Дальний билет

1. Война не щадит никого

Мы здесь нарушим хронологию повествования и вернемся назад, чтобы рассказать о событиях, необычных даже для полной неожиданностей чекистской жизни.

Смысл фашизма — убийство, уничтожение всего живого. Надо подчеркнуть — всего. И все-таки до сих пор неправдоподобным выглядит тот факт, что фашисты воевали с детьми. Да — создавая свой конвейер смерти, они не забыли о детях. Они планировали истребление детей и осуществляли его, они были исполнительны и педантичны в этих страшных своих деяниях.

Кошмар первых месяцев войны безжалостно рушил людские судьбы. В западных районах Родины не всегда и не везде удалось своевременно и успешно организовать эвакуацию даже тех организаций, которым городские власти уделяли основное внимание.

Вот так в оккупированном Половце остался детский дом № 1. День и ночь — даже это сравнение не покажет, как изменялась жизнь у детдомовской детворы. Еще вчера их окружали любовь и забота, а сегодня — с приходом гитлеровцев — над ними нависли унижение и смерть.

Когда мы узнали о том, какая судьба ожидает воспитанников детского дома, то были крайне встревожены. Нужно было что-то срочно предпринять для спасения детей. А пока следовало позаботиться о минимальном, о более или менее нормальной жизни малышей в условиях оккупации.

Мы понимали, что без нашей помощи детдом существовать не может. По разным каналам удалось наладить сносное обеспечение детей продуктами и одеждой — все это было связано не только с большими трудностями, но и с огромным риском, поскольку немцы знали, что партизаны не оставят малышей, и всячески старались засечь момент нашей связи с детдомом. Каждая, самая малая операция по снабжению детишек достойна своего рассказа — из-за лишнего килограмма мяса или из-за лишней пары обуви нашим разведчикам порой приходилось балансировать на грани жизни и смерти. Однако мы шли на это — потому что, если фашизм явился на нашу землю убивать, мы поднялись на борьбу с ним ради спасения человечества, и, значит, прежде всего — детей.

Половецкий детдом без оговорок можно назвать полем боя — одного из наших боев с тайными силами гитлеризма. То, что детдом продолжал существовать, означало нашу победу в этом бою. И каждый новый день детдома был новой победой. Однако мы понимали, что маленькие победы — не окончательный наш успех в борьбе за жизнь детворы. Можно было не сомневаться, что рано или поздно придется вступить в решительную схватку с гестапо и абверам иначе… Не поднимается рука писать — что бы было иначе. Как стало известно позже, один из планов гестапо предусматривал «подкормку» детей, чтобы сделать их поставщиками крови для фашистских госпиталей. Но даже этот план был не самым ужасным.

Неудачи карательных экспедиций немецкое командование пыталось компенсировать ужесточением оккупационного режима и новыми попытками гитлеровцев добраться до руководства партизанского движения. В те дни детскому дому суждено было сыграть свою нелегкую роль.

Комендант города Половца среди других мероприятий но ужесточению режима планировал немедленное уничтожение младших детдомовских групп и вывоз в Германию старших ребят. Об этом мы узнали из сообщений Истинного. Однако дальше Карл информировал нас о неожиданной позиции абвера, взявшего на себя решение судьбы детдома. Анализируя полученные сведения, мы пришли к выводу, что новое — лицом к лицу — столкновение с абвером неизбежно. Нужно было не только выиграть очередную схватку, но и оказать помощь детдомовцам со стороны местных жителей.

Когда план операции был готов, оставалось найти исполнителя основного задания. Я понимал, что лишь» профессиональный чекист способен справиться с ним. И выбор пал… Впрочем, не станем забегать вперед. Скажем только, что, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что здесь наши действия совпали с планом гауптмана Розена, которому была поручена акция в детдоме.

Таким образом, в один из августовских дней в детдоме появились два учителя с направлением из половецкой комендатуры.

2. «Коллеги»

Директор детдома Фролов смотрел на пришедших к нему мужчин с удивлением. Неожиданная забота комендатуры об образовании детей наводила его на самые разные размышления. Он смутно догадывался, что в комендатуре есть какие-то друзья детского дома — именно оттуда поступило разрешение пользоваться отходами на мясокомбинате, и зачастую среди отходов попадались вполне съедобные куски мяса. Оттуда же однажды пришла разнарядка на выдачу детдомовцам дешевого сукна для зимних тужурок. Однако — два учителя… Ведь их тоже надо ставить на довольствие…

«О какой географии, о каком рисовании может идти речь?» — думал Фролов, глядя то на Головина — человека лет тридцати, среднего роста со спокойным, внешне бесстрастным лицом, то на Батюка — высокого блондина с усталыми глазами. Однако но подчиниться предписанию комендатуры Фролов не мог.

— Вы будете преподавать рисование? — спросил он Головина.

— Попробую, — спокойно ответил тот..

— А вы географию? — Фролов повернулся к Батюку.

— Да.

— Вам придется жить в одной комнате, — сказал Фролов. — Помещения у нас не хватает. — Он помолчал и добавил: — Питания тоже.

Ни Головин, ни Батюк никак не отреагировали на эти его слова и спокойно отправились в комнату, которую Фролов указал им.

В коридоре за новыми учителями следили настороженные детские глаза. Очевидно, они уже получили какую-то информацию, потому что один из мальчиков неожиданно обратился к Головину:

— А карандаши у вас есть?

— Немного есть. — Головин остановился, положил руку на плечо мальчика и неожиданно подмигнул.

Мальчик смущенно усмехнулся, спросил:

— Войну будем рисовать?

— Там решим, — сказал Головин.

Дети обступили учителей.

— Как вас зовут? — спросил кто-то.

— Игорь Андреевич, — представился Головин.

— Владимир Иванович, — представился и Батюк.

В комнате, которую им предоставил Фролов, стояли две железные кровати с тонкими матрасами.

Батюк поставил под кровать деревянный чемоданчик, сел на матрас, посмотрел на Головина с интересом, сказал:

— Рекомендуетесь непрофессиональным педагогом…

А судя по всему, у вас есть опыт общения с детьми.

— Вы так думаете? — улыбнулся Головин. — Нет. Просто я стараюсь одинаково вести себя и с детьми, и со взрослыми.

— Вы что ж, — спросил Батюк, — совсем не волнуетесь?

— О чем волноваться? — удивился Головин. — Дали работу, и слава богу.

— Может быть… Может быть… — сказал Батюк. — А я вот волнуюсь. И не только о том, как работать буду, Начнется зима, придет голод.

— До зимы еще дожить надо, — возразил Головин.

Я вот смотрю на вас и не понимаю. — Батюк был чем-то недоволен. — На что вы, собственно, рассчитываете? На детдомовский паек? Надо искать какую-то опору. Но где ее взять? На кого сейчас можно опереться?

— На бога надейся, а сам не плошай. Головин, похоже, тяготился разговором.

— Вы, наверное, вообще легкий человек. — Батюк закурил. — А собрались учительствовать. Так ведь детей и обмануть можно.

— Зачем их обманывать? — Головин потянулся, зевнул.

— Ну что ж, — усмехнулся Батюк. — Как хотите. Я не вызывал вас на откровенность. Мы ведь все сейчас излишне подозрительны. Будем считать, что дружба у нас не получилась.

— Странный вы человек, Владимир Иванович, — сказал Головин. — О пустяках говорили, а вы про дружбу.

Будни детдома определялись ежедневными стараниями выжить. С помощью партизан и подпольщиков удавалось избежать голодной смерти, но были и другие опасности, подстерегавшие детей. Несколько месяцев назад кто-то из детей привел в детдом девочку еврейской национальности, каким-то чудом избежавшую отправки в гетто. И с тех пор время от времени коллектив пополнялся еврейскими и цыганскими малышами, которых надо было тщательно скрывать не только от немецких властей, но, как считал Фролов, и от новых преподавателей.

