых вопросов у меня не было, было лишь ощущение, что разгадка лежит где-то возле этих самых маршрутов.

— Прошлый раз ваш маршрут был самым длинным, — сказал я, — а вы пришли в отряд первым. Чем вы это объясняете? Кстати, и в этот раз вы опередили Щусева и Петрика.

— В прошлый раз дело было не в длине маршрута, — отвечал Савченко. — Просто я был прав, я прошел почти без задержек. Щусев полдня отлеживался в овраге, а Петрик вообще целый день пережидал.

— Петрик и в этот раз пришел в перелесок последним?

— Да.

— Он всегда такой неторопливый?

— Не знаю, — вздохнул Савченко. — Мы ведь недавно вместе.

Савченко в землянке сменил Щусев. Сразу стало понятно, что передо мной совсем другой характер, хотя говорили, что они чем-то похожи друг на друга. Но если веселость и бойкость, слетев с Савченко, обнажили подавленность и меланхолию, то Щусев по-прежнему не сдерживал своего темперамента.

— Товарищ командир! — заговорил он, войдя. — Да что же это! Ну пожалуйста, ну хоть скажите, в чем дело?! За что нас так?

— Садитесь, Щусев, — предложил я.

Он сел, но на краешек табуретки, словно готов был вскочить в любое мгновение, потому что волнение забирало его всего, не давало сидеть без движения.

— Прежде всего возьмите себя в руки, — сказал я. — То, в чем мы должны разобраться, требует спокойствия.

Он усмехнулся, и я понял, что значит его усмешка — тебе-то, мол, легко быть спокойным, а мне-то каково. Непонятным было другое — игра это или правда.

— Покидая хутор, вы отказались от предложения Савченко идти через горелое болото, — напомнил я. — Почему?

— Так ведь!.. — Он действительно едва не вскочил, но я жестом остановил его. — Зачем же это самым длинным путем идти?

Однако Савченко пришел первым.

За ним разве угонишься? — Похоже было, что Щусев в чем-то обвинял напарника. — Он свои мослы быстрей лошади раскидывает!

— Вы городской человек, Щусев, — сказал я. — А в разговоре у вас что-то деревенское.

— Родом я из деревни, — Щусев неожиданно погрустнел, и это успокоило его.

— Из какой? — спросил я.

— Из Даниловки. Калининская область. Ежели по прямой отсюда, так недалеко будет. Шестнадцати годов только в город перебрался. В Кимры. В фабзауч. Да город-то наш старый, там по-новому мало говорят.

«Играет или правда?» — спрашивал я себя, чувствуя невольную симпатию к Щусеву.

— Ас Петриком почему не пошли вы?

— Это с хутора, что ли? — переспросил Щусев. — Да он, когда услышал, что мы по-разному предлагаем, вроде обрадовался даже. Чего ж бы я стал набиваться?

— Кто в группе на хуторе был старшим?

— Вообще-то я, — усмехнулся Щусев, — только мы там, на сельских-то работах, как-то забыли об этом.

— О таких вещах не забывают. Что же получается? Один у вас слишком скорый, другой слишком медленный. А вы — где-то между ними? Так сказать, нормальный человек?

— Товарищ командир! — снова заволновался Щусев. Вы меня извините. О чем у нас разговор?

— О маршрутах — Савченко, Петрика и вашем.

— О своих я начальнику разведки все подробно доложил, — сердито ответил Щусев.

Петрик поразил меня угрюмостью. Это была доходящая до полного равнодушия, до полного спокойствия угрюмость. Такая угрюмость не бывает свойством характера, она воспитывается — нуждой, бедой, необходимостью что-то постоянно скрывать.

Я тут же понял, какой вопрос задам ему первым. Мне хотелось сравнить впечатление от ответа Щусева с его ответом.

— Вы родом из Перми, Петрик?

— Да. — Он не смотрел на меня, голос прозвучал глухо и бесстрастно..

— Всю жизнь прожили там?

— Нет.

— А подробней?

— Биографию рассказать? — не поднимая глаз, по-прежнему глухо и бесстрастно спросил Петрик.

— Вкратце.

— Родился в Перми. Родителей не помню. Хорошо помню только детский дом под Смоленском. Мне уже двенадцать было. Потом, значит, в Смоленске работал. Все.

— Кем работали?

Он ответил не сразу:

— Сварщиком.

Хорошая профессия, — сказал я. — При случае тягу заварить сможете?

— Отчего ж? — Он впервые поднял на меня глаза — тяжелые, холодные. — Смогу.

— Почему вы предложили уходить с хутора поодиночке?

— Надоели они мне со своей трепотней. — Петрик вновь опустил глаза.

— Вы не любите своих напарников?

Не люблю.

— За что?

— За все, — ровным голосом сказал Петрик.

— Ну а конкретно? Вам ведь с ними воевать приходится. Такие отношения к хорошему не приведут.

— Не мастер я объяснять, — ответил Петрик. — Не люблю, и все.

— В какой группе вы хотели бы оказаться?

— Ни в какой.

— Вам воевать надоело?

— Я этого не сказал. — Петрик бросил на меня еще один взгляд. — Мне все равно, в какой группе. Люблю или не люблю здесь ни при чем.

— Почему вы оба раза последним прибывали на место?

— Так получалось.

В землянку вошел Порадельников, и Петрика увели.

— Ну что? — спросил я начальника разведки.

— Новые чудеса, — сказал Порадельников. — Обнаружена только одна стоянка Петрика вместо двух. Ну это — прямая очевидность. А вот косвенная: короткие стоянки Савченко так заметны, словно он их специально на случай нашего расследования готовил.

— А Щусев?

— А у Щусева все как должно быть. Стоянки на месте. И едва обнаружены. Так что хоть все подозрения снимай.

— А почему с иронией говоришь? — спросил я.

— Потому что — смотри. Против Петрика улика — соврал. Против Савченко подозрение — слишком уж явное алиби. А против Щусева никаких подозрений — а может, это от мастерства? Убил-то ведь один, а не втроем. Но и это не доказательство, что они не в сговоре.

— Нет, это, пожалуй, доказательство, — возразил я.

— Почему?

— Ну кто же станет трех агентов вместе держать?

— Может, всех троих на Большую землю отправить? — предложил начальник разведки.

— Своих дел там не хватает!

— Да, это верно, — вздохнул Порадельников, — Вот ты говорил мне: создай условия, когда враг себя сам проявит. Разве сейчас не условия? По логике этот сукин сын других топить должен, а они — нет, не проявляют себя.

— Уже проявили, — сказал я, подумав о Рае. — Только не у нас с тобой на глазах.

— Погоди, командир. — Порадельников задумался. — А ведь ты прав, они себя проявили. Ты говоришь — не на наших глазах. Ну, это пусть так этот сукин сын думает, а мы рассмотреть должны.

— Давай сюда Петрика, — сказал я.

Петрик вошел такой же угрюмый, так же равнодушно сел на табурет.

Порадельников устроился в углу вести протокол, и я в очередной раз улыбнулся этой его щепетильности в процессуальных делах.

Однако было не до улыбок.

— На вашем маршруте, Петрик, — сказал я, — не обнаружена указанная вами стоянка. Чем вы объясните это?

— Не знаю. — И по-прежнему глаза вниз.

— Вы понимаете, что при военной обстановке… — начал я, но неожиданно Петрик перебил меня:

— Я докажу свою преданность. В бою. Кровью.

— В бою-то ты доказывал, — сказал Порадельников из угла. — А сейчас, может быть, важнее здесь доказать. Вот этого ты понять не хочешь. Вряд ли у тебя будет возможность пойти в бой, если мы здесь не разберемся.

