Дальний билет

1. С верой в людей

Не скоро нам предстояло встретиться с Карлом. И все дни до этой встречи были напряженными как для нашего немецкого друга, так и для бойцов отряда особого назначения.

Прошла пора кинжальных проникновений в тыл противника. В Управлении НКВД СССР мы получили задание, рассчитанное на долгий срок, и адрес, по которому мы отправились, лежал далеко за линией фронта.

В один из мартовских дней 1942 года наш небольшой отряд приступил к выполнению задания. Все было тщательно продумано. Точно определено место перехода линии фронта. И вот мы в пути.

Крепко завязаны шнурки солдатских маскхалатов — на животе, под подбородком, на затылке. Маршрут тяжелый, местность пересеченная. Главные заботы — не наткнуться на засаду и не сбиться с азимута. От первой опасности оберегает выдвинутая вперед разведка, в профессиональных качествах которой я не сомневаюсь. От второй — опыт, полученный еще в Высшей пограничной школе. Бывало — вывезут из Москвы, дадут азимут к намеченной точке, где в определенное время тебя ждет машина, и — пошагал. Не собьешься, успеешь к сроку — твой выходной. Нет — будешь пешком шагать в Москву до самой ночи.

Конечно, боевую обстановку с учебой не сравнишь, здесь оплошность приводит не к испорченному выходному, а к гибели, но именно там, в Подмосковье, навыки хождения по азимуту стали автоматическими, и я мог положиться на них.

К месту назначения был не один день пути, и перед командованием отряда встал вопрос: как вести людей? По лесным массивам, где постелью на отдыхе будет примерзающий к снегу еловый лапник, где по ночам мороз с треском ломает ветки и нельзя развести костер, чтобы согреться, или — с заходами в деревни, где можно найти ночлег и даже баню для уставших в пути бойцов?

Детальное выяснение обстановки показало, что большинство населения — наши друзья, готовые всегда прийти на помощь. Что касается предателей полицаев, то они жили, как волки, которым рано или поздно не миновать отмщения людского. Часть из них при случае была не прочь замолить свои грехи. Учитывая все это, решили продвигаться с заходом в деревни. Это вовсе не означало, что каждую ночь мы проводили на мягких перинах, но несколько раз за многодневный и многотрудный переход нам удалось предоставить бойцам настоящий отдых.

С середины марта 1942 года в Центр стали поступать наши доклады с разведданными и отчетами о взорванной вражеской технике, нарушенных коммуникациях, уничтоженных складах, сбитых самолетах. Наш отряд вырос до размеров партизанской бригады, многие бойцы получили свои первые награды за мужественные и активные действия в тылу врага.

Всю боевую работу на оккупированной территории мы проводили под руководством подпольных партийных органов, которые имели постоянную связь с Большой землей и направлялись Центральным Комитетом ВКП(б). Абсолютно правы оказались инструктировавшие нас товарищи из ЦК — опора на местное население незамедлительно дала себя знать, количественно мы выросли более чем в сто раз. Многие из окрестных жителей пришли к нам сразу же, других убедила наша активность, вызывавшая страх у врага.

Во главе отрядов стоят опытные коммунисты — чекисты, прошедшие школу оперативной работы в органах советской государственной безопасности. К тому же мы имеем пополнение из тех, кто эту науку освоил уже здесь, в тылу врага.

2. И сосны слышали окрест…

В партизанском крае, один из участков которого занимала наша бригада, массированного удара гитлеровцев можно было ждать со дня на день.

Мы еще не знали имени видного фашистского специалиста по антипартизанским акциям группенфюрера CG генерал-лейтенанта фон Готберга, но прекрасно сознавали, что где-то он или подобный ему генерал существует и оперативные карты нашего района, наверное, уже лежат у него на столе. Мы еще не знали, что операция получит наименование «Нюрнберг», что в подчинении фон Готберга окажутся крупные силы наземных войск и авиации. Не знали, но должны были узнать! Мы пришли сюда драться на всех возможных участках фронта. Невидимый участок был передовой линией нашей борьбы. Эту линию надо было предельно укрепить.

Огромную помощь оказывало нам местное население — фашистам было трудно проводить какие бы то ни было работы в тайне от него, и мы очень часто заранее знали о приготовлениях врага.

