Дальний билет

1. Откровенный разговор

Впервые мысль о неустройстве мира пришла в голову пятнадцатилетнего Карла Фрейнда в Мюнхене, куда он в 1926 году приехал с отцом по запутанным наследственным делам.

Отец, занятый тяжбой, предоставил юного Карла самому себе, и тот целыми днями бродил по все еще не оправившемуся после войны городу, разглядывая унылые лица прохожих и полупустые колбасные лавки. Некоторое разнообразие представляли нищие, которых власти преследовали, и потому они шли на разного рода ухищрения.

Один из нищих показался Карлу особенно любопытным. Это был стоявший по стойке «смирно» солдат в форме кайзеровской армии, на груди которого висела картонка с надписью, что он герой минувшей войны и сейчас изображает памятник самому себе, поскольку на бронзовый памятник деньги еще не собраны. К картонке была прикреплена кружка с прорезью, и желающий мог опустить туда монету, а при щедрости и бумажную купюру. «Если человек, чтобы жить, вынужден становиться памятником самому себе, — подумал Карл, — то что-то в этом мире не так».

Отец, отличавшийся циничным складом ума, прокомментировал рассказ Карла о нищем по-своему:

— Наши люди никогда не будут памятниками. Наши памятники никогда не были людьми.

— Но это же ужасно, папа!

— Друг мой» — ответил отец, удовлетворенный какой-то своей победой в суде, — прекрасны лишь наши надежды.

— Какие надежды? — спросил Карл.

— Любые. — Отец расстегнул воротничок рубашки и открыл бутылку пива. — Может быть, нашему старому миру нужна новая философия.

— Или старой философии — новый мир, — в тон отцу ответил Карл, который перенял привычку родителя к каламбурам.

Однако эта шутка не осталась лишь шуткой, и время от времени Карл возвращался к ней, не умея еще ответить ни на один из своих вопросов, но и не приставая с ними к отцу. Он уже понял, что всеотрицание отца не может быть ответом.

Раздумья Карла неизбежно приводили к проблеме добра и зла. Будучи по природе своей склонным к анализу, Карл задался вопросом — что же есть добро? Много времени прошло, пока он выбрался из бесчисленных попыток дать однозначное определение этому глобальному понятию. Но выбрался не к ответу на вопрос, а к пониманию неоднозначности добра, его многоликости. Такой вывод не порадовал юношу.

Действительно, старый сосед-лавочник дядюшка Отто, добрейший семьянин и собеседник, целыми днями решал задачу, как удачнее и быстрее содрать три шкуры с покупателя. Член городской управы Крейц, слывший неподкупным, был обнаружен в постели у шлюхи. Целомудренная фрау Воннегут, как оказалось, развлекалась истязанием собственной собаки.

Выходило, что в этом мире добро преспокойно уживается со злом, а вовсе не противостоит ему.

Карл растерялся. Получалось, что в мире не за что ухватиться — надежное с виду могло подвести в любое мгновение. Он почувствовал настоятельную необходимость обнаружить такую нравственную категорию, которая была бы нерушима.

Однажды ему показалось, что он нашел ее. Такой категорией была правда. Ведь говорящий правду отвергает любую ложь. Он не склоняет голову перед сильным и не обманывает слабого. Иначе говоря, он обладает мужеством и благородством. Общество таких людей должно стать прекрасным обществом.

Но кто такое общество составит? Оглядевшись вокруг себя, Карл с растерянностью обнаружил, что людей, исповедующих правду, в его стране очень мало. Он был далек от правильных выводов, но в наблюдательности ему нельзя было отказать.

Если разделить людей на два лагеря, думал Карл, следуя философам, — на имущих и неимущих, то они только и заняты тем, чтобы обмануть друг друга. Обманывать слабого, оказывается, выгодно. А обманывать богатого — необходимо. Согласие рабочего на кабальные условия труда, — конечно, тоже ложь. Ложь хотя бы самому себе, потому что в душе этого согласия нет. Но рабочий соглашается, чтобы не остаться без средств к существованию, — ведь отказ от условий труда означает отказ от труда вообще — никто не станет держать возражающего рабочего.

Да ведь я сам, честно признавался Карл, живу неправедными благами этого мира и, значит, лгу. Я лгу своим попыткам найти справедливость, когда ем по утрам обязательные два яйца, поскольку какая-то часть от них, несомненно, принадлежит отцовским рабочим. Рабочие вкладывают труд в мои обеды и ужины, а я — лжец перед правдой и добром! — поглощаю их.

Может быть, поиск истины привел бы к семейному бунту, но к этому времени пришла пора поступать в университет, и все другие решения были отодвинуты на будущее.

— Ты знаешь, — сказал отец. — Я бы не советовал тебе получать образование в Берлине… и даже в Бонне…

— Почему?

— Я бы посоветовал тебе, — продолжал отец, не отвечая, — поехать в Швейцарию или в Австрию… Там прекрасные университеты. Прекрасные преподаватели. Я очень жалею, что в свое время предпочел Берлин.

Этот разговор происходил в 1930 году, и Карлу остались неясными мотивы отца, предлагавшего покинуть Германию. Но перспектива уехать из дому устраивала Карла — любящий и воспитанный сын, он не хотел ссоры с родителями в результате своих раздумий над судьбами мира.

Вена и юриспруденция надолго отвлекли Карла от его поисков и сомнений, и лишь изредка в полусерьезных разговорах с приятелями, когда они за дорогим коктейлем лениво поругивали неустройство мира, принудившего Германию к аннексиям, он повторил сказанное когда-то в шутку отцом:

— Старому миру нужна новая философия.

Новая философия не заставила себя ждать, впрочем — новая ли?

В студенческих кругах заговорили о Ницше, об избранности человека, о дифференциации рас и разума, о близком мессии. Как-то само собой оказывалось, что вслед за Ницше упоминали Гитлера, заговаривали о тупике культуры, с которой не были по-настоящему знакомы, обсуждали вред образования для простого человека.

Карл незаметно для себя становился той самой надеждой нации, о которой тогда так много говорили в Мюнхене, Его и вправду можно было демонстрировать на выставках — в меру образованный, достаточно воспитанный, хорошо приемлющий «новые идеи», к тому же незаурядно красив и искренне честен в поступках. Свершиться окончательному превращению вчерашнего мыслителя, полного сомнений, в уверенного в чужой правоте благополучного обывателя помешал опять-таки отец.

В один из своих приездов в Австрию он навестил сына, и постепенно расспросы об учебе перешли на разговор об образовании вообще.

— Образование нужно для того, — с обычным цинизмом сказал отец, — чтобы потратить лучшие годы не на собственные мысли, а на чужие.

Более заботясь о легкости разговора, чем о его смысле, Карл добавил:

— Недаром говорят, что лучше не портить простого человека знаниями.

— Для кого лучше? — неожиданно спросил отец.

Карл попробовал пошутить — и не нашелся.

Отец внешне безразлично перевел разговор на бытовые темы. Но Карл, взволнованный словами отца, стал рассеян, говорил невпопад, думал совсем о другом.

— Что с тобой? — Отец улыбался. — Ты не влюблен?

— Отец, кто такой Гитлер? — спросил совсем уже не расположенный к шуткам Карл.

Старший Фрейнд тоже посерьезнел.

— Я думаю, — сказал он не сразу, — мы скоро получим ответ на этот вопрос. Но не советую тебе задавать его вслух.

«Я покрылся плесенью, — упрекал себя Карл. — Я отучился мыслить, а это самое страшное. И не просто мыслить, а осмысливать происходящее. Еще Сократ предпочитал практический опыт досужим размышлениям. А какой опыт у меня? Никакого. Я не осмыслил даже своих медноголовых приятелей, ждущих твердой руки, которая возьмет мир за горло. Я не могу сказать «для кого», когда говорю «лучше». Я не вижу, что происходит в мире. Я…»

И тут у Карла родилась одна очень правильная мысль: правду находить трудно. Никогда и никому она не давалась легко, даже Сократу, который умел подводить к истине каким-нибудь вроде бы ничего не значащим разговором.

Искатель правды должен быть настойчив, думал Карл. И мужествен. Как тот же Сократ, который с улыбкой принял чашу цикуты, поднесенную ему в награду за всю его жизнь. Страшен мир, убивающий правду цикутой.