Петрик поднял глаза, и мне показалось, что он ждет от меня защиты.

— Сколько стоянок вы делали? — спросил я. — Одну или две?

— Значит, если меня не в бой, то куда? — вопросом на вопрос ответил Петрик. — В расход, что ли?

— А ты что хочешь? — сказал Порадельников. — Чтобы тут для тебя тюрьму построили?

Смутная догадка мелькала у меня, но я никак не мог ухватить ее.

— Петрик! — позвал я. Наконец наши глаза встретились на несколько мгновений, и я понял: он не боится смерти.

«Чего же он боится?» — спрашивал я себя, потому что был уверен: что-то его пугает. Я искал единственно точный вопрос, но меня опередил Порадельников и, как оказалось, случайно попал в точку.

— Отправим тебя на Большую землю, — сказал начальник разведки. — Там разберутся — кто ты и откуда.

Судорога прошла по угрюмому и бесстрастному лицу Петрика, он машинально вытер ладонью сухие губы.

— Если не веришь мне… — начал Петрик, сделал короткую паузу, словно споткнулся на фразе, и закончил: — Расстреляйте тут же на месте.

Конечно, можно проследить всю цепочку, по которой я пришел к выводу. Очевидно, она такая: Петрик сделал паузу после «не веришь мне», он обратился к командиру на «ты», тут же спохватился и перешел на «вы», но не этим была вызвана пауза, пауза была вызвана тем, что он хотел произнести еще одни слова…

Но эта цепочка прошла у меня в голове мгновенно, я сразу понял, какие слова проглотил Петрик: «Если не веришь мне… гражданин начальник».

— Сколько у вас сроков, Петрик? — спросил я.

Он долго молчал, потом поднял голову, жалко и беспомощно улыбнулся:

— Четыре.

Порадельников смотрел на Петрика с сочувствием.

— Какие? — спросил я.

— Сперва три года отмантулил. — Петрик отвечал с сожалением, относящимся к чему-то другому, и говорил с несвойственным ему многословием. — Домушничал малость. Потом пять, потом семь за те же грехи. Потом десять дали, да война началась.

Он словно испытывал облегчение, даже улыбнулся.

— Так сколько ты стоянок-то сделал? — спросил Порадельников.

— Одну, — просто ответил Петрик. — Да и то минут на пять. Мне от маршрута на добрых десять километров надо было отклониться. Некогда было отдыхать.

— По какому же ты делу отклонялся? — Порадельников даже привстал.

— Ты, начальник, не суетись, — заговорил Петрик с интонациями, очевидно, привычными ему по прошлой жизни. — Я ведь смерти не боюсь нисколько. Для меня ведь окружение только отсрочкой было. А уж в партизаны попал — так просто праздник.

— Объяснитесь, Петрик, — потребовал я.

— Нет, командир, — улыбаясь, он покачал головой. — Не того вы спрашиваете. Разрешите представиться — рядовой штрафного батальона Николай Иванович Туров Уроженец города Балахны Горьковской области. Бывший беспризорник, сварщик, но более всего зека. Во время лобовой контратаки на позиции противника оказался в окружении. В лесу обнаружил труп рядового Петрика и взял его документы. Для того, чтобы, вернувшись к своим… Ну, сами понимаете.

— Так, — сказал Порадельников. — А что же за крюки ты тут выделывал?

— Ну, свою-то визитку я совсем сжигать не хотел, — усмехнулся Туров-Петрик. — Спрятал ее. Потом решил сожгу все-таки. На хуторе аж обрадовался, что есть возможность одному пойти. Зашел, значит, на могилу своего прежнего имени, откопал документ, с которым — только в тюрьму, и чувствую — нет, не могу. Похоронил обратно. А тут в отряде опять меня тоска взяла — а что, если найдет кто-нибудь. И снова мне фарт — одному по лесу пройтись. Я сразу — туда.

— Сожгли теперь? — спросил я.

— Нет! — с отчаянной удалью ответил Туров-Петрик. — Вынул, поглядел, понял — какой-никакой, а ведь Туров я! Ведь это Туров, как признает начальник разведки, некоторую пользу в отряде принес.

— Идите, Туров, — распорядился я после того, как Порадельников выяснил месторасположение «могилы» Туровской фамилии.

Турова увели. Мы с Порадельниковым смотрели друг на друга.

— Да-а! — протянул Порадельников. — Каких поворотов не вносит в судьбы война! — И тут же оговорился: — Если все это не липа.

— Эту липу легко проверить. — Я уже думал о другом. — Вот послушай-ка. На крюк в двадцать километров Туров тратил четыре часа. Это нормально. Савченко пришлось бы сделать крюк в тридцать километров, и было у него на это три часа. При условии, что весь остальной путь он шел с нормальной скоростью. Но если остальной путь он шел быстрее, то мог высвободить на отклонение от маршрута от четырех до пяти часов. А теперь посмотрим, что получается у Щусева. В общем, при таком грубом подсчете — то же самое. Итак, убийца добирался до перелеска со скоростью хорошего спортсмена. Ты знаешь, когда я служил на границе, у нас рассказывали легенды о пограничнике по фамилии Шаль. Однажды он определил бандитов по обуви.

— Так, так, так, — Порадельникова охватил азарт, он понимал, куда я клоню.

— Воспользуемся опытом Шаля, — продолжал я. — Только нас будут интересовать не сапоги, а ноги. Сапоги и у Савченко, и у Щусева кирзовые. В сапогах даже хороший спортсмен на бегу натрет ноги. А, начальник разведки?

— Высший класс! — похвалил Порадельников и пошел из землянки.

Однако вернулся он без энтузиазма.

— Ноги стерты у обоих.

Несколько минут мы сидели в молчании. Мне было жаль своей догадки, не хотелось расставаться с ней.

— Слушай, начальник разведки, — сказал я. — При беге и при ходьбе одинаково ноги стирают? Ну-ка, давай подумаем. Мы ведь с тобой анатомию в школе учили.

— Ха! — Порадельников всплеснул руками. — Почему это мы должны знать? У нас фельдшер есть!

Александра Павлюченкова не то что не понимала вопроса, но ей не хотелось подводить нас. Она ответила не сразу.

— Я не думаю, — наконец стала объяснять Павлюченкова, — что можно совсем безошибочно отличить эти на-тертости на стопе. Но вот у бежавшего человека… особенно, если это спортсмен с хорошо развитыми икрами… сапоги натрут икры. Голенищами натрут.

— Есть! — закричал Порадельников, ударив кулаком по столу. — У Савченко есть!

Мы не успели вызвать Савченко, потому что вошел за меститель Порадельникова и доложил:

— Задержанный хочет что-то сообщить.

— Который? — спросил я.

— Савченко.

Несколько прошедших часов заметно изменили Евгения Савченко. Было видно, что мысль его сейчас работает напряженно и настороженно.

— Вы хотели что-то сказать? — спросил я.

— Так точно, товарищ командир. Дело в том, что я все это время думал. Если я не ошибаюсь, вам очень важно знать — действительно ли каждый из нас прошел тем маршрутом, который он называет…

— Почему вы так считаете? — спросил я. — Откуда вы знаете, что нас также интересуют маршруты Петрика и Щусева?

— Если я не прав, извините. — Савченко не смешался, он лишь постарался виновато улыбнуться.

— И все же — что вы хотели сообщить?

— Собственно, две вещи. Одна касается меня. На маршруте меня видела наша связная. Кажется, ее зовут Рая.

«На что он рассчитывает?» — лихорадочно думал я. А сам спросил:

— Где и когда?