И все же остро ощущалась неполнота разведывательных данных. Ведь многие необходимые для нашей борьбы сведения оставались за тщательно охраняемыми дверями абвера и гестапо. Все чаще и чаще мы вспоминали об Истинном — Карле Фрейнде, который, по нашим расчетам, мог находиться на белорусской земле.

Но все попытки разыскать Истинного пока что оказывались неудачными. Не хотелось верить, что произошло непоправимое.

Благодатным летним утром, с которого я начал рассказ о партизанских буднях, ко мне подошел начальник разведки Петр Захарович Порадельников:

— Лагерем любуешься, командир? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я вот тоже любовался и до горькой мысли дошел.

— Знаю твою мысль, — ответил я. — Думаешь о том, что рано или поздно начнут нас бомбить здесь.

— А ведь начнут! — волнуясь, подтвердил Порадельников. — Простая логика показывает, во-первых, — он стал загибать пальцы, — не так уж трудно нас обнаружить. Во-вторых, они наверняка собирают силы для мощного удара по нам.

— В-третьих, — перебил я, — ничего конкретного разведка не может сказать об этом.

— Куда уж конкретней! — обиделся Петр Захарович.

Я не стал успокаивать его:

— Конкретней можно. Конкретней об этом говорят на оперативных совещаниях в немецких штабах.

— Я не всевидящий и не всеслышащий, — усмехнулся начальник разведки. — Да и ты вроде ничего предложить не можешь.

— Петр Захарович, — стал я думать вслух, — до какого уровня спускается штабная информация? До городской управы она может дойти?

— Смотря какая, — усомнился Порадельников. — Однако при крупной операции без городских властей немцам не обойтись. Сосредоточенные войска разместить надо, фуражом и продовольствием обеспечить. За несколько дней никакой городской глава этого не сделает. Так или иначе, им придется предупредить его заранее.

— А не повидаться ли нам с бургомистром? — предложил я.

Порадельников покачал головой.

— Идея заманчивая. Но организовать такое свидание нелегко.

— А чем наш бургомистр кроме своей работы славен?

— Чем? — задумался Порадельников. — Рыбак заядлый. Да только без охраны к воде не ходит. А со стрельбой — это уже не свидание, о таком свидании сразу в Минске известно станет. Вот разве…

— Что? — поторопил я.

— Зазноба у него в Экимани есть. Но уж больно хитер, старый лис. Все знают, что он туда заглядывает. А вот когда, как, с кем — неизвестно.

— Так уж хитрей тебя? — подзадорил я его.

— Выясню, — улыбнулся Петр Захарович.

По выработанному плану мы не должны были компрометировать бургомистра. Немцы, как было решено, останутся в полном неведении относительно этого свидания, чем бы оно ни кончилось. Поэтому одновременно с подготовкой встречи в Экимани разрабатывалась операция по взрыву склада в значительно удаленном от поселка месте, чтобы в необходимое время направить близ-расположивщихся гитлеровцев по другому адресу.

Взрыв склада был поручен группе Дементьева — одного из офицеров-окруженцев, приставших к нам еще зимой. Это были, как правило, смелые, решительные и знающие дело люди. Они чувствовали на себе долю вины за первые поражения нашей армии, за то, что оказались в тылу врага, и находили любую возможность подтвердить свою верность Родине.

В группе Дементьева, как и во многих других, практиковались репетиции будущих операций, которые бойцы шутя называли театром, но под требовательным присмотром командира относились к ним по-серьезному.

Партизанский лагерь находился на большом острове среди малопроходимых болот. Но было у нас еще два «таинственных острова» — на одном, куда вела единственная, невидимая тропа по руслу невысыхающего ручья, были приготовлены убежища на случай спешного отхода. На другом был полигон для учений и репетиций.

Два дня гонял Дементьев свою группу и наконец доложил нам о готовности к операции. Среди других необходимых оценок, таких, как знание задачи, снаряженность и прочее, степень готовности мы определяли еще по одному важному показателю — настроению бойцов.

И на этот раз вроде бы со стороны, но придирчиво осматривал комиссар Безгин группу Дементьева и все словно не удовлетворялся ни бравостью бойцов, ни их улыбками, ни шутками. Наконец разговор бойцов резко изменился.

— Ты на угол ползешь, не вправо смотри, а на меня оглядывайся, — оказал пожилой партизан только что шутившему юноше.

— Мне показалось, Борис отстал, — начал оправдываться юноша.