В Германии к власти пришел Гитлер. Запылали костры из книг Толстого, Манна, Золя.

Карл, пришедший к выводу, что без мировой культуры ничего на земле понять невозможно, и в последний год набросившийся на мировую классику, сразу же сказал себе: нет, эта новая философия старому миру не нужна. Человек, поднявший оружие на мировую культуру, — или сволочь, или безумец.

Он прекрасно сознавал, что этими мыслями поделиться не с кем. Легкий намек в письме отцу кончился тем, что стареющий Фрейнд примчался к сыну.

— Ты с ума сошел! — шептал он умоляюще. — Неужели ты не понимаешь, что происходит?

— Но что происходит, отец?

— Ты с ума сошел! — повторил тем же шепотом отец и вдруг заговорил так, как не говорил никогда до этого: — И потом… И потом, он спасает нацию. Он возвращает нам утраченное величие. Он — гений.

— Нас никто не слышит, отец, — попробовал остановить его Карл.

— Я требую от тебя уважения к вождю нации! — Отец говорил серьезно. — Даже дядюшка Отто вступил в партию.

— А ты? — спросил Карл.

— Я еще не думал об этом, — торопливо ответил отец и снова стал уговаривать: — Ты еще молод. Ты многое видишь в искаженном свете. Всю жизнь кто-то принимал одну культуру, кто-то другую. У нас есть Вагнер!

— Знаешь, — сказал Карл, — мне кажется, что в Берлине поняли, что зарвались. Вот и вытащили Вагнера. Но это все равно, что пригласить на тонущий корабль художника для росписи стен натюрмортами.

— Ты с ума сошел! — Отец даже всплеснул руками. — Поклянись мне никогда и нигде не произносить этого!

Карл так и не понял, чем руководствовался отец при той встрече — собственным ли страхом или страхом за сына. Старший Фрейнд вскоре умер от инфаркта, и ответить на этот вопрос стало некому.

Однако совету отца Карл внял. Свои мысли он оставлял при себе. Внешне же он был по-прежнему идеальной надеждой нации. Даже его желание остаться в Вене после окончания университета было расценено не иначе как желание получить более выгодную службу.

«Почему я не говорю им, как я их ненавижу?» — спрашивал себя Карл. И наконец нашел ответ: потому что все, что он умеет, — это отрицать. Ему нечего было сказать миру утверждающего. Надо было найти, понять правду, и тогда он готов был заявить о ней во всеуслышание.

Правда существует, увлекаясь, думал Карл, так же, как существует сам мир. Но она необходима одним и совершенно невыгодна другим, тем, законы которых — обман и ложь. И эти последние правду прячут. Правда тверда как гранит, но ее кладут на дырявые корабли, и она тонет. Вот в чем дело — нужно создать прочный корабль. И если я создам такой корабль…

Но дальше мысли останавливались, и Карл понял почему — не хватало знаний. Не тех, которые он с блеском обретал в университете, а каких-то других, которые от него скрывают, как саму правду.

Именно тогда Карл — уже двадцатипятилетний юрисконсульт крупной фирмы и, кстати, счастливый глава маленького семейства, состоявшего из прелестных жены и дочурки, — вновь засел за те книги, которые он, казалось бы, освоил в годы учебы. Но новое, более внимательное изучение трудов выдающихся людей планеты открыло ему совершенно неожиданные истины.

Во-первых, он обнаружил, что с незапамятных времен мир всегда и безусловно являл собой две силы — угнетенных и угнетателей, меж которыми шла нескончаемая война. И с этой точки зрения представление немецкого фашизма как третьей силы выглядело неубедительно.

Никакой третьей силы не может существовать, думал Карл. Есть только капитализм и социализм, которые на данном этапе олицетворяют многовековую борьбу угнетенных и угнетателей. Не может фашизм стоять над этой борьбой — так или иначе он примет чью-то сторону. И судя по всему — сторону капитализма.

Тревожная мысль Карла шла дальше: если фашизм не может существовать без капитализма, то… То капитализм в будущем невозможен без фашизма.

Итак, сказал он себе, немецкий фашизм — это будущее всего мирового капитализма. Сожженные книги Золя и Толстого. Невозможность высказывать свои мысли вслух. Безусловное и бездумное повиновение любому начальству.

Он ничего не добавил к этому выводу, потому что многого еще не знал. Но и такой вывод его ужаснул. Особо же его взволновало то, что выбор был один: если не капитализм, то социализм. Третьей силы не существует, думал Карл. Но что такое социализм?

Он засел за книги Карла Маркса. Великий соотечественник безжалостно подтверждал его смутные подозрения относительно варварской сущности капитализма. Механизм обогащения одних и обнищания других был заложен в самой сути капиталистических отношений. И все оправдания его были не чем иным, как самой бессовестной ложью..

В тех странах, где дело еще не дошло до прямого насилия, капитализм позволял себе ходить с чистыми руками, разрешал существование искусства, философии, но… Но ведь все это — до поры до времени. Пробьет час, и те, кто сегодня обвиняет фашизм в варварстве, сами станут варварами. По одной простой причине — потому что они капиталисты.

Ему мучительно хотелось найти единомышленников. Но, похоже, они были столь же скрытны, как он сам. И, кроме того, вряд ли их было много в той среде, где он проводил свое служебное и внеслужебное время.

На вопрос «Что такое социализм?» он получил лишь частичный ответ у классиков. Памятуя слова Сократа о практическом опыте, Карл не без труда, но все же разобрался в хитросплетениях капитализма, поскольку за практическим опытом не надо было ходить далеко. Капитализм был перед ним, вокруг него и даже в нем самом.

Другое дело — социализм. Здесь опыт он мог почерпнуть только в советском посольстве, где изредка бывал по делам и на нечастых приемах.

Ему импонировали отношения между сотрудниками посольства, сами сотрудники, особенно один из них — Николай Николаевич Вознесенский. Но дружеские улыбки — еще не опыт, а на какие-либо контакты Карл не решался, хотя его все больше тянуло к ним.

После того как он начал посещать советское посольство, в жизни Карла произошел неприятный, но любопытный эпизод.

Утром выходного дня, когда Карл ползал по ковру, играя с дочкой, неожиданно зазвонил телефон. У Фрейнда было мало близких знакомств, и по выходным его обычно не беспокоили.

Трубку сняла жена, и через мгновение она позвала Карла.

— Тебя, — сказала Анна, глядя на мужа с удивлением.

Некоторое время Карл держал трубку в руке, но так и не догадавшись, кто его мог разыскивать в это утро, поднес ее к уху.

— Алло?

— Господин Фрейнд? — Мужской голос звучал подчеркнуто мягко.

— Я.

— Мы хотим встретиться с вами на деловой основе, — продолжал голос. — По телефону долго и трудно и представляться, и объясняться. Мы хотим назначить вам свидание.

— Вы можете прийти ко мне в контору, — сказал Карл. — Я принимаю с утра до полудня.

— Это не совсем удобно, — любезно объяснил голос. — Не могли бы вы сегодня прийти к оперному театру? Скажем, в шесть часов?

Первым желанием Карла было отказаться, но в интонациях звонившего человека было что-то необычное — какая-то уверенность в необходимости этого свидания, и Карл неожиданно для себя согласился:

— Хорошо. Я буду в шесть. Как я найду вас?

— Я подойду к вам, — ответил голос. — Спасибо. — В трубке раздались гудки.

— Кто это? — спросила жена.

Карл вдруг понял, что не скажет жене правды, чтобы не волновать ее. «Значит, основания для волнения есть?» — спросил он себя, а жене сказал спокойно:

— Деловое свидание.

Жена что-то говорила ему, но он думал о звонке, о его последствиях, удивлялся своей тревоге, не мог объяснить ее, решил было не ходить на встречу, но привычка держать слово взяла свое.

Прихватив на всякий случай плащ, он вышел на улицу, остановил такси и ровно в шесть был у здания оперы. Оглядевшись по сторонам, Карл неторопливо пошел по аллее сквера и тут же увидел, как со скамейки, на которой сидела еще няня с ребенком, поднялся улыбающийся человек.

— Здравствуйте. Это я звонил вам. — Человек пошел рядом с Карлом.