Самые различные, порой крайне опасные, ситуации создавали детдомовцы. Казалось, они разучились улыбаться, их взгляд был по-взрослому тосклив, они мало играли и двигались, и все же оставались детьми. Свою ненависть к оккупантам они зачастую не умели скрыть и — более того — старались проявить самыми неожиданными способами. То плевали вслед фашистам из окна, то похищали у зазевавшихся солдат оружие, то не вовремя доставали тщательно спрятанные пионерские галстуки.

Фролов ежедневно ожидал непоправимой беды. Ему уже не однажды приходилось клясться в непричастности детей к каким-то происшествиям, в том, что детдом не является укрытием для еврейских и цыганских малышей, и с каждым разом ему верили все меньше. Он определенно подозревал, что новые учителя — если не оба, то один из них — присланы в детдом для специального надзора.

Уроки в детском доме проводились нерегулярно, преподаватели очень часто были заняты более важным для того времени делом — добычей продовольствия, и директор старался при первой возможности отправить куда-нибудь именно Головина и Батюка.

Головин казался Фролову заторможенным, медлительным, чересчур спокойным. Батюк, наоборот, был все время. сосредоточен на чем-то беспокоившем его — он внимательно присматривался к окружающему, старался ничего не упускать из виду, остро реагировал на самые незначительные события. Было похоже, что Батюк не симпатизирует Головину, но скрывает это.

Однажды Головин и Батюк вместе ехали на мясокомбинат за отходами — Головин правил лошадьми, Батюк полулежал сзади в телеге.

— Знаете, о чем я думаю? — сказал Батюк. — О том, что вы напрасно закрываете глаза.

— На что я закрываю глаза? — спросил Головин.

— На все, что происходит вокруг вас.

— А что происходит? — Головин пожал плечами.

— Я не удивлюсь, если в детдом придут немцы и арестуют поголовно всех преподавателей.

— За что? — Головин недоумевал.

— За незаконное укрывание детей, которые не числятся в списках детдома. За связь с партизанами.

— О какой связи вы говорите? — спросил Головин.

— Вы или прикидываетесь… или… — Батюк не договорил.

— Что у вас за привычка? — рассердился Головин. — Начнете и не договариваете. Или договаривайте, или не заводите разговора.

— Как вы думаете, — сказал Батюк, — откуда у нас мясо? Откуда медикаменты? Из воздуха? Или это немцы снабжают нас?

— Предпочитаю не думать об этом.

— Напрасно, — усмехнулся Батюк. — Думайте не думайте, а в случае чего отвечать придется. И я бы предпочел… если уж отвечать, то за дело. Если меня рано или поздно привлекут за связь с партизанами, то уж лучше бы я действительно был связан с ними.

— Зачем? — спросил Головин.

— Еще неизвестно — что и как будет, — неопределенно проговорил Батюк. — Еще неизвестно…

— Опять вы не договариваете! — сказал Головин.

— Если бы я мог доверять вам… Впрочем… — Батюк о чем-то думал. — Вы не считаете, что хотя бы на всякий случай надо связаться с партизанами. Пусть они знают, что мы — не враги им. Тогда впоследствии, может быть, они не откажутся помочь нам…

— Партизанам нужны не знакомые, а помощники, — сказал Головин.

— Вы считаете, что они потребуют от нас действий? — Батюк был заинтересован разговором. — Но что мы можем? Мы же всего лишь преподаватели. И между прочим, нам зачтется то, что мы оберегаем детей, воспитываем их.

Разговор пришлось прервать, потому что они подъехали к мясокомбинату.

Опять среди малосъедобных отбросов «случайно» попадались приличные и увесистые куски, и, пока они грузили телегу, Батюк заговорщицки улыбался Головину, был возбужден и чем-то доволен.

На обратном пути с ними до самого детдома ехала работница мясокомбината, и продолжить разговор удалось лишь поздно вечером, когда улеглись спать дети.

Батюк начал неожиданно:

— Вы знаете, я был уверен, что вы непременно с кем-то связаны. Либо с партизанами… либо с немцами… — Батюк замолчал, улыбался.

— Почему ж так? — спросил Головин.

— Не знаю, — сказал Батюк. — Интуиция. Я решил рискнуть и заговорил с вами. А ведь мне бы плохо пришлось, если бы вы были связаны с немцами.

— А вы уже убеждены, что я не связан с ними?

— Не пугайте меня. — Батюк шутил. — Вы бы еще днем донесли на меня. Так что… Хоть мы и мало знаем друг друга…

— Ну почему? — возразил Головин. Я вас знаю хорошо.

— Вы? Меня? — насторожился Батюк. — Откуда вы меня знаете?

— Мы живем в одной комнате, — отвечал Головин. — Часто разговариваем. Я имел время присмотреться к вам, составить о вас некоторое мнение.

— Какое же? — спросил Батюк.

— В двух словах не объяснишь. И поздно уже, пора спать.

Батюк обиженно замолчал, долго ворочался в темноте, и все же не удержался, заговорил вновь:

— Так вы познакомите меня с партизанами?

Головин не ответил.

3. Подробности биографии

Карл сообщал, что поражения на Сурже не только выводят фашистов из себя, но и заставляют их торопиться. Значит, и мы не могли медлить. Я принял решение встретиться с учителями детдома в ближайшие дни — встретиться лично.

Каждое появление наших людей в городе было небезопасно для нас, могло привлечь внимание оккупантов. К тому же у нас были основания подозревать, что абвер хочет использовать детдом для охоты за нами. Известно было и то, что в городе и на подступах к нему устраивались засады. Понимая всю ответственность за проведение операции, я решил не перепоручать встречу с руководством детдома кому-нибудь другому.

Следовало дождаться выезда учителей за город, а еще лучше — подтолкнуть их к этому выезду. Наконец это удалось сделать — Головин и Батюк были командированы в деревню за картофелем, урожай которого как раз начали собирать.

Ранним осенним утром я с группой бойцов поджидал учителей на лесной дороге. Солнце поднималось все выше. Как мы ни вслушивались, ловя хоть отдаленный шум, все вокруг безмолвствовало. И все же он раздался — поскрипывание становилось все явственней, потом несколько раз фыркнула лошадь. Мы вышли на дорогу.

Вожжи были в руках у Батюка. Увидев нас, он натянул их, видимо собрался затормозить, оглянулся — сзади сидел спокойный Головин — и понял, что встречи не избежать.

Мы с бойцами пошли навстречу, кто-то, подойдя, взял лошадь за узду, остановил ее.

— Здравствуйте, — сказал я.

Головин ответил ровным голосом. Батюк же заволновался, стал вытирать руки — одна о другую, поздоровался дрогнувшим голосом.

— Владимир Иванович Батюк? — спросил я. — Не правда ли?

— Да. — Батюк был испуган.

— Нам с вами нужно побеседовать, — сказал я. — Тут неподалеку есть подходящая полянка, где нам никто не будет мешать. Пойдемте, потолкуем.

Он, настороженный, все же спрыгнул с телеги и только тогда спросил:

— В чем, собственно, дело?

Я не ответил ему, первым шагнул в лес, и Батюк последовал за мной. Мы отошли с ним на несколько десятков шагов от дороги — туда, где стояли рядом два больших пня.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил я. — Нам предстоит долгий разговор.

Мы сели друг против друга. Батюк подрагивающими пальцами сворачивал самокрутку.

— Чего вы боитесь, Владимир Иванович? — спросил я.