Не дослушав разговора, Безгин вошел ко мне в землянку, сообщил:

— Порядок, о деле думают.

Из донесения Порадельникова мы знали, что бургомистр посещает свою зазнобу по ночам с субботы на воскресенье. Едет тайно, охрану берет небольшую. Но в поселке, может быть, именно по этой причине держит завышенный штат полицаев, которые, похоже, никаких других обязанностей, кроме охраны покоя бургомистра во время его интимных свиданий, не несут.

Поскольку мы не хотели, чтобы о встрече с бургомистром знали и полицаи, то родился дерзкий план операции, начало которой было положено несколько дней назад.

Тайная подруга бургомистра Стеша до войны была бойкой, веселой селянской девушкой, невестой кузнеца, вскоре ушедшего на фронт и, как сказали Стеше, погибшего. Беспроволочный телеграф носил тогда по деревням много верных и неверных вестей, но верили всем, особенно плохим.

Слезы по жениху вскоре сменились у Стеши слезами по себе — она была занесена в списки первого эшелона, увозившего рабочую силу в Германию. Вот тут-то и появился бургомистр — с вниманием, с сочувствием, с обещанием помощи и поначалу без каких-либо требований.

Радость Стеши была безмерной, но омрачилась сразу — соседа насторожились к ней, получившей помощь из управы. А за бойкостью и веселостью девушки, оказывается, скрывалось и непомерное самолюбие. На настороженность соседей она ответила небрежением к ним. Нелегко было жить замкнувшейся, среди отчуждения когда-то близких людей, едва ли не о петле подумывала Стеша, но тут снова пришло утешение, и снова — от бургомистра.

Видно, где-то подломилась Стешина тропка — как бы ни оправдывалась она перед собой тем, что ласка даже кошке нужна, но уж слишком конкретна была эта ласка — продуктовые и мануфактурные подарки, и это в то время, когда рядом голодало и страдало село. И все было не по-людски, начиная с того, что бургомистр всячески таил их свидания. А люда знали и про сами свидания, и про то, что таятся они.

Летом поспела в лесу малина. Селянки собирались группами, ходили в лес по ягоды — хоть чем-то это напоминало им довоенное житье. А Стеша ходила в лес одна, и это напоминало ей о том, что она теперь «бургомистрова шлюха».

Вот что удалось нам выяснить о Стеше, и было решено попробовать найти контакт с ней.

В отряде у нас был приятель Стешиного жениха, кузнеца Николая, — Виктор. Сначала я хотел отправиться на встречу со Стешей вместе с ним, но комиссар Безгин отговорил меня.

— Излишний риск, командир, — убеждал меня Безгин. — А на Виктора можно надеяться. Он в начальной школе учительствовал, с людьми разговаривать умеет. Я его в комсорги прочу. Пусть это задание будет ему испытанием. Ты ведь сам говоришь, что людям доверять надо, что сами мы всего никогда не переделаем. А, командир?

Я согласился.

Несколько дней назад Виктор отправился к Экимани с целью встретиться со Стешей в малиннике, который другие жители обходили и где она бывала всегда одна.

На случай неожиданной встречи с немцами или полицаями мы вооружили Виктора надежным документом, но, к счастью, — ведь даже самые надежные документы иногда подводили — пользоваться им не пришлось.

Виктор благополучно добрался до малинника, однако ждать Стешу пришлось более суток. Он уже подумывал, что задание сорвется, когда она появилась в лесу в неурочный час, далеко после полудня.

В это время никто по ягоды не ходит, но, видно, не сиделось Стеше дома, гнало ее неспокойное сердце заняться хоть чем-то.

Шла она не спеша — стройная, красивая, однако и в осанке, и в походке была тоска, была усталость человека, которому вдруг любое движение стало тяжело и не в радость. Виктор отметил это.

Стеша принялась собирать ягоды в небольшой туесок, рвала их задумчиво и ни одной не ела — как будто сама не знала, чем занята. Виктор отметил и это.

Он поднялся из своего укрытия, пошел к малиннику во весь рост, не скрываясь.

Стеша заметила подходившего человека, не испугалась, взгляда не отвела, но смотрела с неудовольствием.

— Здравствуйте, Стеша, — сказал Виктор, подойдя.

— Здравствуйте, — ответила она, удивляясь. — Разве мы знакомы?