— Около семи утра. У медвежьей тропы.

«На что он рассчитывает? Так, так, так. Медвежья тропа на его маршруте. Если, дескать, Рая была там около семи утра, то…»

— А что за вторая вещь? — спросил я, чтобы не выдать Савченко своего волнения.

«…то до десяти часов, когда она была убита…»

— Вторая вещь достаточно щекотлива, — сказал Савченко, — и я, с одной стороны, боюсь ошибиться, но, с другой стороны, наверное, не могу молчать.

«…Рая могла сама дойти до места убийства».

— Так говорите, — предложил я.

— Дело в том, — смущенно начал Савченко, — что у меня есть подозрения… что Щусев отклонился от маршрута.

Я заметил веселые огоньки в глазах Порадельникова.

Правильно, Савченко начал топить других.

— Какие подозрения? — поторопил я.

— Щусев — спортсмен. В прошлом — отличный спортсмен. Когда мы шли с хутора, это не имело значения. Тогда были другие условия. Но в этот раз ничто никого из вас не задерживало. А Щусев пришел значительно позднее меня. Я даже спросил его, где это он задержался. Ему не понравился мой вопрос. Он обычно веселый, а тут ответил мне грубостью. Сказал, что я слишком часто сую нос не в свои дела. Он старший в группе. Я смолчал.

Теперь я мог не торопиться с вопросом — сделать вид, что обдумываю сказанное Савченко. Впрочем, я и действительно обдумывал его слова, только не так, как он предполагал.

Версию о том, что Рая могла оказаться на медвежьей тропе, он придумал неплохо, отметил я. Но почему он избрал мишенью Щусева, а не Петрика? Здесь должна быть какая-то логика. И кажется, я понимаю ее. Он считает Петрика тихоходом, с его точки зрения, бессмысленно доказывать, что Петрик успел сделать такой крюк, и лучше навести подозрение на Щусева.

«Ну что ж, — думал я, — если мы с Порадельниковым и правы, то заставить Савченко говорить правду будет непросто».

— Вы натерли ноги? — спросил я Савченко.

— Да, — ~ быстро ответил он. — Сапоги не по мне. Даже в икрах натирают.

— Сколько вы носите эти сапоги?

— Год.

^ И раньше они натирали в икрах?

— Вы знаете, нет, — сказал Савченко. — Но недавно я просидел в них в болоте. И, высохнув, они стали натирать.

Никогда в жизни я не решился бы на то, на что решился сейчас. Но у нас не было времени возиться с Савченко, а разоблачить агента было необходимо. Собственно, я не столько добивался признания Савченко, сколько хотел окончательно убедиться в правоте наших подозрений. И я позволил себе некоторую авантюрность приема.

— Товарищ начальник разведки, — повернулся я к Порадельникову, но старался не упускать из виду Савченко. — Отведите Савченко в лазарет. К Рае. Ему будет приятно убедиться, что она не умерла и сможет подтвердить его показания.

И Савченко дрогнул — лишь на мгновение, он тут же стал искать выход, глаза его напряглись, на лбу выступил пот, но нас с Порадельниковым уже мало интересовало его состояние.

Впрочем, вскоре он понял свое поражение и стал давать показания, стараясь опередить наши вопросы.

Его заслали к нам год назад, и поначалу он ухитрялся передавать некоторые сведения, но с усилением бдительности в бригаде делать это стало все труднее, а в последние месяцы он не мог даже добраться до тайника, где получал распоряжения. Наконец ему удалось отправить Щусева с предложением к командиру отряда. Савченко, естественно, не знал, что командир ждал этого предложения и охотно разрешил вылазку тройки Щусева.

Бывший стайер Савченко сразу взял старт к тайнику. Но по дороге его заметила Рая. Савченко понял, что она непременно расскажет о бегущем в пятнадцати километрах от своего маршрута партизане. Ему не представило большого труда отобрать у Раи пистолет, убить девушку, подбросить пистолет к трупу и скрыться.

Это были горькие сведения, полученные от Савченко.

Он сообщил нам и важные для бригады данные.

В тайнике Савченко обнаружил распоряжение любыми средствами попасть в «плен» к немцам и после этого, оказавшись в концлагере, встретиться там с Рыжим Валентином для получения дальнейших инструкций.

На все случаи этой акции Савченко давались пароли.

Нас заинтересовала вся изложенная Савченко история, дополнительная проверка показала, что теперь он говорит правду, и поэтому дальнейший допрос велся в присутствии разведчика Виктора.

— Кто инструктировал вас после разведшколы? — спросил я Савченко.

— Гауптман. Его называли Отто.

— Особые приметы?

— Неряшлив. Говорит громко. Высокий. Родинка на подбородке.

— С кем вы имели контакт кроме гауптмана Отто перед засылкой в отряд?

— Ни с кем. Гауптман предупредил меня, что мое задание специальное. Чтобы я не усердствовал по сбору сведений, лишь бы время от времени наведывался к тайнику, и тогда нужный приказ найдет меня.

— Как вы собирались его выполнить?

— Получив приказ, я решил, что исполню его уже в перелеске. Убью Щусева и Петрика. И пойду в Буйничи с паролем.

— Почему вы не привели решение в исполнение? Ведь когда пришел Щусев, вы могли расправиться с одним, что было бы легче. А потом с другим.

— Я не был гарантирован, что Петрик не на подходе. Он мог бы услышать выстрел. Когда явился и Петрик, я уже хотел сделать это, но тут нас арестовали.

Потом мы сидели в моей землянке — я, Порадельников и Виктор.

— Ну что, Витя? — спросил я разведчика.

— По-моему, это выполнимо, — ответил бывший учитель с обычной своей спокойной улыбкой.

Так начался еще один бой на невидимом участке фронта в районе реки Суржа.

Но о нем несколько позже, потому что ему предшествовали события в Минске.

Киршке чувствовал себя прескверно. У него было впечатление, что ничто в его судьбе от него не зависит.

Он отдавал распоряжения, он решал вопросы жизни и смерти, он собирал досье, от которых зависело благополучие даже высших чинов, — казалось, как тут не наслаждаться своей тайной и явной властью.

Он мог бы наслаждаться ею, если бы хоть намек был на то, что в своей судьбе он хозяин. А этого не было.

То одно, то другое напоминало ему, что он, Киршке, лишь песчинка, которая может быть вдавлена в грязь любым сапогом.

Никто еще не заставлял его задумываться об этом так часто, как Клюгге. С появлением этого человека, с получением приказа не только обеспечивать его деятельность, но и подчиняться ему беспрекословно в жизни Киршке произошел перелом — каждое свидание с Клюгге выбивало Киршке из седла, напоминало ему о прошлых и нынешних грехах, грозило, унижало, растаптывало.

Он уже понимал, что Клюгге известна вся его подноготная — даже венские неудачи с вербовкой Карла Фрейнда.

Последние дни он считал, что и думать нечего об устранении Фрейнда, поскольку тот находился под крылом у Клюгге. Но вот он узнал сногсшибательную новость, которая вроде бы должна была принести ему удовлетворение, а принесла новые беспокойства.

Фрейнд станет главным обвиняемым на сфабрикованном процессе против антикварной конторы Клюгге, а сам Клюгге в какой уже раз попросту исчезнет с горизонта.

Казалось бы, с Карлом покончено. Но Киршке подозревал, чем может окончиться расследование. Намеки Клюгге о венской истории с Фрейндом на допросах станут явью, и, начав со свидетельской скамьи, Киршке переместится на скамью подсудимых.