— Боюсь? — Он попытался усмехнуться. — То есть — естественно, боюсь. Я не знаю — кто вы, что вам от меня надо.

— А вот я знаю о вас больше, — сказал я.

— Что вы обо мне знаете?

— Не торопитесь, — возразил я. — Сначала несколько вопросов к вам. Но… я хотел бы, Владимир Иванович, попросить вас кое о чем. Дело в том, что наша беседа возможна лишь при одном условии — при полной откровенности и открытой душе. Вы не против?

— Нет, не против, — волнуясь, выговорил Батюк.

— Со своей стороны заверяю вас, что я пришел к вам с открытой душой. Желаю вам добра и только добра. Остальное зависит от вас. Скажите, Владимир Иванович, зачем вы прибыли в детский дом?

— Я искал работу, мне предложили место учителя географии…

— Извините, Владимир Иванович… Я должен напомнить вам — мы договорились быть искренними.

— Кто вы? Что вас интересует? — Батюк нервно мял руки.

— Я уже сказал вам — зачем вы прибыли в детский дом?

Батюк смотрел в землю, не отвечал.

— Хорошо, — сказал я, — к этому мы еще вернемся. Вы спрашиваете — кто я такой? Я отвечу вам. Но скажите — вы действительно хотите встретиться с партизанами?

— А что, если — да? — Батюк недоумевал.

— Я могу помочь вам в этом. Позвольте представиться. Командир особой группы Лактионов.

— Что?! — Батюк смотрел на меня как на привидение.

Успокойтесь, Владимир Иванович. Да, это я. И пришел к вам, учитывая ваше желание встретиться с партизанами.

— Сейчас я объясню вам, — быстро заговорил Батюк, — почему я хотел встретиться с партизанами.

— Подождите, — перебил я. — Это от нас не уйдет, и вы не забудете то, что хотели сказать только что. Но… но ведь надо быть джентльменом. Я представился вам. А вы? Есть ли смысл называть вас по-прежнему Владимиром Ивановичем?

Он глянул на дорогу, потом в лес.

— Это напрасно, — сказал я. — Далеко вы не убежите. Нам с вами, так или иначе, придется довести эту беседу до конца. Так как же все-таки прикажете величать вас?

Я не понимаю… — начал Батюк, и я снова перебил его:

— Видите ли… Я не располагаю неограниченным временем, поэтому постараюсь сейчас убедить вас в том, что нам лучше опустить заготовленный вами рассказ. Дело в том, что нам помогают люди. Много людей. Весь советский народ. Я не стану объяснять вам, как по фотографии опознают человека. Скажу лишь, что ваших хозяев подвела пунктуальность. Я бы сказал — пристрастие к безошибочности. Они снабдили вас настоящими документами. Подделка с выдуманной фамилией была бы в этом случае надежней. А так ведь — настоящий Батюк жил не в пустоте. У него были друзья, знакомые… И когда мы показали им вашу фотографию…

Мой собеседник долго молчал, глядя в землю, потом схватился за голову, застонал:

— Боже мой! Я так и знал! — Неожиданно он поднял на меня возбужденные, чему-то усмехающиеся глаза. — Знали бы они, с кем я сижу сейчас! Хорошо. Я все понимаю, я все расскажу вам. Я — Сольцбург. Я — из обрусевших немцев Прибалтики. Боже мой! Я все расскажу вам! — Тут он спохватился. — Но это ничего не даст! Они следят за каждым моим шагом. Моя семья в заложниках. Даже если бы я мог помочь вам, это закончилось бы смертью и для меня, и для моей семьи. Рассудите! Мне все равно — либо вы убьете меня, либо они. Но вы убьете только меня, жена и дети останутся живыми. Какой же мне смысл помогать вам?

— Вы искренни, — сказал я. — И это уже хорошо.

— Что стоит моя искренность? — Он был на грани истерики. — Кому она нужна?

— Она нужна нам.

Батюк-Сольцбург перебил меня с нервным смехом:

— Вам? А мне? Мне-то — что от этого?

— Вам она тоже нужна, — сказал я. — В ответ на вашу искренность мы гарантируем вам жизнь, И гарантируем сделать все возможное для спасения вашей семьи. Как вы уже могли убедиться, возможности у нас немалые. Так что не надо недооценивать искренность.

— Чем я могу быть полезен вам? Я же ровным счетом ничего не могу. Гауптман тут же сообразит, что произошло.

— Не будем торопиться, — предложил я. — Расскажите подробно, как, когда и где вы познакомились с Гауптманом.

Батюк-Сольцбург долго молчал, потом вздохнул, сказал:

— Вся жизнь насмарку. Хорошо. Слушайте. Я был учителем в школе. Жил, как все. Женился. У меня дочь и сын. Никогда я не чувствовал никакого голоса крови. Но… но вот стало известно, что Германия завоевала пол-Европы, и… волей-неволей… знаете, появились мысли о могуществе немцев… всякий бред. Когда началась война, я… ну, впрочем, я обещал быть искренним… так вот — я решил дождаться немцев. Мне было интересно — какие же они, мои соплеменники. И, прошу, поверьте мне, разочаровался я в них сразу. Мясники, убийцы… Но было поздно. Надо было жить, кормить семью. Как немец, я пользовался определенными преимуществами. Мне даже повезло — я получил место преподавателя географии в специальной школе. Сперва я не понял — в какой, потом разобрался. Это была школа абвера, где обучались шпионы, диверсанты. Только… я, честное слово, ничем не способствовал им. Я просто преподавал географию России. Ни о чем не хотел задумываться. Но вот однажды меня вызвал гауптман… Он приказал мне сменить документы и быстрее отправиться в детский дом. Он сказал мне, что семья моя будет находиться под его опекой. Вы знаете, что это означает. Больше я не видел семьи. Пока он разговаривал со мной, жену и детей куда-то увезли. Я должен был выявить связь детского дома с партизанами. Гауптман хотел выйти на вас через детский дом. Вот, собственно, и все.

Нет, это было далеко не все. От Истинного мы знали и другое — после выхода на партизан детский дом должны были уничтожить. Из дальнейшей беседы с Сольцбургом мы выяснили, что Розен верен своим принципам — как и в случае с Савченко, он никому не передоверял своих агентов. Контактировал с ними при помощи тайников, давал им пароли для непосредственной связи в экстренных случаях. Так, Сольцбург при крайней необходимости мог отправить к Розену человека с паролем: «Учителю требуются инструкции».

В этой операции мы должны были решить две задачи — спасти детей и… Но о второй — позже. Что касается спасения детей, мы уже связались с Центром, и Центр одобрил разработанный нами план, обещал прислать самолеты для вывоза детского дома на Большую землю. Мы — же должны были обеспечить переброску детей из Половца в расположение партизанского отряда. И здесь первая задача непосредственно сливалась со второй.

4. Пистолет — вещь ненадежная

Гауптман Розен сидел в своем кабинете. Обдумывая события последних месяцев, он не разрешал себе сомневаться в главном — в том, что они с Карлом непременно будут богаты, по-настоящему богаты. В остальном же, как он считал, надо было разобраться со всей придирчивостью — поскольку наконец-то фортуна улыбнулась ему, появилась возможность в скором времени покинуть Белоруссию, близкий фронт, партизанскую опасность и уехать не куда-нибудь, а в Берлин. Все-таки нашлись у него покровители, он заберет с собой Карла и отправится выполнять какое-то важное, но не связанное с фронтом задание. Однако для этого в прошлых делах должно быть все чисто.