— Здравствуйте, — поздоровался Карл. — Простите…

— Меня зовут Генри, — отрекомендовался человек. — Я понимаю, что вы вправе задать мне много разных вопросов, прежде чем мы начнем разговор… Присядем?

Они подошли к дальней пустой скамейке. Чувствуя беспокойство, причины которого он не мог себе объяснить, Карл отметил, однако, что Генри уверен в себе и, судя по всему, в том деле, с которым он пришел на свидание.

— Чем обязан? — спросил Карл, садясь.

— Надеюсь, мое вступление не насторожит вас, — отвечал Генри. — Мне трудно обойтись без него… Вы знаете, какое количество немецких граждан разбросано сейчас по всему миру?

Карл решил было, что вопрос риторический, но собеседник ждал ответа.

— Точными данными не располагаю, — сказал Карл.

— Речь идет не о точных данных, «улыбнулся Генри, — а о том, что это количество измеряется миллионами. Миллионы людей — это большая и реальная сила. И если исходить из того, что их настроение и взгляды на вещи несколько отличаются от тех, какие имеют сейчас место в Германии, то… Мы заинтересованы в контактах со всеми трезво мыслящими немцами.

— Вы не договариваете, –7– сказал Карл. — Кто вы?

К сожалению, я не уполномочен сообщать об этом. — Генри вынул сигареты, закурил. — Скажу только, что представляю одно крупное государство, правительство которого обеспокоено положением дел в Германии и во всем мире.

— Почему вы считаете меня своим единомышленником? — спросил Карл.

— Видите ли… — Генри смотрел пристально. — Мы познакомились с вашей библиотечной карточкой. Маркс, Ленин, Толстой… — стал перечислять он.

— Гегель, Фейербах, — возразил Карл.

— У Гегеля вас интересовал логический метод, диалектика как наука о развитии общества… — Генри дружески подмигнул Карлу, словно они вели безобидный спор о пустяках. — То есть то, что взято на вооружение социалистами.

— Вы марксист? — спросил Карл.

— Это сложный вопрос, — посерьезнел Генри. — Главное, что мы с вами хотим одного и того же.

— Чего? — Карл никак не мог решить, что за человек этот Генри.

— Правды.

— Цель благородная, — сказал Карл. — Но, согласитесь, методы ее достижения выглядят несколько странно… Свидание в сквере… разговор с глазу на глаз…

— К сожалению! — Генри развел руками. — К сожалению, сейчас о многих вещах говорят шепотом.

— Вы австриец? — спросил Карл.

— Я работаю в одном из посольств, — отвечал Генри. — Но у каждого человека есть не только его должность… есть еще и долг перед человечеством, перед правдой.

«Он уверен в себе, — думал Карл. — Может быть, это как раз тот человек, которого я ищу. Долгожданный единомышленник. Он говорит о правде. Я много думал о правде. Но что-то в его глазах мне не нравится».

Мысль сбилась, и Карл вернулся к разговору:

— О какой правде вы говорите?

— Я говорю о правде вообще. — Что-то едва заметно мелькнуло во взгляде Генри — какая-то неуверенность, как у школьника, который прекрасно отвечал заученный урок и вдруг сбился на дополнительном вопросе.

— Нет правды вообще, — сказал Карл. — Есть правда для кого-то. Только тогда она имеет практическую ценность.

— Мир стоит на пороге страшной войны, переменил тему Генри. — И виновником этой войны станет германский фашизм. Мы хотим помочь народам земли, в том числе и вашему.

— Вы враг фашизма? — спросил Карл.

Если хотите — да, — кивнул Генри.

— Я имею в виду не только вас, но и ваше государство.

— Да. — Генри кивнул менее уверенно. Что-то в нем уже определенно не нравилось Карлу.

А где же вы были в тридцать третьем году? — спросил Карл. — Когда в Германии громили профсоюзы?

— Вы убеждены, что имеете право обвинять меня в чем-то? — усмехнулся Генри.

— Я хочу выяснить вашу платформу, — нападал Карл. — Я хочу знать, с кем имею дело. Вы зовете меня бороться с фашизмом. Но ради чего? Если вы внимательно изучили мой библиотечный каталог, то должны понимать — я не новичок в вопросах философии и политики. И прекрасно знаю, что фашизм зачастую исповедуют те, кто на словах его отрицает.

Я рад был убедиться в том, что вы неглупый человек, — сказал вдруг Генри.

— Благодарю за комплимент. Чем заслужил? — спросил Карл.

— Во время нашего разговора вы ни разу не признались ни в своей любви к фашизму, ни в своей ненависти к нему. — Генри внимательно смотрел на Карла.

— Кажется, я поступил правильно, — сказал Карл. — Вы были неискренни, а я осторожен.

— Может быть, при следующих встречах мы будем больше доверять друг другу? — спросил Генри.

— Эти встречи возможны лишь при одном условии, — возразил Карл.

При каком?

— Вы должны сформулировать мне свое представление о правде. Сейчас же. Иначе — извините, я вынужден буду раскланяться с вами. И — навсегда.

— Видите ли… — Генри опять смотрел дружески, словно рассчитывал на сочувствие. — Я ведь говори с вами не только от своего имени… но и от имени своих друзей… Кстати, мне нужно сообщить им о результате разговора. И могу признаться, что от этого результата во многом зависит их отношение ко мне.

— Передайте своим друзьям, — сказал Карл, — что есть только один способ найти во мне союзника — это» убедить меня в своей правде.

— Со временем… — начал Генри, но Карл перебил его:

— Нет. Не знаю, как у вас, а у меня нет времени на выбор союзников. Лично мне они нужны уже сейчас. Итак? У вас есть что сказать мне на это?

— Мм… — Генри был растерян.

— Тогда — извините. — Карл поднялся. — Я спешу.

Он зашагал по аллее, не оборачиваясь.

Через несколько дней Карлу показалось, что неожиданные и неприятные встречи становятся в этой жизни законом.

Нагловатый человек вошел в кабинет Карла и назвался Дитрихом Киршке, уполномоченным берлинской фирмы «Норма». Киршке поставил большой портфель рядом со столом Карла, позволил себе высморкаться и без приглашения сел на стул.

— Вас удивляет мой визит? — спросил Киршке.

— Пока что — нет, — сказал Карл.

— Очень хорошо! — Киршке повеселел, заулыбался. — Итак, господин Фрейнд, пора решать — с кем вы? Интересы великой Германии требуют этого. Или вы с нами — с партией и фюрером. Или… До поры до времени мы ценили ваш нейтралитет, но…

— Я всегда полагал, что на своем посту приношу пользу родине, — сказал Карл.

— Это общие слова, господин Фрейнд. — Киршке продолжал улыбаться.

«Нет уж, — подумал Карл. — Говорить придется тебе. Не зная правил игры, я не сделаю первого хода».

Киршке как будто понял Карла. Заговорил уже без улыбки:

Великие свершения Германии требуют титанических усилий всего немецкого народа. Попытку уклониться от необходимых действий мы расцениваем как предательство.

— Доселе я ни от чего не уклонялся, — поспешил сказать Карл, решивший не упускать случая для возражения. — Хотя бы потому, что не имел такой возможности.

— Каждый немец должен искать возможность быть полезным фюреру! — высокопарно заявил Киршке.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Карл. — Надеюсь не упустить первой возможности, которая мне предоставится..

— Я могу помочь вам в этом, — заулыбался Киршке. — Наша фирма занимается сложными социологическими исследованиями. В их числе — трансформация идей фюрера в иных общественных формациях. В том числе трансформация экономических идей. Насколько я знаю, вы недавно читали лекцию для работников иностранных посольств. Тема лекции…

Он замолчал, и Карлу пришлось самому назвать тему недавней лекции:

— Юридические аналоги в международных торговых отношениях.

— Совершенно верно, — кивнул Киршке. — Я знаю, что лекция прошла блестяще. С точки зрения идеологии к ней нет никаких претензий. Но вот что нам любопытно — не искажаются ли ваши мысли при восприятии слушателями…

— Вам, очевидно, следует побеседовать об этом с ними, — подсказал Карл.

— Мы учитываем такую возможность, — согласился Киршке. — Но знаете… человек не всегда четко формулирует даже собственные мысли, а уж воспринятые… Мои коллеги обратили внимание на то, что некоторые работники посольства конспектировали вашу лекцию. Вы не могли бы… попросить у них этот конспект?

