Дальний билет

1. По другую сторону фронта

Еще оставалось полтора года войны. Тысячекилометровые дороги, предписанные мне на это время моим дальним билетом, представляли, конечно, лишь малую часть тех большаков и проселков, которые еще ожидали русского солдата, но я горд, что в долгом пути к Победе есть и мои несколько шагов.

Да, большая часть временно оккупированной гитлеровцами территории была освобождена, и было покончено со зверствами зондеркоманд. Да, промышленность наскоро залечила страшные раны, и уже не стояли по шестнадцать часов — во имя Победы — у станков четырнадцатилетние мальчишки. Да, советская военная техника уже превзошла германскую, и комбатов уже не волновал вопрос, где взять лишний снаряд для орудийного расчета. Но… на войне как на войне.

Агония зверя опасна. Мы убедились в этом во время партизанских боев, нам еще предстояло убедиться в этом во время многочисленных операций армейских соединений, куда влились вчерашние партизаны.

Абвер и гестапо стали бешеным зверем со времени своего образования. Но приступы бешенства, которые, кстати, не только мутят разум, но и придают зверю страшную силу, обострились у них в 43-м году.

Это сказывалось и в их желании замести следы преступлений — увеличился объем работы в печах Дахау и Освенцима. Это проявлялось и в лихорадочных попытках «обеспечить» будущее — может быть, перейти на службу к какому-нибудь иному хозяину, и они умножали усилия по созданию основного капитала разведок — агентуры. Это, правда, отражалось и в ином — в том, что они уже при случае наносили смертельные укусы друг другу, но, в общем, и абвер, и гестапо, как и прежде, если не более, являлись опаснейшим врагом. Борьба с ними продолжала быть передним краем войны. А на войне… как на войне.

В один из дней я попрощался с белорусскими лесами. Командование направило меня на Украину — в области, только что освобожденные 4-м Украинским фронтом. Совместно с контрразведчиками фронта я проводил здесь мероприятия, связанные с розыском вражеской агентуры па территории, где совсем недавно хозяйничали гитлеровские войска.

Оставленная врагом и оставшаяся от врага агентура представляла большую опасность. Я не случайно делю ее прежде всего на оставленную и оставшуюся. Первая имела специальные задания абвера и гестапо внедриться на освобожденной территории, затеряться среди людей, тщательно законспирироваться и ждать своего часа. Ее можно было отнести к кадрам разведки — пока что гитлеровской, а в будущем неизвестно какой, и, конечно, выявление этой агентуры требовало особых усилий.

Оставшаяся же агентура представляла собой часть прислужников оккупационной администрации, не успевших удрать за своими хозяевами либо не взятых ими за ненадобностью. Эти конечно же тоже не пренебрегали конспирацией и пытались спрятаться как можно дальше от настигающего их карающего меча.

Определенная часть вражеской агентуры предпочитала не дожидаться, пока мы доберемся до нее, и являлась к нам сама.

Одним из таких бывших агентов абвера оказался некто Игорь — мы станем называть его именем, которым наградила его абверовская легенда. Мне доложил о нем Виктор, характеризуя Игоря так:

— Оригинальный субъект. Пришел, говорит: «Могу быть полезным». «Чем можете быть полезным?» — спрашиваю. А он — так с улыбкой: «Зачем притворяетесь? Вы же поняли, кто я». Ну я тоже в лобовую: «Понял или не понял, не ваше дело, мы, судя по всему, не дружескую беседу поведем». Он погрустнел, долго молчал. А потом говорит: «Нет, или дружескую беседу поведем, или сразу меня — в расход. На иное не соглашусь».

— А ты? — спросил я, одновременно заинтересованный и Игорем, и тем, как повел себя Виктор.

— Я малость просчитался, — улыбнулся Виктор. — Решил придавить его. «А мы, — говорю, — может, и дружбой с вами, и в расход вас пускать одинаково побрезгуем». Тут он меня устыдил, честное слово. Не такое, говорит, время, чтобы мою судьбу на словах разыгрывать. Вреда я еще не принес, а пользу могу принести.

— Что же ты сказал ему? — спросил я Виктора, зная, что он не любит уступать последнее слово.

— В общем-то я объяснил ему, что своей судьбой играл он сам, и не со мной, а с народом. Объяснил, что скорее всего у него неправильные представления о понятиях «польза» и «вред». К концу разговора он сник, но знаете… какая-то у меня к нему симпатия появилась. Не потому, что он говорил, а потому, как он говорил. Вы же сами учили меня обращать на это внимание.

— Учил, — согласился я. — Учил не пренебрегать этим, но ни в коем случае не принимать за главное.

Виктор вздохнул:

— Может быть, вы побеседуете с ним сами?

— По какой причине? — спросил я. — Ты считаешь этого человека достойным задания? Или ты не можешь разобраться в нем и просишь моей помощи?

Виктор подтянулся, бросил руку к фуражке:

— Понял. Разрешите идти.

Несколько дней он не заговаривал об Игоре. Наконец явился, доложил:

— Проверкой установлено, что Игорь — выходец из поволжских немцев. В июне сорок первого получил разрешение на свидание с родственниками, проживавшими в Прибалтике. После начала войны остался там. Был оформлен как фольксдойч, в армию не взят по состоянию здоровья. Ни в каких организациях участия не принимал. Завербован в сорок втором году, оказавшись на улице — родственники не стали держать лишний рот. Голодал, нуждался в медицинской помощи, свое согласие при вербовке объясняет безвыходностью положения.

— Безвыходностью, — перебил я, вспомнив повешенных на половецкой площади.

— Да, товарищ командир, — согласился Виктор. — О безвыходности мы с ним долго разговаривали. Говорит, что не считал себя преступником до тех пор, пока не увидел, как беспощадно убивают людей отступавшие гитлеровцы.

— Поздновато, — сказал я. — И в этом все дело. Твоей симпатии недостаточно, чтобы считать его полноценным бойцом. Какое он имел задание?

— Одно — осесть в этом районе после прихода Красной Армии. Устроиться на работу, слиться с людьми. И ждать. Ему сказали, что разыщут его, когда он понадобится. Дали пароль. Он утверждает, что вербовал его военный человек.

— Почему?

— Выправка. Поведение.

— Ишь какой наблюдательный! — рассердился я. Надо объяснить мою придирчивость к Виктору в этой беседе и мою раздражительность. Дело в том, что мы очень нуждались тогда в человеке, подобном Игорю, и уже не однажды считали, что такой нашелся, а потом сомнения перевешивали, и мы отказывались от кандидатуры для одного важного задания.

Дело заключалось в следующем. Когда Истинный, наш Карл Фрейнд, ушел вместе с отступавшими фашистскими войсками из Минска, он имел два возможных канала связи с нами. Два канала — это уже роскошь. Но и два канала оказались прерванными войной. Мы знали только, что Карл Фрейнд находится где-то под покровительством Розена, а значит, неподалеку от него. Но где именно, мы не знали. Восстановить связь со столь ценным разведчиком было крайне необходимо. При создавшихся обстоятельствах найти Истинного мог бы человек, проникший за ворота специальных фашистских служб. Надежда на это была мала, но вероятна, а главное — пока что она оставалась единственной.

Мы обсуждали возможность поручить Игорю восстановление связи с Карлом.

— Твое мнение? — спросил я Виктора.

— Считаю — подходит.

Тогда я решил встретиться с Игорем сам. Он оказался долговязым, хрупкого сложения человеком, с глазами, измученными то ли болезнью, то ли тяжелыми думами, с длинными, как говорят, музыкальными пальцами. Я попросил его подробно повторить все, что он уже рассказывал Виктору, и слушал не перебивая…

О довоенной жизни под Саратовом Игорь говорил как о чем-то очень далеком и оставшемся для него единственной радостью. Три последних года для него, двадцатидвухлетнего, прошли как большая часть жизни и словно заслонили прошлое неодолимой стеной, оставили лишь воспоминания.

Для правильного понимания человека прежде всего надо знать его экстремальные качества. Рассказывая о вербовке, инструктажах и обучении на скорую руку, Игорь старался быть подчеркнуто бесстрастным, но я понимал, какой перелом произошел в этом молодом человеке, и сквозь его безразличный тон угадывал чрезмерное самолюбие Игоря, которое подтверждалось его предыдущими беседами с Виктором.

Даже недостатки человека порой играют определенную положительную роль. В данном случае излишнее самолюбие поддерживало в Игоре волю, непременное желание доказать, что не все человеческое вытравлено в нем, и при бережном подходе к молодому человеку могло принести свои плоды и одновременно избавиться от чрезмерных форм его проявления.

Я спросил Игоря:

— На что вы считаете себя способным?

— На все, что в моих силах, — ответил он, и тщательно скрываемое самолюбие вновь дало себя знать.

— Представьте… — Я внимательно следил за ним. — Вам надо прийти к своим хозяевам и заявить, что вы были разоблачены и дали согласие работать на нас.

— Не понимаю, — ответил он, помолчав. — Разве не проще явиться к ним без этого заявления?

— Думаю, что не проще. Придется ведь объяснять, почему вы покинули Украину, как перешли линию фронта, как добрались до них. А при такой версии все становится на свои места.

— Да… но… — начал он уже с меньшей решимостью, — не закончится ли это единственным выходом?

— Может закончиться, — согласился я и не стал продолжать.

— А может и нет? — спросил он, подумав. — Ведь вы это хотели сказать?

— А может и нет, — снова согласился я. — Думаю, как раз любой другой вариант закончится этим самым единственным выходом. А тут все будет зависеть от вас.

На этом я прервал наш первый разговор с Игорем, но, пожалуй, теперь ни он, ни я не забывали о нем.

Обстоятельства сложились так, что лишь более года спустя Игорь получил ту самую возможность смыть Свой позор, о которой он просил, явившись в контрразведку.

Я уже давно работал в Москве, но возникший «вариант Игоря» не выходил у меня из головы. Мы продолжали обсуждать его с Виктором, знали, как ведет себя Игорь, и постепенно приходили к выводу о том, что наш выбор не случаен.

Уже многие из тех, кто, подобно Игорю, сам заявил о себе после освобождения оккупированных областей, доказали искренность своего решения. В районах освобожденной Польши, других стран они помогали выявлять вражескую агентуру, срывать замыслы фашистов, пытавшихся при уходе уничтожать все и вся, вставали в ряды национальных армий.

Конечно же не статистика, которая была в пользу такого перерождения людей, заставила нас принять окончательное решение. Как я уже сказал, мы внимательно наблюдали за Игорем. Но было и другое обстоятельство.

Идущая к концу война по-прежнему уносила сотни тысяч жизней. На своей территории агонизирующий враг дрался насмерть. Следует сказать, что в Германии мы не имели от местного населения той поддержки, которую получали, например, в партизанских областях или в Польше, Чехословакии, других странах.

Поражения гитлеровских войск на фронтах заметно сказывались на сознании немцев. Они все больше стали понимать кровавую антинародную сущность фашистской диктатуры.

Естественно, что годами вбитые в головы немцев «истины» не могли исчезнуть в один момент. Вот почему мы не рассчитывали на столь необходимую поддержку населения на территории Германии. А это значит, что ценность разведчика возросла многократно.

Связь с Истинным стала острейшей необходимостью.

И мы организовали эту связь, приняв все меры предосторожности, чтобы не навлечь подозрений на Карла Фрейнда.

2. Там, где не слышно взрывов

Когда-то — лишь несколько лет назад — все здесь радовало глаз. Бордовый гравий кортов, выкошенные лужайки, изысканно скромные домики под черепичными крышами, уставленные бутылками буфетные стойки в нескольких дансингах — все это было для победителей, для тех, кому нужно было отдохнуть перед большими делами. Тут было единство тишины и счастливого смеха, на который заслуженные арийцы и их подруги были действительно большими мастерами.

Сейчас, в 1944 году, этот поселок в горах располагал только тишиной. Остальное изменилось неузнаваемо. Серебристые стволы акаций приобрели ядовитый оттенок под бесконечным осенним дождем. Чистейший и блестящий некогда гравий теннисных кортов покрылся пятнами — то ржавыми, то черными, казалось, он гнил. А вместе с ним гнило все вокруг, даже изящные некогда домики. Хуже всего было то, что и черепица пришла в негодность — как только дождь усиливался, с потолка начинало капать, и надо было подниматься на чердак и ставить ведра, тазы, кастрюли, чтобы остановить всепроникающую влагу.

Здесь можно было только отсиживаться. Именно так определял Карл совместное бытие с Розеном в одном из домиков. Он не знал, каким образом удалось гауптману добиться отправки сюда, где, судя по неясным намекам Розена, продолжало свое существование одно из специальных отделений абвера. Не знал и того, чем занимается это отделение, — от вопросов Розен впадал в бешенство и начинал угрожать. Знал только, что кроме них в поселке живут еще два десятка офицеров, что офицеры практически не общаются друг с другом и лишь ждут каких-то приказов, которые могут прийти сюда в любое время.

Отношения с Розеном были крайне напряженными. После половецкой истории Розен в каком-то смысле помешался на несуществующих драгоценностях Карла. Он стал подобен тем искателям клада, которые готовы верить любым слухам, любым обещаниям и копать землю в любом указанном месте. Его не надо было убеждать в том, что драгоценности существуют, — наоборот, если бы он хоть на мгновение усомнился в этом, то, пожалуй, пустил бы себе пулю в лоб.

Еще в Минске он стал все более подозревать, что Карл располагает несметным богатством и пытается скрыть его от Розена. Уже там лучшим способом поддержать в нем эту уверенность была любая попытка уверить его в обратном.

Впрочем, он был не просто слепо верящим сумасшедшим. В своей вере он находил логику — при расследовании деятельности Клюгге было выяснено, что контора действительно прикарманила миллионы, а дальше уж — вольному воля, почему бы не считать, что часть этих миллионов не осела в тайниках у Карла.

Бегство из Минска несколько изменило выстроенную версию Розена. До этого времени он считал, что драгоценности спрятаны где-то в России. Удирая под ударами советских войск, надо было либо распрощаться с мечтой, либо решить, что хитроумный Карл уже давно нашел способ переправить свои капиталы в Германию, или Австрию, или еще куда-нибудь.

«А ведь в конце концов, — часто думал Розен, — у меня в кармане доказательство, что Карл обязан заплатить мне пятьсот тысяч долларов».

Розен сделал все для того, чтобы привязать Карла к себе, и для того, чтобы Карл не погиб в этом аду, который, как понимал и надеялся гауптман, должен был скоро кончиться.

Он добился их назначения в специальную группу, которая — что было неизвестно Карлу — должна была ждать конца войны, после чего ей была уготована особая миссия.

Розен буквально принудил Карла поселиться вместе, хотя остальные обитатели поселка жили по одному в домике. И теперь мучал его ежевечерними приставаниями — обещанием вечной дружбы, требованиями благодарности за спасение из ада, просьбами выдать «тайну драгоценностей конторы».

Днем удавалось избавиться от гауптмана — уйти на прогулку в сырой лес или устроиться в читальном зале, где, не обращая внимания друг на друга, сидели другие офицеры. Но вечера и первая половина ночи становились все более невыносимыми, и Карл искренне проклинал установленный в поселке сухой закон — только спиртное могло бы отвлечь помешавшегося на кладе Розена.

Не менее мучила Карла и новая полоса бездеятельности. Понимая, что война с фашизмом вошла в решающую стадию, он сознавал, сколь нужен он сейчас.

Впрочем, возмужавший и накопивший опыт Истинный не падал духом, он уже знал, что умение ждать — одно из важнейших качеств разведчика. При этом он лишь старался, чтобы ожидание не было пассивным. Он старался найти любую возможность для связи.

Вообще говоря, связь с внешним миром у поселка была — сюда привозилось продовольствие, даже кинофильмы, иногда приезжало какое-то начальство для немногочисленных совещаний, на которые Карла, к сожалению, не приглашали. Более того, несколько раз обитателей дачных домиков вывозили в близлежащий городок, где им читали лекции о деятельности американской и английской разведок. Но вся эта связь с внешним миром была строго контролируемой и не предоставляла никакой возможности для инициативы.

Пока что можно было только размышлять. Долгие и подробные рассуждения привели Карла к тому, что он догадался: их резервируют здесь на будущее, и, может быть, знакомство с деятельностью американской и английской разведок организовано для них не случайно — правда, конкретных выводов отсюда он сделать не мог, тогда далеко не каждому казалось вероятным какое-то единение этих служб со специальными службами агонизирующей гитлеровской Германии.

Повод к размышлениям давало и прослушивание иностранных радиостанций, которое было разрешено в поселке, и Карл не пренебрегал им, как это делали другие офицеры. Конечно же он не стал бы выделяться в этом смысле сам, но Розен, внимательно следящий за ходом войны, часто садился к приемнику, и тут Карл с удовольствие делил с ним компанию.

«Что хочет сохранить гибнущий рейх? — думал Карл. — Абвер? Вряд ли. Скорее всего, он хочет сохранить кадры. Для кого? Для себя? Зачем они погибающему? Значит, уже сейчас вынашиваются планы воскресения. Рейх уверен в возрождении и хочет сберечь необходимых ему специалистов закулисной войны. В таком случае очень важно то обстоятельство, что я нахожусь здесь. Значит, нельзя принимать никаких рискованных шагов, нельзя раскрывать себя, нельзя лишиться этой возможности наблюдать столь далеко идущие планы. То есть еще раз — ждать, ждать и ждать, и проявлять инициативу, когда уверенность в успехе будет стопроцентной».

Ищущий обрящет, говорит библия. Ждущий дождется, добавлял Карл.

Когда однажды Розен исчез из поселка на несколько дней, что-то подсказало Карлу — эта отлучка принесет большие изменения.

Прежде чем вести рассказ дальше, придется сделать существенные отступления, в том числе и в прошлое.

В те дни мы ничего не знали о местонахождении Истинного. Путь к нему могли подсказать лишь профессиональные знания, опыт и некоторые косвенные данные, которые мы получали в ходе нашей ежедневной работы.