Как будто так оно и было, кроме… кроме этой проклятой истории с концлагерем. Розен признавался себе, что чекисты обыграли его вчистую, но не это беспокоило гауптмана. Его беспокоила вероятность разоблачения. «Конечно, — думал он, — чекистам нет никакого резона оповещать весь белый свет о разгроме лжепартизанского отряда — наоборот, в их интересах держать эту историю в тайне. Само же абверовское командование никогда не доберется до истины — в чертовом котле на Сурже погибло большее, чем один ряженый отряд. И все же… Что — все же?»

Еще и еще искал он уязвимые места в своих рассуждениях и, к своей радости, не находил. Он был бы, конечно, значительно менее доволен собой, если бы знал, что несколько часов назад с достаточно надежными документами в Минск прибыл учитель половецкого детдома Игорь Андреевич Головин.

Головин шел по городу заранее обдуманным маршрутом. В полицейский участок он вошел в строго определенный час. Этот человек, умеющий принимать мгновенные решения, находить единственные выходы из, казалось бы, головоломных положений, в то же время был до предела педантичным, если это позволяли обстоятельства. Самодисциплина стала его натурой, он считал обязательным продумывать свои действия до мелочей и не отступать от разработанного плана, что называется, ни на йоту.

Надо было связаться с Розеном. Головин попросил сотрудника охраны провести его к Розену.

— К сожалению, это сделать невозможно, — ответил сотрудник. — Он находится по другому адресу.

— Нельзя ли с ним переговорить по телефону?

Сотрудник тут же подошел к аппарату, связался с Розеном и передал трубку Головину.

Розен дал адрес, сказал, что у проходной будет ждать человек в гражданской одежде, к которому нужно обратиться: «Я по известному вам делу».

В конце Розен спросил:

— Как скоро вы будете?

— Постараюсь не задерживаться. — Головин повесил трубку.

Однако пошел он не торопясь и даже заглянул по пути в кафе, чтобы выпить стакан эрзац-кофе и съесть бутерброд.

У входа в отделение абвера охраны не было — часовой стоял за дверью. Рядом с часовым Головин увидел человека в штатском, тот смотрел на вошедшего с интересом.

— Я по известному вам делу, — сказал Головин.

— Пойдемте, — пригласил человек и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

У одной из комнат на втором этаже он толкнул дверь и пропустил Головина вперед.

— Прошу, — сказал человек и тут же закрыл за Головиным дверь.

Розен сидел за столом, навстречу не поднялся, но сразу спросил:

— Ну?

Головин покачал головой, молчал.

— Вы немой? — резко сказал Розен.

Головин поднял глаза к потолку, окинул взглядом стены.

— Не валяйте дурака! — крикнул Розен. — Меня некому подслушивать.

— Я должен быть уверен, что эта беседа останется между нами, — сказал Головин. :

Розен внимательно посмотрел на посетителя, улыбнулся:

— Вы считаете себя вправе ставить условия?

— Иначе не ставил бы их. — Головин прошел к креслу, сел без приглашения.

— Это любопытно. — Розен не скрывал удивления, но смотрел с насмешкой. — Такую смелость надо поощрять. — Он нажал кнопку на углу стола.

— Вы включили аппаратуру? — спросил Головин.

— Я отключил ее, — ответил Розен, которого сбивал с толку тон собеседника. — Вы же просили о конфиденциальности.

— Правильно сделали, — одобрил Головин. — Вы уверены, что нас никто не может слышать?

— Я уже сказал вам, что меня некому контролировать.

— II все же, — возразил Головин, — я бы советовал вам быть трижды осторожным, ибо рискуете прежде всего вы.

— То есть? — Розен готов был сорваться, но что-то заставляло его сдерживаться.

— Речь пойдет о вашей лояльности к партизанам.

Розен судорожно сглотнул, быстро спросил:

— Что-что?

— Если позволите, немного истории, — сказал Головин. — Партизанам пришлось бы очень тяжело на Сурже, окажись у них за спиной организованный вами отряд лжеузников. Но вы любезно встретили партизанского разведчика и охотно позволили ему обезвредить важную боевую единицу вашей армии. Разве партизаны не должны быть благодарны вам? Разве у них не могла возникнуть мысль о вашей лояльности?

— Кто вы? — спросил Розен.

— Я — советский гражданин, — сказал Головин. — И пришел к вам с деловым предложением.

Розен помолчал, надумал что-то, постарался улыбнуться, вынул и положил на стол пистолет, потребовал:

— Дальше? — Напряжение в его глазах смешивалось со злорадством.

— Если мы не договоримся, — продолжал Головин, — то я буду считать, что мы ошибочно сочли вас лояльным по отношению к нам, И тогда в штабе Канариса получат возможность сравнить ваш отчет о проведенной операции с истинным положением дел.

— Почему вы думаете, что я утаил от командования правду? — спросил Розен.

— Думать — это хорошее занятие, — сказал Головин, — и мы не избегаем его. Однако сейчас это слово неуместно. Мы не думаем, мы знаем. Ваш Рыжий Валентин оказался достаточно разговорчивым собеседником и рассказал нам вещи, в которых только больной человек может признаться своему начальству.

— Вот как? — Розен все еще не мог найти линию поведения с этим уверенным в себе человеком. — Но — еще вопрос. Каким образом эти сведения могут попасть к моему начальству?

— Честно говоря, — сказал Головин, — я не уполномочен отвечать на такие вопросы.

— Кто вообще уполномочил вас встретиться со мною?

— Мой командир.

— Может быть, вы назовете его фамилию?

— Пока нет.

— Почему он не пришел ко мне сам?

— Очевидно, у него есть более важные дела. — Головин смотрел Розену в глаза, и Розен не выдержал, закричал:

— Послушайте, вы! Ненормальный человек! На что вы рассчитываете? На то, что у меня дрогнут нервы? И я поддамся на вашу идиотскую провокацию?

— Если вы не смените тона, — требовательно перебил Головин, — я прекращу этот разговор тут же.

Розен с трудом заставил себя замолчать.

— Я могу доказать, что у вас нет выбора, — сказал Головин. — Если к определенному сроку мое командование не получит вашего согласия, история с концлагерем станет известной Канарису.

— Согласия на что? — спросил Розен.

— На несколько нетрудных для вас и важных для нас услуг, — ответил Головин. — Подробнее мы поговорим позже. Сначала я хочу услышать, что вы не против контакта с нами.

Как вы намерены связываться со своим начальством?

— Если вы профессионал, — сказал Головин, — то сами должны понимать бессмысленность такого вопроса.

— Я имел в виду не пароль, — стал оправдываться Розен, — а свободу ваших действий.

— Ее предоставите мне вы, — сказал Головин.

Розен постукивал пальцами по лежащему на столе пистолету.

— Не получается, — заговорил он наконец с усмешкой. — Легких услуг не получается. Обеспечить вам прикрытие — это сложнейшая задача. Она связана с огромным риском. Ведь вы понимаете это. Если вы профессионал… — Розен не упустил случая съязвить..

— Вы не правы, — возразил Головин. — Здесь от вас никаких действий не требуется. Нужно лишь бездействие, а оно, я думаю, не обременит вас. Вашего агента зовут Владимир Иванович Батюк? Не так ли? Никто не связывает Батюка с Сольцбургом. И это правда, так? По документам, зашитым у меня в подкладке, я и есть Владимир Иванович Батюк. Ваши агенты замкнуты только на вас, так что никто не обнаружит подмены. Если… я или вы не поможем им в этом. Но ведь это не в наших с вами интересах. Вы напрасно считаете, что мой разговор о нашем общем будущем плохо продуман.

— И все же я предложу вам другую программу, — сказал Розен, что-то надумав. — Сейчас вы сделаете все возможное для того, чтобы спасти свою жизнь. Иначе через десять минут вы будете отвечать на все мои вопросы для того, чтобы я выполнил вашу мольбу о смерти. Вы, наверное, знаете о наших способностях развязывать любые языки.