Киршке замолчал, и Карл решил сделать достаточно острый ход.

— По складу характера я не гожусь для тайной службы.

— Почему вы решили, что речь идет о тайной службе? — быстро спросил Киршке.

— Подобное предложение… — начал Карл и остановился.

— Это не праздный вопрос. — Киршке темнел глазами.

— У вас на лице написано, что вы — разведчик, — без паузы сказал Карл. — Если бы я не понял этого с самого начала, я выгнал бы вас тотчас. — Карл не дал Киршке перебить себя. — Только мое уважение к такой организации остановило меня. Однако, сколь бы я ни уважал тайную службу, сам я не пригоден для нее. Могу вам признаться — я просто трус.

Киршке постучал пальцами по столу, размышляя. Наконец он обдумал слова:

— Вы знаете, господин Фрейнд, человек очень часто заблуждается относительно своих истинных возможностей и способностей. У нас есть способы помочь человеку разобраться в себе.

— Тем не менее… — начал Карл, но теперь Киршке перебил его:

— Однако все это не имеет никакого отношения к нашему разговору и к делам моей фирмы… которой покровительствует сам фюрер. Я уже объяснил вам, зачем нужен этот конспект. И вы можете взять его под благовидным предлогом. Скажем… вы собираетесь опубликовать эту лекцию и вам нужны различные конспекты для сравнения…

— Этим я нанесу себе вред как ученому, — тут же возразил Карл. — Как вы понимаете, я не могу рисковать своим именем. От него зависят мои финансовые дела.

— Мы могли бы возместить любой ваш ущерб, — сказал Киршке.

— Подорванный авторитет ничем не возмещается. — Карл стоял на своем. — Не знаю, может быть, и здесь все определяется моим характером. Но я всегда чего-то боюсь. Нет, нет, не уговаривайте. Принцип моей жизни — осторожность и еще раз осторожность. Мой научный авторитет — это все, что я имею, все, чем я горжусь. Прошу вас понять меня правильно.

— Я представлял вас иным человеком, — сказал Киршке, поднимаясь. — Очень сожалею, что ошибся. Но имейте в виду, скоро настанет время, когда трусость будет караться, как предательство. Советую к этому дню заняться своими нервами. — Уже у порога он повернулся и добавил: — Наш разговор должен бы иметь для вас плохие последствия. Но что-то в вас трогает мое сердце. А я, как все немцы, сентиментален.

«Передо мной сидел враг, — думал Карл после ухода Киршке. — Что же получается: мой соотечественник — и мой враг. А почему враг? Неужели только потому, что он нацелился на Вознесенского? Или я заподозрил в нем большее? Да, — отвечал Карл на свой вопрос. — Я видел в нем фашиста. Любой фашист — мой враг. И все дело лишь в том, что я не опасен фашизму, а он уже опасен мне лично. Вот почему я должен был играть перед Киршке. Он не понял, что я враг ему. У этой медали есть две стороны. С одной стороны, я лгал ему. Хотя всегда считал себя поборником правды. Значит, и ложь может быть правдой, если имеешь дело с фашизмом. С другой стороны, я ведь действительно ему не враг. Что я рделал для того, чтобы стать его врагом? Да ничего! Громили шуцбунд — я узнавал об этом лишь из газет, и мое возмущение не принесло ни малейшего вреда хеймверовцам. Рождался австрофашизм, и я хоть и без внимания, до и без протеста слушал идиотские речи Дольфуса. Конечно же я не враг ему. Может быть, не надо было отказываться от предложения Генри? Может быть, это и был тот путь, на котором я стану врагом Киршке?»

На очередном приеме в турецком посольстве, где горели ароматические палочки, где разноголосица зала тонула в музыке, Карл подошел к Вознесенскому.

— Извините, мы всегда только раскланиваемся издали… Но у меня давно было желание познакомиться с вами поближе.

— Должен признаться, ваше желание совпадает с моим, — улыбнулся Вознесенский своей располагающей улыбкой.

— Нет-нет! — сказал Карл. — Это, конечно, лишь комплимент. Вы вполне обошлись бы без моего общества.

— Почему так? — спросил Вознесенский мягко.

— Здесь много ваших соотечественников — ваших друзей. Вы знаете, что больше всего меня удивляет? — продолжал Карл. — То, что я ничего не опасаюсь в разговоре с вами. Я чувствую, что могу говорить совершенно искренне. А это так редко возможно в наши дни.

— Я думаю, — по-прежнему мягко стал говорить Вознесенский, — что в принципе все зависит от самого человека. И количество его друзей. И возможность говорить друзьям правду.

Они вышли на веранду, драпированную по деревянной решетке искусственными цветами, и Вознесенский предложил:

— Присядем?

— С удовольствием! — обрадовался Карл. — Я хотел бы как можно дольше продлить нашу беседу.

— Вы хотите поговорить о чем-то конкретно? — спросил Вознесенский.

— Конкретно? — переспросил Карл. — И конкретно тоже.

— О чем же?

— Что произошло в Испании? — Карл и сам не Ожидал, что задаст этот вопрос.

— Не произошло, а происходит, — мягко поправил Вознесенский и замолчал.

— Разве нет в мире силы, которая могла бы урезонить нас, немцев? — спросил Карл.

— А вы как думаете?

«Нет, этому человеку надо говорить все, — решил Карл. — Только искренность может вызвать ответную искренность».

— Разве Англия, или Франция, или Америка не могут выступить против того, что происходит? — спросил он.

— Во-первых, следовало бы уточнить, что происходит, — сказал Вознесенский, и в голосе его уже не было мягкости. — Во-вторых, во всех этих странах в какой-то мере осуждают испанские события.

— Но не в достаточной, — сказал Карл. — Да? Я понимаю это. Знаете, я уже понял, что у фашизма есть только один враг — марксизм. Но тут для меня не все ясно. Мне бы надо кое-что проверить…

— Марксизм-ленинизм, — вежливо уточнил Вознесенский. — Если вы решили проверять его на мне, то имейте в виду — на мне он давно проверен. Я воспитан на нем.

И тут совершенно неожиданно для себя Карл стал рассказывать Вознесенскому о свидании с Генри, о визите Киршке.

Вознесенский слушал хмуро, затем спросил:

— Зачем вы рассказали мне об этом?

— Ну… — смутился Карл. — Ведь речь шла о русских. Хотя откровенно говоря, я не понимаю, кому и зачем нужны эти конспекты.

— Вы должны думать не об этом, — сказал Вознесенский. — Постарайтесь дать себе отчет в другом. Вас дважды пытались завербовать. Скорее всего эти попытки не будут последними. Видите ли… в стороне оставаться трудно. А судя по всему, до сих пор вы заботились именно об этом.

— Нет, — решился возразить Карл. — У меня были и другие думы. — Он улыбнулся и вдруг спросил: — А почему не просите меня оказать вам какое-то содействие?

Вознесенский внимательно досмотрел на собеседника, тоже улыбнулся, но едва заметно, и ответил не сразу:

— Пожалуй, я должен сказать, что несколько удивлен вопросом и не понимаю вас.

И больше не скажете ничего? — Карл был огорчен.

— Могу добавить, что идейные друзья помогают друг Другу по законам справедливости. Я вам верю, и по логике — мне незачем просить вас о чем-то. Вы сами сделаете все, что считаете нужным и возможным.

— Вот как…

— Вы завербованы самим собой, — улыбнулся Вознесенский. — Если уж пользоваться такой терминологией.

— Неужели вы правы? — спросил Карл.

К Вознесенскому подошли.

— Извините, — сказал Вознесенский Карлу. — Надеюсь, мы продолжим наш разговор в ближайшее время. Шахматы достойны спокойного обсуждения. А дебют Рети интересует меня с юности. Я все-таки сомневаюсь, что конь е5 что-либо меняет.

— Думаю доказать вам обратное, — мгновенно сориентировавшись, ответил Карл.

Третья попытка вербовки не повторила ни одну из первых. На букинистическом базаре, который Карл посещал регулярно, к нему подошел человек и, делая вид, что занят прилавком, прошептал как будто бы в пространство:

— Я от знакомого вам человека.