— Как видите, я вас знаю. Хотя мы лично не знакомы. Да ведь в жизни бывает так.

— В жизни всяко бывает, — согласилась Стеша.

— Вы, наверное, гадаете, кто я да откуда. — Виктор улыбнулся. — Пожалуй, не отгадаете.

— Выбор невелик. Либо оттуда, либо отсюда.

— Не пенял вас, — сказал Виктор.

«Да что ж мне объяснять, когда вы лучше меня знаете, и кто вы, и откуда. — Стеша была спокойна.

— Я-то знаю, а ведь и вам любопытно, если уж я подошел к вам здороваться.

— Вежливые люди всегда здороваются, — возразила Стеша.

— Но не всегда за этим в малинник ходят, — возразил и Виктор.

— А что это вы все загадками говорите? — Стеша насторожилась.

— Вот не знаю, как подступиться. — Виктор снова улыбнулся. — Весть я вам принес. Да за весть нынче можно и спасибо услышать, и в комендатуру угодить.

— Я в комендатуре не служу! — со злостью сказала Стеша. И это Виктор отметил.

— Хорошо, что не служите. Весть моя не для комендатуры. Только, извините, я не с нее начну. Вам Николай обо мне не рассказывал? Об учителе Викторе?

Стеша долго не отвечала, всматривалась в Виктора, и в глазах ее короткий испуг сменился недоверием, потом грустью. Наконец она сказала:

— Говаривал.

— Так вот я Виктор и буду. Грозился он познакомить меня с вами, да не случилось.

— Теперь уж не познакомит! — Голос у нее зазвенел, и Виктор попытался понять, почему она сказала это с вызовом. Понял: любое напоминание о Николае было для нее обвинением, хотела она оправдаться как угодно, даже неправедно, хотела утвердить — мертвый, мол, Николай, и нечего вспоминать о нем.

— Почему так? — все же спросил Виктор.

И Стеша ответила именно то, что он подумал:

— Нечего о нем. Мертвый он.

— Откуда вы это знаете?

Она, видно, хотела ответить резкостью, но сдержалась, вздохнула и сказала не сразу:

— Люди говорят.

Помолчал и Виктор, потеребил ногой валежник, покачал головой.

— Люди много говорят, — сказал он, возражая. — Я об этом не слышал. Пока не удостоверюсь, считаю его живым.

Она приняла это как упрек, закусила губу. И уже не знала, как вести себя, что говорить, но и молчать не могла.

— Что же за весть принесли вы?

— До вести мы еще не добрались, — сказал Виктор, посмотрел внимательно и вдруг спросил: — Как живете, Стеша?

— Плохо, — ответила она и заплакала — слезы полились по недвижному лицу, окаменевшему в долгих думах, и слез было много.

— Нынче все плохо живут. — Виктор не утешал. — Но и плохо жить можно по-разному.

— Я вот по-своему плохо живу.

— Знаю, — сказал Виктор.

— Что вы знаете? — Она перестала плакать, выпрямилась, смотрела почти с ненавистью — настоящая «бургомистрова шлюха».

— Да уж если вы одна в малинник ходите, а до малины вам и дела-то нет, то, наверное, дальше уж некуда…

— Куда уж дальше, — согласилась она, и слезы показались опять.

— Одна живете?

— А с кем же мне жить? — насторожилась Стеша, но Виктор не дал ей задуматься, заговорил быстро:

— Смотрю я на вас и никак не пойму — то ли вы до предела уже несчастны, то ли еще не до конца и что-то вам в этой вашей жизни все же счастьем представляется. И вы за это счастье вон как цепляетесь — сразу меня ненавидеть начинаете, как только я на него намекну. А вы знаете, на что я намекаю. Да и что тут не знать? Хоть на кофточку свою посмотрите. С чьего-то плеча кофточка.

— Да заберите вы эту кофточку! — разрыдалась Стеша. — Все заберите! На что мне оно! Господи! Хоть бы понял кто!

— А что понимать, Стеша? Если вы сама понимать не хотите.

— Как что?! Как что?! — Казалось, ей необходимо было найти хоть какую-то свою правоту, и она спорила ожесточенно. — Да что же мне делать-то?! У меня ведь только два пути — либо как сейчас, либо прямо в петлю. Я уж сколько раз веревку к гвоздю прилаживала!

— А если я вам третий путь укажу? — сказал Виктор.