— Глупо. — Головин закрыл веки, отдыхал. — В этом случае такая же участь ждет через сутки и вас. Кстати, вы думаете окупить провал с концлагерем ценой лишь своей жизни? Мне кажется, ваши командиры не ценят ее так высоко и потребуют доплаты — ваших родственников.

— Этого не произойдет, — настаивал Розен. — Для ваших друзей вы погибнете по дороге ко мне. Им не в чем будет обвинить меня. А ведь чекисты гордятся умением быть справедливыми.

— Глупо, — повторил Головин. — Сейчас вы пытаетесь установить, есть ли у меня провожатые. Да, Розен, я не один в Минске. Инсценировка с трупом на дороге не удастся. Я должен выйти из дверей, в которые вошел, и выйти с определенным настроением.

— Порой мне кажется, что весь наш тыл кишит советскими разведчиками, — сказал вдруг Розен.

— А как бы вы хотели? — Головин открыл глаза. — Вы пришли убивать, и нашим долгом стало спасение мира. Всего мира. Вы надорветесь над бессмысленной и непосильной своей задачей. А наша задача нам по плечу. Нас много, Розен. Я имею в виду советских людей. В основном мы на фронтах и на заводах, но и для специальных заданий у нас есть люди. У нас великая и благородная цель — защитить Родину, разгромить ненавистный фашизм. Эта цель удесятеряет наши силы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вы оказались в наших руках. Это — логично, неизбежно. Хватит торговаться, Розен! Ни у вас, ни у меня нет времени.

Розен принял какое-то решение.

— Что вам нужно от меня? — спросил он тоном человека, который готов принять условия.

— Ну вот, мы ближе к цели, — улыбнулся Головин. — Вам следует освободить семью Батюка. И помочь нам вывезти детский дом из города.

— Почему вы придаете такое значение детскому дому? — быстро спросил Розен.

— Гауптман! — сказал Головин с укоризной. — Зачем нам лишние вопросы?

— Так-так-так… — Пальцы Розена снова застучали по пистолету. — Что касается семьи Батюка, то этот вопрос можно считать решенным. Я действительно могу предоставить ей полную свободу. Вы правы, мои агенты и все, что их касается, замкнуты только на меня. Поэтому такое условие в принципе выполнимо. Но что касается детдома…

— Давайте экономить время, Розен, — предложил Головин, — Сейчас вы начнете длинный разговор… постараетесь выяснить, что нам известно о ваших планах, связанных с детдомом. Я скажу вам то, что имею право сказать. Из показаний Батюка и из других источников мы знаем: детдом должен стать ловушкой для нас. Но уж если нам известно, то… надежды абвера становятся нереальными. И второе: абвер собирается физически уничтожить детдом и его обитателей. Вот здесь-то вам и предоставляется возможность оказать нам услугу. Требуется немногое — не мешать нам вывезти детей из города..

— Абсурд! — усмехнулся Розен. — Я не часовой, который может задремать на посту. Вы как будто неплохо осведомлены о наших действиях и должны знать, что возле детдома сосредоточено несколько армейских подразделений. Их задача — держать детдом под самым пристальным вниманием. Кольцо столь плотное — заяц не проскочит.

— Вот вы и должны организовать щель.

— А потом отвечать за ее организацию?

— Я уже говорил вам, — напомнил Головин, — что наша беседа тщательно продумана. Руководство детдома обратится в городскую управу с просьбой разрешить выезд детей на уборку картофеля в один из лесных районов. Управа обратится за консультацией в абвер. Разве есть основания не пускать детей в лесную деревню? Ведь там скорее можно нащупать связь детдома с нами.

— Все это хорошо, — сказал Розен. — Но ваш план может сорваться. В ближайшие дни я уезжаю из Минска. А тот, кто заменит меня… Скорее всего, он будет рассуждать иначе и не даст согласия на эту командировку детдома.

— Придется вам задержаться, — рассудил Головин, — Для нескольких дней вы всегда найдете оправдание.

— Как мы будем верить друг другу? — спросил вдруг Розен. — На слово?

— Вы нам — да, — отвечал Головин. — Мы вам — ни в коем случае. Ложь стала вашей профессией, чтобы не сказать — единственной сутью. И вы конечно же не удержитесь от соблазна обмануть нас. Поэтому вам придется дать гарантии.

— Какие?

— Себя.

— Себя?! — Розен вытаращил глаза. — Что?!

— Перестаньте орать как на базаре! — рассердился Головин. — Я не повезу вас в нашу землянку. Я останусь с вами. Как договорились, своим подчиненным назовете меня Батюком. И пока дети не будут спасены, мы с вами останемся неразлучными.

— А если я случайно пристрелю вас? — Розену было стыдно, что он сорвался только что, и он пытался выправить положение цинизмом. — Все сделаю, как вы требуете, и у вашего командира не будет претензий ко мне. Он даже не узнает, как вы погибли. Просто, подчинившись вам сначала, потом я вас пристрелю. Ведь ваша жизнь, как я понял, не входит в условия.

— Не исключено, что будет так, как вы говорите, — сказал Головин. — Но я знаю, на что иду.

— Может быть, — продолжал шутить Розен, — для равных условий вам нужен пистолет?

— Ну что вы! — возразил Головин. — Пистолет — это ненадежно. Обойдусь без него. Я вооружен гораздо лучше. По-моему, вы только что убедились в этом.

— Что вы намерены делать сейчас? — спросил Розен.

— Распорядитесь предоставить мне гостиницу.

5. Негодные средства

К негодным средствам относится любая ложь — грубая, изощренная и даже невинная.

Каких бы начальных преимуществ ни приносила ложь, она рано или поздно обернется против того, кто ей воспользовался. Так что с объективной точки зрения Ровен занимался бессмысленной задачей — искал способ обмануть Головина. С другой стороны, Головин был прав, утверждая, что ложь стала сутью фашизма, а значит, и Розена — гауптман не мог вести себя в создавшейся ситуации иным образом.

Однако, будучи способным абверовцем, Розед понимал, что в случае с Головиным ложь должна быть, по крайней мере, изощренной. И гауптман радовался найденному ходу — начать ложь с правды. Правдой, думал он, станет освобождение семьи Батюка, и это в какой-то степени успокоит недоверие противника, а там уж можно будет приступить к игре.

Было, однако, нечто, чрезвычайно беспокоящее Розена, и он мобилизовал себя разобраться с этим «нечто», иначе в кульминационный момент задуманной им игры он мог оказаться с завязанными глазами.

Ему и раньше были неясны подлинные причины провала с концлагерем, но тогда он при всем старании не сумел разобраться — каким образом чекисты узнали о плане с лжеузниками. Точнее сказать, он остановился на мысли о том, что посланный вместо Савченко проводник ничего о концлагере до этого не знал и ориентировался на месте. Теперь же, после разговора с Головиным, Розен вдруг пришел к мысли, что было бы наивно считать чекистов людьми, полагающимися на случай. Как сказал сам Головин, у них все продумано до конца. И значит… операция с концлагерем тоже была разработана. Значит… о существовании лжеконцлагеря чекистам было известно заранее.

«Откуда?» — спрашивал себя Розен. Лишь какой-то очень близкий к его делам человек мог дать противнику эту информацию.

«Карл?» — ставил вопрос Розен и с удовольствием для себя отвечал отрицательно. Ход его мысли был таков: даже получив карты, Карл ничего не знал досконально, даже если бы он передал эти карты чекистам, они не прочли бы на них плана абвера, касающегося лжеузников.