Судьба была настолько зла к Киршке, что именно ему поручили организовать состав преступления Генриха Клюгге (бежавшего в неизвестном направлении) и Карла Фрейнда, юрисконсульта.

Это поручение надо было выполнить в ближайшее время.

Однако, понимая безвыходность своего положения, Киршке не собирался мириться с ним, бездействовать и ожидать единственно возможной развязки. Он искал выход.

«Если «сбежал» Клюгге, то почему бы не «сбежать» и Фрейнду? — наконец решил он. — И тогда, при попытке к бегству…»

— Гауптман! — окликнул он на улице Розена. — На пару слов.

— Что угодно? — холодно и настороженно спросил Розен.

— Ровным счетом ничего, — осклабился Киршке. — Разве что могу оказать услугу вашему другу.

— Какому другу? — Розен еще более насторожился.

— Карлу.

— В чем дело? — Нервы изменили Розену, он почти выкрикнул.

— Естественно, сугубо конфиденциально, и — никаких ссылок на меня. Похоже, что антикварная контора должна будет нести ответственность за финансовые злоупотребления в особо крупных размерах. Думаю, это коснется обер-лейтенанта.

— При чем здесь я? — Розен не мог успокоиться.

— Судите как хотите. — Не прощаясь, Киршке пошел прочь недовольный собой.

Гестаповец и абверовец забеспокоились о разном. Киршке — о том, не напрасно ли он заговорил с Розеном. В такой ситуации гауптман мог забыть о дружбе, и тогда поведение Киршке толковалось бы не так, как хотелось гестаповцу. Он не знал, что с этой стороны ничто ему не грозит, и вновь раздраженно сетовал на судьбу.

Розен же попросту испугался. Его участие в последних событиях, его оценка их никак не предусматривали подобных осложнений у Фрейнда. Карла надо было либо убрать, либо спасти.

Ощущение опасности у Розена притупили деньги, вырученные за перстень. Их оказалось больше, чем он ожидал, и ювелир, с которым он имел дело, намекнул, что такие сделки в будущем будут взаимовыгодными. Но деньги кончились скоро — отвыкший от них Розен был излишне нерасчетлив. После этого ощущение опасности возвратилось, но уже был известен способ приглушить его. Однако Карл откровенно избегал встреч с ним. Дважды даже велел своей «баронессе» сказать, что его нет дома.

Сообщение Киршке оказало неожиданное действие на Розена — он вдруг сразу убедился, что все подозрения относительно причастности Карла к русским были напрасны. Какой разведчик может оказаться финансовым жуликом? Но с другой стороны, его собственная безопасность оказалась под серьезной угрозой — расследование деятельности Карла не сулило ему ничего хорошего.

Розен понимал, что основной куш сорвал в операциях конторы Клюгге, но Клюгге конечно же выйдет сухим из воды, и Карлу придется отвечать за все-и за свои махинации, и за чужие.

Итак — или убрать Карла, или спасти его.

Он не стал обдумывать, как сделать то или другое, он решил сначала выбрать, что следует предпринять. И сразу отправился к Карлу с намерением любым способом добиться встречи с ним.

— Господина Фрейнда нет дома, — сказала соискательница титула баронессы, и было видно, что она лжет.

— Скажите господину Фрейнду, — Розен старался говорить громко, — что у меня больше не будет времени приходить к нему.

— Господина Фрейнда нет дома! — упрямо повторила старуха.

— Скажите господину Фрейнду, — почти кричал Розен, — что это чрезвычайно важно.

— Я уже пришел, — донесся голос Карла из комнаты. — Пустите его.

Старуха, равнодушно хмыкнув, отошла от двери.

Розен вошел в комнату, не поздоровавшись, сел на диван.

Карл брился, видел Розена только в зеркале, не поворачивался.

— Как это понимать, Карл? — спросил Розен.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты нарушаешь условия нашей конвенции.

— Я надеялся, что ты начнешь с извинений. — Карл повернулся к Розену. — Ия подумал бы, принять их или нет. Ты же начал с обвинения меня в тех грехах, которые совершил сам. Хотя в действительности у нас подобных условий не было, но ты прав — доверие друг к другу мы считали обязательным. Однако ты нарушил его сразу же, послав за мной…

— Перестань, Карл, — перебил Розен. — Ты прекрасно понимаешь, что тогда все было иначе, чем сейчас.

— Что изменилось?

— Ну… — Розен замялся, но тут же решил быть откровенным. — Перстень хоть и ничтожное, но все же доказательство…

— Ты уже продал его? — спросил Карл.

«Ладно, — подумал Розен. — Через десять минут ты будешь заикаться передо мной».

— Да, — сказал он. — Я продал его. Я хотел знать цену.

— Сколько взял?

Розен назвал цену.

— Ах, Отто! — Карл вздохнул дружелюбно. — Мало того, что тебе не следовало показывать здесь этот перстень, так тебя еще надули вдвое.

«Надо избавляться от него, — думал Карл. — Вознесенский советовал отдалиться от Розена на ближайшее время». «А не этот ли перстень стал одной из улик против Карла? — думал в это же время Розен. — Мне надо знать, способен ли он, спасенный мной, приносить деньги. Иначе говоря, способен ли он заплатить за свое спасение, и уж конечно не ту сумму, о которой речь шла вначале. Теперь условия буду диктовать я. Но надо знать, сохранит ли он доступ к драгоценностям, если я помогу ему избежать обвинения в спекуляциях конторы?»

— Может быть, и надули, — сказал Розен. — Может быть, и не следовало демонстрировать перстень. Но все же это меньший риск, нежели довериться тебе, не имея доказательств.

— Тебе хватило грошового перстня? — усмехнулся Карл.

— Нет, Карл, — жестко сказал Розен, — мне хватило другого.

«Внимание! — скомандовал себе Карл. — Дело не в том, что он говорит. Дело в том, что у него изменилась интонация».

— Чего же тебе хватило, Отто?

— Слушай меня внимательно. Ваша контора в ближайшем будущем лопнет. К ней предъявляют большие претензии. Конечно, в ответе окажется не Клюгге. Ты — кандидатура номер один на главного виновного.

«Даже Вознесенский не учитывал такой возможности», — успел подумать Карл, а сам, уже привычный к неожиданностям, отвечал в это время:

— И ты хочешь выяснить судьбу драгоценностей. Нельзя ли получить их сейчас, а уж потом пустит меня в расход. Ты ведь не допустишь меня до суда, Отто? Ты же боишься, что я назову тебя и все условия нашего договора. Так?

— Не совсем, — сказал Розен, довольный, что может теперь диктовать. — Откровенно говоря, этот вариант у меня не первый.

— Поскольку он вообще есть у тебя, то я сейчас же иду с повинной.

«Этого ужа голыми руками не возьмешь», — подумал Розен.

— Я пришел к тебе с предложением, Карл.

— С каким?

— Я отведу от тебя обвинения.

— Как?

— Я сделаю тебя секретным агентом абвера, — тихо сказал Розен. — Моим секретным агентом.

— С сегодняшнего числа? — спросил Карл с издевкой. Он вытер полотенцем лицо, подошел к шкафу, вынул бутылку коньяка. — Кажется, нам надо выпить.

— С удовольствием, — сказал Розен. — Но сначала мы окончим разговор. Это очень серьезный разговор, Карл.

— Я не верю в это, Отто.

— Напрасно, — сказал Розен. — И все же я не стану разубеждать тебя сразу. Сперва скажи мне, как и когда ты рассчитаешься за эту услугу. Тут ведь не обойдешься хересом и коньяком.

— Я не верю тебе, Отто. Ты просто хочешь узнать адрес бургомистра, перед тем, как убрать меня со сцены.