Легенда, которую мы разрабатывали для Игоря, должна была, во-первых, убедительно звучать для врага, а во-вторых, заставить врага помочь Игорю в поисках Карла. Первоначальная идея о явке Игоря «с повинной» в гестапо, где он признается в том, что «перевербован» и заслан во вражеский тыл с нашим заданием, оставалась в силе. Для фашистской контрразведки такая версия выглядела вполне правдоподобной.

Логичным был и следующий ход наших размышлений: и задание, которое якобы получил от нас перевербованный агент, и некоторая часть его легенды увязывались с годами оккупации Минска, а значит, с выяснениями их противнику пришлось бы прибегнуть к помощи работников минских отделений абвера и гестапо, вполне вероятно — к Розену и Киршке. Но здесь появлялась определенная сложность, так как выход на Розена был нам необходим, а выход на Киршке исключался.

Значит, легенда должна была бросить тень на Киршке, отвести его в сторону при возможной проверке Игоря и сосредоточить эту вероятную проверку в руках Розена, через которого мы и собирались выйти на Карла. Иначе говоря, убедительная легенда должна была, кроме всего прочего, дать Игорю власть над Розеном, а Розену — над Киршке.

Что касается Розена, то ему достаточно было бы в местах, где не раздавались взрывы, услышать эхо истории с перстнем, и он наверняка стал бы покладистым «компаньоном», при условии, конечно, что легенда не дала бы ему возможности ликвидировать Игоря.

Перстень, кстати, был бы не просто деталью операции, он одновременно прозвучал бы паролем Карлу — такая договоренность с Истинным у нас тоже была.

Для построения столь сложной и многоцелевой легенды нам пришлось вернуться к документам, касающимся того времени, когда наша бригада действовала в белорусских лесах. Большой материал для нее дали события, главным героем которых был тогда Антиквар.

Здесь надо ответить на вопросы, которые могли возникнуть у читателя, когда шла речь об инсценированном преследовании Генриха Клюгге фашистской контрразведкой. Ведь если в хитрых планах врага и была необходимость создать обстоятельства, при которых Клюгге компрометировался как сотрудник антикварной конторы, то с какой стати, например, должен был фон Готберг посвящать его в планы операции «Нюрнберг»?

До сих пор сюжет не требовал ответа на этот вопрос, но теперь пришла пора объясниться. Читатель, конечно, понял, что лжеобвинение разведчику Клюгге нужно было для какого-то прикрытия в дальнейших его действиях. Так вот, характер акции, которая поручалась Антиквару, был столь сложен и тонок в расчете, что его знание деталей операции «Нюрнберг?) играло первую, а не вторую роль. Вторая роль как раз отводилась его лжемахинациям с антиквариатом.

Пожалуй, надо отдать должное немецким специальным службам и сказать, что зачастую они смотрели дальше военного командования. Генералы вермахта все еще тешили себя надеждой, что политическая игра западных держав не даст возможности открыть второй фронт, а за бронированными дверями секретных служб уже тщательно обсуждалась эта вероятность и велась подготовка к извлечению из нее определенной пользы.

Одна из операций рейхсканцелярии Гиммлера и стала полем деятельности опытного разведчика Генриха Клюгге. Ее результатом должно было стать появление Антиквара в секретных службах Запада. Простой побег нациста — и это понимали руководители фашистских специальных служб — не принес бы желанной цели. Обстановка мировой войны требовала хорошей «мины» при любой игре.

Так у высокого гестаповского начальства родилась легенда под двойной крышей о немецком разведчике, причастном к операции «Нюрнберг» и пытавшемся выдать ее противнику.

Как известно, операция «Нюрнберг» закончилась крупной неудачей врага во время боев на Сурже. После этой неудачи Розену, кстати, стоило большого труда объяснить ее недостаточностью армейских сил в районе и уйти от ответственности за провал.

Однако эта неудача сыграла на руку создателям новой легенды для Антиквара. Ее первая часть — финансовые махинации — могла показаться липовой просвященным западным специалистам закулисных дел. Теперь легенда выглядела иначе — Клюгге «арестовывается», ему предъявляется страшное обвинение в предательстве рейха, а финансовые махинации используются лишь для официальной версии в вермахте. Далее западной разведке дают возможность разоблачить лживость официальной версии, узнать об «истинных» причинах ареста Клюгге и о том, что он до сих пор находится под следствием и содержится в западных областях Германии.

Поначалу операция показалась безуспешной, несмотря на всю фантазию рейхсканцелярии. Ожидаемой попытки организовать побег Клюгге со стороны западных разведок не последовало. Легенда оказалась замороженной. Но как только немецкой разведке стало известно, что до открытия второго фронта остаются считанные дни, Клюгге стали перевозить с места на место — в районы ожидаемой высадки союзных войск.

В последний момент удача сопутствовала гитлеровцам — Антиквар был освобожден высадившимися англоамериканскими войсками.

Основной целью Клюгге был контакт со специальными службами союзников, и, к немалому его удивлению, ему не пришлось затрачивать усилий на это — он сразу оказался на полуприятельских допросах у контрразведки. Продолжая, однако, сохранять хорошую «мину», Клюгге последовал легенде и «перевернул крышу». Он заявил, что на самом деле был арестован именно за махинации с антиквариатом, и лишь поэтому его оставили живым в застенках гестапо. Он намекнул, что гестапо добивалось от него адресов сокрытия драгоценностей и что эти драгоценности реально существуют.

Однако тут ему пришлось удивиться вторично. Контрразведка не без интереса отнеслась к его намекам о сокрытых им ценностях, но оказалась совершенно безразличной ко всем остальным моментам столь тщательно проработанной легенды. Можно было решить, что ее не интересует истинное лицо Клюгге и вполне достаточно его принадлежности к гестапо.

Теперь уже намекали ему — говорили, что его будущее целиком зависит от степени этой принадлежности. Причем, чем выше степень, тем счастливее его судьба.

Контакт креп, и Клюгге не мешал этому.

Все это произошло значительно позже. А в 1943 году, после ареста Клюгге по секретному циркуляру из рейхсканцелярии Гиммлера, Дитрих Киршке оказался в весьма щекотливой ситуации.

Он не был посвящен в большую игру, но прекрасно понимал ее смысл, был убежден, что порученное ему расследование финансовых злоупотреблений Клюгге на самом деле не более чем фарс. Однако никто не ждал от него подобной проницательности, и все формальности расследования должны были не только соблюдаться, но и доказать вину арестованного.

Опять на горизонте у Киршке появился Карл Фрейнд — как один из сотрудников конторы Клюгге. Но теперь Киршке был особенно осторожен. Он не только знал, что Карлу покровительствует абвер, но и не имел четкого представления о действительных связях Карла с Генрихом Клюгге, о его истинной роли в «антикварной» истории, о том, какие полномочия оставил Фрейнду бывший хозяин конторы.

Киршке чувствовал, что фиктивное расследование может закончиться для него большими служебными неприятностями. Надо было решить, как приступать к этому делу, и гестаповец направился за консультацией к Фрейнду.

Значительно более любезный, чем обычно, он застал Карла за ликвидацией дел конторы.

— Сворачиваете фирму? — спросил Киршке, поздоровавшись.

— Да, — ответил Карл. — Нужно срочно отправить все документы в Берлин.

— Я в затруднительном положении, — сказал гестаповец. — Мне поручено расследование дела Клюгге, и, очевидно, я должен ознакомиться со всей этой документацией.

— В таком случае вам придется предъявить мне предписание из Берлина, — сухо сообщил Карл.

— Вы готовы подождать, пока я получу его?

— Документы должны быть отправлены сегодня. — Карл был подчеркнуто официален.

— Вы знаете, Карл, — Киршке уселся поудобнее, — я думаю, нам следует найти другой язык в этом вопросе. Вы, наверное, сами понимаете, что дело неординарное. Как бы мы оба с вами не наделали ненужных ошибок… В то же время сообща мы скорее и пришли бы к истине, и оградили бы себя от лишних осложнений.

— К сожалению, — отвечал Карл, — моя истина выражается только юридическими формулировками дел конторы. Дальше мои функции не распространялись, и вряд ли я смогу быть полезен вам. Нарушать же приказ о скорейшей высылке документов не могу.

— А как вы считаете, — Киршке старательно не замечал сухости Карла, — есть ли вообще необходимость… я говорю о себе… знакомиться с вашей частью работы? Может быть, мне достаточно ограничиться бухгалтерией и связями Клюгге?

— Боюсь, что вы ждете совета от дилетанта, — несколько мягче сказал Карл.

— Но ведь вы юрист, — напомнил Киршке.

— Моя специализация достаточно узка и не пересекается со сферой вашей деятельности.

— Я не мешаю вам? — вежливо поинтересовался Киршке.

— У меня есть четверть часа свободного времени.

Этот ответ был совсем уж нелюбезен, и Киршке криво усмехнулся:

— Вы старательно убеждаете меня в своей неприязни ко мне. Я мог бы рассчитывать на иное отношение… Но сейчас не в этом дело. Я действительно обращусь в Берлин, и при необходимости мне дадут доступ к вашим хартиям. Вы напрасно думаете, что это дело чревато последствиями только для меня. Вы ведь долгое время были сотрудником Клюгге…

Карл прервал гестаповца:

— Я считал, что вы отучились пугать меня. Если это не так, то дальнейший разговор мы поведем в присутствии какого-нибудь третьего лица.

Киршке долго молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Вы правы, с вами лучше быть откровенным. Мне не нужна ваша документация. Ее фотокопии давно лежат у меня на столе, как и фотокопии бухгалтерских ведомостей. Там достаточно материала для доказательства финансовой нечистоплотности конторы. II никакого материала против вас. Но в мой отчет о расследовании я должен буду включить… ну, назовем его так… интервью с вами. И я не уверен — надо ли проводить его при свидетелях…

— Простите, Дитрих, — Карл позволил себе фамильярность, — у меня действительно сейчас мало времени. Если мы отложим эту беседу хотя бы на послезавтра, я буду к вашим услугам.

— Это меня устраивает, — обрадовался гестаповец. — Встретимся послезавтра.

Карл брал эту отсрочку в основном потому, что на другой день у него была назначена встреча с Вознесенским. Поведение гестаповца вызвало у Истинного мысль о том, что в ответ на согласие помочь ему в щепетильном деле можно будет потребовать каких-то услуг. Но брать на себя решение этого вопроса ок не мог и хотел сначала получить инструкции от Николая Николаевича.

Каждый раз, идя на встречу, Карл был предельно осторожен. Он пользовался проходными дворами, пустыми улицами, неизменно старался обнаружить возможную слежку. Лишь убедившись в ее отсутствии, Истинный шел на конспиративную квартиру или к скамейке в парке, где Вознесенский, как правило, уже поджидал его. Карл восторгался умением Николая Николаевича менять свой внешний вид. Диапазон ролей Вознесенского был действительно велик — от заезжего коммерсанта до чернорабочего.

На этот раз они встретились в уже знакомой Карлу пошивочной мастерской, где немногословный хозяин оставил их наедине друг с другом в задней комнате.

Карл подробно рассказал о визите Киршке. Вознесенский задумался.

— Вообще-то, — размышлял он, — этот сукин сын достоин просто пули. Заставить его работать на себя, конечно, не удастся. Но было бы неплохо держать его на крючке.

Они обсудили вариант, на который Карл должен был пойти лишь при абсолютно благоприятном стечении обстоятельств. Впрочем, к этим обстоятельствам гестаповца подталкивало его двусмысленное положение в деле Генриха Клюгге.

В условленный час Киршке позвонил Фрейнду и пригласил его к себе. Карл не любил бывать в гестапо, однако не нашел причины отказаться.

Киршке встретил его на пороге, едва не обнял, провел не к столу, а к дивану в дальнем углу кабинета, усадил Карла и сел сам.

— Сразу один вопрос, — сказал он, улыбаясь. — Простите, но задавать вопросы стало чертой моего характера. Вы советовались с гауптманом Розеном перед *тем, как прийти ко мне?

— Нет, — ответил Карл. — Гауптман Розен в отъезде.

Киршке остался доволен этим:

— Пожалуй, это к лучшему. Советую вам иметь свои маленькие тайны от гауптмана.

Как всегда, добившись чего-то — в данном случае согласия Карла на встречу, — гестаповец становился наглее. Сейчас в интересах Фрейнда было не заметить этого.

— У нас будет очень серьезный разговор, — продолжал Киршке. — И вы наверняка согласитесь с тем, что он должен остаться между нами. Я уже, кажется, доказал вам свою готовность быть предельно откровенным. Сегодня вы убедитесь в ней еще больше. Дело в том, что я абсолютно не знаю, до какой степени надо доводить виновность Генриха Клюгге. И мне кажется, что вы тоже должны быть небезразличны к ее размерам.

Карл стал сосредоточен, словно давал понять, что такая ситуация не исключена.

— Я не ошибаюсь? — спросил Киршке.

— Как вам сказать… — Карл демонстрировал некоторую нерешительность. — Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

— Однако вы более осторожны со мной, чем я с вами. — Киршке нравилось начало разговора. — Должен признать, что это объяснимо. Но вернемся к той стороне вопроса, где наши интересы могут сомкнуться. Сформулируем более точно. Не лучше было бы, если бы оказалось, что прегрешения Клюгге не очень велики?

— Почему это будет лучше для меня? — спросил Карл.

— Это свело бы к минимуму ваши возможности знать о них, — ответил Киршке. — Иначе резонно выяснить, почему вы, догадываясь о махинациях шефа, закрывали на них глаза.

— А если я не догадывался о них в любом случае?

— Придется выяснить — так ли это.

— Ну и что же? Выяснится, что не догадывался.

— Вы упрямы, Карл, — сказал Киршке. — Напомню, что вы оформили, по крайней мере, одну дарственную от человека, который погиб за полгода до этого. И вы не могли не знать о его гибели — некрологи были во всех газетах, их подписывал сам фюрер.

— Фамилии дарителей вносились не мной, — сказал Карл. — Делалось это после того, как я оформлял документы.

— Допустим, что это было именно так, — усмехнулся Киршке. — Но ведь этого не докажешь.

— Все мои денежные счета известны начальству, — сопротивлялся Карл, — Нетрудно убедиться, что я не получал от конторы ничего, кроме заранее оговоренных гонораров.

— Звучит наивно, — сказал гестаповец с той же усмешкой. — Вовсе не исключает ваших устных договоренностей с Клюгге на будущее.

— Что вы хотите от меня? — «озабоченно» спросил Карл.

Киршке ответил не сразу. Поднялся, прошелся по кабинету:

— Мне нужна информация о наиболее крупных сделках конторы. Хочу предупредить ваше утверждение о том, что вы не знали истинных цифр. Мне сейчас нужны не цифры, а люди. Я определенно знаю, что вы для оформления юридического документа получали исходный документ, в котором, если и стояли заниженные суммы выплат, все же были фамилии и адреса получателей этих сумм. Ведь они лишь потом заменялись данными «дарителей»… как вы сами сказали об этом…

— У меня не было необходимости запоминать эти фамилии, — «неуверенно» ответил Карл.

— И все же они остались у вас в памяти? Не так ли? — Гестаповец был готов торжествовать победу. — Буду откровенен и дальше. В моих интересах заставить некоторых из этих людей замолчать. Но вы ничего не узнаете об этом. Ваше участие в нашем общем деле закончится, как только вы назовете мне участников наиболее крупных сделок. Потом вы снова можете забыть их.

По-моему, я предлагаю вам выгодные условия. Небольшое напряжение памяти, и вы избавлены от возможной необходимости оправдываться в том, в чем никогда не были виноваты.

Теперь молчал Карл, и у Киршке должно было создаться впечатление, что он обдумывает предложение.

— Хорошо, — начал Карл. — Но, услышав одну из фамилий, вы потребуете вторую, потом третью… И это может продолжаться до бесконечности. В результате я окажусь самым осведомленным человеком в конторе и лишусь какого бы то ни было алиби.

— Ну что ж, — сказал довольный Киршке, — во-первых, я рад, что вы хотя бы косвенно подтвердили надежность своей памяти. Во-вторых, я постараюсь дать вам гарантии. Сейчас вы напишите показания, в которых вашей и моей подписью будет скреплена неосведомленность Карла Фрейнда в каких-либо закулисных сделках Генриха Клюгге. А потом вы в добавление к этому документу частным образом назовете мне фамилии. И у меня не будет никакой возможности утверждать, что я получил их от вас. Устраивает?

— Может быть… — неопределенно ответил Карл.

— Что еще беспокоит вас? — спросил гестаповец.

— Я думаю, не ограничиться ли нам протоколом моего допроса, в котором моя и ваша подпись подтвердят мою неосведомленность в делах Клюгге.

— Ну, это называется — начинать все сначала! — Киршке не сдержал раздражения. — Вынужден напомнить вам о дарителе из загробного мира.

— Я помню о нем, — сказал Карл. — И думаю о том, что этот факт не исчезнет в результате нашего сговора.

— Ваши предложения по этому поводу? — спросил гестаповец.

— Хм… — улыбнулся Карл. — Ваша виза на уничтожение указанного документа по причине его испорченности в результате небрежного хранения.

— А вы крючкотвор! — рассмеялся Киршке. — Но я готов заплатить эту плату.

После оформления оговоренных документов — протокола допроса Карла Фрейнда и акта на списание дарственной — Истинный назвал Киршке одного из основных поставщиков конторы. Речь шла о Павле Пономареве, руководителе церковной общины в городе Половце, старом агенте гестапо, который именовал себя московским профессором, бежавшим от Советской власти, проявил действительное знание богословия и был признан служителями культа — из тех, кто оказался одновременными служителями фашизма, — своим вожаком.

Церковные каналы позволяли Пономареву щедро обеспечивать контору антиквариатом, и за это Клюгге платил ему не только деньгами, но и покровительством, которое Пономарев опять-таки обращал в банкноты. Информация о нем не привела Киршке в восторг, но размеры сделок, на которые гестаповцу намекнул Карл, требовали выяснения обстоятельств. Тем более что другие фамилии, которые «вспомнил» Фрейнд, либо были связаны с малыми суммами, либо находились вне предела досягаемости Киршке.