Сам разведчик, Розен прекрасно знал, как много информации дают обычные, вроде бы ничего не значащие разговоры, неоднократно черпал из них необходимые сведения, но… но был твердо убежден, что уж он-то полностью лишен этой слабости, уж он-то никогда не даст противнику возможности обнаружить какой-то тайный смысл в его словах. И ему и в голову не приходило, что при кропотливых размышлениях все его «дрянь», «дерьмо», «скоты» рядом с измятой рубашкой, рядом с полунамеками выстраивались во вполне четкий ряд информации.

«Кто же?» — вновь и вновь спрашивал он себя. Задача была сформулирована — решение не находилось. Это пугало Розена перед задуманной им игрой с Головиным, и все-таки он решился на нее.

На следующие сутки Головин пришел к Розену в полдень, заставив его ждать — накануне они условились о более раннем часе. Но Розен не стал пенять на это, спросил:

— Чем занимались?

— Изучал город — на случай, если придется бежать от вас, — объяснил Головин. — Имел связь с руководством. Запрос в управу поступит сегодня. И если там не проканителятся слишком долго, то на днях мы с вами закончим эту операцию.

— А пока что?

— А пока что займемся семьей Батюка. То бишь — моей семьей, — позволил себе улыбнуться Головин.

Розен вызвал машину, через несколько минут они вышли на улицу и сели в просторную кабину «опеля». Водитель — молодой солдат — ждал команды.

— Прямо по адресу? — спросил Розен и на вопросительный взгляд Головина пояснил: — Шофер не понимает по-русски..

— Немножко проедем по городу, а потом отправимся по адресу, — решил Головин.

Розен передал распоряжение шоферу, машина тронулась. Головин из-под полуприкрытых век смотрел в окно.

— Признаюсь, — сказал Розен. — Я не понимаю вас.

— Оставим это, — отвечал Головин. — В мою задачу не входит разговор на эту тему. Вас научит развязанная вами война. Дайте шоферу адрес семьи Батюка.

Машина остановилась на одной из окраинных улиц, по команде Розена шофер зашел в небольшой дом, скрытый за двумя акациями, и тут же вернулся с крупноголовым мрачным человеком. Розен распорядился приготовить женщину и детей к переезду.

Ждать пришлось недолго — на тропинке от дома к калитке Головин увидел испуганную женщину с девочкой на руках, рядом шел мальчик.

Головин вышел из кабины, помог разместиться женщине с детьми, снова сел рядом с Розеном.

— Куда вы повезете нас? — спросила женщина. — К мужу?

— Скоро все узнаете, — резко ответил Розен. — А сейчас помолчите. И объясните детям — они тоже должны молчать.

— Не бойтесь, — мягко вмешался Головин. — С вами ничего не случится, вы можете быть спокойны.

Женщина посмотрела в глаза Головину — ей необходимо было кому-то верить, и спокойный взгляд этого человека показался ей достойным доверия. Она слабо улыбнулась, прижала к себе детей.

— Покружите по городу, — попросил Головин Розена.

— Не смею ослушаться! — Гауптман старался быть ироничным.

Скорость была небольшая, потому что дорогу все время перекрывали то завалы, то шлагбаумы пропускных пунктов. Наконец Головин сказал:

— Теперь, пожалуйста, побыстрее. — И назвал Розену адрес.

— Эта улица пуста, — усмехнулся Розен. — Но я понимаю вас. Адрес неточен, а оттуда не так уж трудно выбраться без специальных пропусков.

— Почти все верно, — согласился Головин. — Кроме одного: вы дадите гражданке Батюк специальный пропуск.

— Не думаете ли вы, что я ношу в кармане пустые бланки? — съязвил Розен.

— Не думаю. Но такой бланк случайно есть у меня Вы лишь поставите на нем свою подпись.

Розен посмотрел на Головина едва ли не с восхищением.

— Черт возьми! — сказал он. — Вашей организованности можно позавидовать. Вы действительно очень достойный противник.

— К счастью, вы тоже, — ответил на комплимент Головин. — И должен сказать, что меня это устраивает.

Головин протянул Розену бланк и, после того как гауптман расписался на нем, передал документ женщине.

Машина остановилась на пустой улочке, Головин повернулся к женщине:

— Здесь вы выйдете.

Он вышел сам, помог выбраться из кабины детям, сказал Розену:

— Подождите меня здесь.

Проводив женщину с детьми до угла, Головин улыбнулся:

— Здесь мы расстанемся. Документы у вас есть. А это — адрес, по которому вы сейчас отправитесь. — Он подал ей небольшой листок бумаги. — Запомнили? Теперь его лучше уничтожить. — Забрал листок, поджег его. — Ничего не бойтесь. Вас встретят друзья.

— Где мой муж? — спросила женщина.

— Он жив, — ответил Головин. — Вы увидитесь очень скоро.

К машине Головин вернулся не спеша, сел рядом с Розеном, прикрыл веки, попросил:

— Не торопитесь. Постоим здесь немного.

— Вот это уже зря, — сказал Розен. — Можете быть уверены — за ними нет слежки.

— Я уверен в этом. — Головин не подымал век. — Но может произойти какая-нибудь случайность. Мы должны быть поблизости, чтобы успеть помочь.

— Спокойствия вам не занимать, — одобрительно сказал Розен. — Давно на этой работе?

— На какой?

— В разведке?

— Вас так и тянет на пустые разговоры, Розен, — улыбнулся Головин. — Поехали.

— Куда?

— Отвезите меня в гостиницу.

— У меня есть другое предложение, — сказал Ровен. — Я хотел бы познакомить вас со своим сотрудником.

— Нам не помешают лишние знакомства? — усомнился Головин.

— Думаю, что это будет полезно. — Розен старался быть убедительным. — Половецкий район в некотором смысле находится в его ведении. И я, так или иначе, не смогу обойтись без него. Так что будет лучше осторожно ввести его в курс дела. Нет, нет, — возразил Розен на удивленный взгляд Головина. — Мы посвятим его в дело ровно настолько, насколько это в наших интересах. Никаких подробностей. Но, понимаете, мне хотелось бы, чтобы он, а не я позволил управе удовлетворить просьбу детского дома. Простите, что я не удовлетворяюсь вашими обещаниями и обеспечиваю себе дополнительное алиби.

— Вы могли бы обеспечить его без моего участия, — сказал Головин.

— Вряд ли, — отвечал Розен, — Тогда я стал бы автором плана ликвидации детдома в лесу. А я хотел бы остаться автором плана, о котором не знает никто, кроме нас с вами.

— Что это за план?

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Розен, — перед вами я открою все карты. Этот мой сотрудник имел некоторое отношение к сбору антикварных ценностей в пользу рейха. Он знает, что где-то в Половецком районе осел товар на приличную сумму, и заинтересован разыскать его. Если бы вы намекнули, что детдом имеет какое-то отношение к непонятно откуда берущимся — и немалым — средствам. Что слухи об этих средствах идут как раз из того района, куда руководство намерено повезти детей… Намек должен быть очень туманным. Но он должен исходить от вас. Я даже прерву вас, когда вы заговорите об этом. И на дальнейшие расспросы сотрудника вы не станете отвечать. Дальше колесо покатится само.

— Мы должны знать, как и куда оно покатится, — сказал Головин.

— Я тоже кое-что смыслю в своей работе, — похвастался Розен. — Цепочка рассуждений моего сотрудника будет следующей: детдом может вывести его на адрес драгоценностей. Почему же не использовать его в качестве проводника и не пойти по указанному следу? Логично?

— На первый взгляд — да, — согласился Головин.

— Вы сами говорили, что у нас нет времени, — напомнил Розен. — На сомнения у нас тоже нет времени. Тем более что план прост и реален.

— Кроме того, что по следу детдома кто-то пойдет.