— Сейчас ты убедишься, что это не так. — Розен был спокоен — может быть, потому, что оказался в своей тарелке, вел игру по тем правилам, которые были знакомы ему по службе, а свою службу он знал. — Сейчас ты убедишься, — повторил он. — Мне не нужно адреса бургомистра. Мне нужно твое письмо к жене, где ты пишешь, что должен мне пятьсот тысяч марок, или лучше долларов, которые ты утерял, работая в конторе, и которые я внес за тебя, спасая тебя от суда. Ну как, Карл? Я тоже кое-что понимаю в бизнесе?

— Я должен быть убежден, что мне действительно что-то грозит, — сказал Карл. — Иначе я вполне могу подумать, что все это плохая шутка.

— Бизнесмена должно спасать чутье, Карл. Но если ты хочешь доказательств того, что не сегодня-завтра предстанешь перед судом, точнее — перед военным судом… а еще точнее — того, что я, конечно, не допущу этого… если тебе нужны такие доказательства, можешь обратиться к Киршке. Он, если пожелает, расскажет тебе в подробностях о претензиях к вашей конторе.

— Я имею время подумать? — спросил Карл.

— Думаю, что не имеешь. Мне нужно несколько дней, чтобы составить досье агента, которого я завербовал в прифронтовом отделе абвера. Точнее — нам с тобой нужно несколько дней, потому что о деталях нашего сотрудничества должен быть осведомлен не только я, но и ты. Открывай коньяк, Карл. Пока ты будешь писать письмо, я выпью пару рюмок.

— То, что вы написали это письмо, — рассуждал Вознесенский при встрече с Карлом, — особого значения не имеет. Тем более что скорее всего вы поступили правильно. Изобрел ли Розен всю эту историю, хотел ли просто привязать вас к себе, сказать трудно. Но то, что вы хоть каким-то образом стали причастны к абверу, хорошо само по себе. Тем более что Розен, стараясь доказать вашу полезность абверу, записал в ваш актив достаточно солидные услуги..

— Меня смущает — где он их взял? — улыбнулся Карл. — Ведь они должны быть реальными.

— Уверен, что они реальны, — сказал Вознесенский. — Пожалуй, он ликвидировал какого-то своего секретного агента, числившегося у него под номером, и этим номером стали вы.

— Итак, — Розен заканчивал рапорт гауляйтеру, — я вынужден ходатайствовать перед вами об отмене приказа на арест обер-лейтенанта Фрейнда.

Фон Готберг прочел рапорт и некоторое время сидел в раздумье. Конечно, можно было бы просто так удовлетворить ходатайство гауптмана, но особенно приятно сделать это в пику Клюгге. Послужной список секретного агента Карла Фрейнда объяснит любому разумному человеку, почему гауляйтер отказался выполнить просьбу Генриха Клюгге. Пусть Клюгге поищет иную жертву.

Киршке не успокоился. Прошедшая над головой Карла гроза убедила его лишь в том, что Розен нашел какой-то вы4од для своего приятеля. А это значит, что при необходимости с Карлом труднее будет справиться.

— Все в порядке, Карл, — сказал Розен. — Когда ты собираешься рассчитываться со мной?

— В ближайшие дни это невозможно, — ответил Карл, стараясь выглядеть пьяным. — Надо подождать, пока кончится эта история с конторой. Не беспокойся, кроме меня и Клюгге, никто не разберется в номерах. А Клюгге, ты говоришь, исчез.

— Вот видишь, что значит — нервы, — усмехнулся Розен. — Стоило тебе подрожать за свою жизнь, и ты стал пьянеть после первой рюмки. Нет, милый Карл, мы не имеем времени на отсрочку с расчетом. Скоро большие дела начнутся, Карл.

— Как ты представляешь мою поездку в… ну, в тот самый район? — спросил Карл.

— Правильно! — зло подхватил Розен. — Ты и пьяный не проговоришься. На днях я еду в те места, которые обозначены у тебя на картах. Если нам по пути, могу взять тебя.

— Куда именно ты едешь?

— В район Половца.

— Бери меня с собой, — сказал Карл. — Если можешь.

Лжеконцлагерь был расположен между двумя населенными пунктами, занятыми усиленными немецкими гарнизонами.

Его расположение мы определили, пользуясь полученными от Карла документами. Но для операции, которая была поручена Виктору, мало было знать адрес, А правильнее сказать, по легенде Виктор не мог знать этого адреса и, значит, не мог прийти туда сам. Однако к Буйничам он шел открыто, и вскоре был задержан патрулем. На все вопросы Виктор требовал доставить его к любому зондерфюреру.

За неимением в Буйничах зондерфюрера его препроводили к начальнику гарнизона, который встретил его криком и оскорблениями, но Виктор, не обращая внимания на непристойные выкрики офицера, произнес слова пароля: «Солнце встает в Мюнхене» — и попросил передать их в любое отделение гестапо.

Офицер сбавил тон, посмотрел на Виктора с удивлением и, оставив его под охраной солдат, пошел к телефону. Вернулся он как после взбучки, сказал:

— Ты ждать, — показал на пальцах «три» и добавил: — часа.

Потом он отправил группу солдат прочесать перелесок.

В это же время Розен и Карл подъезжали в штабном вагоне к Половцу. Они были одеты в штатское платье и по внешнему виду могли сойти за кого угодно, чему в немалой степени способствовала обычная неряшливость Розена.

Отто Розен в дороге был возбужден, но говорил о пустяках, и Карл с нетерпением ждал, когда же — он изложит программу их пребывания в городе.

Розен сделал это в привокзальном сквере, вернее, в том, что война оставила от привокзального сквера. Но не только следы воронок от бомб и снарядов портили газон — привокзальную площадь пересекал шрам окопов на случай круговой обороны станции. Немцы боялись партизан. Боялись не налета, а тяжелых и затяжных боев.

Перед тем как идти в гостиницу, Розен и Карл сели на уцелевшую скамью, и гауптман тоном, требующим безусловного подчинения, начал:

— Сутки мы пробудем здесь вместе. Потом я уеду на три-четыре дня. За эти дни ты должен навестить своего бургомистра. Погоди, — остановил он вопрос Карла. — Я знаю, что ты хочешь спросить. Во-первых, как тебе покинуть город? Во-вторых, как обеспечить твою безопасность в этом вояже? Я обдумал это. У тебя есть право взять бронемашину и до роты солдат. Ты никому не должен объяснять — зачем. С таким эскортом явишься к бургомистру под видом инспекции. Походя выяснишь, как идут дела со сбором продовольствия и теплых вещей, и заберешь наши камни. К субботе мы оба должны быть здесь.

— Понял, — сказал Карл.

Сам он подумал: «Успеет ли что-то предпринять Вознесенский? Найдет ли он меня здесь?»

Немецкая пунктуальность подвела — Виктор ждал уже седьмой час. Через окно он видел, как привезли на телеге труп Савченко из перелеска, как отдавал какие-то приказания офицер, судя по жестам, и тут не выбиравший выражений, как сменялись часовые у дверей дома, в котором его держали.

Наконец подъехала машина, из нее легко выпрыгнул человек в полувоенной форме и без погон. Спустя несколько минут этот человек вошел в комнату.

— Солнце встает в Мюнхене, — сказал человек, — но?

— Но и садится там, — произнес Виктор отзыв на пароль.

Хорошо, — улыбнулся человек. — Поговорим в машине.

Выйдя на улицу, Виктор увидел, что кроме легкового «опеля» прибыла и грузовая машина с солдатами в кузове. Эта машина тронулась следом за ними.