Дитрих Киршке решил выехать в Половец.

Наводя справки в местном отделении гестапо, он понял, что какие-либо преследования Пономарева нежелательны — список заслуг этого деятеля перед рейхом был значителен. Все-таки он настоял на личной встрече о руководителем церковной общины.

Пономарев явился к нему в назначенное время, улыбающийся, приглаживающий руками редкие волосы.

— Чем могу быть полезен столь высокому начальству?

Киршке сразу взял быка за рога:

— Вы состояли в деловых отношениях с Генрихом Клюгге?

— Впервые слышу эту фамилию. — Пономарев покачал головой.

— Не уверен в этом, — сказал гестаповец и положил перед богословом фотографию. — Узнаете?

Пономарев пожевал губами, счел за лучшее признаться:

— Я несколько раз видел этого человека.

— Может быть, вам показать копии документов на продажу антикварных изделий, которые ранее принадлежали церкви? — спросил Киршке, знавший, что Пономареву неизвестно об уничтожении этих актов.

Но Пономарев огорошил его:

— Покажите.

— Хорошо. В свое время покажу, — пообещал гестаповец и перечислил несколько предметов, купленных Клюгге. Это подействовало.

— О господи! — заулыбался Пономарев. — Совсем память отшибло. И правда, я кое-что продавал ему. Общине были необходимы деньги. Однако он просил меня держать наши дела в тайне.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Киршке. — Поскольку они в конце концов довели его до ареста, А теперь мы ищем его сообщников.

— Да какой же я сообщник? — изумился богослов. — Продал кое-что по необходимости и с ведома церковного совета. Кое-что из личных вещей продал. Вот и все.

Перед Киршке стояла нелегкая задача — Пономарев должен был навсегда забыть о произведенных сделках, а ликвидировать его пока что не представлялось возможным.

— К сожалению, у вас слишком хорошая память, — сказал гестаповец.

— Исключительно по вашему приказу, — оправдался богослов.

— Мой приказ может оказаться не последним.

— Воля божья. — Пономарев развел руками.

— Заставить вас молчать я могу без помощи бога, — пригрозил Киршке, в ответ на что богослов только вздохнул, очевидно, уверенный в неисполнимости угрозы, — Но сначала меня интересует вся правда ваших отношений с Генрихом Клюгге. Вся! Вы поняли?

— Куда уж яснее, — сказал Пономарев.

— Вы представите мне все квитанции на проданные вами вещи, — начал было Киршке.

Но богослов прервал его, сообщив с каким-то удовольствием:

— Квитанций, однако, не было. Мне никаких документов на сей счет не выдавали. Были, наоборот, мои расписки. То есть я давал расписки в том, что мною получена такая-то сумма за такую-то вещь.

— Печально, — сказал гестаповец. — Для вас печально.

— Да ведь как сказать, — улыбнулся Пономарев с хитрецой. — Оно было бы печально, если б я умом не раскинул. А после того как раскинул, стал я под скатерть лист бумаги подкладывать, а в нем копировальную бумагу. Пишу расписку, а у меня, значит, ее дубликат остается, о котором господин этот, — он кивнул на фотографию, — естественно, знать не знал. Вот эти дубликаты я вам предъявить могу.

Киршке посмотрел на богослова с уважением.

— Уведомили бы меня раньше, — продолжал тот, — я бы их с собой захватил.

— Сейчас мы пошлем за ними, — сказал гестаповец.

— Послать можно только меня, — возразил Пономарев. — Без меня никто не найдет. Если пожелаете, составите мне компанию.

Вдвоем они пришли в просторный, но внешне скромно обставленный дом Пономарева, и богослов, сняв оклад одной из икон, вынул пачку перевязанных бумаг. При этом он объяснил:

— Осторожность необходима. Кто другой подорваться бы мог. Иконка-то заминирована.

Киршке бегло перелистал расписки — сразу стало ясно, что Пономарев получил сотую часть от оценочной стоимости антиквариата.

— Теперь снимите со стола скатерть, — приказал гестаповец, — чтобы у вас не возникло желания оставить себе дубликат и этого документа. Садитесь и пишите. — Он стал диктовать: — Я… поставьте после запятой имя, отчество и фамилию… пожертвовал во имя победы рейха золотых изделий и других антикварных ценностей на общую сумму двадцать тысяч марок…

— Я получил двести тысяч, — поправил Пономарев.

— Пишите, что вам говорят! — прикрикнул Киршке. — …Золотые изделия и ценности принял от меня офицер доблестного вермахта, предъявивший мне документы, удостоверяющие, что он является обер-лейтенантом Томасом Обетом. Он же передал мне указанную сумму в присутствии Альберта Околовича, фельдфебеля Белля и Марии Скратовой.

— Я не знаю этих людей, — сказал богослов.

— Пишите! — еще громче крикнул Киршке, и Пономарев подчинился. — …В чем присягаю, и — подпись. — Гестаповец взял расписку, заключил: — Вот так теперь будет выглядеть версия ваших торговых дел. Любое отклонение от нее — и я обвиню вас в клевете. Ясно?

— Все понял, — заверил богослов.

Теперь Киршке мог доложить начальству, что при расследовании деятельности конторы Генриха Клюгге крупных финансовых злоупотреблений не обнаружено, мелкие же рассмотрены им и не представляют интереса. Он был убежден, что именно такого отчета ждут от него в Берлине. Он понимал, что должен бы был дать такой отчет в любом случае. Но если уж ему следовало умолчать о больших прегрешениях Антиквара, то лучше, если от них не останется следов: тогда никакая вторичная проверка не бросит тени на Дитриха Киршке.

В хорошем настроении он явился в офицерскую гостиницу, где снял отдельный номер, открыл дверь и… увидел на коврике подброшенное письмо.

Закрыв за собой дверь и заперев ее, Киршке снял китель, даже выпил воды, поглядывая на конверт и не поднимая его. Настроение портилось. В предчувствии недоброго гестаповец сел в кресло, гадал — какой сюрприз ждет его на листке бумаги. Потом поднял и вскрыл письмо — послание было длинным.

«Господин начальник, — писал аноним, — поскольку вы проявили интерес к выжиге Пономареву, то уж разберитесь в нем как следует, а то ведь он кого хотите вокруг пальца обведет. Полгода назад совершил он неслыханное безобразие, продав за три миллиона марок человеку из Минска (далее шел словесный портрет Клюгге) ниспосланную православной церкви явленную икону Богоматери Суржской в золотом окладе с бриллиантами. При этом один бриллиант был им выковырян из оклада — на всякий случай, для доказательства какого-нибудь, может быть, в будущем ему необходимого. Если выжига Пономарев станет отрекаться от этого своего безобразия, то обратите внимание, что в Сретенской церкви выставлена подделка под Богоматерь Суржскую, а один бриллиант в подделке — тот самый, изъятый из истинной иконы. Если уж нет возможности вернуть явленную икону по принадлежности, то хотя бы накажите выжигу за его богохульство и откажите ему от места в церковной общине, занятое им обманом и краснобайством. Я человек добропорядочный, новый порядок мною принят сразу, и в действиях против него я не замечен, так что верьте мне, господин начальник. А если мало вам моих доказательств, то задайте выжиге Пономареву вопрос, где он прячет золотое распятие из той же Сретенской церкви. А еще лучше — вскройте фамильный склеп купца Самойлова на десятой аллее кладбища, там вы много кое-чего найдете из секретов Пономарева, которые он охраняет с помощью своих людей, прикидывающихся богомольниками, а на самом деле они — слуги выжиги и антихриста, а по замашкам — бандиты. Верный вам, но не подписываюсь, боюсь — мало ли чего».

Такого поворота Киршке ждал меньше всего. То, что о сделках Клюгге с Пономаревым известно не желающему молчать лицу, ставило крест на его стараниях. Выявление анонима представлялось маловероятным, и все же Киршке попытался сделать это.

За первыми сведениями, не объясняя существа дела, гестаповец обратился к Пономареву Богослов довольно быстро и охотно назвал своих возможных врагов из числа церковных старост, среди которых оказался и староста Сретенской церкви.

Названных Пономаревым лиц приводили к Дитриху Киршке по очереди, и все они говорили о богослове примерно одно и то же.

Первый:

— Хороший человек Павел Александрович, однако деньгу так любит, что превыше всего ставит.

Второй:

— Человек обстоятельный, прижимистый, своего не упустит.

Третий:

— Если бог позволяет на себе заработать, отчего ж… Я так поступать не стану, но зачем мне другого судить? Разве что в личном плане…

Последним ввели старосту Сретенской церкви. Он оказался старичком с плутоватыми глазами. Очень волновался, время от времени суетливо потирал руки, а потом оглаживал ими бороденку.

— Вы знакомы с Павлом Пономаревым? — спросил Киршке.

— Имею честь.

— В дружбе вы с ним или ссоритесь?

— С начальством ссориться — против ветра плевать.

— Что бы вы могли о нем сказать?

— Все, что мог бы, неоднократно и добросовестно докладывал шефу фельдполиции зондерфюреру Майзен-кампфу… извините — господину Майзенкампфу.

— Ваши коллеги, — подтолкнул Киршке старичка, — говорят о страсти Пономарева к деньгам.

— Оно, может, и так… как прикажете.

— Вы замечали эту страсть?

— Как прикажете.

— Послушайте, — Киршке поморщился, — вы давайте, как на духу, как перед богом. — И крикнул: — Ясно?!

Старичок тут же подобрался, мелко перекрестился и отчетливо произнес;

— Выжига!

— Что, что? — переспросил Киршке.

— Почерк не мой, да и давно я писем не писал.

— Значит, кто-то писал под вашу диктовку?

— Извините, господин начальник, не пойму я вас…

И обращение было такое же, как в письме.

— Здесь Пономарева называют выжигой, — сказал Киршке.

— Вот, значит, что… — Староста отер бороденку. — Однако должен объяснить, если мне что доложить надо, так я прямо к господину Майзенкампфу, и — устно. Писем не пишу.

Киршке чувствовал, что старик говорит правду. Он спросил:

— Что вы знаете о склепе купца Самойлова?

— Так что ж о нем знать? — сказал староста. — Он и не склеп, почитай. Одни стены, без захоронений, так только называется. Мы в нем общинный склад организовали. Барахлишко, керосин держим.

— Под какой охраной?

— Городская полиция охрану выделяет. Дежурят круглосуточно. Иначе нельзя, — стал объяснять староста. — Иначе непременно разворуют.

Показания старосты начинали расходиться с содержанием письма.

— В вашей церкви висит икона… — Киршке заглянул в письмо. — Явленная икона Богоматери Суржской?

— Имеет, однако, место.

— Какова ее стоимость?

— Иконы, извините, не оцениваем.

— У нее золотой оклад с бриллиантами? — продолжал спрашивать Киршке.

— Оклад, естественно, позолоченный, а бриллианты — это преувеличение. Для изящества оклад стеклом оформи лен.

— В последнее время икона не пропадала из церкви?

Староста вздохнул:

— Пропадать не пропадала… Однако Павел Александрович ее для домашней службы брали. А это, конечно, грех. И для прихожан неприятность, и для церкви. Ну да ведь… Они — начальство.

— Кто кроме вас знал о том, что Пономарев брал икону?

— Кто ж знал? Никто знать не должен был, кроме нескольких человек. Однако — тротуарное радио… оно далеко разносит.

В гостиницу Киршке пришел раздраженный и недовольный собой — ему никак не удавалось связать в одну цепочку полученную информацию. Поэтому новое письмо на коврике комнаты даже обрадовало гестаповца.

Тем же почерком было написано:

«Господин начальник! Я все перебираю в памяти свое послание к вам, так вот — боюсь, может, что не так написал или непонятно, а дело важное. И решил я открыться перед вами. Для этого, сделайте милость, придите сегодня ввечеру в офицерскую баню, в общее отделение, дальняя полка у окна будет свободна, как бы банщикам нужная, но вы располагайтесь. Тут я и найду вас, и мы встретимся, и я надеюсь быть вам полезным. Пока что не подписываюсь — мало ли чего».

Вечером Киршке отправился в общее отделение бани, разделся в полукабинке — тесном помещеньице с фанерными стенами, но без дверей — и отправился в мыльный вал.

Пространщик, выждав несколько минут, в течение которых Киршке устроился на указанной в письме полке, взял щетку, китель и брюки гестаповца и пошел в закуток, где занялся чисткой одежды. Одновременно он тщательно проверил содержимое карманов Киршке и, оставь шись явно разочарованным, заторопился, вернул одежду на место, а сам спустился к выходу из бани, где неопределенно помахал рукой молодой женщине.

Еще через несколько минут другая молодая женщина в форменном фартуке горничной гостиницы обратилась к дежурной по этажу:

— Маша, дай мне ключи от четырнадцатого. Господин ушел, убрать надо.

Потом она вошла в комнату Киршке, заперла за собой дверь и прежде всего осмотрела портфель гестаповца.

Никаких ценных бумаг в нем не оказалось. Мы ориентировали разведчицу на поиски документов, связанных с письменными обязательствами Пономарева. Не исключались, конечно, и другие варианты.

Молодая женщина осматривала комнату согласно полученной инструкции — разбив ее на маленькие квадраты. Время подгоняло ее.

Наконец она поняла, что поиск безрезультатен, остановилась посреди комнаты и случайно подняла глаза к портрету Гитлера. Новая догадка вернула ей решительность.

Встав на стул, женщина сняла портрет со стены и увидела, что картонка сзади топорщится. Она довольно легко вынула из-под картонки плотную пачку бумаг. Убедившись, что на каждой из них стоит подпись Пономарева и, значит, обнаружено то, что нужно, она тут же вышла из комнаты, заперла дверь, вернула ключ дежурному по этажу, сняла неторопливо фартук и затем быстро покинула гостиницу.

Через полчаса бесплодного ожидания Киршке наскоро ополоснулся под душем и едва не бегом бросился в гостиницу. Худшие его опасения сбылись — расписок Пономарева на месте не было.

Еще не думая о последствиях, гестаповец пытался сообразить, где он совершил решающую ошибку. Вчера у него была мысль уничтожить расписки Пономарева, но он отклонил ее, полагая, что они могут пригодиться в будущем. Так же он отклонил свое намерение хранить эти бумаги в сейфе местного отделения гестапо — шеф этого отделения мог оказаться излишне любопытным, а Киршке не хотел увеличивать число посвященных.

Гестаповец понял, что его ошибка заключалась в том, что он не учел возможности игры с ним, которую организовала разведка противника. Он подумал, что лишь два человека могли стоять у начала этой игры — Карл Фрейнд или Пономарев. Но уже не однажды убеждавшийся в необоснованности своих подозрений к Фрейнду гестаповец рассудил, что, во-первых, у Карла было слишком мало времени для этой акции, во-вторых, Карл ничего не знал о его поездке в Половец, а в-третьих, и это, пожалуй, главное, Карлу ни к чему были расписки Пономарева, да к тому же он просто не мог о них знать.

Оставался богослов. Киршке понимал, что правду у него можно вырвать только в тюрьме, но там правда была не нужна гестаповцу. Убрать Пономарева труда не представляло — выстрел в спину, и концы в воду. Но похоже, этого делать не следовало. Автор писем был опаснее богослова, и лишь богослов при надобности мог опровергнуть его показания.

Свою злость Киршке сорвал на шефе местного отделения гестапо:

— Обер-штурмфюрер! У вас в городе хозяйничают партизаны!

— Так точно! — Тот стоял навытяжку.

— Что значит — так точно?! Вы понимаете, что говорите?!

— Так точно. В городе катастрофическое положение. Но мои просьбы о помощи остаются без ответа.

— Я знаю о ваших просьбах, — жестко сказал Киршке. — Но мы попробуем иным способом исправить положение.

Уже в Минске гестаповец долго сидел над отчетом о расследовании дела Клюгге. В конце концов он добился обтекаемых форм своего изложения:

«При выяснении обстоятельств оказалось, что нарушения финансовой дисциплины в антикварной конторе Генриха Клюгге значительно преувеличены, вызваны они неизбежной спешкой в известной обстановке и не выражаются крупными суммами. Лишь два случая требовали детального рассмотрения. Причиной первому явился испорченный в результате хранения документ (последний уничтожен согласно акту о списании), в котором шла речь о незначительном подарке лица, оставшегося неизвестным. Причиной второму — отсутствие документов на сделки с руководителем половецкой церковной общины Павлом Пономаревым. На месте удалось выяснить, что таковых сделок вообще не было, поскольку Пономарев пожертвовал ценности общины и личные в фонд рейха через обер-лейтенанта Томаса Обета в присутствии понятых и в их же присутствии получил вознаграждение в размере двадцати тысяч марок от Обета».

Дальше Киршке квалифицировал преступление Генриха Клюгге как незначительное и вызванное не корыстью, а некоторой халатностью и неумением вести коммерческие дела.

Гестаповец полагал, что Пономарев всегда подтвердит эту информацию, и угроза маловероятного обращения анонима в более высокие инстанции таким образом сводилась к нулю. При этом он объяснял действия людей Пономарева, выкравших у него бумаги, исключительно желанием богослова вернуть себе расписки. От шефа половецкого отделения гестапо Киршке знал, что Пономарев большой мастер закулисных дел.

Ход мыслей Киршке мы предполагали. Нам казалось, что мы предусмотрели и дальнейшие события, тем более что в ближайшее время сами поторопили их, отправив Пономареву одну из расписок с предупреждением об ответственности за хищение народных ценностей. По нашим расчетам, богослов должен был тут же отправиться с этим к Киршке, минуя местное гестапо, так как он не знал, насколько оно информировано о его отношениях с минским начальством.

Однако дело приняло неожиданный оборот. Пономарев действительно отправился в Минск, но не к Киршке. Он нашел способ разузнать адрес сотрудника антикварной конторы Карла Фрейнда и явился прямо к нему.

— Моя фамилия Пономарев, — начал он еще с порога в ответ на недоумевающий взгляд Карла. — Я из Половца. Профессор Пономарев. Ведаю с одобрения властей городской церковной общиной.