— Плохо, коллега! — усмехнулся Розен. — Разве тот, кто идет за кладом, берет с собой сообщников? Ведь придется делиться. Думаю, что мой сотрудник обойдется минимумом сопровождающих и вам будет нетрудно противостоять им. Логично?

— Что ж, — сказал Головин, — поехали к вашему сотруднику.

— А мы уже приехали, — оживился Розен.

Навязанное Розеном свидание Карлу не нравилось. Ближайший перевод Истинного на службу в абвер требовал от него повышенной осторожности — иначе старания гауптмана, добивавшегося этого перевода, могли оказаться напрасными. А перспектива нового места службы оценивалась Центром очень высоко, и перед Карлом стояла сейчас лишь одна задача — избежать даже случайных помех.на пути к ее осуществлению.

Тем более что сделано для успешного завершения дела было много и достигнут был существенный результат — по словам Розена, Карл как тайный сотрудник абвера осуществлял некий контроль над Половецким районом. Правда, успехи Карла придумывались в кабинете гауптмана, но от этого они не теряли значения в глазах абверовского начальства.

Отказаться от свидания Карл не мог — нужно было поддерживать в Розене уверенность в существовании законсервированных антикварных ценностей.

Розен пришел к Карлу рано утром, возбужденный полученными от кого-то сведениями о драгоценностях, но в отличие от того, как он вел себя обычно, был немногословен — оправдался, что не стал выспрашивать агента о подробностях, полагая, что Карлу надо самому выслушать эту информацию. Вот это и настораживало Карла.

Был еще один штрих в утреннем разговоре — Розен как бы уговаривал Карла согласиться на это свидание. Чтобы заинтересовать, признался, что ради их общего дела — драгоценностей — отступает от принятого правила и сводит Карла со своим агентом, действующим в детдоме.

Со смутным ощущением тревоги Карл пришел в кафе. Розен с незнакомцем задерживались, Карл уже решил было, что ждать больше не будет, но тогда бы за спиной у него осталась неизвестность — что-то новое и неизученное в Розене. Поэтому он заказал очередную чашку кофе и делал вид, что рассматривает манипуляции бармена, который профессионально мыл, вытирал и расставлял высокие стаканы.

Розена Карл увидел в дверях, когда тот пропускал впереди себя человека с довольно приятной на вид наружностью. Карл привычно определил главную, бросившуюся в глаза черту незнакомца — спокойствие.

«С таким надо быть особенно осторожным», — отметил Карл.

Розен и незнакомец подошли к столику, гауптман отрекомендовал попутчика:

— Владимир Иванович Батюк.

Карл кивнул, представленный ему человек тоже кивнул в ответ, и они с Розеном сели за стол.

Пока Розен делал заказ официанту, Карл неназойливо наблюдал за «Батюком». Тот сидел бесстрастный, внешне расслабленный, ничем не интересующийся.

— Кстати, — начал Розен, — Владимир Иванович из вашего района. Он учительствует в детском доме.

«Он представляет меня своему подопечному важной птицей», — отметил Карл.

«Так вот ты какой, Истинный, — думал в то же время Головин, узнав Карла по фотографии. — Никак не думал, что судьба сведет нас сразу. Но думать надо не об этом. Думать надо о том, что затеял Розен. Розен не станет жертвовать тобой, он связывает с тобой свое будущее. Значит, ты сегодня — лишь ширма для Розена. Остальная игра впереди. Розен хочет, чтобы я сказал о драгоценностях. Но ведь ты знаешь, что никаких драгоценностей в Половецком районе нет. Что ты станешь думать обо мне после такого рассказа? По крайней мере, он собьет тебя с толку. Надо помочь тебе, Карл».

— Вчера, — продолжал говорить Розен, — Владимир Иванович докладывал мне о своей работе. У него несколько оригинальный взгляд на вещи. Я спросил его: «На что существует детдом? Как он мог не погибнуть без обеспечения?» Моя точка зрения — детдому помогают партизаны. Но Владимир Иванович высказал несколько иную. Да, Владимир Иванович?

— Я не исключаю партизанской помощи детдому, — спокойно отвечал Головин-«Батюк». — Но у меня возникли подозрения, что детский дом располагает какими-то наличными средствами. Причем — в устойчивой валюте.

«Мне не надо произносить двух слов, — предупреждал себя Головин. — Двух слов — «антиквариат» и «драгоценности». Иначе Карл почувствует ложь и не будет знать, откуда она происходит. Открываться ему я не имею права, а эти слова могут навредить нам обоим».

«Что все это значит? — рассуждал Карл. — Розен сошел с ума, и ему везде мерещатся драгоценности? Или здесь что-то иное, непонятное мне? Так или иначе, я должен заинтересоваться».

— О какой валюте вы говорите? — спросил Карл.

— Трудно сказать, но я выяснил, что она поступает в детдом всякий раз после того, как они выезжают в лесные деревни.

«Это я могу говорить тебе спокойно, — думал Головин. — Ты ничем не помешаешь операции. Лишь бы я не сбил тебя с толку. Но мне нужно думать не только о тебе, но и о Розене. Розен лжет нам обоим. Тебе он лжет обо мне. Мне — о тебе. Ведь ты еще не тот сотрудник абвера, который может решать вопросы специального характера. Значит?..»

«Что нужно Розену, если он не помешался на драгоценностях? — думал Карл. — От меня или от этого Батюка?»

— Вы считаете, что их источник еще не исчерпан? — спросил Карл.

— Не знаю, — отвечал Головин. — Однако они вновь собираются на некоторое время в деревни.

— Если управа позволит им, — вмешался Розен.

— На уборку картофеля, — добавил Головин.

— Вам известны названия этих деревень? — спросил Карл.

— Это где-то в районе… — начал Головин, но Розен перебил его:

— Подробности излишни. Важно, что мы никогда не учитывали такой возможности.

«Розен хорошо ведет свою роль, — отметил Головин. — Все обстоит именно так, как он обещал мне. Но Карла он в чем-то обманул, потому что Карл насторожен. Сам по себе такой разговор не мог бы насторожить его. Надо помочь Карлу».

Головин повернулся к Розену:

— Я сказал обер-лейтенанту все, что вы меня просили, и все, что знаю.

В глазах у Розена мелькнуло раздражение, но он погасил его, заулыбался:

— Нам действительно пора. Извини, Карл, но мы покинем тебя. Я зайду к тебе через пару часов.

«Как понимать последнюю фразу Батюка? — думал Карл, глядя вслед Розену и его попутчику. — Розен специально просил его рассказать мне об источнике средств у детского дома. Если бы речь шла только о драгоценностях, Розен мог бы сам передать мне смысл информации. А он пошел на нарушение собственных принципов — свел меня со своим агентом. Скорее всего этому агенту недолго осталось ходить по земле. Таких Розен убирает. Но все же — для чего он организовал это свидание? Для того лишь, чтобы показать мне, что и он принимает активное участие в поисках драгоценностей? Нет, напав на след, он никогда бы не поставил меня в известность. Похоже, он играет не со мной, а со своим агентом. Что это за игра? Кем бы ни был этот агент, если он враг Розену, он полезен нам. Имею ли я право помочь ему? И могу ли я сделать это?»

Розен не пришел к Карлу через два часа. Он позвонил ему по телефону.

— Карл? — говорил он старательно ласково. — Поздравляю. Ты по-настоящему приобщаешься к делам. Тебе надлежит срочно выехать в Витебск. Там тебе объяснят остальное. Собирайся. Машина будет у твоего подъезда через пятнадцать минут.

— Что за срочность, Отто?

— Никаких вопросов. — В голосе у Розена появилось нетерпение. — Выполняйте приказ, обер-лейтенант. Тем более что я лишь передаю вам его.