Стеша молчала долго, обдумывала. Видно, что-то было у нее решенным намертво, потому что сказала она:

— Благодетеля своего убивать не буду. И не решусь я на это, да и благодарна я ему за многое, и человек он ко мне приветливый, любящий. Один среди всех нашелся.

— Найтись ему было нетрудно, — возразил Виктор. Он ведь, как на рынок, приехал выбирать. Вот и. выбрал вас. Подошли вы ему — и красавица, и согласная.

— На что я согласная? — перебила она, но теперь это был уже скорее не вызов, а просьба не унижать.

— Однако не об этом разговор, — продолжал Виктор. — Никто убивать вашего благодетеля вас не заставляет. Пусть поживет до суда народного. А там уж воздадут ему по заслугам.

— И мне, что ли, вместе с ним? — горько спросила она.

— И вам, — подтвердил Виктор.

— Так вы пугать меня приехали?

— Нет, — отвечал Виктор. — Я же сказал вам, что с вестью приехал. А весть у меня вот какая. Повидаться мы хотим с вашим благодетелем. И сделать это негде, как только у вас. В городе он нас, пожалуй, с автоматами встретит. А мы хотим с ним спокойно поговорить. Вот как сейчас с вами.

Стеша усмехнулась:

— Вот уж не думаю, что он согласится с вами разговаривать. У него ведь моего камня на сердце нет. Да и автоматы тут тоже найдутся.

— Что же он, автоматчиков прямо у постели держит? — грубо спросил Виктор.

Стеша не полезла за словом в карман:

— Если он их не держит, то как там вы окажетесь?

Виктор не стал состязаться в острословии, спросил прямо:

— У вас в задних, холодных, сенях дверь есть. Будь она ночью открытой, мы бы зайти на пяток минут могли. А? Стеша?

— Вон оно что! — протянула Стеша. — Вон как вы решили. Положение мое безвыходное, так я, мол, на что угодно пойду.

— И если вы при этом ничего не скажете благодетелю, — как бы не слыша, продолжал Виктор, — то мы гарантируем, что не тронем его. Побеседуем с ним и разойдемся. А? Стеша?

— Вон оно что! — повторила Стеша, и было ясно, что что-то борется в ней, что какие-то воспоминания столкнулись с памятью о благодетеле, и надо было помочь этим воспоминаниям.

— Николай говорил мне, что храбрей вас девушки нет в Белоруссии, — напомнил Виктор. — Рассказывал, как вы с ним пьяных хулиганов из клуба выгнали.

— Если и жив Коля, так что теперь с того, — тихо сказала она..

— Go всех сторон страшна война, — отвечая Виктор. — И жизнь у людей отнимает, и каких только бед не приносит. А уж эта война — стократ. Мир не знал солдата страшней фашиста. Ни один дом он бедой не обошел. Там, где смерть миновала, он страшнее смерти напасть придумал.

— Зачем вы меня оправдываете, — плача, сказала она. — Я ведь все понимаю.

— Если понимаете, что ж помочь не хотите?

— Запуталась я. Если Коля жив, так мне только хуже.

— А вы попробуйте не только о себе подумать, Стеша.

Она бросила на него быстрый взгляд, словно он сказал ей что-то неожиданное, не приходившее ей самой в голову. Видно, тут же поняла, что ничего неожиданного в этом нет и знала она это всегда. Но поняла и другое — знать-то знала, да не всегда помнила. Сказала грустно:

— Всю вы мне душу перевернули.

— Так что, Стеша, поможете?

— Коля жив? — спросила она.

— Не знаю. Вести к нам, сами понимаете, трудно доходят. Но и о смерти его ничего мы не слышали.

— А вы, значит, партизаните?

— Партизаню, — сказал Виктор.

Стеша подумала о чем-то, заговорила после паузы:

— Хоть вы и говорите, что о себе думать не надо, а все же знать хотела бы — как мне дальше-то жить. Это что же, случай в моей жизни будет, а потом опять все по-прежнему?

— А это уж как захотите.

— Дак ведь как бы ни захотела, — возразила она. — После этого, если я с бургомистром дружбу продолжу, то дважды буду… — Она не договорила. — А если к вам уйду, так отпустите ли мне грехи-то мои? Только не подумайте, что торгуюсь. Это я вслух думаю.