Во фразе была одна немаловажная деталь — ее произнесли на русском языке, который Карл недостаточно хорошо, но знал. Он не обернулся к человеку, мысленно оценивая ситуацию. Конкретное решение не приходило, и Карл оставил заинтересовавшую его книгу, пошел к парапету набережной.

Человек догнал его.

— Где мы можем поговорить подробнее? — Он продолжал обращаться к нему по-русски.

— О чем? — спросил Карл.

— О вашей конкретной помощи Советскому Союзу. О работе на нас.

— Я плохо говорю по-русски, — сказал Карл. — И ничего не понял из того, что вы сказали так быстро. Будьте добры, перейдите на немецкий.

— Наш человек найдет вас, — все так же по-русски ответил ему собеседник и быстро пошел по набережной.

Случайность же бытия столкнула Карла с Вознесенским несколько раньше, чем он рассчитывал. И это было очень кстати. Если бы не эта случайность, они не увиделись бы вообще, потому что через несколько дней началась вторая мировая война и Вознесенский был отозван из Австрии. А не будь этой встречи…

Карл увидел Вознесенского на речном трамвайчике, перевозящем пассажиров через Дунай. На палубе было пусто, из-за плохой погоды, и сам Карл оказался на катере случайно — повинуясь мгновенному желанию остаться наедине с собой. Но когда он увидел сидящего у кормы Вознесенского, то обрадовался.

— Я не помешаю вам? — весело спросил Карл.

Вознесенский удивленно повернулся, увидел Карла, заулыбался:

— Ну что вы! Пожалуйста.

— Я очень ждал встречи с вами, — начал Карл. — Конь е5! — Он засмеялся, но тут же посерьезнел и рассказал Вознесенскому о разговоре на набережной.

Вознесенский помрачнел.

— Враг идет на любую подлость, — сказал он не сразу. — К сожалению, не каждый находит в себе силы и умение противостоять ему.

— Я старался быть осторожным, — возразил Карл. — И не дал ему никакого повода оценить мои мысли. Но до сих пор я не нашел ни одного убедительного доказательства, что этот человек — провокатор.

— Напрасно! — жестко сказал Вознесенский. — Уже то, что он чисто говорил по-русски и отказался перейти на немецкий, дает серьезную улику. Любой работник нашего посольства по-немецки объясняется свободно. Не говоря уже о том, что он никогда не принял бы участия в такой акции. Скорее всего это какой-нибудь белоэмигрант из Франции. — Вознесенский помолчал. — Не обижайтесь, что я выговариваю вам.

— Я много думал о том, что вы тогда сказали мне, Николай Николаевич, — старательно выговорил имя и отчество Карл. — И я действительно проникся к вам, Николай Николаевич, большим уважением. Да, да! — Карл засмеялся. — И не возражайте! Если бы не моя симпатия к вам, то, может быть, я пришел бы к тому же, но не так быстро.

— Пришли бы, — сказал Вознесенский. — И не потому, что вы встретились со мной. Вы мыслящий человек, и стремление к истине непременно привело бы вас к этим убеждениям. Но… дорогой мой Карл, вы отсюда видите только отблески фашизма. Размеров пожара вы еще не понимаете, еще не знаете всей правды. Правда Геббельса о перевоспитании отдельных элементов нации — это чудовищная ложь. Идет продолжение убийства! Жестокого убийства. Более страшного, чем завернутый в колючую проволоку труп Розы Люксембург. Потому что это убийство массовое.

— Я подозревал это, — сказал Карл.

— Подозревать мало.

— Я понимаю, — согласился Карл. — Я тоже несу ответственность за это.

— Такая мысль может завести вас далеко, — возразил Вознесенский. — Меня, например, радует, что в Германии вы не одиноки.

— Если бы… — горько усмехнулся Карл.

— Не если бы! — возразил Вознесенский. — А точно! Ишь какой претендент на исключительность!

Продолжить разговор не удалось — надо было сходить с катера.

Новое появление Киршке Карл воспринял без особого волнения.

— Теперь вы поняли, кто я? — нагло спросил Киршке.

— Кто? — Карл играл недоумение.

— Это мой человек говорил с вами на набережной.

— Со мной говорил какой-то русский. Плохо зная язык, я почти ничего не понял.

— *Я — русский разведчик, — сказал Киршке.

«Спокойно, — скомандовал себе Карл. — Просто возмущение разыгрывать нельзя. Я представлялся ему трусом. Нельзя разубеждать его в этом. Лучше всего потянуться к телефону».

— Уберите руку! — крикнул Киршке, как только Карл коснулся трубки.

— А-а-а! — закричал Карл что было мочи.

— Вы с ума сошли! — Киршке бросился к нему и попытался зажать рот рукой.

— А-а-а! — вырываясь, кричал Карл, прекрасно зная, что его никто не услышит — рабочий день закончился.

— Молчать!

— А-а-а! — не унимался Карл.

— Перестаньте орать! — взмолился Киршке.

— А-а-а! — У Карла было достаточно сил, чтобы не дать Киршке дотянуться ладонью до рта.

— Вы действительно псих. — Киршке отошел от Карла и, вытирая пот, сел на стул. — Вы что, и вправду поверили, что я русский разведчик?

Карл замолчал, но старательно таращил глаза.

— Болван! — сдерживая голос, сказал Киршке. — Кто это рекомендовал мне вас как умного человека?!

— Дайте мне воды, — слабо попросил Карл.

— Обойдетесь! — грубо отрезал Киршке и повернулся, чтобы уйти.

— Ах, обойдусь?! — Карл вскочил. — Так вот, господин Киршке, сегодня же иду жаловаться по двум адресам. Во-первых, в адрес рейхсфюрера Геббельса! А во-вторых, что тоже считаю необходимым, к канцлеру Доль-Фусу!

Киршке остановился, и, судя по его виду, неприятные мысли пришли в голову провокатора.

— Вы что, окончательный болван? — без уверенности в голосе спросил Киршке.

— Прошу не оскорблять! — заорал Карл.

Киршке вернулся от двери, сел на стул.

— Жаловаться на меня — безумие, — сказал Киршке.

— Это почему же?.

Благоразумнее всего нам обоим забыть об этом, предложил Киршке.

— Вы считаете, что мои нервы ничего не стоят? — теперь Карл наступал смело.

— Личных денег у меня нет, — сказал Киршке.

— Ах вот как? За свое идиотство вы предпочли бы расплачиваться деньгами рейха?

«Только не зарывайся», — ограничивал себя Карл.

— Чего вы хотите? — спросил Киршке. — Ведь свидетелей нашего разговора нет.

— Если вы так думаете, — сказал Карл, — то идите.

Но Киршке потерял нить игры и стал по-настоящему угодливым.

— Вы не должны мстить мне, — тихо сказал он. — Уверяю вас, еще не однажды смогу быть вам полезным. Я должен уйти отсюда без конфликта.

— Ладно, — сказал Карл. — А то вы и вправду доведете меня до истерики. Пойдемте.

Он вывел его через черный ход, и Киршке на прощание благодарно кивнул ему.

А потом дни понеслись, как камни с горы при лавине. Страшно стало в Вене. Страшно стало во всем мире.

В декабре сорок первого Карла призвали в армию, где ему дали офицерское звание и отправили на восточный фронт. Он старался по возможности игнорировать свои обязанности, особенно когда его посылали в разведку, используя знание русского языка. При необходимости стрелял в белый свет.

Все чаще и чаще Карл замечал, что изучает способы перейти к русским, повернуть оружие. Но пока что такой возможности не представлялось.

Когда ему приказали обойти с двумя солдатами амбар, чтобы с тылу ударить по засевшим там советским бойцам, он машинально выполнил приказ и очень обрадовался, оказавшись в подвале и убедившись, что между ним и русскими стоит капитальная стена, — его бездействие было сейчас помощью русским.

Когда же подкрепление русских смяло атакующих немцев, он подумал, что вот сейчас ему придет конец, потому что в бою бессмысленно рассказывать о своих убеждениях.

Мысль о смерти не испугала Карла. Он лишь вспомнил на мгновение Анну и дочурку, но тут же привитая ему отцом грубоватость мысли проявилась в странной форме.

«Вот и хорошо, — подумал он. — Если я хочу помочь русским, я должен радоваться, что в немецкой армии одним офицером станем меньше».

Он тут же устыдился этого и сказал себе, что и сама смерти и мысль о ней — в наказание за то, что он так и не сумел стать настоящим бойцом на антифашистском фронте.