Виктор с одетым в полувоенное человеком сидели на заднем сиденье, и тот предложил Виктору папиросу.

— Спасибо! — сказал Виктор, жадно закурил. — Мне с напарником было поручено добыть табака. Партизаны страдают без табака.

— Где и когда вы получили приказ? — перебил его спутник, которого интересовали другие вещи.

— Десять дней назад. В тайнике «Дупло».

— Почему не поторопились?

— Партизаны усилили бдительность, — объяснил Виктор. — Невозможно покинуть отряд без разрешения командира. Кроме того, по приказу я должен был не бежать, а попасть в плен при выполнении задания.

— Правильно, — кивнул человек. — Вас не могли проконтролировать? Ведь в перелеске был только один выстрел, а не перестрелка. Как же вы попали в плен?

— Контроль исключен, — сказал Виктор. — Во-первых, в отряде мне доверяют. Во-вторых, я был осторожен — и птица не подлетала к нам за всю ночь.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно.

— Хорошо, — сказал человек. — Вы знаете, что нужно делать дальше?

— Я знаю только, что попаду в концлагерь. Там мне нужно найти человека.

— Какого?

— Меня учили не отвечать на такие вопросы, — сказал Виктор.

— Правильно, — вновь кивнул человек, одетый в полувоенное. — Значит, партизаны сидят без табака? Чего еще им не хватает?

— Многого, — ответил Виктор. — Но это не мешает им верить в свои силы. А у них есть не только силы. У них есть организация и дисциплина. Мне удалось выяснить расположение лишь нескольких отрядов. Правда, это не входило в мои обязанности.

— Но нужную местность вы знаете хорошо?

— Да, — сказал Виктор. — Заданный квадрат я изучил основательно. Но в этом квадрате никаких партизан нет, — добавил он с легким недоумением.

Спутник не стал отвечать ему.

Виктора везли по глухой, но, как он понял, тщательно охраняемой гитлеровцами дороге. Это было необычным — немцы редко укрепляли малопроходимые лесные дороги.

Через несколько часов езды из-за поворота навстречу «опелю» выехала черная машина. Она затормозила в ожидании «опеля», и «опель» тоже остановился перед ней.

— Вам придется сделать пересадку, — сказал Виктору спутник. — Идите.

Виктор вышел из «опеля» и направился к черной машине. Никто не сопровождал и никто не встречал его. Но как только он подошел к автомобилю, задняя дверца распахнулась.

Виктор влез в кабину и оказался в обществе четверых, не считая шофера, вооруженных автоматами людей. Сидеть было тесно, с ним не заговорили и не разговаривали на протяжении всей дороги.

Черная машина подъехала к грубо сбитым, тяжелым воротам, по обе стороны от которых тянулись ряды колючей проволоки и видны были вышки с часовыми.

Так же молча ему приказали выйти из кабины и направиться к двери в воротах.

За воротами, за колючей проволокой тремя рядами тянулись бараки, а справа от них стояла большая изба, возле которой были солдаты с автоматами.

Сопровождающие показали, что Виктору нужно идти в избу. Никем не остановленный, он поднялся на крыльцо, толкнул дверь, прошел в коридор, а потом еще через одну дверь в комнату.

В комнате за накрытым к богатой трапезе столом сидел розовощекий молодой гестаповец.

»— Прошу! — с улыбкой сказал он Виктору и показал на стол.

Узнав, что Карл прибыл в Половец, я решил встретиться с ним сам.

Порадельников отнесся к моей затее хмуро, но, очевидно, понял, что на этот раз меня не отговорить, и ушел обдумывать план моей встречи с Карлом.

Безгин разделял настроение Порадельникова.

— Зачем ты делаешь это? — спросил Игорь Борисович, Что я мог ответить ему? Что у меня в кармане по-прежнему лежит дальний билет? Что война скоро кончится, а мой путь по этому билету будет продолжаться? Что я уже интуитивно думаю о будущем, в котором, может быть, нам еще придется рука об руку идти с Карлом?

Нет, в те дни я не мог сформулировать свой ответ так четко. Я сказал:

— Вознесенский в Минске, а Карлу нужна поддержка.

Для «охотничьей избы бургомистра» мы выбрали заброшенное строение лесничества, привели его в порядок. Бойцы настреляли к столу уток.

Они же переоделись полицаями, а мне был выдан из каптерки бригады роскошный охотничий костюм какого-то бывшего польского помещика. Ждали Карла.

Карл приехал на бронемашине под охраной двадцати гитлеровцев, которых угощали утятиной в просторном сарае.

Мы с Карлом сидели в комнате вдвоем. Я с удовольствием замечал перемены, происшедшие в Карле после нашей встречи с ним у минного поля. Передо мной сидел сильный, волевой человек с несколько ожесточившимися чертами лица, со взглядом, в котором можно было угадать постоянную готовность принять решение.

Он рассказывал о себе подробно, но кратко, и что было особенно приятно — все наши оценки деятельности Карла совпадали с его собственными. Он ничего не утаивал, ничего не искажал, не приукрашивал. Честно признавался, что задуманная операция «Антиквар» осталась невыполненной и по его вине — не хватило его сил и умения действовать в двух направлениях, и в результате Клюгге исчез из поля зрения.

Так же честно он говорил о том, что его очень волнует нынешняя ситуация с Розеном, который ждет от него драгоценностей, что сам он, Карл, не видит из нее выхода.

Я слушал его не перебивая. Знал, что мы разберемся с Розеном и я подскажу Карлу его дальнейшее поведение.

Знали мы и другое, о чем Карлу необязательно было сообщать по разным причинам. Например, то, что работа разведчика никогда не проходит даром и операция «Антиквар» не закончена безрезультатно, а наоборот — начата, и, скорее всего, она будет иметь продолжение. Когда — это вопрос времени. Но доколь уж мы с Клюгге находимся по разную сторону баррикад невидимого фронта, то встреча наша неизбежна. И мы о нем знаем больше, чем он может предполагать. Так что некоторого преимущества в этой операции мы добились, и добились его благодаря Карлу.

Но более всего меня волновало сейчас не это. Меня волновало присутствие Розена в Половце. Нельзя было не связать это с концлагерем, в который должен был попасть Виктор.

Розен знал Савченко в лицо. Под угрозой оказывались и необходимый партизанам срыв плана операции в лжеконцлагере, и жизнь нашего Виктора.

Что мы могли предпринять в таком случае? Налет на концлагерь стоил бы нам многих сотен жизней. И даже в случае успеха не было гарантии спасения разведчика.

Может быть, надо было уже сейчас признать наше поражение в этой локальной схватке с абвером? Ведь никаких оперативных мер в столь короткий срок мы принять не могли. Кто знал — не в это ли время Отто Розен допрашивает Виктора?

Думая об этом, я продолжал слушать Карла, ободряюще улыбался ему, угощал деликатесами нашей кухни.

Судя по шуму за окном, немецкие солдаты чувствовали себя в гостях прекрасно. Будь это действительная встреча агента абвера с бургомистром, в роль которого я так и не вошел, потому что мне не пришлось выйти из дому, так вот, будь эта встреча действительной, достаточно было нескольких автоматных очередей, чтобы гитлеровцы никогда не вернулись с задания. В наши планы это не входило, и бойцы по-прежнему разыгрывали из себя почтительных и гостеприимных хозяев.

Пртом мы с Карлом обсуждали будущие действия, развеивали его сомнения относительно ситуации с Розеном, уточняли детали. Говорили и не о столь близком будущем.