— Думайте, Стеша. Вам о многом подумать надо. Одно скажу — преступлений против народа на вашей совести нет, а заслуга может появиться. Что же до людских ваших грехов, то тут вы прежде всего сама себе судья.

— Ладно, — сказала она погодя. — Дверь оставлю открытой. Идите не огородами, там в карауле всегда четверо сидят. И на улице четверо. Через соседский двор идите. За ихним сараем лаз в заборе есть. Только вот что смущает меня. Благодетель мой все хвастается, что ни один партизан до него у меня не доберется. Какой-то секрет у них есть. Может, подождете? Попробую узнать — какой.

— Это решать не мне, — сказал Виктор. Так что в эту субботу дверь откройте. А если не придем, постарайтесь узнать о секрете. Я вас как-нибудь здесь в малиннике навещу. Приходите каждый субботний день в это время.

— Молодец, — похвалил я, выслушав Виктора.

— Молодец-то молодец, — согласился Порадельников с обычной своей осторожностью. — Но насколько я понял, бабенка она с настроениями. Как бы не переменилась до субботы.

Виктор посмотрел на меня, спрашивая разрешения заговорить, я кивнул ему.

— Не думаю. Душа у нее исстрадалась, но сейчас чистый ключ в ней забил. Я ей верю. И пойду на задание, ни в чем не сомневаясь.

— Ты не думаешь, — усмехнулся Порадельников. — А я вот думаю. Если бы я о вас не думал, вы бы, наверное, к самому Гитлеру на свидание пошли.

— Подожди, Петр Захарович. — Я понимал настроение начальника разведки, но мне казалось, что Виктор убедил меня, и надо было только до конца разобраться — так ли это. — Судя по тому, что рассказал Виктор, решение Стеши было, так сказать, добровольным. Он ничего от нее не требовал, ничего не обещал. Он разбудил в ней то, что жило, но дремало. Какие у тебя основания не верить этому чистому ключу в ее душе?

— А какие основания верить?

— Это не разговор, — сказал я. — Ты, конечно, прав — осторожность в таком деле обязательна. Но избыток ее столь же плох, как и недостаток.

— Чего-то мне не хватает! — в сердцах сказал Порадельников.

— Чего? — спросил я.

— Черт его знает! Знаю, о чем ты сейчас думаешь. — Порадельников усмехнулся. — Уж, конечно, не веры в людей мне не хватает. Но, понимаешь, она три месяца спит с ним, с этим самым бургомистром.

— Ну что ж, — стал убеждать я, — это черная сторона ее души, но мы-то рассчитываем на светлую, которую она наверняка ищет. Должна искать.

— Меня больше волнует секрет, о котором говорила Стеша, — вмешался Безгин.

— Не такой уж это секрет, — усмехнулся Порадельников. — Ребята выяснили. У него там сигнальное заграждение организовано. Как только является он к своей зазнобе, вокруг огорода натягивается проволока — на высоте колена. Из поселка полицаи никого не выпускают. А в поселок только по дороге через посты можно попасть. А через огород не попадешь — сигнализация сообщит. Так что все дело в том, чтобы не наткнуться на проволоку, перешагнуть ее. Тут, думаю, Виктора учить не надо.

— Вернемся к твоим сомнениям, — сказал я. — Ты все же не отказываешься от них?

— Черт его знает! — повторил Порадельников. — Рассказ Виктора — это все-таки литература. А весомых фактов у нас маловато.

— Разве прошлая ее жизнь не факт? — не выдержал и без разрешения старших возразил Виктор. — Разве ее страдание не факт?

— Гапон тоже страдальцем представлялся, — сказал Порадельников. — И прошлая жизнь у него праведная была.

— Ну хорошо, — стал предлагать я. — А если прийти к Стешке в пятницу? Можно будет понять, что у нее на уме. Предупредить бургомистра до этого она не успеет. За ней хорошо присматривают? — спросил я Порадельникова.

— Как следует, — ответил он.

— Так вот, — продолжал я, — при уверенности в ней предложить Стеше оставить Виктора в избе до субботы. Бургомистр ведь не обыскивает дом при каждом своем наезде?

— Не обыскивает, — подтвердил Порадельников.

— Как, товарищи? — спросил я.

— Кажется, это разговор, — согласился начальник разведки.

— По-моему, тоже, — присоединился Безгин.

— Пока можешь быть свободным, — сказал я Виктору.