И тут он вдруг услышал имя человека, которого не переставал помнить.

— Вознесенский! — донеслось из-за насыпи.

Карл что-то спрашивал, ему что-то отвечали, но скорее в этом участвовало подсознание. Мысли были заняты другим: как связаться с русскими? В ходе боя два подчиненных ему солдата были убиты. Он остался один. Создалась реальная возможность, чтобы перейти к русским. Он даже испугался того, что по каким-то причинам не сможет это осуществить. Карл быстро пополз в тот отсек амбара, где находились русские. Там он увидел тяжело раненного Вознесенского.

Нагнувшись, чтобы поднять Николая Николаевича, Карл понял, что сам он тоже ранен — что-то теплое забилось в левом боку над бедром.

«В меня попали, когда, мы бежали к высоте, — подумал Карл. — Может быть, Николай Николаевич ранил меня»,

2. «Вы стали храбрее»

Подробности истории Карла Фрейнда я узнал значительно позже. Тогда, у амбара, он рассказал мне ее лишь вкратце — при молчаливой поддержке Вознесенского, который пришел в себя после стараний военфельдшера Александры Павлюченковой.

Лишь в конце его сбивчивой исповеди комиссар подтвердил:

— Все правильно.

Вместе со мной и Вознесенским Фрейнда слушал Петр Захарович Порадельников. Я привык доверять опыту этого бывшего рабочего с непростой судьбой. За его плечами были трудные годы чекистской службы. В первые Hie дни войны Порадельников подал рапорт о посылке его на фронт.

По натуре он был человеком вспыльчивым, но умел держать себя в руках — говорил вежливо, негромко, слушал внимательно. Меня беспокоила лишь неуместная порой педантичность в так называемых протокольных делах — при допросах, расследованиях, разбирательствах. Я с трудом мирился с его осторожностью, которая граничила со страхом перед малейшей процессуальной ошибкой.

И сейчас он подробно записывал показания Карла Фрейнда. Мне не терпелось поделиться с ним возникшей идеей, но приходилось ждать, пока он закончит.

В машине Александра Павлюченкова занималась ранеными, и я заметил, что Карл Фрейнд посматривает в ту сторону, время от времени поднося руку к бедру.

— Вы ранены? — спросил я его.

— Легко, — ответил он.

«Так, — подумал я, — ранен легко, но ведь мог потерять много крови».

— Шура! — позвал я военфельдшера. — Обработай обер-лейтенанту рану. Но не бинтуй.

Порадельников положил карандаш в планшет, снял планшет с колена.

— Петр Захарович, — сказал я, потом повернулся к Вознесенскому. — Николай Николаевич, как вы себя чувствуете?

— Терпимо, — ответил Вознесенский.

— Сможете принять участие в небольшом совещании?

— Постараюсь.

— Петр Захарович… — снова обратился я к Порадельникову. Он понял меня с полуслова.

— Но… Есть ли у нас полная уверенность в нем? — Порадельников помолчал. — Комиссар поручится за него?

— Если Карл согласится, то я ручаюсь за него, — твердо сказал Вознесенский.

— Николай Николаевич, — начал было Порадельников, но тот перебил его, повторив:

— Я ручаюсь за него.

Порадельников стал перечислять, думая вслух:

— Комиссар ручается. Фрейнд сдался добровольно. Он даже помогал раненому Вознесенскому. Мне начинает нравиться твоя идея, командир.

Я послал за Фрейндом. Он подошел, слегка прихрамывая, извиняясь за свое недомогание улыбкой.

— Если вы примете наше предложение, — сказал я ему, — вам придется не скрывать боль, а демонстрировать ее.

Едва заметная настороженность мелькнула во взгляде Карла — он как будто пытался разгадать наши мысли. Но Порадельников истолковал это по-другому.

— С самого начала, — сказал он, — имейте в виду, никто ни на что вас не принуждает. Во всем должна быть ваша добрая воля. Это наш принцип.

Карл молчал, ждал объяснений.

— Вы не понимаете, о чем идет речь? — спросил я.

Он не ответил.

— Наибольшую пользу нам и своему народу вы можете принести в мундире офицера немецкой армии.

Я посмотрел в его глаза — они были искренни.

…Утро уже наступило. Бледное солнце залило ноздреватый наст. Вряд ли ледяная корка поддастся ему, значит, скольжение не улучшится и путь назад будет более трудным — с двумя ранеными бойцами и тяжело раненным комиссаром.

Проверив выполненное бойцами задание по минированию дороги, я отдал приказ получасовой готовности к отходу. Опасным было любое промедление, но бойцам нужен был отдых. Переутомление всегда может стать источником опасности. Правда, амбар стоял на высотке, господствующей над местностью, и в свете утра появление противника можно было обнаружить своевременно.

— Хорошая птица в наши руки залетела, товарищ комбат. — От дороги рядом со мной шел боец Дагаев. — С собой поведем?

— Расстреляем на месте, — сказал я.

— Так ведь он… — удивился Дагаев.

— Отставить разговоры!

— Слушаюсь, товарищ комбат! — Подчинившись, Дагаев все же пожал плечами.

Для транспортировки комиссара сделали волокушу и поставили ее на лыжи. Раненые бойцы могли двигаться сами.

Я прошел за насыпь, где оставались Вознесенский, Порадельников и Фрейнд.

— Попрощайтесь, — сказал я комиссару.

Тот попробовал приподняться, но это ему не удалось.

— Желаю удачи, Карл!

Фрейнд наклонился к комиссару, улыбнулся:

— А вам желаю быстрее поправиться, Николай Николаевич.

— Договоримся о пароле для связи, — сказал я Карлу. — К вам подойдут, скажут: «Привет, Валерий, от Сибиряка» — и снимут фуражку. Вы поправите свою и ответите: «Павла с бородой?»

— Как вы найдете меня? — спросил он.

— Мы найдем вас сами, В этом смысле вы не должны предпринимать никаких попыток. Запомните: «Привет, Валерий, от Сибиряка». — «Павла с бородой?»

Карл кивнул понимающе.

Оставив Порадельникова и Фрейнда у амбара, отряд тронулся в путь.

Через некоторое время сзади раздались три короткие очереди, и вскоре Порадельников догнал нас.

По согласованию с начальством Карл Фрейнд получил псевдоним Истинный.

Так случилось, что к населенному пункту с амбаром, возле которого был оставлен Карл Фрейнд, немцы подошли лишь через двое суток. Сорок восемь часов ожидания дались Карлу нелегко. Беспокоила рана, но более беспокоил холод, особенно по ночам.

На вторую ночь он стал впадать в забытье. Те короткие минуты, когда он, мобилизуя все силы, заставлял себя вслушиваться в тишину, случались все реже.

Поэтому дошедшие до его сознания слова прозвучали неожиданно, и первое, в чём он попытался разобраться сквозь пелену боли и бреда, был язык, на котором разговаривали спустившиеся в подвал люди.

Карл обрадовался — говорили по-немецки. Случись иначе, смелый план оказался бы нереализованным.

Немецкие солдаты уже сняли одежду с убитых эсэсовцев и принялись за Фрейнда.

— Он, кажется, жив. — Голос доносился словно издалека.

— Обер-лейтенант, — констатировал другой и стал звать: — Господин обер-лейтенант! Господин обер-лейтенант!

Карлу удалось что-то прохрипеть в ответ, но сознание снова покинуло его.

Очнулся Карл на кровати, в маленькой комнате, где больше никого не было, да и ничего не было, кроме стоящего у кровати табурета со стаканом воды. То ли в комнате было холодно, то ли рана давала о себе знать — Карла знобило. Он натянул под подбородок грубое солдатское одеяло и тут же отвлекся от своих ощущений, стал вспоминать, что произошло с ним за последние дни.

«Где я? Это не госпиталь и не тюрьма — на окне нет решеток», — размышлял Карл.

Он представил себе Вознесенского, других русских. Их спокойная уверенность при последней встрече поддержала его сейчас. Он с удовольствием чувствовал, что сделанный им выбор единственно правильный и не имеет моральных изъянов.

Особую радость приносила мысль, которую Карл вообще-то пытался заглушить в себе, понимая ее не полную, что ли, убедительность. Дело в том, что он ощущал себя героем.