— Чем могу быть полезен? — спросил Карл, начиная понимать, какой характер принимают события.

Богослов с нужной обстоятельностью изложил историю их взаимоотношений с Клюгге, визит к нему Киршке, повторив в деталях все, что касалось расписок, наконец, сообщил о предупреждении партизан.

— Мне непонятно, господин офицер, — заключил он, — как могли документы, отданные мной представителю гестапо, оказаться в руках бандитов. Может быть, в этом кроется не только опасность для меня, но и большое преступление против рейха. Либо… я этого тоже не исключаю… меня просто проверяют.

— Почему вы пришли с этим ко мне? — спросил Карл.

— К кому же еще мне идти? — вздохнул Пономарев. — Только вы сможете внести настоящую ясность при расследовании этого дела.

— Я и внесу ее, — сказал Карл. — Как только это расследование начнется. Но почему вы пришли до него?

— Жареный петух клюнет, — снова вздохнул Пономарев, — начнешь искать заступников.

— Мне кажется, вы значительно осложнили свое положение. — Карл поднялся, давая понять, что заканчивает разговор. — Вам, так или иначе, придется идти в гестапо. Но теперь вы расскажете там и о визите ко мне. Не думаю, что вас за него похвалят.

— Я мог бы значительно отблагодарить. — Пономарев выкладывал последний козырь. — Очень значительно…

— Я офицер рейха! — прервал его Карл.

— Пообещайте мне не отказываться от меня при расследовании, — взмолился Пономарев.

— Без всяких обещаний в случае необходимости я скажу лишь то, что знаю. Прощайте.

Богослов уходил, пятясь.

Киршке пришел к Фрейнду тем же вечером.

— Вы, конечно, ждали меня? — спросил он, вяло улыбаясь.

— Не исключал, что вы придете.

— Кто бы мог подумать, что этот кретин явится к вам, а не ко мне.

— Действительно — кто бы мог подумать. — Карл улыбнулся.

— Улыбаетесь, — сказал Киршке, садясь к столу. — Считаете, что теперь я у вас в руках? Так?

— По-моему, я не давал повода оскорблять меня, — ответил Карл.

— И все-таки… и все-таки… Вы никому не рассказывали обо всем этом?

— Еще нет. Но расскажу.

— Розену?

— Да, ему, — подтвердил Карл.

— Хотите иметь свидетеля на случай, если я поступлю с вами неблагородно? Вы ведь этим тоже оскорбляете меня. Разве я способен убить вас?

— Оставим этот разговор, — сказал Карл.

Киршке сокрушенно покивал, постучал пальцами по спинке стула:

— У меня к вам просьба. Клянусь, что последняя. Вполне вероятно, что меня скоро отзовут отсюда, и я перестану раздражать вас. Так вот. Сделайте одолжение, расскажите Розену обо всем… кроме того, что расписки оказались у партизан.

— А потом Розен узнает об этом от вас? — усмехнулся Карл.

— Если и так, — сказал Киршке, — то вам это ничем не грозит. Эти сведения находятся вне служебной сферы гауптмана. Вы ведь могли переадресовать Пономарева гестапо и до того, как он закончил свою исповедь. Никто не докажет обратного. Даже мне сейчас вы можете сказать, что ничего не знаете об этом.

— Как это могло произойти? — спросил Карл.

— Привыкли к моей искренности? — Киршке помолчал, — Я оказался болваном. Уверяю вас, что подробности неинтересны. Вы выполните мою последнюю просьбу?

Довольный тем, что Карл, по крайней мере, не возражает, и считая, что он уже добился чего-то, гестаповец, как всегда, тут же обнаглел:

— Но это только полпросьбы, Карл. Вторая половина проще… не беспокойтесь. Если когда-то кто-то заведет с вами разговор об этих расписках, найдите возможность продолжить его лишь после того, как предупредите меня. Договорились?

— Ради чего я должен быть столь покладист с вами? — спросил Карл.

— Ради того, что я сегодня же уничтожу все досье, которое имею на вас. — Киршке улыбался.

— Я должен поверить этому? — усмехнулся Карл.

— Должны! — радостно ответил Киршке. — Подумайте — я теперь заинтересован в том, чтобы ваша биография была чиста. В моих интересах побеспокоиться, чтобы вам нигде и никогда не задавали лишних вопросов.

— Похоже на истину, — наконец согласился Карл.

— По рукам? — спросил гестаповец. — И может быть, по рюмке коньяка?

— Дома спиртного не держу, — сухо ответил Карл.

— Ясно. — Киршке поднялся, — Я надеюсь, что со временем вы все-таки измените свое мнение обо мне. И может быть, много лет спустя мы посидим с вами за одним столом в каком-нибудь мирном ресторане. Я приглашаю вас, хотя не могу назначить точного времени и места.

— Благодарю, — сказал Карл.

Он выполнил просьбу гестаповца и рассказал Розену историю с документацией конторы, с визитом Пономарева без упоминания партизан.

Розен долго раздумывал над всем этим, потом сказал:

— Ты должен был давно посоветоваться со мной.

— Тебя не было в городе, — напомнил Карл.

— В общем, ничего опасного я в этом не вижу, — резюмировал гауптман, — хотя считаю, что тебе надо из бегать любых отношений с Киршке.

Мы были далеки от мысли, что от Киршке можно требовать большего, чем предложил он сам. Операция рассчитывалась на то, чтобы связать руки гестаповцу в случае каких-то его действий против Истинного. И конечно, мы не предполагали, что эта небольшая победа непременно даст свои плоды в будущем.

3. Выстрелы после тишины

Ветераны помнят — в день окончания войны было такое впечатление, что тишина наступила во всем мире. Еще предстояли битвы на Дальнем Востоке, еще в Европе не были зачехлены пушки, но уже прозвучавшее слово «мир» для многих означало тишину. Казалось, только праздничные салюты могут нарушить ее. Однако тишина наступила лишь на мгновения, после которых вновь раздались выстрелы. Это были выстрелы из-за угла, это были всевозрастающие предательства некоторых вчерашних союзников, это было чудовищное, трудное для понимания стремление определенной части политиков сохранить на земле фашизм — еще вчера они кричали о безусловном полном его искоренении и вдруг зашептали о снисхождении к нему.

Недобитые фашисты пытались активно мешать действиям советского командования. Гестаповцы, эсэсовцы, прочий уцелевший сброд, прятавшийся в окрестностях Берлина и в других городах, огрызался выстрелами в спину. При поддержке своих вчерашних врагов — англичан и американцев он стал организовываться, поднимать голову, являлся серьезным препятствием на пути создания новой Германии.

Я прибыл в Германию в первые послевоенные дни в качестве начальника оперативной группы одного из районов. В моем распоряжении был оперативный состав группы и пограничная застава во главе со старшим лейтенантом Конником, основной заботой которой были контрольно-пропускные пункты на границах района — надо оказать, нелегкая забота, поскольку движение беженцев по Германии было огромным и среди них зачастую прятались вчерашние гестаповцы, уже обретшие новых хозяев или ищущие их.

В задачу оперативной группы входило: обеспечение безопасности как нашей администрации, так и немецкого населения, прогрессивные представители которого также становились жертвами террористов разного пошиба, поддержание общественного порядка и розыск скрывавшихся от возмездия и не собиравшихся сдаваться добровольно фашистов. Собственно, три эти подзадачи так тесно переплетались, что становились одной общей целью нашей работы.

Мы жили в небольшом городке дачного типа. Его островерхих домиков не тронула бомбежка, его пруды были неожиданно для тех дней ухоженными, и даже пасмурная погода не волновала их ровную, безразличную к происходящему поверхность.

Люди в окрестностях жили разные, но поначалу они все показались на одно лицо — испуганные, настороженные, ждущие худшего. Фашистская пропаганда не прошла бесследно и даже сейчас давала себя знать — трагедиями, фарсами, курьезами.

Уличенные в активном сотрудничестве с фашистами, как правило, старались оправдаться одним и тем же методом — сваливали свою вину на других, иначе говоря, растворяли ее — дескать, все одинаково виноваты. Мы тщательно разбирались с каждым подозреваемым.

Постепенно положение в районе менялось — население начинало верить нам. Наша бесплатная медицинская помощь, наше снабжение продовольствием, наше сотрудничество с вышедшими из подполья лидерами рабочего класса — все это в кратчайший срок сделало немецкий народ восточной зоны нашим искренним другом. Достаточно сказать, что за первые послевоенные недели население Восточного Берлина увеличилось в десять раз — сюда тянулись люди за помощью и за правдой.

Скрывающийся от возмездия недобитый враг затих. Но мы знали, что причиной этому не только стабилизирующееся положение в зоне, но и переход его к новым методам подрывной деятельности. Получая все большую поддержку с Запада, он готовился к серьезным ударам. Мир был накануне Потсдамской конференции, на которой решался вопрос о побежденной Германии.

Черчилль подписывал обязательства по искоренению фашизма и тут же отдавал приказы о том, что гитлеровская армия, точнее, ее остатки должны быть сохранены как база для воссоздания западногерманской военной машины с далеко идущими антисоветскими целями. Как стало известно позднее, Эйзенхауэр знал об этом и не находил нужным препятствовать.

Английские и американские секретные службы налаживали теснейший контакт с недобитыми абверовцами и гестаповцами — одним тайно предоставляли работу в своих разведках, других обеспечивали материальной базой — и мобилизовывали на борьбу с нами.

В какое-то время в одной из союзнических миссий стал все чаще мелькать щеголь неопределенного возраста — он был боек, разговаривал на многих европейских языках, часто заводил беседы об искусстве, где проявлял недюжинные знания. Он использовал любой повод для общения с нашими офицерами и в отличие от многих был всегда предельно любезен с ними.

Можно было предположить, что щеголь — разведчик, а при пристальном наблюдении стали появляться маленькие доказательства этого. Можно было заметить, сколь старательно он безразличен к разговорам о Потсдаме внешне и как настороженно ловит он при этом каждое слово.

Мы были союзниками, и, естественно, никаких попыток выяснения личности щеголя не предпринималось.

В эти дни наконец появился Игорь. Он пришел к нам ранним утром — вымокший под дождем, заросший, но счастливый. Ему дали наш адрес в Берлине, везли на машине, она сломалась в пути, Игорь не вытерпел и пошел пешком.

Через полчаса, переодетый в сухое, он сидел рядом со мной, рассказывал:

— Простите, не знаю, с чего начать. Впрочем, вы получали мои донесения, так что с начала начинать не надо. Я все время верил, что мы… вы… — хотел поправиться он, но я перебил его:

— Мы, мы!

— Что мы, — радостно продолжил Игорь, — сильнее! И ничего они не смогут мне сделать. А этот Розен — он и трус и зверь одновременно. Как только Истинный с ним управляется?! Да! — вспомнил он. — О главном! Лагерь у озера расформирован. Истинный и Розен скрываются в Тюрингии. Розен сильно изменился. Истинный говорит, что, скорее всего, у него появилась какая-то надежда на куш из непонятного источника. Розен снова стал скрытен, занят какой-то работой, похоже — организацией склада с боеприпасами. Цель — неизвестна. Возможный адрес склада — ваш район.

…Ночью мне не спалось. В окна стучал не по-весеннему резкий дождь, бил ветер, и они мешали не только слать, но и думать. А думать было о чем.

Недобитые гитлеровцы конечно же старались обеспечить себя складами с боеприпасами. И ничего невероятного не было в том, что такой склад находился в нашем районе. Плохо было другое — мы ничего о нем не знали.

Опыт не раз подсказывал мне, что без своевременной проверки полученных сигналов мы часто не знали того, что могли бы знать. И лишь тщательный анализ каждого сигнала давал необходимый результат.

Еще и еще раз я перебирал в уме всю обстановку, сложившуюся в районе. Я разбил его на зоны и стал мысленно рассматривать каждую из них.

Размышляя, я стал перебирать в памяти организацию обеспечения района продовольственными товарами.

Кое-что показалось мне интересным, а именно — мыло. Мыла не хватало. Кусок мыла мог привести в восторг любого немца. Мыло перекупали, просили, искали. Его искали даже дети.

Вот это и привлекло наше внимание. Мы часто видели, как дети принимали за кусок мыла брикет тола, бросались к нему, и нам приходилось объяснять им ошибку.

И вот они собирают мыло, ошибаются и несут тол. Куда они несут мыло и тол? Мы всегда считали, что домой.

А если?.. Неужели дети? Неужели это след?

Я уже ходил по комнате, не обращая внимания на рвущиеся в окно дождь и ветер. Не дожидаясь утра, вызвал Виктора. Выслушав меня, он тоже заволновался.

— Конечно, дети не основные их поставщики, — рассуждал я. — Но они могли ухватиться и за эту ниточку.

— Могли, — согласился Виктор. — По психологии своей — могли. По логике своей — считали, что детей не заподозрят. Детям вообще можно ничего не объяснять. Можно даже сказать — собирайте мыло. И дети будут нести мыло и тол, и чаще — тол, потому что тола в районе больше, чем мыла. Только я думаю, не оборвется ли эта ниточка на неизвестных приемщиках?

— Не думаю, — возразил я. — Дети поверят скорее знакомому человеку.

— Хорошо, — сказал Виктор. — А на этом знакомом не оборвется?

— Надо, чтобы не оборвалась! — рассердился я.

— Просто оторопь берет — детей впутывать! — Виктор передернул плечами.

— Война, Виктор! — зло сказал я. — Продолжается война! Ты думал, после тишины не будет выстрелов? А они — вон, каждый день то громко, то тихо звучат!

— Если на втором конце этой ниточки, — заговорил о другом Виктор, — находится Розен, то не логично ли мне добраться до него еще раз? Со старым знакомым, я думаю, он будет откровенен.

Я возразил сразу:

— Нет, Витя, дважды в одну реку не входят. Да и Розен теперь не тот. Прошлым предательством его уже не испугаешь. Судя по всему, он служит новым хозяевам, а они до поры до времени прощают старые грехи. Здесь нужен иной сюжет.

Уже рассвело, и кончился дождь, и даже проглянуло редкое в ту послевоенную весну солнце. Мы с Виктором не выходили из комнаты. К полудню в общих чертах план был готов.

Мальчику не хотелось идти домой. Его товарищи обычно бросались после игры к дому — может быть, потому, что проголодались и надеялись получить что-нибудь от матери, или потому, что их ждало что-то иное, приятное, или, может быть, у них были какие-то обязанности.

У этого мальчика тоже разыгрывался аппетит, и он с удовольствием поговорил бы о чем-нибудь с матерью, а кроме того, у матери для него наверняка нашлось бы поручение, но он не спешил, направляясь по длинной, уже зазеленевшей аллее, в конце которой в стороне от других располагался бывший ресторанчик его бабушки, ставший теперь жильем ему и его матери.

Если бы только им одним! После страхов, которые передавались ему от матери, после шума автомашин и людей, одетых в военную форму, в районе наконец настала тишина. Сначала было жутко, было голодно и продолжался страх, причину которого он не знал. Но потом пришли русские, пришли совсем не так, как рассказывали им в отряде гитлерюгенда, в котором, впрочем, он пробыл совсем недолго и усвоил лишь одно — безопасность в беспрекословном подчинении старшим.

Пришли русские, и мать, молясь по вечерам, сама уговаривала себя:

— Здесь никто не знает, что мой муж служил в гестапо. Здесь ничто не грозит мне. Отче наш, отче наш…

При этом она плакала и обнимала сына, и мальчику было жаль ее, хотя он был твердо уверен, что страхи матери напрасны, поскольку русских не нужно бояться* Думая так, он все же оговаривался:

— Надо лишь беспрекословно подчиняться старшим.

Кухня русских раздавала обеды, и жизнь стала казаться мальчику совершенно счастливой. К тому же и мать постепенно успокоилась и благодарила бога за то, что никто не попрекает их бывшим рестораном бабушки, даже не выгоняет из помещения, большая часть которого была заколочена.

Так продолжалось десять долгих прекрасных дней — до того вечера, когда к ним постучался дядя Мартин. Это был человек с чисто вымытым багровым лицом, и когда мальчик открыл ему входную дверь, дядя Мартин прошел мимо, даже не взглянув на мальчика, о чем-то пошептался с матерью за закрытой дверью гостиной, а потом вышел вместе с ней к мальчику.

Мать была вновь (испугана, а дядя Мартин теперь улыбался мальчику.

— Прекрасный малыш! — оказал он. — Ты и есть Лео? Привет тебе от папы.

Мальчик почти не слышал слов, он был поражен неумением дяди Мартина говорить ласково — голос звучал хрипло и с перебоями. Но еще больше его поразила разница между испугом матери и радостью дяди Мартина.

Мартин поселился у них в доме, и на следующее утро он уже ходил с костылем и тщательно хромал на левую ногу.

Мать сказала:

— Лео, если ты хорошо воспитанный сын… и если ты любишь своего папу… который был… ты же помнишь это… простой рабочий… и не вернулся с войны… то ты во всем будешь слушаться дядю Мартина. Дядя Мартин вернулся из Африки, где был тяжело ранен.

Просьба матери была излишней. Лео интуитивно понял, что дядю Мартина надо слушаться, тем более что это не противоречило его главному правилу — взрослым надо подчиняться беспрекословно.

Нельзя сказать, что приезд Мартина круто изменил порядок в доме, но он круто изменил атмосферу. Мальчик сразу же перестал торопиться домой после уличных игр.

Поначалу дядя Мартин не вмешивался в жизнь мальчика, лишь улыбался ему по утрам, когда уходил куда-то, хромая, на весь день, но вот он стал возвращаться среди дня и однажды с неумелой лаской, причинив боль, взял мальчика за плечо:

— Лео, ты можешь помочь мне. И твоему отцу тоже. Твой отец в Африке, он не может приехать сюда, потому что у него нет денег. Я обещал ему, что соберу деньги на его приезд. Для этого я ищу и продаю мыло. Я слышал, что в окрестностях городка есть много мыла. Если бы ты и твои товарищи собирали это мыло, твой отец вернулся бы скоро. Я знаю, что немецкие дети привыкли получать за труд благодарность. Я заведу специальный список и буду отмечать там каждый брикет мыла, который вы принесете. Твой отец вернется и расплатится с твоими друзьями.