Виктор чувствовал, что усталость становится предельной. Начались вторые сутки его сидения за столом в избе концлагеря, розовощекого гестаповца сменил один, потом другой, третий, четвертый, пятый, а ему все подливали и все не давали встать из-за стола. Когда он ронял голову, его безжалостно обливали ледяной водой, а потом снова улыбались, наливали водку и спрашивали, спрашивали, спрашивали…

«Кто вас инструктировал? Когда вы попали в разведшколу? Кто такой Отто? Кто командир партизанского отряда?» Эти вопросы перемежались с другими: «Вас пытали? Как они добились от вас признания? Какое задание вы получили?».

Казалось, вся его голова набита вопросами, они не давали сосредоточиться.

— Ну, ну, поднимайтесь! — ясно услышал он, открыл глаза и обнаружил себя лежащим на лавке под легким одеялом.

Теперь он уже не знал, когда ему позволили лечь и сколько прошло времени.

Над ним стоял розовощекий, и, судя по улыбке и почти ласковому взгляду, этот розовощекий был доволен Виктором.

— Вы молодец! — услышал Виктор..

Голова разламывалась, но он заставил себя сказать:

— Вот это да-а! Да ведь по пьянке я что угодно нагородить мог.

— Нам не нужны люди, которые городят, — рассмеялся гестаповец и с удовольствием повторил. — Го-ро-дят! Я рад, что вы не из таких людей. Хотите похмелиться?

— Нет! — замотал головой Виктор.

— А рассолу хотите?

— Поможет? — Виктор посмотрел на розовощекого с мольбой.

— Русские считают рассол первейшим средством в таких случаях, — опять рассмеялся гестаповец и тут же сказал серьезно: — Через час вы должны быть на ногах. Вместо рассола примите вот это. — Он протянул две таблетки и стакан воды.

Таблетки помогли почти сразу. Виктор прошелся по комнате, прислушиваясь к себе — внутри все дрожало, но уже можно было сосредоточиться.

— Вы должны найти Рыжего Валентина? — спросил гестаповец.

— Да.

— Вы нашли его. Это — я. Вам осталось назвать последний пароль.

«Нам предстоит дальняя дорога».

— Прекрасно! — радовался розовощекий. — Нам действительно предстоит дальняя дорога. Садитесь и слушайте меня. Мы устроим здесь фейерверк, на это отпущено три тысячи патронов. Часовых перебьем по-настоящему. На месте лагеря должны остаться трупы. Много трупов. Затем мы выстраиваемся в колонну, и вы ведете нас в лес. Мы располагаемся в проверенном вами квадрате, и тогда вы связываетесь с командирами близлежащих отрядов. Рассказываете, как попали в концлагерь, как вошли там в подпольную группу. Как в результате организованного подпольщиками восстания «узники» ушли в лес. О провале можете не думать. Каждый из нас не только имеет хорошо разработанную легенду, но и необходимую внешность — шрамы на теле, худоба, обросшие лица, номера на руках. Да, да! — улыбнулся он, заметив, что Виктор остановил на нем недоуменный взгляд. — Все, кроме меня. Я — не узник. Я — немецкий антифашист, который был завербован подпольщиками и помог восстанию. Без такой фигуры восстание было бы невозможно. Естественно, я — не из гестапо. Я — обер-лейтенант охраны, присланный сюда после ранения на фронте. Далее: мы должны постараться, чтобы нас оставили отдельной боевой единицей в партизанской бригаде. Вы скажете о таком желании подпольной организации, а потом наши «комиссары» постараются подвести под это политические основания. Вот наш план в общем. Постепенно за оставшееся время я расширю вашу осведомленность, а сейчас вам надо познакомиться с определенным числом «узников». Пойдемте.

И снова целые сутки Виктору не давали отдохнуть. Он должен был познакомиться с тремя десятками людей, выслушать и вкратце запомнить их легенды. Самого же его показали едва ли не всему лагерю. Теперь розовощекий не покидал его, время от времени давая какие-то таблетки и принимая таблетки сам.

Лишь тогда, когда Виктор готов был свалиться не от сна, «прогнанного таблетками, а от обыкновенной усталости, гестаповец сказал:

— Ну вот. Теперь мы можем отдохнуть. Вы сами виноваты в такой гонке — явились слишком поздно.

Но напрасно улыбался гестаповец — отдохнуть Виктору не пришлось. Едва он лег на лавку, как у ворот послышался шум машины, кто-то въехал на территорию лагеря.

По непонятным причинам Виктор сразу понял, что основное только начинается. Он не удивился, когда розовощекий вошел в комнату, понял — за ним. Но слова розовощекого были слишком неожиданны для Виктора:

— С вами хочет говорить Отто.

Для Розена эта поездка в лжеконцлагерь была мучительной. Он вообще не собирался совершать ее, но опа давала возможность привезти Карла в Половец, а тут уж было бы странным не провести инспекцию..

Не сама инспекция раздражала Розена, его Мучали последние дни ожидания куша от Карла — последние дни ожидания всегда мучительны.

Что касается визита к Рыжему Валентину, то Розен не собирался задерживаться у него надолго. Собственно, до звонка Рыжему Валентину он даже не смог бы сформулировать цель инспекции иначе, как общая проверка. Но, позвонив, Розен узнал, что его агент «Нюрнберг–8» прибыл в лагерь, и теперь у него появилось оправдание приезда — как бы ни был доволен Рыжий Валентин, но Отто должен взглянуть на агента сам.

Въехав в лагерь, он лениво раздумывал — что сделать сначала: принять предложение гестаповца «отобедать» или побеседовать с агентом. И может быть, остановился бы на первом, если бы уставшее лицо Рыжего Валентина было бы более радушным.

Розен сел в маленькой комнате, которую он называл альковом, потому что неоднократно спал здесь после угощения гестаповца, и попросил привести Проводника — под такой кличкой числился здесь агент.

Ему было интересно посмотреть на материал, который он отобрал «среди этой грязи, среди этого дерьма, среди этих скотов». Хотелось убедиться, что он умеет работать даже в таких невыносимых условиях, умеет находить жемчужное зерно, где остальные видят только кучу навоза.

Впрочем, и это зерно — тоже навоз, тут же сказал он себе.

Виктор вошел в комнату, встретился взглядом с Розеном, не отвел глаз.

Розен, занятый своими мыслями, увидел перед собой стриженного наголо, обросшего бородой и усами человека и в первый момент не мог понять — кто и зачем перед ним.

Виктор не отрывая взгляда от расширившихся глаз Розена.

«Девяносто девять процентов за то, что это конец, — думал Виктор. А что же это за один процент? Броситься на него и попробовать задушить? Глупо, не успею. Откуда же надежда? Почему он только смотрит? Почему он не берется за пистолет? Забыл, как выглядит Савченко? Вряд ли. Я слишком не похож на Савченко. Почему он молчит?»

Розен уже понял, кто перед ним. Теперь первой мыслью было: «Вот такие люди нужны мне. Он понимает, что ему конец, а как смотрит! Он не боится меня. Почему?»

«Ну что ж, — вдруг подумал Виктор, — заори! Объяви всем, что в лагерь проник советский разведчик, Что скажет на это твое начальство?»

Розен думал о том же: «Партизаны знают о лжеконцлагере. На операции можно ставить крест. На моей карьере тоже. Карл один распорядится нашими деньгами. Сейчас я выну пистолет и вызову охрану. А в Минске под стражу возьмут меня. Мы с Киршке будем сидеть в разных камерах. А где-то неподалеку будет сидеть Проводник. Его прикончат первым. Я могу отделаться разжалованием и отправкой на фронт — тот же смертный приговор, лишь замедленный. Карлу не придется делить деньги. А я никогда не заведу собственного бизнеса». «Струсил, голубчик? — думал Виктор. — Кажется, струсил».