Головин, сославшись на усталость, отправился в гостиницу, но, конечно, не для того, чтобы отдыхать. По дороге он имел контакт со связным — киоскером в книжно-газетном киоске — и передал ему очередное сообщение партизанам.

Как бы скоро ни пришел ответ с рекомендациями и советами, Головин должен был сам попытаться разгадать маневр Розена. В том, что Розен готовит удар, Головин не сомневался. Он также понимал, что Карл понадобился гауптману лишь для правдоподобности задуманного, что, сыграв непонятную для себя роль, Карл скорее всего больше не появится.

Головин поставил вопрос так: «На что рассчитывает Розен? Запугивать меня он не станет, знает — бесполезно. Покупать — тоже. А вот — скомпрометировать? Но чем он располагает для этого? Неужели он хочет втянуть меня в какую-то историю с этими самыми драгоценностями?»

Исчерпывающего ответа не было. Головин решил вернуться к Розену.

Розен как будто ждал его — поднялся навстречу, проверил, плотно ли закрыта дверь кабинета, с полным тревоги лицом подвел к креслу:

— Садитесь.

— Насколько я понимаю, что-то случилось, — сказал Головин, радуясь тому, что Розен не затягивает со своей игрой.

— Вы правы, — мрачно сказал гауптман. — Я уже собирался сам идти к вам. Кажется, мы сделали ошибку. Если хотите, то я буду искренен и скажу, что ошибку сделали вы.

Головин ждал продолжения, но Розен молчал. Тогда Головин спросил:

— Какую?

— В общем-то, — отвечал Розен, — дело не в самой ошибке. Дело в том, что наш план провалился.

И «пять Головин спросил после паузы:

— Почему?

— Обер-лейтенант сразу после нашей беседы отправился к высшему начальству с докладом о ней, — Розен вздохнул. — Извините, что я начал с ошибок. Мне следовало бы начать с просьбы о милосердии. Я теперь бессилен выполнить ваши требования и могу рассчитывать лишь на ваше благородство.

«Так вот что ты надумал, — усмехнулся про себя Головин. — Ну что ж, логика в этом есть. Мы действительно милосердны. Но ведь на милосердие надо иметь право. Или, по крайней мере, доказать свою нужду в нем».

— Меня интересуют подробности, — сказал Головин.

— Чем-то, — вздохнул Розен, — а точнее, вашей последней фразой вы насторожили обер-лейтенанта. Вы сказали, что я просил вас дать ему эту информацию.

— Разве это было неясно с самого начала разговора?

— К сожалению, вы не учли психологии арийца. В неправых делах он предпочитает избегать неопределенностей. А как вы понимаете — обер-лейтенант ищет драгоценности в большой степени из-за личной заинтересованности. До тех пор, пока разговор шел вообще, все было прекрасно. Но как только вы уточнили тот факт, что я просил вас рассказать ему об этом, появились свидетели. И обер-лейтенант предпочел снять с себя всяческие подозрения в том, что он охотится за антиквариатом.

«А если бы я не сказал этой фразы, — подумал Головин, — к чему бы ты прицепился?»

— Глупо, — сказал Головин, помолчав, — Вашу психологию я учитывал. И знал, что вы станете искать способ обмануть меня. И рад, что вы не затянули с вашей ложью. Времени у нас все меньше, но пока что оно есть. Условия остаются прежними, Розен.

— Клянусь вам! — Розен ударил себя в грудь. — Мне страшно подумать, что вы не верите мне. Клянусь вам!

Головин уже обдумывал, как быстрее уличить Розена — выявить эмоциональное и логическое неправдоподобие его маневра, но тут отворилась дверь, и в кабинет вошел Карл.

— Такая неудача, Отто, — начал Карл от двери. — Не успели отъехать — забарахлил мотор, и я приказал шоферу вернуться. Чтобы сменить машину. Распорядись, пожалуйста.

В первое мгновение Розен буквально онемел, постепенно глаза его потемнели, но он сдержал себя и неожиданно спокойно сказал:

— Что тебе нужно здесь, Карл?

Карл пожал плечами и вышел.

— Бог против меня, — выговорил Розен.

— Это уж как хотите, — сказал Головин. — Но прежде всего против вас правда. Ну а теперь к делу. До этого мы придерживались цивильных отношений. Теперь вы станете подчиняться мне, как солдат. Завтра детдом должен иметь разрешение на выезд.

— При одном условии. — Розен поднял голову.

— Условия диктую только я, — жестко возразил Головин.

— Кроме одного, — усмехнулся Розен. — Кроме одного. И черт меня возьми, если вы его не выполните! Не волнуйтесь, это сущий пустяк для вас. Я сделаю все, что вы требуете. В сроки, которые вы укажете. Но через пять минут вас не будет в моем кабинете. И мы больше никогда не встретимся с вами.

Головин улыбался:

— Я же сказал вам, что вы достойный противник. И что меня устраивает это. Хотите знать — почему? Потому что мы не станем расставаться с вами. Меня устраивает фамилия Батюк и роль вашего доверенного агента. Кстати, к этому уже привыкают ваши подчиненные. В частности, этот же обер-лейтенант, который появился так некстати для вас. Мы будем работать вместе, Розен.

Розен поднялся, подошел к окну, долго смотрел в него. Потом, не оборачиваясь, но достаточно выразительно, потянулся к кобуре.

— Не надо, — сказал Головин. — Какой прок от того, что вы застрелитесь? Вы молоды, сильны. А война ведь не вечна. Подумайте, я даю вам козыри, которые вы предъявите после того, как кончится эта бойня.

— Вы — дьявол, — сказал Розен.

— Я уже говорил вам, что я — советский человек. И по-моему, вы частично поняли, что это такое. С остальным познакомитесь во время нашей будущей работы.

— Ну что ж, — усмехнулся Розен. — Я хочу поблагодарить вас. Я не собирался стреляться. Я проверял — как вы отнесетесь к этому. Благодарю вас за ваше отношение.

— Пожалуйста, — отозвался Головин.

— Ив ответ, — заговорил Розен, — я отплачу вам одной неприятной правдой. Мы не сможем сотрудничать с вами. Я уже сообщал вам, что в ближайшем будущем отбываю из Минска. Куда — не знаю сам. Знаю одно — вас с собой взять не смогу.

— Мы обдумаем этот вопрос, — сказал Головин.

6. Домой!

Несмотря на четко разработанный план, на полученные в управе документы, вывоз детей из города оказался очень рискованным делом.

На завершающем этапе в операции принимали участие бойцы из отрядов наших соседних бригад. Они должны были не только помочь выбраться из оккупированного города, но и подготовить деревни для остановок на пути к партизанскому аэродрому. Делать это приходилось в условиях постоянной опасности, постоянного контроля со стороны немецких властей.

На первых привалах детей накормили, потом вымыли в крестьянских банях. Дети надели пионерские галстуки, которые они прятали с первых дней оккупации. Наконец зазвенела песня.

На партизанском аэродроме героическую эстафету спасения детей приняли военные летчики. Каждый их полет в зону партизанских действий был подвигом, и мы старались не злоупотреблять таким способом связи с Большой землей. Но в эти дни летчики делали по нескольку рейсов в сутки, чтобы как можно быстрее доставить детей на советскую землю. «На Родину», — говорили дети, хотя для многих из них родные места оставались как раз на оккупированной Белоруссии. Но в те дни Родиной для них была непокоренная Москва.

За душу брала самоотверженность раненых партизан, нуждавшихся в госпитальном лечении и все же уступавших свои места в самолете детям.

Партизаны махали вслед самолетам — полетели на Родину.

К нам же Родина приближалась с каждым днем. Уже горело зарево фронтов над белорусскими лесами.