Лео не обратил внимания на сложность такой бухгалтерии, потому что дядя Мартин сразу заговорил о другом:

— Только, Лео, никто не должен знать, что это мыло нужно мне. Меня могут обвинить в спекуляции, посадить в тюрьму, и тогда твой отец никогда не вернется. Давай подумаем, как нам сохранить тайну. Скажи товарищам, что через три месяца каждый из них получит столько кусков сахару, сколько кусков мыла принесет. И дай честное слово, что это будет так. И еще скажи, что если кто-нибудь из них проболтается, то никакого сахара не получит никто. Понял?

Шестое чувство подсказало мальчику, что спрашивать об этом у матери не надо, что мать подтвердит все это. Еще более глубоким чувством он понимал, что доставит матери неприятность своими расспросами. А еще он помнил о беспрекословном подчинении взрослым.

Первое осложнение наступило тогда, когда Лео с друзьями, обнаружив целую кучу брикетов, были остановлены русским солдатом. Объяснение на разных языках было долгим, и наконец Лео понял, что это не мыло, что это что-то опасное, чего брать нельзя. Возвращаясь домой, он думал о том, что много раз приносил дяде Мартину точно такие брикеты и дядя Мартин уверенно называл их мылом.

После долгих раздумий он поделился своими сомнениями с дядей Мартинам и увидел, что тот насторожился.

— Послушай, Лео, — сказал дядя Мартин. — Русский солдат — дурак, он не знает, что из этой штуки тоже можно делать мыло. Но как бы он не добрался до меня и не обвинил меня в спекуляции — вот о чем я думаю. В следующий раз старайтесь не попадаться на глаза русским, а если попадетесь, не вступайте с ними в разговоры — извиняйтесь и уходите. Извиняйтесь как можно жалобнее, говорите им, что маме нечем постирать ваши рубашки.

Но за первым осложнением последовало второе — ребята потеряли охоту к собиранию брикетов. Дядя Мартин рассердился не на шутку, он обвинял Лео в том, что тот не хочет увидеть своего отца живым и здоровым, что он ленив и неблагодарен.

Лео все время казалось, что эти слова адресуются скорее матери, чем ему, — у матери на глазах были слезы. Теперь, заботясь о матери, он удвоил свои старания по сбору мыла.

И вдруг, совершенно неожиданно, дядя Мартин велел прекратить их. Впрочем, кажется, тому была причина.

Однажды Лео рыскал по пригородному лесу, и его окликнул человек, показавшийся ему по каким-то причинам русским, но говоривший на чистом немецком языке:

— Ты что ищешь, мальчик?

— Ничего, — сказал Лео, потупясь.

— Мыло? — спросил человек.

— Нет. — Словно кто-то подсказал Лео ответить так.

Выслушав его рассказ, дядя Мартин задумался. Потом он исчез на два дня, а появившись, велел прекратить сбор мыла.

Мальчик мог вернуться к играм с товарищами, и все-таки после них он по-прежнему неохотно возвращался домой.

Он брел по длинной аллее, в конце которой стоял бывший ресторан бабушки, и своим уже не чуждым жестокому опыту сознанием пытался разобраться — какую беду в их дом принес дядя Мартин. В том, что в доме поселилась беда, мальчик не сомневался. Мать ходила как тень и всякий раз, начиная ласкать мальчика, кончала слезами.

В середине аллеи на лавке сидел человек, и мальчик не сразу узнал в нем своего лесного встречного, а узнав, чему-то обрадовался. Ему очень захотелось, чтобы человек тоже узнал его, чтобы заговорил с ним.

— Здравствуйте, — сказал мальчик, проходя мимо человека и думая, что не замедлит шага, если человек сам не остановит его.

— Здравствуй, — сказал человек. — Я тоже узнал тебя.

Это можно было считать приглашением остановиться, но мальчик смутился, решил ускорить шаг, споткнулся и, если бы человек не поддержал его, растянулся бы на аллее.

— Ты что так торопишься? — смеясь, спросил человек.

— Дома ждут, — едва не плача, сказал мальчик.

— А до этого шел — нога за ногу. Наверное, размечтался?

— Нет, — сказал мальчик, уже не выказывая желания уходить.

— Садись, — пригласил человек.

Зачем? — спросил мальчик.

— Я вот просто так сижу, — снова сказал человек. — Как тебя зовут?

— Лео.

— А меня Николай Николаевич. Выговоришь?

— Это русское имя? — спросил мальчик.

— Да, — отвечал Вознесенский. — Самое что ни на есть русское. Да я и сам русский. Тебе проще называть меня дядей Колей. Ты испугался меня в лесу?

— Да, — честно ответил мальчик.

— Ты не хотел мне оказать, что ищешь мыло?

— Да.

— Почему?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— Кто-нибудь не велел тебе говорить об этом? — спросил Вознесенский.

И тут мальчик, в котором впервые родилось какое-то новое отношение к взрослым, ничего общего не имевшее с беспрекословным подчинением, потому что этот человек вызывал в нем только одно желание — желание дружить, несмотря на чудовищную для мальчика разницу в возрасте (а разве не органична в ребенке тяга к дружбе со взрослым?), — тут этот мальчик, захлебываясь и торопясь, рассказал Вознесенскому все, что волновало его в последние дни.

Дружба между мальчиком и Вознесенским становилась все крепче и крепче. Лео было приятно доброе и серьезное отношение к нему со стороны взрослого и сердечного человека. Его все более тянуло к Вознесенскому. Искренняя дружба затем переросла в доверие. И однажды Вознесенский спросил мальчика:

— Ты веришь мне?

— Верю, — сказал взволнованно Лео.

— Тогда ты пойдешь сейчас по адресу, который я тебе скажу, и спросишь там товарища Лактионова. А он очень скоро приведет к тебе твою маму. И я обещаю, что ты никогда больше не будешь бояться. Ничего на свете. Иди, Лео.

…Еще через час Вознесенский стучал в двери бывшего ресторана. Он знал, что к этому времени мать мальчика была уведена соседями, которые прослышали о распродаже продовольствия из случайно найденного хранилища.

На стук никто не отзывался. С явной досадой Вознесенский отошел от двери и сел на скамью возле дома. Ждать пришлось около получаса.

Мартин появился не из двери, он вышел из-за угла дома — тяжело опирался на костыль, морщился, как от боли.

— Что нужно господину? — спросил он.

— Деньги, — улыбаясь, сказал Вознесенский. — Если вы кредитоспособны. Ваш мальчик хорошо воспитан, но меня не обманешь. У меня есть товар, которым вы интересуетесь.

— Какой товар? — настороженно спросил Мартин.

— Мыло! — Вознесенский всем своим видом предлагал Мартину не играть в прятки. — Или вас интересует что-то другое? Есть железо, есть кое-что еще. Только не начинайте с того, что пойдете с жалобой к властям. Я уже привык к этому. И как правило, это лишь ненужная трата времени. Неужели вы не убедились, что шантаж при советской администрации исключается, и это означает, что к вам пришел настоящий поставщик.

— Я не занимаюсь торговлей, — сказал Мартин.

— А для чего же вы наняли эту ораву ребят? — удивился Вознесенский. — Такой обычный прием…

— Послушайте, господин! Вам действительно лучше убраться отсюда! Иначе на вас наконец донесут!

— Нет, — улыбнулся Вознесенский. — Я ведь расскажу, как дети собирали для вас мыло.

— Ну было мне нужно мыло! — занервничал Мартин. — А теперь не нужно!

— И ничего не нужно? — спросил Вознесенский. — Ни железо, ни посуда, ни?.. Я могу поставить все — вплоть до средневековых гаубиц.

— Ничего ле нужно! — крикнул Мартин.

— Жаль. — Вознесенский пожал плечами. — Я уверен, что вы передумаете, но будет поздно. Я уезжаю из вашего района. Адреса, как вы понимаете, оставит не могу. Надо сказать, что в советской зоне торговля идет из рук вон плохо.

Вознесенский уже выходил из калитки, когда окрик остановил его:

— Эй, вы!

— Что? — повернулся Вознесенский.

— Может, я действительно что-нибудь куплю у вас?

— Вот это разговор! — Вознесенский вновь стал само радушие. — Тогда не теряйте времени — пошли со мной.

— Куда? — насторожился Мартин.

— В лес, — как нечто обычное, сказал Вознесенский, — Во время войны привык бояться стен.

Мартин, ковыляя, догнал Вознесенского и спросил, словно в шутку:

— А если мне понадобятся танки?

— Много не предложу, — спокойно ответил Вознесенский. — Но при хорошем задатке что-нибудь придумаю.

— Вы не из сказки братьев Гримм?

— Нет, — сказал Вознесенский. — У меня вполне пристойное происхождение.

— Этот разговор будет предварительным, — предупредил Мартин.

— Тогда не стоит его заводить, — возразил Вознесенский. — Я уже говорил вам, что у меня нет времени.

— Сделка может быть большой, — пообещал Мартин.

— Именно?

Они вошли в лес, и тут, как и ожидал Вознесенский, Мартин вынул пистолет и, угрожая им, сказал;

— Мне нужен тол. Много тола. Понятно? И мне нужны гарантии, что все это останется между нами.

— Господи! — Вознесенский закатил глава (по крайней мере, так утверждал Виктор — один из страховавших Вознесенского). — Сколько раз уже мне грозили пистолетом! Если вам нужен тол, то советую оставить меня живым.

— У вас есть тол?

— У меня есть все! — сказал Вознесенский тоном, которым разговаривают с дураками. — Сколько вам нужно?

— Семь трехтонок.

Вознесенский сделал вид, что подсчитывает что-то.

— Так что?! — поторопил Мартин.

— Машины ваши? — спросил Вознесенский.

Мартин не знал, что ответить.

— Кажется, мне надо разговаривать не с вами, — сказал Вознесенский. — Тем более что сделка действительно солидная.

Розен сидел в комнате бревенчатого домика, уткнувшись головой в ладони.

«Меня погубят деньги, — говорил он себе. — Я это знаю и ничего не могу с собой поделать».

Неведомый спекулянт запросил за тол два миллиона марок. Розен назвал хозяевам три миллиона, и они дали согласие.

Хозяевам что, думал Розен, пусть они твердят, что подобные спекулянты существуют сейчас в Германии, что на риск имеет смысл идти. На риск придется идти ему — Розену. Разница составляет миллион марок. А если…

Это «а если» пришло ему в голову, когда он перебрал уже все варианты. Миллион марок останется у него в кармане в том случае, если он пошлет к неведомому спекулянту кого угодно, даже Карла. Провал? Но никто не узнает, что у Карла было лишь два миллиона марок. Конечно, он лишится Карла. Но уж слишком долго длится эта погоня за журавлем в небе. И ведь остается шанс на то, что все пройдет благополучно. А в этом случае кому, как не Карлу, может признаться он в осевшем миллионе?

— Карл! — крикнул он в соседнюю комнату.

Ненавистный ему Карл появился на пороге.

— Твой час пробил, — сказал Розен. — До сих пор я оберегал тебя от любого риска. Но сегодня не могу. Пойдешь с Мартином принимать товар. Возьмешь чемодан с деньгами. После окончания сделки мы должны расстаться с Мартином. Понял? Все! Иди!

4. Новое лицо врага

Вопрос о Генрихе Клюгге, заданный Карлом Мартину, не был случайным — мы планировали его заранее. И знали, что, только получив ответ на него, сможем закончить операцию — добраться до тайного склада оружия.

Любая операция на фронтах тайной войны никогда не является чем-то изолированным или обособленным от нашей кропотливой ежедневной работы. Она непременно соприкасается и переплетается с другими, на первый взгляд по имеющими к ней отношения делами и зачастую черпает из них важнейшую информацию, определяющую ее развитие.

Установив связь с Карлом, мы среди прочих полученных от него данных имели подробный отчет Истинного об исповеди Розена, которую гауптман вел на берегу озера, возле полусгнивших яхт. В этой исповеди нас чрезвычайно заинтересовал, в частности, рассказ Розена о конкретных взаимодействиях недобитых гитлеровцев с американской и английской разведками.

Естественно, эта исповедь была не единственным источником наших сведений о неожиданном альянсе союзников со вчерашним врагом. Она лишь дополняла общую картину, но в ней были конкретные факты, которые в припадке откровенности изложил Карлу гауптман.

Рассуждая о причинах поражения абвера и гестапо, Розен сокрушался, что этим, как он полагал, более мудрым, чем аналогичные английские и американские службы, органам приходится идти в услужение победителю. Причем служить обучая.

— Да! Да! — зло говорил Розен у озера, — Мы сдаемся им, чтобы учить их! Именно мы подсказали им, что неисчерпаемые возможности для организации агентуры содержатся среди интернированных и в лагерях военнопленных. Именно мы организовываем эту работу.

— По-моему, мы сидим здесь без дела, — возразил тогда Карл.

— Мы сидим, — мрачно согласился Розен. — Но некоторые наши коллеги оказались более удачливыми. Они уже при деле и получают за это деньги.

Неужели американцам так уж нужны наши консультанты? — спросил Карл.

— Нужны и консультанты, — отвечал Розен. — Нужны и исполнители. Вербовка, внедрение агентов, подготовка складов с боеприпасами — все это требует грамотных людей. Этих людей находят среди нас. Потому что только мы имеем опыт работы с русскими.

Из вырывавшихся откровений гауптмана Карл понял, что в западных секторах Берлина ведется планомерная работа по организации новой тайной войны, где вчерашние союзники оказываются по разные стороны баррикады, а вчерашние враги из числа тайных сил ведут дружеские переговоры за общим столом. Жестокое, бескомпромиссное и решительное столкновение идей и сил, их поддерживающих, не прекращалось с окончанием мировой войны, а лишь переходило в новую фазу. И снова целью оказывалось надругательство над волей народа, подготовка его к новым кровопролитиям.

Из общих рассуждений Розена Карл почерпнул и некоторые детали, имевшие для нас не тактический, а стратегический интерес. Так, ему стало ясно, что один из опытных абверовцев или гестаповцев непосредственно занимается организацией склада боеприпасов в районе и он же принимает деятельное участие в вербовке агентуры. Нетрудно было заключить, что именно этот недобитый гитлеровец мог бы дать советской контрразведке нужные сведения о «выстрелах в тишине». Столь же понятным было, что один из возможных путей к нему — разоблачение засланного агента.

Розен не назвал своего коллег по имени, но он дал Истинному ниточку, по которой мы рассчитывали добраться до клубка. Гауптман сообщил, что среди репатриантов уже подготовлена группа, которая якобы настойчиво добивается возвращения на родину, а на самом деле получила специальные задания. С некоторой завистью он пожалел, что не сам готовил эту группу, сердито покритиковал организаторов акции, но признал, что среди агентов есть и достойные люди. Особенно ему понравился один, которого он назвал Католик.

— Такие попадались мне редко, — признался гауптман, — но я сразу узнавал их. Они верны, как собаки, и хитры, как лисы. Они умеют, не смущаясь, смотреть собеседнику в глаза. А это очень важно для агента.

Итак, среди сведений, которые принес Игорь от Карла, было сообщение о группе агентов, один из которых верен, хитер и умеет смотреть в глаза. Конечно, этого очень мало для того, чтобы в тысячах людей, прибывавших в то время из западных секторов, найти предателя. Но мы должны были сделать это. Более того, мы обязательно должны были разыскать именно верного и хитрого, потому что именно таким доверяют больше, именно он мог бы вывести нас на руководителя операции, знавшего адрес склада с боеприпасами.

Можно было подозревать, что этот склад организуется не для далекого будущего, в котором наши бывшие союзники начнут обеспечивать вчерашних врагов своим оружием, а для ближайших событий — скажем, для проведения крупных диверсионных операций.

Об агенте мы знали мало, но не безнадежно мало.

В то время все переходящие демаркационную линию репатрианты проходили определенную проверку, которая в большинстве случаев помогала выяснить истинное лицо прибывшего. Однако в данном случае мы имели дело с ловким противником, и наши действия по его разоблачению должны были отличаться от обычной проверки.

Если бы поблизости имелся костел, то мы постарались бы, чтоб он работал в эти дни — вряд ли верующий человек упустил бы возможность поблагодарить господа за возвращение. А поскольку верующих было сравнительно немного, в основном из числа малограмотных, — то наши поиски сузились бы значительно. Но, кстати, как раз отсутствие костела поблизости привело нас к одной важной, как оказалось впоследствии, догадке.

— Католики бывают разные, — сказал Виктор, утешая себя. — Неизвестно, какой костел ему нужен.

Эти слова почему-то запомнились мне, и, возвращаясь к ним, я подумал — а не мог ли неверующий ни в бога, ни в черта Розен назвать католиком вообще верующего?

Надо сказать, что фашисты активно использовали верующих в своих целях. Их запугивали, убеждали, что в Советском Союзе нет свободы совести. И нам приходилось разъяснять репатриантам, что Советская власть не преследует людей за религиозные убеждения, что у нас свобода совести, каждый имеет право исповедовать любую религию или не придерживаться никакого вероисповедания.

Результаты сказались — в каждой группе находилось человек до десяти, которые переставали скрывать свои чувства, молились вечерами, крестились перед едой, так или иначе выдавали свою принадлежность к церкви.

Однажды Виктор доложил мне:

— Появился баптист. Странный парень.

— Чем странный? — спросил я. — Тем, что баптист?

— Не только, — сказал Виктор. — Понимаете, все так или иначе хотят доказать свою безгрешность, твердят, что попали в плен по не зависящим от них обстоятельствам. А этот заявил, что пленом его наказал бог. Наказал за грехи. Я поинтересовался — за какие грехи? Он ответил, что я не пастырь, исповедоваться передо мной он не станет.

— Все? — спросил я, чувствуя, что Виктор чего-то не договаривает.

— Только не смейтесь, — улыбнулся Виктор. — Он смотрит прямо в глаза — как ребенок, не отводя взгляда.

— Как назвался? Откуда?

— Круминьш. Из Латвии.