Спасительная мысль пришла к Розену: операция все равно провалена. Партизаны знают о лагере. Чего стоят двести пятьдесят душ? Этот Проводник отведет двести пятьдесят душ к партизанам, ж там их пустят в расход. Свидетелей не останется. Никто не узнает, что операция провалилась. Конечно! Партизаны — не дураки, им незачем объявлять о ликвидации «пополнения». А впоследствии можно будет решить, что все они погибли в боях. На месте партизан я даже постарался бы убедить нас в этом. А чем они глупее меня?

— Ну? Как самочувствие? — спросил Розен.

— Нормальное, — ответил Виктор, облизав сухие губы, не веря своим ушам.

— Что, волнуешься?

— Не волнуюсь. Устал, — сказал Виктор.

— Не подведешь? — Розен даже усмехнулся.

«Он играет со мной?» — спрашивал себя Виктор.

— Постараюсь.

— Обязательно постарайся. — Розен опять усмехнулся. — Как следует постарайся.

Он задал еще несколько ничего не значащих вопросов и отпустил Виктора. А через час Рыжий Валентин заботливо укладывал его на сдвинутых лавках.

Карл вернулся в Половец раньше Розена и ждал его, не выходя из гостиницы.

Вид вошедшего в номер гауптмана насторожил Карла — Розен был мертвенно-бледен, руки его вздрагивали, и он сжимал их в кулаки.

— Что случилось, Отто?

— Пил! Ничего не случилось! Волнуюсь! Ну? Успокой меня!

— Ты не нравишься мне, Отто.

— Где камни?! — Розен наклонился над Карлом, смотрел сумасшедшими глазами.

— Отойди! — Карл оттолкнул его. — У меня не меньше оснований трясти тебя за душу. Вот! — Он вынул из кармана и швырнул на стол пачку денег. — Вот! Сорок тысяч марок! И ни марки больше! Ты спросишь — что, почему? Ты себя спроси об этом!

Розен жадно смотрел на деньги, но недоверие все усиливалось в его взгляде, наконец он отвел глаза от денег, посмотрел на Карла.

— Накрыть хочешь?

— Да? — зло усмехнулся Карл. — Это ты накрыл нас, Отто. Ты продал перстень? Я спрашиваю, ты продал перстень?!

— Ну?

— Вот и благодари себя. Твой ювелир пустил его в ход. И он оказался на пальце какой-то минской шлюхи. И — ах, какая случайность! Лина увидела перстень на этом самом пальце и подняла скандал. Благодетель шлюхи оказался умнее тебя, Отто. Он вернул Лине перстень, но получил от нее все необходимые сведения. Под дулом пистолета бургомистр отдал ему камни за сорок тысяч.

— Кто он? — взяв себя в руки, спросил Розен.

— Бургомистр помнит его только в лицо.

Почему ты не знал об этом?! — заорал Розен. — Почему ты не спросил Лину об этом?!

— Может быть, потому что я тоже дурак, — спокойно сказал Карл. — Ты знаешь, почему я злился на тебя?

Потому что в один прекрасный день Лина пропала, Я считал, что это твоих рук дело. Но тот самый благодетеле судя по всему, вернул перстень живой Лине, чтобы снять его с мертвой.

— Кто он?! — Розен затряс кулаками. — Я заставлю заговорить твоего бургомистра!

— Боюсь, что это Клюгге, — сказал Карл.

Розен опустился на стул, несколько минут был в оцепенении. Потом вздохнул, как страшно уставший человек, и снова взглянул на деньги.

— Как будем делить? Пополам?

— Письмо тоже будем делить пополам? — спросил Карл. — Или ты отдашь мне его целиком?

Розен долго молчал, потом попросил выпить, выпил, заговорил глухо:

— Мы с тобой так связаны, Карл. Мы должны быть добрее друг к другу. Ведь это не все, что ты нащупал в своей конторе. А? Скажи мне, Карл! Ведь у тебя еще кое-что на уме? А? Признайся, Карл! Я отдам тебе письмо. К сожалению, у меня нет его с собой. Но я отдам тебе его. В скором будущем.

«Ты не отдашь мне его, — подумал Карл. — Но я и настаивать не буду. Пока это письмо у тебя, я тебе нужен».

— Скажи мне, Карл! — продолжал умолять Розен. — Я могу надеяться?

— Можешь, — твердо сказал Карл.

— Правда? Честное слово? — Было понятно, что Розен начнет расспрашивать, требовать доказательств, клятв, подробностей.

Карл прервал его:

— Я сказал: можешь, и больше никаких разговоров. — Он потянул руку к деньгам.

— А эти деньги, Карл? — испугался Розен.

— Сколько тебе нужно?

— Мне нужно много — Гауптман нашел в себе силы усмехнуться.

— Ладно, — сказал Карл. — Бери половину..

Розен пришел в себя, стал сентиментален, мечтал о будущем и, между прочим, признался Карлу:

— Нам надо сматываться отсюда, Карл. И кажется, у нас есть такая возможность. Мои друзья не оставили меня. Мне зачли организацию лагеря. — Он на мгновение помрачнел, но тут же стал снова веселым. — Меня вытащат отсюда в Германию. И я возьму тебя с собой. Теперь мы никогда не расстанемся, Карл.

Предатели, продавшие себя выродки — вот кто составлял основу группы. Они не понимали, что, зачеркнув прошлое, зачеркивают и будущее свое.

Виктор вел лжеузников партизанской тропой.

Читатель, наверное, помнит, что кроме основной стоянки было у нашего отряда два «таинственных острова». Один из них мы заняли под убежище для спешного отхода. К нему вела тропа по руслу невысыхающего ручья. Других подходов и выходов остров не имел.

Подойдя к началу тропы, Виктор заставил головорезов выстроиться в колонну по одному и строго предупредил о необходимости ступать след в след — любое отклонение могло кончиться гибелью в трясине.

Около трех часов понадобилось колонне для того, чтобы выбраться на остров.

По плану Виктор должен был сразу же отправиться на поиски связи с партизанским командованием, но на острове нервы у Рыжего Валентина сдали. Он стал крайне подозрителен и все не хотел отпускать Виктора.

— Как знаете, — сказал Виктор. — Я с удовольствием отдохну.

За свои нервы он не беспокоился, и грозило ему только одно — обнаружение замаскированного в ветвях высокой ели громкоговорителя, по которому мы собирались обратиться к пленным головорезам с ультиматумом.

Впрочем, его «подопечные» слишком устали для детального обследования местности.

Ночью возбужденный Рыжий Валентин все же разбудил Виктора.

— Пожалуй, иди. Буду ждать тебя завтра вечером.

Ничего не ответив, Виктор неспешно собрался.

— Ночью не собьешься с тропы?

— Не собьюсь, — сказал Виктор. — Хаживал.

Рыжему Валентину не пришлось волноваться о Викторе до вечера. Уже утром мы дали ему иной повод перепугаться до смерти.

— Внимание! Внимание! — раздалось из замаскированного громкоговорителя. — Всем находящимся на острове! Наша разведка раскрыла план вашего командования. Нам известно, кто вы, сколько вас и как вы вооружены. Вы лишены возможности выбраться с острова без нашей помощи. Выслушайте условия капитуляции…

А еще через несколько дней, перед самым началом операции «Нюрнберг», Виктор вышел на связь с Розеном и доложил, что партизаны приняли в свои ряды пополнение.

Правдоподобные детали к этому донесению мы предоставили придумывать самому Розену.

Так закончились три схватки на невидимом фронте боев у реки Суржа.