Порадельников крикнул ему вслед:

— Но и уходя из поселка, о бургомистровском секрете не забудь!

С пятницы укрытый хозяйкой на чердаке Виктор ждал свидания.

В субботу утром группа Дементьева вышла к намеченной цели — к топливным складам железнодорожной станции на линии Невель — Витебск.

Бойцы ушли затылок в затылок по тропе, ведущей между болотными топями, которые до сих пор надежно охраняли нас от карателей.

Действия группы Дементьева надо было привязать к началу разговора Виктора с бургомистром, чтобы исключить даже случайный визит немцев в Экимань — ведь они не были столь послушны бургомистру, как полиция, и могли войти в избу когда угодно.

Сколь реальной была наша надежда на удачу? С организационной стороны мы, кажется, обеспечили все необходимое. После беседы Виктора со Стешей мы были уверены, что он сумеет правильно повести себя с бургомистром и получит сведения, которыми тот располагает. Но вот располагал ли бургомистр необходимыми нам сведениями?

Последнее рассуждение мы сочли неверным. Безрезультатной встреча с бургомистром все равно не будет — ту или иную информацию он даст. А вот промедление могло обернуться катастрофой.

Конечно, мы не рассчитывали на стопроцентный успех, но боевая часть операции сама по себе была большим плюсом в нашей деятельности, поскольку выбранный участок железной дороги давно уже считался немцами надежным и нужно было заставить их потерять покой.

Группа Дементьева вышла к цели в конце дня. Бойцы залегли в мелколесье, в трех километрах от станции. Им предстояла не практиковавшаяся ранее операция по взрыву топливных баков с помощью дрезины. Действия бойцов разделялись на две части — во-первых, захват дрезины на разъезде, охранявшемся лишь одним часовым и имевшем небольшой штат обслуживающего персонала; во-вторых, переключение стрелки в положение, когда разогнавшаяся под уклон дрезина направится на запасные пути с баками. У стрелки тоже был пост, и если на разъезде обеспечить бесшумность операции было нетрудно, то у стрелки все могло осложниться. Именно здесь нужно было снять часового четко и в строго определенный час. Счет времени должен был идти на секунды.

С наступлением темноты Дементьев отдал последние приказания, и пятеро бойцов отправились на разъезд. С этого момента командир отсчитывал каждую минуту. После проведенных на «таинственном острове» репетиций он мог с закрытыми глазами представить весь путь и все действия группы.

Партизаны приблизились к разъезду. Рослый и ловкий боец Привалов бросился к часовому, и тот захрипел под зажавшей рот ладонью. Ворвавшись в здание разъезда, партизаны заставили всех служащих повернуться лицом к стене. Из связки ключей дежурного они выбрали ключ от дрезины, и через несколько мгновений устанавливали на ней ударную мину и взрывной заряд.

Дементьев махнул рукой, и пятеро бойцов отправились к стрелке. Сам командир с двумя бойцами пополз сзади — прикрывать. Теперь он видел, что дрезину поставили на рельсы, и знал, что до взрыва оставалось двадцать минут. За минуту до этого должен быть снят часовой у стрелки. Дементьев пополз медленнее.

За пять минут до взрыва он и сопровождающий его боец остановились. Дементьев еще раз вспомнил — за минуту между снятием часового и взрывом бойцы удалятся от склада на двести метров. Первый взрыв далеко осветит лощину, и немцы могут обнаружить партизан. Следующие взрывы скорее всего повергнут их в панику, но не исключено, что враг успеет организовать преследование. Тогда Дементьев и сопровождающий его боец откроют встречный огонь из ручного пулемета. Дальше было несколько вариантов, но у Дементьева уже не было времени вспоминать их. Он знал, что сейчас те двое бойцов подползают к путям. Один из них легонько ударит по рельсам, и часовой повернется на звук — это движение будет стоить ему жизни. Бойцы переведут стрелку.

«Где дрезина?» — подумал Дементьев и тут же услышал ее характерный звук. Оставшаяся минута тянулась бесконечно. Когда взрыв потряс тишину, Дементьев успел увидеть в мелькнувшем пламени фигуры бойцов и подумать: правильно отбегают в сторону, чтобы не мешать бить по преследователям. В следующий миг пламя сместилось от волны второго взрыва, и командир уже не видел поглощенных темнотой бойцов.

Взрывы раздавались один за другим. Казалось, от них горело небо. Немцам было не до преследования.