Я был буквально завален работой, но отложил все дела, чтобы познакомиться с Крумнньшем поближе. Ко мне привели высокого светловолосого человека с большими, не по-крестьянски белыми руками. Я ожидал тут же встретиться с ним взглядом, но Круминьш смотрел в пол, даже отвечая на мое «здравствуйте». Я понял, что он насторожен, спросил:

— Вы чем-то обеспокоены?

Он наконец поднял на меня свои выцветшие голубые глаза, в которых тревога не мешала способности смотреть не мигая:

— Да.

— Чем?

— Тем, что меня вызвали к вам. К вам не всех вызывают.

— Откуда вы знаете наши порядки?

Круминьш смутился, но не отвел взгляда:

— Никого не вызывали..

— Может быть, просто я вызвал вас первым.

— Тогда извините, — сказал Круминьш.

— За что?

— Ну… — Что-то сбило его с толку, он не знал, как вести себя. — То есть… не извините… Тогда — все в порядке.

— Я тоже хочу, чтобы все было в порядке, — сказал я. — Видите, у нас с вами общие интересы. — Чтобы не дать ему успокоиться, я добавил: — Если я не ошибаюсь. Садитесь, побеседуем. Может быть, у вас есть вопросы ко мне?

— Есть, — сказал он, неуклюже усаживаясь на стул. — Когда мне разрешат выехать на родину?

— Как только мы выясним, что все сказанное вами — правда, — пообещал я. — Это займет несколько дней. А сегодня я хотел бы разрешить одно сомнение. Вот вы говорите, что в плен вас отправил бог. Это, наверное, понятно вашим братьям по вере. Но я человек неверующий, я мне хотелось бы, чтобы вы перевели эти слова на обычный язык.

— Божий умысел толковать невозможно, — ответил Круминьш, продолжавший удивлять меня своим пристальным взглядом, из которого не исчезала тревога.

— Давайте все же попробуем, — предложил я. — Почему вы говорите, что плен — наказание?

— Конечно, — сказал он и стал объяснять, что бог не велит людям брать в руки оружие, что он, к счастью, не использовал данной ему винтовки, потому что попал в плен, когда их часть подвозили к фронту, и опа, не успев выйти на позиции, была окружена противником, что бог спас его от страшного греха…

Я слушал его и думал — не напрасно ли трачу время? Не есть ли он один из тех зачумленных религией фанатиков, которым нужен врач, а не следователь? Не ошиблись ли мы, заподозрив Круминьша?

Но что-то все время подсказывало мне: нет, не торопись расставаться с ним, у него в глазах не пустячная тревога, не недоверие к власти, а что-то значительно более серьезное.

Однако я все еще не знал, как подступиться к тому важному и необходимому нам, что он, возможно, скрывает. Круминьш говорил о боге пространно и с удовольствием, даже с сознанием какого-то своего превосходства надо мной. Это меня устраивало, я не мешал ему. Фиксируя, но тут же отбрасывая его сентенции, я вдруг остановился на одной.

Круминьш сказал:

— Вот и в плену не оставлял меня.

Я словно почувствовал в руках конец веревки, за который можно было подтянуть Круминьша к признанию.

— Чем же он помогал вам? Лишним куском? Или избавлял от страданий?

Он счел мои слова за насмешку, возразил:

— Физические страдания только на пользу духу.

— О каких физических страданиях вы говорите? — спросил я. — Ваши руки белы, значит, непосильным трудом вам не приходилось заниматься.

— Я был отдан в батраки, работал на сыроварне, там руки не почернеют.

— Вам повезло, — сказал я. — Не каждый попадал на сыроварню. А говорите о каком-то наказании. Знаете, я не сведущ в богословии, но с логикой до сих пор был в ладах. Поэтому мне кажется странным: как это ваш бог одновременно наказывал и одарял вас? Причем наказывал за грехи против себя, а одарял за грехи против народа. Да, да! — Я не дал ему возразить. — Вы украли у народа винтовку, которой ему так не хватало в то время. Именно украли, потому что вы не собирались стрелять из нее.

Говоря это, я думал о том, что в годы войны подобный поступок приравнивался к дезертирству и виновного судил трибунал. Сейчас же, после окончания войны, мы стали снисходительными к фанатикам от религии, махали на них рукой, прощали им тогда многое. Вполне возможно, что это хорошо известно нашему противнику и он сделал ставку именно на такую легенду.

— Хотите подвести меня под суд? — усмехнулся Круминьш.

— А если? — спросил я. — Ведь по вашей теории это тоже будет волей божьей. Что ж вам не нравится?

— Вы сами обещали не преследовать за религию, — напомнил Круминьш.

— Мы не преследуем за религию, но и не даем прятаться за нее, — сказал я.

По его глазам было видно, что он напряженно думает о чем-то. Заговорил он не сразу:

— Я не говорил, что не собирался стрелять. Я говорил, что бог, к счастью, не позволил мне сделать это. При случае я, конечно, подчинился бы командиру и взял бы на душу этот смертный грех.

Мне показалось, что веревочка, за которую я подтягивал Круминьша к признанию, стала ослабевать.

Казалось, дело Круминьша следует передать для обычной проверки. Мое интуитивное недоверие кое-кто мог бы счесть излишней подозрительностью. К тому же хватало другой работы. Обстоятельства складывались в пользу Круминьша.

Но ведь мы никогда не шли на поводу у обстоятельств. Надо было подчинить их себе, получить возможность контролировать и направлять их. В процессе обычных проверок нашим товарищам удавалось разоблачать агентов врага, обезвреживать их, но я уже говорил, что разоблачение хитрого и умного агента, умеющего пройти обычную проверку, было бы неоценимо для нас в то время — именно такой человек знал больше других и дал бы нам нужную информацию. Однако и подход к нему должен был стать необычным.

Об этом я думал после первой беседы с Круминьшем — она оставила меня в убеждении, что наши отношения с ним только начинаются, хотя никакой реальной зацепки не было. Со второй беседой я не спешил, чтобы она не стала повторением первой, но в то же время обстановка требовала поторопиться. Мои размышления о нем походили на поиск ключа к замку, и наконец мне показалось, что ключ найден.

Я мог бы сейчас сделать краткий очерк технологии сыроварения, но думаю, что он будет интересен не каждому читателю. Кстати, сам я занялся ею тогда поневоле — вместе с изучением истории и географических особенностей сыроварения, полагая, что причастность к этой профессии в легенде агента не могла быть ложью, поскольку вряд ли противник мог тратить время на специальное обучение агента профессии — это время нужно было для обучения другим наукам. Скорее всего он использовал прошлые сыроваренные способности Круминьша — ведь в Латвии эта промышленность была развита. Но в таком случае сыровар из Прибалтики мог бы подтвердить лишь свою общую профессиональную подготовку, но не знание нюансов этого производства, скажем, в Бельгии пли Голландии.

Несколько ночей провел я над специальной литературой о сыроварении, которую каким-то чудом добывал мне Виктор, и приступил к экзамену.

Круминьш срезался на простейшей технологии изготовления стягивающих обручей — как он ни старался объяснить их устройство, они получались типично прибалтийскими, о которых слыхом не слыхивали в тех местах, где он якобы батрачил в плену. Точно так же слыхом не слыхивал Круминьш о двойной стяжке, которая как раз применялась его якобы хозяевами на ферме.

Он вновь было заговорил о боге, но вдруг прервал сам себя:

— Впрочем, оставим бога в покое.

— Прекрасно! — согласился я. — Мне бы тоже не хотелось тратить на него время.

Во время своей исповеди Круминьш уже не так часто глядел мне в глаза, хотя эта его привычка еще сказывалась.

— Незадолго перед войной, — начал он, — у меня на родине установилась Советская власть. У меня была злоба ко всему советскому. Ее прививали мне и в баптистской общине, и дома. После прихода Советов мои родители были материально ущемлены, так что сами понимаете… Я везде изыскивал недостатки, а все, что мне встречалось положительного, я пропускал мимо ушей. Со своими приятелями я говорил только о недостатках… Мы смаковали их, преувеличивали, в наших разговорах Советская власть выглядела чем-то ужасным…

Он замолчал надолго и снова заговорил совсем о другом:

— Вы, конечно, не поверите мне. Но я сразу хотел прийти к вам именно с этим рассказом. Смелости не хватило… Сейчас я объясню вам, когда я впервые засомневался в своих представлениях о мире. Впрочем, нет, не впервые… Но это оказалось решающим. Плен уже подорвал мою веру в немецкое избавление. Но когда пришли американцы, я решил, что вот наконец-то явились наши освободители. Представители истинно демократического строя… Уж они-то оценят мою ненависть к Советам… Я стал жаться к солдатам и, офицерам РОА, так называемым власовцам, потому что они жили примерно теми же надеждами. И вот с чем я столкнулся. При встречах с власовцами американцы, узнав, что они русские, улыбались, угощали сигаретами, шоколадом… Но как только они понимали, что эти «рашен» совсем не те русские, за кого они их принимали, отношение резко менялось. Те же американцы поворачивались к нам спиной, плевали нам под ноги… Я говорю о простых американцах — они и показали мне, что нигде я не найду сочувствия. И может быть, мое решение прийти к вам с этой исповедью было бы окончательным, если бы на моем пути не встретились иные американцы..* Лучше по порядку? — спросил он.

— Лучше по порядку, — кивнул я.

— Я был призван в армию в сорок первом году. Но мне удалось обзавестись медицинскими справками, некоторым я был годен лишь для службы в тылу. Таким образом я избегал фронта до сорок третьего года. Наконец срок моим справкам истек, и очередная комиссия признала меня абсолютно годным. Обстоятельства действительно сложились так, что я, не успев принять участие в боях, оказался в плену… В течение трех месяцев нас перебрасывали из лагеря в лагерь. Однажды в лагере — это было где-то в северной Германии — появился человек, который хорошо говорил по-русски. Этот человек сделал нам предложение оказать услугу немецким войскам. Я расценил его слова как шанс на спасение… потому что… потому что, если говорить честно, я не скрывал от начальства лагерей своего отношения к Советской власти, но мне не верили. Я не стал задумываться, что может последовать за предложением этого человека, а лишь считал, что это лучше, чем лагерь. Условия в лагерях были ужасные. Так показался в разведшколе под Гифхорном.

Он стал подробно рассказывать о гифхорнской школе, и я, сличая его рассказ с известными нам данными, отмечал про себя, что он абсолютно правдив в этой части.

Круминьш продолжал:

— Я не успел окончить курс в школе. Пришли американские войска, и мы оказались предоставленными самим себе. Впрочем, так нам только казалось. Видимость свободы скоро закончилась, нас интернировали в лагерь, и тут выяснилось, что кто-то все время не спускал с нас глаз. Через несколько дней меня вызвали в контору лагеря, где незнакомый человек сказал, что он знает о моем обучении в школе, и предложил мне отправиться в советскую зону с тем, чтобы я выехал на родину и ждал курьера с паролем. Курьер должен был разыскать меня, передать привет от хорошего знакомого по имени Стасис Марцинкявичюс и сообщить о моем задании. Повторяю, что я уже разуверился в своих прежних надеждах и хотел сразу прийти к вам, но боялся…

Рассказ Круминьша был краток, и я стал задавать дополнительные вопросы, уточняя детали и некоторые факты. Круминьш отвечал уверенно, как человек, который почувствовал облегчение после признания и теперь готов говорить всю правду до конца. Все, что он сообщал, выглядело искренним и правдивым. Однако у меня уже в тот момент был приготовлен один вопрос, на который, как мне казалось, Круминьшу будет не так легко ответить, потому что я предполагал, что в одном месте он оказался недостаточно точен в своих показаниях.

Я задал этот вопрос:

— Вы говорили, что вам встречались разные американцы. Одни привели вас к мысли о неправильности ваших убеждений. Другие мешали этому. Кто они были — эти другие?

Круминьш действительно на секунду растерялся, но все же ответил:

— Ну… Разные люди встречались… Были и такие, которые ругали Советскую власть.

— Давайте подробнее. О ком-нибудь из них, — предложил я.

— Ну… — Он вновь медлил. — Однажды в баре… какой-то американский офицер, подвыпив, ругал Россию.

— Вы посещали бары?

Нам выдавали кое-какие деньги в школе. Они сохранились у меня.

— Пьяной болтовни офицера оказалось достаточно, чтобы вы забыли об отношении к вам рядовых американцев?

Круминьш хотел не отвести взгляда и не смог. Однако он нашелся с ответом и здесь:

— Вы правы. Я выдумал это, чтобы хоть как-то оправдать свою трусость. Я не встречал американцев, которые ругали бы Советскую власть. Я вообще мало общался с ними. Всего раз — когда они сначала угощали нас сигаретами, а потом стали плевать нам под ноги.

Легенда была убедительной. Почему же я все-таки считал ее легендой? Да хотя бы потому, что она была предельно гладкой. Даже самая спокойная жизнь прерывается какими-то, пусть малыми, всплесками или провалами, а уж два года плена… А Круминьш словно с горы на лыжах спустился — вот, мол, эти мои два года, все ясно и просто, я хоть и виноват, но преступлений не совершал, а заблуждения свои преодолел. Он охотно признавался в трусости, при этом вовсе не выглядел трусом. Такое признание могло быть тонко рассчитанным ходом, ведь наглость и смелость врага обычно значительно уменьшаются с поражениями его хозяев. Специалисты тайных служб хорошо знали это, и отсюда Круминьш, во-первых, сознавался в трусости, чтобы выглядеть правдивее в своих показаниях, а во-вторых, был смел, потому что его хозяевами могли быть вовсе не разбитые наголову гестапо и абвер, а уже другие организации, в силе которых он еще не сомневался.

Я сказал, что его легенда была предельно гладкой, и внешне это было действительно так. Внешне она строго следовала логике, однако есть и внутренняя логика, проверку которой легенда не выдерживала.

Если самороспуск школы действительно имел место, если можно было считать, что фашистские хозяева действительно не упускали своих бывших питомцев из виду, то столь быстрое привлечение их к новой работе нуждалось в уточнении.

Как бы ни были либеральны американское и английское командования к своему бывшему врагу, они еще не допускали его самостоятельной деятельности в западных зонах оккупации. Так что засылка агента наверняка была делом чьих-то иных рук, которые, может быть, и пользовались здесь услугами тайных специалистов рейха.

Засылка агента — пе пустячное дело, и вряд ли наш противник пошел бы на риск, отправив агента от имени поверженных гестапо и абвера. Такой агент, разуверившийся в мощи своих хозяев, в девяти случаях из десяти явился бы с повинной. Посылавшие должны были уверить его в достаточной поддержке, в том, что за его спиной стоит большая сила, иначе говоря — хоть немного открыть ему карты. Здесь внутренняя логика рассказа Круминьша нарушалась.

Дополнительными вопросами я давал Круминьшу возможность укреплять его позиции внешне, в то время как внутренне они рушились все более.

Я спросил:

— Незнакомец в лагере никак не представился вам? Круминьш сделал вид, что удивлен:

— Разве я не говорил? Извините, волнуюсь… Конечно, представился. Он говорил, что Германию ошибочно считают стоящей на коленях. Что она жива и будет жить, даже если на время ей придется уйти в подполье. Что основные силы сохранены, и они будут действовать, действуют уже… Что недалек тот день, когда рейх возродится, чтобы не повторить прошлых ошибок, и снова пойдет на борьбу с коммунизмом… и тогда уже весь мир будет на его стороне. Он назвал себя представителем возрождающейся Германии.

— Позвольте, — сказал я. — Лагерь находился в американской зоне, его охрану обеспечивали американцы.

И вдруг представитель фашистской разведки свободно встречается и беседует с вами. Вам не показалось это страдным?

— Должно было показаться, — с готовностью согласился Круминьш. — Но он сразу объяснил, в чем дело. Он сказал, что действия тайных служб американцы считают внутренним делом немецкого народа и не препятствуют им. При этом он подчеркнул, что речь идет о тайных службах возрождения государства.

— Достаточно туманно, чтобы принимать всерьез, — сказал я. — Очевидно, он также говорил вам, что вовсе не представляет фашизм, что с фашизмом покончено, что он имеет отношение к новым силам, которые не повторят пути гитлеризма.

— Именно так, — подтвердил Круминьш, насторожившись.

— Знаете, — улыбнулся я, — есть такая игра. В продолжения. Кто-то, скажем, начинает рассказывать известную сказку, другой должен продолжить, потом третий. Если сказка достаточно известна, такое продолжение трудности не представляет и она будет рассказана до конца. Так и у пас с вами. Я вполне могу завершить вашу легенду без вашей помощи. Но у меня есть другое предложение. Давайте говорить другу другу правду — это самый короткий путь к тому, к чему мы должны прийти и к чему мы непременно придем. Сейчас мы расстанемся, чтобы у вас было время подумать. Но прежде я хочу сказать вам еще одну вещь. Ваша легенда построена по принципу «так может быть». Но так. к несчастью для вас, не всегда бывает. Мы хорошо знакомы с методами работы германских тайных служб и хорошо знаем их способы разработки легенд. И хотя в рассказанной вами сказке есть некоторые отклонения, знакомый сюжет уловить нетрудно. Чтобы не быть голословным, я сошлюсь на ваши слова о встречах с власовцами. Деталь эффектная, но неправдоподобная. Это могло иметь место в первые дни американского вторжения, но вы в это время находились в окрестностях Гифхорна…

Круминьш торопливо перебил меня:

— Может быть… может быть, у меня перемешалось действительное с тем, что я слышал в лагере от соседей по бараку… Вы же понимаете, в таком состоянии…

— Если мы будем принимать в расчет вашу забывчивость, — сказал я, — придется предположить, что и в остальном вы не в ладах с истиной. Я хочу, чтобы вы поняли — мы оба заинтересованы в правде. Признаюсь также, что для меня, в общем, не секрет, о чем вы сейчас думаете. Я представляю степень вашей тревоги и могу предугадать ваши попытки выскользнуть из сетей, которые вы сами для себя расставили. Но подчеркиваю — я готов помочь вам лишь в том случае, если вы будете искренни. А мне кажется, что без моей помощи вам не обойтись. Подумайте обо всем этом перед нашей следующей встречей.