Оценивая поступок Карла со стороны, можно сказать, что, во-первых, Карл, пожалуй, завышал содеянное им, а во-вторых, он и представить себе не мог, сколь трудное испытание ждет его в скором времени.

Однако это несколько хвастливое ощущение было не лишним сейчас — оно придавало силы, заряжало, мобилизовывало.

Молочно посветлело за окном, а Карл по-прежнему оставался в одиночестве, снова вернулся озноб и давала знать о себе рана — легкими, но неприятными подергиваниями. Наконец за дверью послышались шаги.

Вошедших было двое. Один, судя по белому халату, врач, второй — гауптман в потертом, поношенном обмундировании, со следами усталости на лице.

— Как чувствуете себя? — спросил врач.

— Прекрасно, — ответил Карл.

Врач посмотрел на него удивленно.

— Я как будто второй раз родился, — стал объяснять Карл свое состояние. — Там, на снегу, я думал, что пришел мой конец. И вот проснулся на чистой кровати и, кроме слабости, ничего не чувствую. Разве это не прекрасно?

«Не слишком ли я разговорчив? — подумал он. — Ну что же. Может быть, так и буду вести себя в дальнейшем. Разговорчивость не вызывает подозрений. Однако придется вдвое следить за собой».

— Вы можете ответить на мои вопросы? — спросил гауптман.

— Если вы имеете в виду мое состояние, то конечно. Однако…

Но гауптман перебил Карла:

— Я познакомился с вашими документами. Из подразделения майора Кнедля в живых остались только вы.

— Это был страшный бой, — вставил Карл.

Гауптман, никак не отреагировав на его замечание, продолжал:

— Вы были в бронемашине?

— Нет, — посерьезнев, ответил Карл. — По приказу майора мы атаковали группу русских, занимавших высоту с амбаром. Бой длился несколько часов. Как я оказался здесь, не знаю.

— Как же вам удалось спастись? — спросил гауптман.

— Я не спасался, — сказал Карл значительно. — Я солдат. Вы офицер боевой и должны понять меня.

— Каковы были силы русских? — спросил гауптман.

— Насколько я мог понять, русские значительно превосходили нас. — Карл заметил по легкому движению собеседника, что такой ответ устраивает гауптмана. — Это была хорошо организованная засада с замаскированным минным полем. Я не хочу обвинять разведку, но у майора Кнедля были сведения, что русские отступили и высоту мы возьмем без боя.

— Что вы можете сказать о майоре Кнедле?

— Нелегко давать характеристику своему начальству? — улыбнулся Карл.

— У вас были личные счеты с майором?

— Он чувствовал мою неприязнь. В застолье я часто не скрываю своего отношения к человеку. Он эльзасец, был скареден, раздражался моим легким отношением к деньгам.

— Вы и на фронте находили возможность расходовать деньги?

— Нет, — беспечно возразил Карл. — Это было еще в Австрии. Но и на фронте были случаи — развлекался. Впрочем, это не мешало мне воевать, — добавил он, явно хвастаясь.

— Не станем вдаваться в подробности, — миролюбиво предложил гауптман. — Буду счастлив характеризовать вас как солдата, который выполнил свой долг перед великой Германией и фюрером.

Карл не знал, что пролежал в комнате более суток и на протяжении этих суток его скромной особой были заняты сотрудники в здании, на котором недавно повесили странную для заштатного городка вывеску: «Отделение кельнской таможенной службы». Работники отделения носили военную форму, а некоторые предпочитали штатское платье. У них не было определенного распорядка дня, но здание не пустовало даже ночью. Это было одно из прифронтовых подразделений абвера.

Немецкая армия продолжала наступление на фронтах. И это накладывало свой отпечаток на деятельность работников абвера. Сообщение о найденном обер-лейтенанте они встретили не с той подозрительностью, которая будет руководить ими в недалеком будущем и которая еще коснется Карла. Сейчас абверовцы были лишь по-немецки пунктуальны при выполнении инструкции, требовавшей тщательного выяснения обстоятельств в подобных случаях. Сведения о героических поступках требовало ведомство Геббельса, которому абвер время от времени поставлял кандидатов на первые полосы армейских газет. Карл Фрейнд с точки зрения сотрудников отделения мог стать одним из них.

Хуже других в этот день был настроен гауптман Розен, для которого перевод в прифронтовое отделение был полуоскорблением. И хотя влиятельные друзья старались затушевать недоразумение, возникшее с ним после очередной сомнительной истории в Праге, но каждый день пребывания в этой, как говорил гауптман, «русской дыре» был для него нестерпим. Могло ли появиться у него желание помочь кому-то стать героем? Возражая сослуживцам, он сам вызвался провести допрос обер-лейтенанта.

Начало разговора с Карлом совсем разозлило его, даже комплимент обер-лейтенанта, который Розен считал заслуженным, хотя и не бывал на фронте, лишь раздражил гауптмана. Но поведение раненого чем-то неощутимым нравилось Розену — казалось, что если не в бою, то в увеселительных заведениях они могли бы найти общий язык.

— Если начальство представит вас к награде, то вы получите право на отпуск, — довольный ролью благодетеля, сказал гауптман Карлу. — Где бы вы хотели провести его?

— Конечно, в Берлине, — сказал Карл. — Тем более что сейчас там моя семья.

Но Карлу не удалось повидать семью. Более того, благополучно начавшаяся история стала странно трансформироваться. В первые дни непродолжительного лечения в госпитале Карла посетили корреспонденты армейской газеты, они были предельно почтительны, сделали массу фотографий, задали кучу вопросов, но материал на газетных полосах не появился. Поздравления соседей по палате сменились недоумением, а потом и сочувствием. После нового визита Розена мечта повидаться с Анной и дочерью стала нереальной. На этот раз гауптман был спокоен, безразличен и сух.

— Вы представлены к ордену, — сообщил он. — Но, к сожалению, ваша поездка в Берлин оказалась невозможной. После выписки вам надлежит явиться в Минск.

— Вы ничего больше не можете сказать мне? — спросил Карл.

Розен неопределенно развел руками и поторопился уйти.

В Минск Карл добирался в санитарном поезде, отвозившем раненых с фронта. Поездной врач любезно предложил обер-лейтенанту разделить с ним купе и, постоянно занятый, на долгие часы оставлял Карла в одиночестве. Было время подумать о многом.

В общем-то, думы Карла были невеселые. Он пытался разобраться в создавшейся ситуации и все более склонялся к тому, что вызов в Минск не сулит ничего хорошего, что где-то покатившийся ком его успеха был остановлен и скорее всего в Минске его ждет тщательная проверка на лояльность.

Подозрения Карла были не напрасны.

Дело в том, что начальником одного из отделов минского гестапо был Дитрих Киршке, тот самый Киршке, который вербовал Карла Фрейнда в Вене.

Минское гестапо, будучи большой и многолюдной организацией, в захваченной столице Белоруссии заняло громадное здание, выставило усиленные караулы у входа и по всему фасаду, зарешетило окна и стало самым страшным местом в городе, кстати, не только для населения, но и для представителей вермахта. Последние словно предчувствовали, что очень скоро гестапо начнет искать виновных в поражениях на востоке и среди них. И в эти дни уже случалось, что офицер в застенках гестапо терял не только погоны, но часто и голову.

Что касается Киршке, то, получив сообщение об очередном кандидате в герои рейха, он не заинтересовался бы им, разве что съязвил бы в адрес абвера, который, по мнению гестапо, излишне хвастался своими победами. Так поступил бы любой коллега Киршке, так поступил бы он сам, если бы сразу не понял, что Карл Фрейнд вовсе не однофамилец, а тот самый венский его подопечный.

Дальше рассуждения Киршке были логичны. Орден орденом, думал он, но в Берлине сидят не дураки. Поздравляя Фрейнда, они в то же время займутся тщательной проверкой столь странного спасения офицера. В этом случае можно было не сомневаться, что при проверке венские отношения с Фрейндом станут известны начальству. А Киршке в свое время значительно исказил их в отчетах.

Гестаповец чувствовал себя достаточно сильным, чтобы не допустить этого. Прежде всего он задержал публикации о «подвиге» Фрейнда на страницах армейских газет, затем отправил в Берлин лишь часть документов, изъяв из них предоставление Карлу месячного отпуска, и, на-конещ потребовал прибытия Фрейнда в Минск.