Еще не закрылась за Круминьшем дверь, а я уже готовился к этой самой следующей встрече. Параллельно шли другие дела, и в их числе дело о мыле, подгонявшее меня больше других. Но надо признать, что пришлось еще не однажды встретиться с Круминьшем, прежде чем он заговорил по-настоящему. На этих встречах я сразу прекращал вопросы, как только улавливал в. ответах ложь. Тогда мы подолгу беседовали, если можно так сказать, «вообще» — о положении в мире, о судьбе народов и отдельных людей, о необходимости правды как способа бытия…

Круминьш понимал, что я жду от него какой-то важной информации, и в некотором смысле это было его козырной картой — он полагал, что, пока я не получил информации, ему обеспечено безбедное житье с трехразовым питанием, крышей над головой и постелью на ночь. Он боялся, что искренность приведет к тому, что по решению трибунала его судьба круто изменится. Не имея права давать ему конкретные обещания, я старался привести Круминьша к мысли, что полное признание в любом смысле облегчит ему душу, потому что человек — не животное, он не может существовать только ради хлеба и сна. В конце концов Круминьш сдался.

К этому времени мы уже знали его довоенную историю, и поэтому, когда он спросил, с чего начинать, я сказал, чтобы он начал с плена.

Их вели по раскисшей осенней дороге. Из-за моросящего дождя утро казалось сумерками. Злясь на непогоду, конвоиры вымещали это на пленных — падающих и отстающих расстреливали и бросали в кювет.

Круминьш шел в полузабытьи — первая его попытка объясниться с фельдфебелем, взявшим его в плен после полуторасуточного блуждания по лесу, кончилась ударом приклада в голову, и сейчас голова раскалывалась от боли, и в ней лишь увеличивался ужас, когда раздавался очередной выстрел в упавшего.

В основном в колонне были раненые. Иногда чье-то лицо казалось Круминьшу знакомым, но Цель в голове мешала сосредоточиться и рассмотреть сквозь сетку мелкого дождя, он опускал взгляд, шел один, ни с кем не разговаривая, не вступая в какой-либо контакт.

Раненые шли медленно, что дополнительно бесило конвоиров в их репликах Круминьш, понимавший по-немецки, слышал предложения расстрелять всю колонну, и его бывшие надежды найти приют у немцев рассыпались окончательно.

С момента отправки на фронт он стал ждать случая перейти к немцам — выросшая ненависть к Советской власти, казалось ему, могла быть удовлетворена, и он наивно полагал тогда, что тут же получит ферму в родной Латвии, а рядом построит сыроваренный завод. Случай помог Круминьшу — на участке, куда пришел их эшелон, шли упорные бои, в которых яростно сопротивлявшимся фашистам удалось добиться временного успеха, и брошенное в прорыв подразделение Круминьша оказалось в котле, из которого советские бойцы пробивались разрозненными группами. Ему удалось отстать от своей группы, он бросил винтовку и шел по лесу безоружный — на запад, рассчитывая сдаться первым встречным немцам.

Встреча состоялась на следующий день, и Круминьш, крича по-немецки: «Сдаюсь!» — остановился, поднял руки. Четверо солдат с фельдфебелем не спеша подошли к нему, разглядывали с любопытством. Он, опять-таки по-немецки, стал объяснять, что решил сдаться в плен и добровольно, но тут фельдфебель, то ли бывший не в настроении, то ли не доверяющий ничему на свете, не дослушав, оглушил Круминьша прикладом, а солдаты потащили и бросили его на подводу. Придя в себя, Круминьш хотел было пуститься в новые объяснения, но встретился взглядом с фельдфебелем и понял, что ничего хорошего ждать не приходится. Он всегда любил смотреть в глаза человеку, считая, что тем самым обретает какое-то превосходство, но тут отвел взгляд от налитых кровью глаз фельдфебеля.

Сквозь боль в голове Круминьш ужаснулся мысли, что все произойдет не так, как он предполагал, что никакой фермы он не получит, что он никому не нужен здесь и скорее всего впереди его ожидает смерть. С тех пор ужас не покидал его.

Круминьш не пытался больше вступить в контакт с немцами — и тогда, когда его бросили в охраняемый сарай, и тогда, когда его вместе с другими узниками повели в общую колонну, и в самой колонне. Более того — он чувствовал, что поддержку может найти только среди тех, кто идет вместе с ним в колонне, но, помня о брошенной винтовке, о своем крике «сдаюсь!», не решался обратиться к кому-либо из пленных, словно боялся, что им известно обо всем этом.

Он несколько пришел в себя в лагере, куда их привезли уже через неделю и где в первые дни оставили по какой-то причине в покое, затолкав в огромный барак. Осмотревшись, Круминьш и здесь не стал искать контактов с пленными — ему показалось, что они смотрят на него отчужденно, что, впрочем, так и было: он все время до этого держался в стороне, да к тому же утром и вечером молился.

Размышляя, он решил вновь объясниться с немцами, но этому помешал случай при раздаче баланды, от которой все еще мутило, но которую изголодавшийся Круминьш съедал без остатка. В очередной раз ему показалось, что в миску плеснули не полный половник, и он непроизвольно потянулся миской за добавкой. Раздатчик и пришедший на помощь конвоир жестоко избили Круминьша.

Вкус предательства оказывался горьким. Боясь разувериться в боге, Круминьш молился ему все усерднее, что вызывало насмешки большинства, а утешения немногих верующих тоже закончились быстро: Круминьш был баптистом, и это оттолкнуло их, да и сам он сторонился иноверцев.

Бог не слышал Круминьша. При осмотре барака, где были размещены в основном раненые пленные, он был признан годным к работе и уже на следующее утро копал ров на окраине городка. Здесь он понял, что Германия готовится обороняться на своей земле, и, значит, в недалеком будущем вполне вероятна встреча с советскими войсками, которые потребуют ответа за его поступки.

Не обделенный умом Круминьш стал загодя готовиться к этой встрече, и тогда-то появились зачатки его легенды, впоследствии одобренной хозяевами, по которой в соучастники происшедшего приглашался баптистский бог.

Подготовка ко лжи, казалось, была одобрена богом, ибо лишь несколько дней провел Круминьш на тяжелых земляных работах. Однажды утром на построении, после которого пленных гнали ко рву, их неожиданно задержали. Радуясь даже такому отдыху, Круминьш не размышлял о причинах задержки, когда перед строем появился худощавый человек лет сорока в полувоенном костюме. Человек этот молча и не спеша шел вдоль строя, осматривая узников. Когда он поравнялся с Круминьшем, Круминьш не отвел взгляда.

Человек остановился, спросил по-русски:

— Что смотрите? Чего хотите?

Круминьш отвечал по-немецки:

— Все в порядке, господин начальник.

Человек кивнул сопровождавшему его офицеру, и тот записал номерной знак Круминьша. Затем визитер выступил перед строем с речью. Он повторял слова Геббельса о рейхе, обещал немыслимые — блага за определенное сотрудничество, грозил уничтожением за любое неповиновение. Так что, когда Круминьша вызвали в канцелярию лагеря, он хоть и не предполагал, о чем пойдет речь, но смутно надеялся, что с этим человеком ему удастся договориться.

Однако уже привыкший ко всяким неожиданностям Круминьш, войдя в канцелярию и оказавшись один на один с худощавым визитером, не спешил заговорить первым. Визитер тоже не торопился с разговором, осматривал Круминьша с брезгливостью и долго. Наконец спросил:

— Вы хотели донести на кого-то?

— Нет, — отвечал Круминьш по-немецки, не отводя взгляда.

— Откуда вы знаете немецкий язык?

— Я родом из Прибалтики.

— Да? — Брезгливость исчезла, но худощавый сказал резко: — Перестаньте таращить на меня глаза и говорите по-русски!

— Слушаюсь! — Круминьш опустил голову.

— Чего вы хотите? — повторил свой утренний вопрос визитер.

— Жить, — коротко ответил Круминьш.

Человек снова долго и пристально смотрел на Круминьша, что-то решал — Круминьшу показалось, что у его собеседника растет какое-то сомнение.

— Хорошо. Идите, — сказал визитер.

Свободный в этот день от работ Круминьш особенно усердно молился, уверенный, что в самом скором времени его судьба должна была измениться. Так оно и случилось.

Правда, Круминьш не знал, что доклад о нем худощавого визитера сопровождался предположением о причастности Круминьша к одной из разведок, и поэтому, когда через день за ним явились на комфортабельной машине, отправился в неизвестность с радостной надеждой.

Ехали долго, миновали несколько поселков и городков, остановились в предместье у большой виллы, вход в которую тщательно, как заметил Круминьш, охранялся.

Его поразило обилие военных в коридорах виллы. В комнате, куда его ввели, тоже было несколько офицеров, один в чине полковника. Из-за стены доносились поразившие Круминьша крики и стоны.

— Отведите его, — сказал полковник, осмотрев Круминьша.

Он снова оказался в коридоре, заполненном военными. Сопровождавшие его люди стали толкаться в одну дверь, в другую — все они оказывались запертыми, из-за некоторых слышались крики избиваемых людей.

Круминьш почувствовал, что ноги подкашиваются, еще бы мгновение, и ему стало бы дурно, но один из сопровождавших подхватил его под руку, спросил участливо:

— Что с вами?

Круминьш, ободренный, пришел в себя — он и представить себе не мог, что все происходит по заранее намеченному сценарию.

Наконец дверь одной из комнат подалась, и Круминьш оказался в довольно просторной комнате, не сразу сообразив, что щелкнувший в замке ключ означает, что его заперли.

Одиночество, впрочем, длилось недолго и было прервано появлением трех человек в белых рубашках с закатанными рукавами, а вместе с ними начался многосуточный кошмарный сон. Вошедшие без всяких слов и объяснений стали избивать Круминьша. Первые слова он услышал, когда пришел в себя на полу оттого, что его обливали холодной водой.

Теперь вперемежку с ударами от него требовали назвать связи, назвать цель, с которой он сдался в плен, назвать его якобы настоящее имя.

Круминьш кричал, молил о пощаде, клялся, что он не советский разведчик. Ужас и боль были настолько велики, что дальше было некуда — дальше они не могли увеличиваться, дальше должна была наступить смерть. Но могучий организм Круминьша выдержал. Когда он в очередной раз очнулся уже на мокром каменном полу камеры, то с изумлением почувствовал, что боль можно терпеть, а ужаса нет вовсе. Даже когда он подумал о предстоящих новых пытках, ужас не появился.

Если ты хочешь жить, сказал себе Круминьш, нужно что-то делать.

До этого он был орущим животным, теперь наконец заработала мысль. Круминьш понял: нужно во что бы то ни стало доказать им, что он не враг, что он готов служить им, что он сделает все для того, чтобы его оставили живым и перестали бить.

Такую возможность ему предоставили в тот же день — в камеру для допроса явился тучный пожилой гестаповец.

— Долго мы будем играть в прятки? — спросил он. — Вам не надоели побои?

Собрав всю волю, Круминьш сказал как мог спокойно:

— Я очень прошу вас выслушать меня. Происходит страшная ошибка. Я всю жизнь ненавидел Советскую власть. Я — баптист. Бог запрещает мне пользоваться оружием. Я ни разу не выстрелил в немцев. Бросил винтовку в первом же бою, сдался добровольно. Я хотел обзавестись фермой и варить сыр. Но никто ни разу не выслушал меня. Я прошу вас поверить мне, прошу вас испытать меня! Я докажу…

Только теперь Круминьш был подвергнут настоящему обстоятельному допросу. Гестаповец скрупулезно записывал его адрес, дату рождения, номер части, другие ответы на множество мелких вопросов и, уходя, пообещал:

— Если все это правда, я помогу вам. Только заранее предупреждаю — выкиньте бред о неприменении оружия. Сейчас он несвоевременен.

Через месяц, дав согласие, Круминьш оказался слушателем разведшколы в Гифхорне.

Учили многому и по-настоящему: стрельбе, радиоделу, топографии, конспирации… Как бы ни была удалена от мира школа, за ее стены просачивались сведения о поражении немецких войск, и слушатели скрытно недоумевали — для чего их готовят, если война вскоре может закончиться и они никому не понадобятся? Разве не разумнее использовать даже сейчас их в какой-то мере достаточное умение? Ведь завтра оно может быть бессмысленным.

Но педагоги педантично читали лекции, принимали зачеты, все более расширялся круг преподаваемых дисциплин.

Удивлялся и Круминьш, но он удивлялся радуясь — любая отсрочка от реальных дел казалась ему божьей благодатью. В этом сказывался его прошлый характер — он всегда старался отсидеться в стороне от решительных действий. Но пожалуй, это было единственным, что осталось от прежнего характера Круминьша. Теперь он стал не просто скрытен, но осторожничал даже перед самим собой: он уже не признавался себе ни в ненависти к Советской власти, ни в преданности рейху, понимая, что всегда с этих пор будет действовать по обстоятельствам, которые покажут, кого надо больше бояться и кому служить. Он даже подозревал, что служить разваливающемуся рейху не придется, и опять стал возвращаться к разработке легенды на случай встречи с советскими войсками. Разумно полагая, что скрыть учебу в школе вряд ли удастся, он решил при случае использовать ее как козырь для «чистосердечных» признаний — признаваясь, он рассчитывал завоевать доверие и использовать его для сокрытия истины.

Претензий к нему не может быть, думал Круминьш, он ведь всего лишь учился.

В отношениях с начальством школы Круминьш тщательно демонстрировал усердие, но не избегал возможности специально «завалить» зачет, чтобы и этим продлить свое пребывание в тылу, подальше от линии фронта.

Но в одном он испытывал определенные неудобства. Хотя в школе никто не осуждал его баптистского вероисповедания, но никто не собирался потакать ему в основных принципах его веры. Он понимал, что и заикаться не следует о нежелании иметь дело с огнестрельным оружием, тут уж терпимости хозяев определенно наступит конец, поскольку те из них, кто временами осеняли себя крестным знамением, вовсе не считали его несовместимым с расстрелами и убийствами.

Круминьш понимал, что его положение неустойчиво и далеко от покоя. Чтобы обрести покой в будущем, от него потребуются немалые действия. Для них он тренировал свою волю, выработал невосприимчивость к боли, научился не отводить глаз при любой ситуации, тренировал логику — для этого намеренно лгал о чем-то кому-то из соучеников и старался доказать, что говорит правду.

Вместе с тем его постоянно одолевала тревога. Он точно не мог сказать, что его не удовлетворяло, но червь сомнения грыз и грыз его душу. И в минуты таких сомнений Круминьш обращался к богу.

Как он считал, бог, вернувшись к нему, уже не оставлял его. Особенно он уверился в этом при спешной эвакуации школы. Собственно, эвакуировалась не вся школа, а только ее руководящий состав и некоторые слушатели, в числе которых Круминьш постарался не оказаться, умело разыграв приступ желудочного заболевания и оказавшись в покинутом персоналом лазарете.

Через несколько дней выяснилось, что оставшиеся на территории школы слушатели брошены на произвол судьбы. Многие из них стали незаметно исчезать. Было известно, что с запада движутся американские войска, а с востока — русские. Круминьш отправился на запад. Он никого не пригласил к себе в спутники.

Одетый в гражданское платье, изъяснявшийся по-немецки, он оказался в оккупированном американцами городе и сразу же столкнулся с прозаической, но чрезвычайно трудной в те дни проблемой — пропитанием. Рабочая ила если и была кому-то нужна, то никак не оплачивалась, его разговоры о ферме и сыроварении принимали за бред, милостыню просить он не решался, да и понимал, что это бесполезно. Случайные подачки заокеанских победителей не могли прокормить его. С каждым днем он понимал, что есть лишь два выхода: либо воровать, либо идти с каким-то, еще неясно с каким, предложением к американским войскам.

Ему не были доподлинно известны настроения победителей, но по поведению простых американцев он понимал, что вряд ли может предложить такой свой товар, как плен и разведшкола. Но и воровать он тоже не решался.

Он уже подумывал о возвращении на восток, на родину, вновь перебирал в мыслях свою легенду, и ему все более казалось, что она выручит его и в скором временной сможет добраться до Латвии.

Еще не пришедший к окончательному решению, он однако, стал перемещаться к востоку и наконец оказался в американском секторе Берлина. Отсюда до объяснения с советскими властями было рукой подать, но нужно было что-то переломить в себе, а Круминьш все еще оттягивал последний шаг.

Может быть, подспудно этому мешало одно наблюдение, которое поразило Круминьша в начале его продвижения к Берлину. Среди американских офицеров он иногда встречал людей, в которых каким-то чутьем угадывал немцев. Эти люди выходили из роскошных машин, вели себя непринужденно и, судя по всему, были довольны своим настоящим положением.

И вот в Берлине он не просто встретил такого человека, он узнал в нем надменного немца, которого однажды видел на загородной вилле, куда его привезли для первых избиений. Круминьш хорошо помнил, что человека этого провели по коридору под конвоем.

А сейчас он вышел из большого здания, у дверей которого стоял американский часовой, показал этому часовому пропуск и не спеша направился к черному «мерседесу» с шофером за рулем.

Круминьш бросился через улицу, боясь, что человек этот уедет навсегда, и перехватил его, когда он взялся за ручку дверцы.

— Мне нужно поговорить с вами! — сказал запыхавшийся Круминьш.

— О чем? — Человек смотрел с подозрением.

— Я знаю вас! — отвечал Круминьш. — Я видел вас на вилле. Меня тоже допрашивали там. Я должен многое рассказать вам.

— Садитесь в машину, — сказал Надменный после некоторой паузы и предупредил: — Говорить будем позже.

Он привез Круминьша к двухэтажному дому — тоже с американским часовым у дверей, коротко бросил часовому по-английски: «Со мной» — и повел Круминьша в большой кабинет, где па столе стояло несколько телефонов.

Им никто не встретился на пути, и вообще дом производил впечатление пустого.

— Садитесь. — Надменный кивнул на обитое кожей кресло. — Я слушаю вас.

В машине Круминьш имел время поразмыслить и сейчас не был уверен, что должен быть откровенным с этим человеком, к тому же под холодным взглядом хозяина кабинета он чувствовал себя неуютно.

— Мы с вами в одно время находились под арестом, — начал Круминьш и замолчал.

— Что из этого следует? — спросил Надменный.

— Не знаю, как вас, но меня арестовали ошибочно, — продолжил Круминьш осторожно. — Я был советским военнопленным…

Надменный перебил резким вопросом:

— В какой школе учились?

— Под Гифхорном. — Далее Круминьш назвал имя, псевдоним и фамилию начальника курса.

— Что собираетесь делать?

— Хочу вернуться на родину.

— Зачем? Не боитесь трибунала?

— Сдыхаю от голода, — коротко ответил Круминьш.

— Ждете, что я накормлю вас? Хотите, чтобы я отговорил вас от возвращения в Россию? Что?

— Есть хочу, — сказал Круминьш. — Больше ничего не знаю.

— На бильярде играете?

— Нет.

— Жаль, — сказал Надменный и вдруг потянулся. — Что ж, я накормлю вас. И может быть, найду время побеседовать с вами о вашей жизни. Сейчас вас отвезут в одно место. Некоторое время вам придется побыть одному. — Он говорил с каким-то сожалением. — Надеюсь, вы не будете скучать.

— Слушаюсь! — Круминьш вскочил с кресла и вытянулся.

— С этим не спешите! — отмахнулся Надменный. — Пока что ни вы, ни я не знаем друг друга.

За этим разговором последовали несколько дней райской, по тем представлениям Круминьша, жизни — регулярное питание, полный покой и свобода в загородном домике, если не считать охраны у выхода, которая недвусмысленно давала понять, что путь из дома для него закрыт.

Хозяин появился деловой и сосредоточенный, сразу объяснился:

— Я не сторонник разглагольствований. Провокации не боюсь, поскольку вы в моих руках и не выйдете отсюда, пока я… — Он сделал паузу и продолжил решительно: — Пока я не буду уверен в вашей преданности. Не привык говорить с подчиненными в таком тоне, но время диктует свои законы. Итак, вы действительно тот, за кого себя выдаете. Поэтому путь на восток у вас один — с нашим заданием. Любое отклонение от этого пути для вас смертельно, потому что мы сумеем помочь советской контрразведке узнать всю правду. Правда, кроме всего прочего, будет заключаться в том, что вы собственноручно расстреляли несколько десятков советских военнопленных. Может быть, вы впервые узнаете о том, что живые мишени на вашем полигоне были не движущимися щитами, а действительно живыми мишенями. Вас могут ожидать и другие неожиданности, от которых вам невозможно будет отказаться. Далее… Вы достаточно подготовлены к самостоятельной работе, и сегодня мне нужно ваше письменное согласие на выполнение нашего задания. Вы готовы дать его?

— Да, — сказал Круминьш без промедления.

Надменный протянул ему типографский бланк:

— Проставьте свои настоящие имя, фамилию, отчество. Заполните графу «Псевдоним», поставьте число и распишитесь.

Круминьш пытался прочесть текст, но слова путались у него, и он лишь торопливо выполнил требование.

— Спасибо, — сказал Надменный, пряча бланк. — Должен сказать, что и нам, и вам повезло. Нам — потому, что вы нам нужны. Вам — потому, что миновали ряд инстанций и попали прямо ко мне. На днях, скорее всего завтра, поговорим более подробно. До свиданья.

Следующую ночь Круминьш провел без сна. Он не мог понять, кто этот человек, к которому он столь неосмотрительно бросился на улице, но одно было ясно: положение свое он значительно усложнил и за кормежку придется расплачиваться. Конечно, к легенде можно было присовокупить и эту встречу, несмотря на данную расписку, но его очень смутил рассказ о живых мишенях. Еще в школе кто-то высказывал подозрение, что на движущихся щитах привязаны не мешки, а люди, но стрельба из автоматического оружия велась обычно вечером, из щелей и на большом расстоянии — отрабатывались террористические акты, — и наверняка не знал никто.

Круминьш пытался представить себе, что абвер в данных условиях остался жив, и его смущало сейчас не то, что такое предположение крайне мало вероятно, а то, что ему придется служить этому полутрупу, за спиной которого уже нет некогда могучего рейха. Слабость позиций абвера стала бы слабостью позиции самого Круминьша.

Бессонница не привела его ни к какому выводу, и утром он уже только молился своему богу.

На следующий день Надменный явился в сопровождении человека в роговых очках, который подал Круминьшу руку и представился:

— Вальтер.

Этот Вальтер словно подчеркивал простоту обращения? но по тому, как сел в стороне Надменный, Круминьш понял, что именно Вальтер — первая скрипка в сегодняшней беседе.

— Расскажите о себе. Все и подробно, — попросил Вальтер, доставая и включая магнитофон — столь небольшой по размерам прибор Круминьш видел впервые.

Неожиданно для себя — об этом он и не помышлял бессонной ночью — Круминьш изложил именно ту легенду, которую готовил на случай встречи с русскими: если раньше он говорил немецким властям, что сдался в плен добровольно, что всегда мечтал об этом, то сейчас объяснил плен божьей милостью и вообще старательно подчеркивал свою религиозность.

— Недурно, — сказал Вальтер, выслушав.

— Недурно, — согласился и Надменный, но добавил: — Хотя и наврано наполовину.

— Ну, теперь остались мелочи… — Вальтер обращался к Надменному. — С ними я справлюсь сам.

Круминьш понял, что Вальтер вежливо выпроваживает Надменного, и действительно, тот тут же поднялся с едва мелькнувшей обидой во взгляде и, не прощаясь, ушел.

— Я думаю, мы поговорим более откровенно вдвоем, — сказал Вальтер после ухода Надменного. — Дело в том, что я тоже баптист. Мы с вами братья по церкви, и я вполне разделяю заповедь «не убий». Я никогда не был сторонником мясников. — Он даже повернулся к двери, через которую ушел Надменный, но Круминьш понял, кого он имеет в виду, и тут же решил, что Вальтер, назвавшийся немецким именем, вовсе не немец.

— На свете существует много способов борьбы без оружия, — продолжал Вальтер. — Именно они освящены богом в крестовом походе против ереси. Я, например, борюсь не с коммунизмом. Я борюсь с ересью, которую он несет. Поэтому коммунизм на земле должен быть уничтожен раз и навсегда. Он — Армагеддон, он — конец мира. Наша борьба святая, но вы правы, она не должна вестись с помощью оружия. Пусть бог вложит оружие в руки тех, кого он сочтет достойным.

Голос Вальтера обволакивал, и Круминьш, который в другое время с легкостью обнаружил бы несоответствия и противоречия в этих рассуждениях, сейчас гнал сомнения, расслабленно отдавался доверию единоверцу.

— Кто вы? — спросил он только, когда Вальтер сделал паузу.

— Вы мне нравитесь. — Вальтер улыбнулся. — Вы не просто настоящий брат во Христе, несущий в душе своей нежность. Но вы и практичный человек. Мы ценим это в людях. Я отвечу вам. Я представитель свободного мира. Гитлер был безумцем. Он воевал со всем белым светом, а надо было воевать с коммунизмом. Мы вынуждены были встать на путь борьбы с Гитлером и уничтожить его. Свободный мир силен, и завтра… нет, уже сегодня… он берет на себя миссию похода против коммунизма. Служа нам, вы будете служить богу, и он не оставит вас. Мы также не оставим вас.

Что-то подсказывало Круминьшу, что возле серьезных дел, к которым его сейчас привлекают, в то же время ведется обыкновенная игра и, может быть, в этой игре он всего лишь пешка, но он продолжал поддаваться обаянию голоса Вальтера, подчинялся правилам этой игры настолько, что спросил, вконец уж расслабившись:

— Я всегда мечтал о собственной ферме. Вы поможете мне?

— Конечно! — тут же заверил Вальтер, прижимая руку к груди. — Я сам человек сугубо мирный и очень хорошо понимаю вас. Мы выиграем нашу святую борьбу, и каждый из нас займется делом, угодным ему и богу.

— Мне надоело сидеть здесь взаперти, — сказал Круминьш.

— Вас держат взаперти? — удивился Вальтер. — Я не знал об этом. Считайте, что с этой минуты вы свободны. Возле дома есть гараж с машиной. Вы водите машину?

— Да, меня научили этому в школе.

— Впрочем, нет, — спохватился Вальтер. — Мы дадим вам шофера. Вы ничем не должны утомлять себя сейчас.

Последние слова могли быть и заботой, и приказом, Круминьш. не стал задаваться таким вопросом, он уже твердо знал, что ни в чем не будет возражать Вальтеру. Человек, который предоставлял ему свободу, наделял его машиной с шофером и… да, конечно, и деньгами, потому что Вальтер вытащил туго набитый бумажник и уже отсчитывал банкноты… человек этот никогда не услышит от Круминьша никаких возражений, потому что он, несомненно, представляет могучую силу, является проводником бога и способен всегда защитить Круминьша.

Вновь начались дни наслаждения — один, другой, третий… Круминьш приезжал в Берлин на машине, сдержанно кутил, а обнаружив баптистскую церковь, наскоро оборудованную для американцев, заканчивал день молитвой.

Благоденствие прервал Надменный. Он приехал с красномордым верзилой, предложил им внимательно всмотреться друг в друга и запомнить. После этого Красномордый ушел, а Надменный остался.

— Надоело бездельничать? — спросил он.

— Признаться — нет, — отвечал Круминьш, не отводя взгляда.

— Сказав другое, вы солгали бы, — усмехнулся Надменный. — Но эта ваша правдивость… она мне по душе. Ну… как бы там ни было, вам придется готовиться к делу-Поэтому прежде всего следует закончить прогулки в Берлин. С этого часа вы не будете покидать своей комнаты до определенного приказа. Вот ваша легенда. — Он положил перед Круминьшем машинописный текст. — Должны знать ее лучше, чем молитву. Скажу сразу, что меня кое-что беспокоит в ней.

— Что? — спросил Круминьш.

— Ее краткость. Она не обросла деталями. Так что советую вам обдумать ее и сделать предложения для дополнений.

Надменный был недоволен чем-то, и Круминьш, заметив это, предположил, что он является сейчас лишь исполнителем воли Вальтера и хочет хоть как-то отыграться за свое унижение.

При очередной встрече с Вальтером Круминьш сказал об этом напрямик, на что Вальтер покачал головой, ответил:

— Не надо обращать на это внимания.

— Но он сомневается в легенде. — Круминьш смотрел Вальтеру в глаза.

— Он не знает всего, — мягко возразил Вальтер. — В частности, того, что эта легенда — для обычной проверки. Для нее большего не требуется. Если вы уже заучили эту легенду, вот вам вторая. — Он тоже положил перед Круминьшем машинописные листы. — Эта — на случай, если обычная проверка не пройдет гладко. И еще. — Вальтер помолчал, прошелся по комнате. — В каждой борьбе есть один командир. Вы должны хорошо уяснить это. Это вовсе не значит, что вы не должны подчиняться моему знакомому. Но… Вы только должны делать вид, что подчиняетесь. А на самом деле… на самом деле сегодня же забудьте того человека, с которым он вас знакомил. Иногда мой знакомый даст вам поручение… а это может случиться, хотя он не уполномочен давать вам поручения… сделайте вид, что вы приняли его приказ. А потом мы посоветуемся с вами, как нам быть. Вы поняли меня?

— Понял, — сказал Круминьш. — Можете на меня положиться.

— Очень хорошо! — сказал Вальтер. — Это очень хорошо! Но это вовсе не означает, что мой знакомый — наш враг. Нет, он наш союзник, но иногда излишне горяч. У него преувеличенное самолюбие, он считает, что может справиться с коммунизмом в одиночку. — Вальтер посмеялся. — Итак, принимайтесь за вторую легенду.

Вторая легенда была пространней, во многом совпадала с той легендой, которую готовил для себя сам Круминьш, но в ней отсутствовало признание о встрече с узником с загородной виллы.

В ряде вопросов, которые Круминьш подготовил по легенде для Вальтера, этот был основным.

— Как я объясню свое пребывание между школой и появлением в советской зоне? Я не был в лагере для интернированных и боюсь запутаться.

Вальтер стал наставлять:

— В лагере вы все время проводили в молитвах. Ни с кем не общались. По ошибке вы были помещены не с русскими, а с пленными англичанами — в канцелярии могла произойти ошибка из-за вашей странной фамилии. Но к этому мы еще вернемся, а сейчас я хотел бы поговорить о смысле вашей работы. Не о самом задании, то есть не о конкретных действиях, а о их сути. Вашей задачей будут отнюдь не взрывы мостов или зданий, не — о чем мы уже говорили — террористические акты… Если таковые потребуются, ими займутся другие люди, наши с вами руки при любых условиях останутся чистыми. Мы с вами должны как следует усвоить, что уничтожение коммунизма невозможно без предварительного расшатывания его идейных основ. Со слепых глаз должно быть сдернуто покрывало, заблудшие души должны прозреть. Вот наша цель, и все наши усилия должны быть направлены на ее достижение. Мы обязаны усвоить, что наша политика — вовсе не отражение классовой борьбы, как это было раньше. Свободный мир научился разрешать свои Противоречия бесконфликтно, и отныне политика — результат внешних воздействий. Иначе говоря, она диктуется неизбежной и бескомпромиссной борьбой с коммунизмом. Коммунистическая идеология уступит место нашей, свободной идеологии, но для этого мы должны постараться. И прежде всего не спешить. Не нужно начинать со сравнения идеологий в пользу нашей. Следует начать с отрицания идеологии вообще, объявив ее жандармом свободы. Следует объяснять людям, что путь к демократии лежит через деидеологизацию. Что лишь уничтожение идеологии приведет к свободе, в том числе к свободе творчества. Запомните, кстати, что свобода творчества — это та приманка, на которую клюют многие. Следует пропагандировать беспартийность или в крайнем случае многопартийность. Надо собирать вокруг себя учеников и последователей. Для этих собраний у вас есть прекрасная конспиративная квартира — лоно церкви. Выполняя свое задание, не считайтесь со временем. Главное — осторожность и еще раз осторожность. Лучше делать свое дело медленно, но наверняка. Мы еще много будем говорить об этом. Сегодня усвойте одно — вы становитесь бойцом на совершенно новом фронте, на фронте борьбы за души людей. Здесь воюют не выстрелами.

Вальтер обещал долгие разговоры, но их не случилось. Очевидно, Надменный не был окончательно подчинен сладкоречивому Вальтеру и нашел более высокое начальство, которое благословило его на немедленное использование Круминьша.

На их последней встрече Надменный был весел, если не сказать — счастлив. Войдя, он широко улыбнулся Круминьшу и даже подмигнул:

— Все в порядке, мой мальчик! Мне вняли, и от слов мы перейдем к делу. С завтрашнего дня вы помещаетесь в лагерь для интернированных лиц под Берлином. Запомните — вы переведены туда с Запада, куда попали с ваших сыроварен, которые приводят в восторг Вальтера. Оттуда — к русским. У русских вам придется «заболеть», чтобы дождаться человека, с которым я вас недавно знакомил. Вы прихватите его с собой в Латвию. Там назовете его своим фронтовым другом. Он даст вам необходимые инструкции. Либо тот, кто придет с приветом от него. Все ясно?

— Ясно, — кивнул Круминьш.

Он уже думал, что больше не увидится с Вальтером, но брат по вере сумел навестить его перед самой отправкой в советскую зону.

— Давайте внесем некоторые изменения в ваше задание, — сказал Вальтер. — Вы не станете дожидаться Красномордого. Вы при первой же возможности отправитесь на родину. Мы найдем вас вскоре. Пришлем вам деньги и кое-какие пособия. Очень жаль, что вам придется осваивать методы работы самому, но думаю, мы найдем способ помочь вам и в этом. У вас есть вопросы ко мне?

Круминьш покачал головой отрицательно. Он и сам не хотел, чтобы такие вопросы были. Пусть все будет во имя бога, говорил он себе.

Но Вальтер не удовлетворился этим.

— Вы напрасно неискренни со мной сейчас, — сказал он. — Либо вы недостаточно задумываетесь над происходящим. Так или иначе, вопросы могут появиться позже, и тогда на них будет труднее ответить. Вы, несомненно, усмотрели некоторое расхождение между мной и моим знакомым. Оно объясняется просто. В единый поход против коммунизма сейчас объединяются все противники его. Это самые разные силы, они еще не выработали четкой общей программы, и отсюда мелкие разногласия. Сразу скажу вам, что основную роль в борьбе с коммунизмом будем играть мы. Мы сильнее других, но мы демократы и не хотим грубо навязывать свою волю — единение придет постепенно, само собой. Вот ответ на один из ваших вопросов. Но есть еще другой важный вопрос, который вы не задаете из тактичности. Для вас мы — айсберг. Чуть-чуть торчит на поверхности — это я. Основное скрыто под водой — что же там? Там — промысел божий, мог бы ответить я. Но ведь в этот промысел вкраплены и мы. Так кто же все-таки мы? Не так ли? Я отвечу вам и на это. Мы — мировая организация. Она рождена в одной стране для того, чтобы распространиться по всему миру. И это распространение уже происходит. Мы проникнем всюду. Нас ничто не может остановить. Во всех странах мы сеем зерна. И вы — одно из зерен, которые мы бросаем на эту почву. Вы — глас божий. Придет время, и вы объясните пастве, что России надо было проиграть эту войну для своего спасения, придет время, вы станете учить людей неповиновению коммунистической диктатуре. Но это — когда ваше зерно прорастет. Пока что найдите клочок земли и заройтесь в него, а мы удобрим этот клочок, мы хорошо его удобрим. Очень жаль, что у нас нет времени, и я не могу ответить на остальные ваши вопросы. Но у нас будет крепкая связь. И она никогда не порвется, если вы будете осторожны. Да поможет нам бог!

Через несколько дней Круминьш под псевдонимом Католик в числе других репатриантов был доставлен в советскую зону, где мы ждали его с нетерпением.