До приезда Карла у него было несколько дней, и все эти дни Дитрих Киршке посвятил выработке плана по устранению Фрейнда как возможной помехи его карьере.

Лучшим финалом, конечно, стала бы смерть Фрейнда. «Возможно, этим и кончится, — размышлял Киршке, — но пока что рано загадывать, как и когда это случится. По крайней мере, надо держать его возле себя».

Гестаповцу часто приходилось злиться за свое прошлое — то одно, то другое выплывало из, казалось бы, небытия и требовало внимания, усилий. За содеянное приходилось расплачиваться. Если бы Киршке дал себе труд задуматься, что же ожидает его в конце жизни, он ужаснулся бы. Но животный инстинкт самосохранения был у него сильнее разума, и гестаповец гнал от себя столь общие соображения.

Место для Фрейнда он нашел легко. Одна из комиссий берлинской канцелярии обратила внимание новых властей на низкое юридическое и стилистическое оформление двуязычных приказов по городу. Менее всего заботившиеся о соблюдении какой-либо законности в действиях, немецкие власти проявили педантичную заботу о присутствии законности на бумаге.

Организацию при комендатуре должности инспектора-редактора или чего-нибудь в этом роде можно было считать решенным делом. В этом смысле план Киршке не требовал даже особой разработки. Но дальше гестаповец почувствовал ненужные подводные течения. Конечно, он мог бы организовать назначение Фрейнда на эту должность, но тогда бы Карл для начальства становился его протеже. А кто знает, что из этого получится в будущем? Значит, рассуждал Киршке, надо поставить дело так, чтобы Карл сам изъявил желание получить эту должность. Достаточно бросить ему такой крючок. В определенных рамках интерес начальника отдела гестапо к офицеру с героической историей закономерен. И значит, по прибытии Фрейнда в Минск Киршке мог первым побеседовать с ним.

Если же напугать Карла возможным разбирательством в Берлине, намекнуть на существующую должность, и поскольку Карл трус… Здесь мысли Киршке неожиданно останавливались. В чем-то не сходились концы с концами. Трус, говорил себе Киршке. Трус, а вышел из такого пекла.

Одно было ясно гестаповцу — в любом своем качестве Карл Фрейнд не должен был оказаться перед лицом пристрастных берлинских судей.

В комендатуре Карл предъявил свои документы дежурному, и тот сразу посмотрел на Карла с интересом.

— Вас ждут в комнате номер четыре, — сказал дежурный.

«Спокойно», — скомандовал себе Карл.

В указанной комнате за столом сидел очень занятый с виду майор, но на рапорт Карла он оторвался от бумаг, осмотрел посетителя, закивал.

— Да, да. Вам нужно сюда. Но… — Он вытер рукой глаза и помолчал. — Вам придется подождать. — Майор встал и вышел из комнаты.

«Спектакль?» — спросил себя Карл.

Он задавал себе этот вопрос в течение двух с половиной часов, на протяжении которых оставался в комнате один. Наконец дверь отворилась — на пороге стоял Киршке.

— Какая встреча! — Киршке широко улыбался.

— Я ж ал ее два с половиной часа. — Карл не разделил восторга.

— Уверяю вас, что не напрасно, — сказал Киршке, полуобнимая Карла и идя с ним к столу. — На протяжении этого времени я убеждал начальство передать ваше дело в мои руки.

— Какое дело? — перебил Карл.

Киршке улыбнулся:

— У каждого из нас есть дела, и они не должны оставаться бесконтрольными. Контроль, как вы знаете, возложен на имперскую канцелярию, то есть — на нас. Работа у нас хотя и трудная, но почетная.

— И все-таки, о чем конкретно речь?

— А вы стали храбрее. — Глаза у Киршке насторожились.

— Если вы имеете в виду мои действия на фронте, то я выполнял приказ.

— И нарушения приказа боялись больше, чем смерти, — заметил Киршке.

— Я выполнял приказ! — уверенно повторил Карл.

«Он не верит мне, — думал Карл в это время. — Повода подозревать меня у него нет, но он был бы рад иметь его. Он не может простить своего поражения в Вене».

«Он и прежде был невыдержанным, — отметил про себя Киршке. — Я специально вывел его из себя бесцельным ожиданием. Но раньше после таких вспышек его одолевал страх».

— Разве я утверждаю, что вы не выполнили приказа? — сказал Киршке. — Я только подчеркнул, что вы стали храбрее.

«Вот оно что, — догадался Карл, — похоже, я снова должен показать свою трусость, и тогда все будет, как раньше. Но ведь уже не может быть, как раньше. За плечами у меня восемь месяцев фронта».

— На фронте я не имел возможности оценивать свои поступки, — продолжал Карл. — Если бы я занялся этим, то, скорее всего, вряд ли сидел бы здесь. Вся энергия разума была направлена на одно — победить и выжить. Наверное, я действительно стал храбрее. По крайней мере, за восемь месяцев я ни разу не поворачивался спиной к бою.

— Похвально, — одобрил Киршке. — Я не напрасно потратил два часа на уговоры начальства.

— Я готов ответить на любые вопросы.

— И представите доказательства их истинности? — тут же спросил Киршке.

Карл понял, что теперь времени на раздумья нет. Существует честное слово офицера.

— Чем вы докажете свое право на него? — Киршке откровенно атаковал.

— Раньше я оскорбился бы, — отвечал Карл с усмешкой. — Но фронт научил меня сдержанности. Впрочем, вы правы. Мы имели случаи убедиться, что не все офицеры умеют хранить свою честь.

— Итак? — поторопил Киршке.

Что вас интересует?

— Вы уверены, что мое начальство поверило бы вам?

«Теперь я могу подумать, — сказал себе Карл. — Ответ я знаю, но я подумаю о другом. Если он меня подозревает, то, что бы ни было, он будет подозревать меня и дальше. Похоже, он покупает меня своей защитой. Посмотрим, «продамся» ли я».

— Вы правы, — сказал Карл, — у меня не может быть такой уверенности.

— Ну вот. — Киршке улыбнулся. — Теперь вы, по крайней мере, перестанете сердиться на меня за эти два часа задержки. Но пойдем дальше. Памятуя о нашем старом знакомстве, я решил, что лучше всего, если вашим, так сказать, экзаменатором стану я. Но я хочу знать, могу ли я верить вам?

— Это как вам угодно, — отвечал Карл. — Я не давал вам повода не верить мне.

— Вот-вот. — Киршке от удовольствия потер ладони — был уверен, что все идет по задуманному им сценарию. — Моя вера к вам может основываться только на симпатии. Испытывая к вам симпатию, хочу предупредить, что любое разбирательство вашего дела, даже если оно не установит ничего порочащего, не принесет вам добра. Вы торопились в Берлин, не так ли? А вам… лучше уйти со сцены. Вот, собственно, все, что я могу вам посоветовать. И ща этом моя симпатия к вам и мои возможности помочь заканчиваются.

«Сейчас начнется торг, — подумал Карл. — Он не хочет разбирательства моего дела в Берлине. Я тоже не хочу этого. Он рекомендует уйти со сцены. Но если его сценарий обдуман до конца, он сам должен подсказать, как это сделать. Молчит. Ждет, чтобы я попросил его оставить меня в Минске».

— Я благодарен вам за советы, — сказал Карл, — но, честное слово, понятия не имею, как их провести в жизнь. Моя судьба зависит не от меня. Как бы я ни хотел попасть на газетные страницы, но я миновал их не по своей воле. И в дальнейшем мной будут распоряжаться без моего участия.

— Я понимаю, что мои советы не конкретны, — снисходительно согласился Киршке. — И не представляю, что бы реально я мог сделать для вас. Впрочем… — Он сделал вид, что задумался. — В здешней комендатуре есть одна должность, на которую никак не могут подобрать претендента… а вы ведь юрист… Только… — Он сделал паузу. — Я никогда не сообщал вам об этом! Имейте в виду! — Киршке поднялся, чтобы уйти из комнаты, но спохватился. — Однако прежде вы должны ответить на мои вопросы по существу вашего дела.

— Я готов. — Карл позволил себе улыбнуться.

— Вы действительно стали храбрее, — медленно выговорил Киршке.