Получасом раньше легковая машина остановилась у дома Стеши. Из нее сначала вышли два полицая, проверили посты на улице и в огороде, дали знак сидевшему рядом с шофером человеку.

Массивный краснолицый бургомистр неловко вылез из кабины и вместе с приехавшими полицаями пошел в дом. Однако сопровождавшие, как только навстречу бургомистру отворилась дверь, остановились на пороге, заглядывая через его плечо в помещение, а потом вернулись к машине, вновь сели в нее и отъехали к зданию полицейского участка.

Бургомистр вошел в комнату по-хозяйски, поставил на лавку корзину с подарками, обнял Стешу за плечи.

— Скучала?

— Ясное дело, скучала! — неестественно возбужденно ответила Стеша, и что-то в ее тоне смутило бургомистра.

— Что это с тобой? — спросил он, отстраняясь.

— Со мной? — она засмеялась, и тоже неестественно. — Ничего со мной.

— Тихо! — раздалось сзади, бургомистр обернулся и увидел на пороге спальни человека с пистолетом в руке.

— Тихо! — повторил Виктор, входя в комнату. — Одно движение, и я стреляю. Хозяйка! Отстегни у пего ремень! К кобуре не прикасайся! Так. Брось ремень мне под ноги.

Виктор, не сводя с бургомистра взгляда, нагнулся к ремню, достал из кобуры вальтер, положил его к себе в карман.

— Теперь можете сесть! — приказал он. — Хозяйка, задерни окно получше. А вы, — кивнул он бургомистру, — садитесь к столу.

Бургомистр подчинился.

— Вот и хорошо, — сказал Виктор, выдвигая на середину комнаты стул и тоже садясь. — Теперь побеседуем. Разрешите представиться — представитель здешней партизанской бригады. Себя можете не называть, знаю. Разговор у нас пойдет по душам, но негромкий. Понятно? Понятно, я спрашиваю?! — прикрикнул он.

Бургомистр кивнул.

— Нас интересуют сроки и планы ближайших карательных акций.

— На что вы рассчитываете? — бургомистр попробовал возразить. — В поселке мои люди. Вы не уйдете отсюда живым.

— Вы ошибаетесь, полагая, что я здесь один, — сказал Виктор с улыбкой. — При всех осложнениях и вы, и ваши люди отправятся к праотцам, если те примут вас. При вашем благоразумии все будет тихо, и мы гарантируем вам, что ни ваши люди, ни немцы не узнают о нашей беседе. Больше к этой теме возвращаться не будем. У меня мало времени. Итак, я задал вам вопрос.

Черт знает что… — сказал все же бургомистр.

— Поторопитесь! — приказал Виктор.

— Собственно, немцы всегда готовятся к карательным акциям.

— Это мы знаем! — Виктор усмехнулся. — Конкретно?

— Собственно… — Красное лицо бургомистра болезненно поморщилось. — Позвольте выпить воды?

— Хозяйка, в комнате вода есть? — спросил Виктор.

— Есть, — сказала Стеша и вдруг улыбнулась. — Да не выдам я вас ради этого старого борова. — Она поднялась, чтобы налить бургомистру воды.

Виктор рассердился было на нее за эти слова — приказывал ведь ей вести себя испуганно, но увидел, как поразили они бургомистра, как тут же обмяк он, словно получил не только неожиданный, но и жесточайший удар. Подождал, пока бургомистр неловко напьется, напомнил:

— Конкретней.

— Значит, так, — бургомистр почему-то стал обстоятельным, — ничего особого за последнее время не было. Но слухи ходят, что они решили взяться за вас по-настоящему. Однако я по чему сужу? По командам, которые мне даются. За последнее время особых команд не было. Пришла вот обычная бумага об усилении бдительности, о… ну, словом, как всегда. Да вот она, у меня в кармане. — Он двинул было рукой, но тут же замер, испуганно глядя на пистолет Виктора.

— Вынимайте, вынимайте, — разрешил Виктор и добавил: — Стеша, возьми у него инструкцию, дай мне.

Бургомистр смотрел на Стешу с ужасом.

Виктор, не читая, спрятал бумажку.

— Дальше?

— Что же еще? — Бургомистр вновь стал обстоятельным. — Приказано восстановить связь с посланным к вам человеком. Последнее время она прервалась.

— Кто этот человек?

— Не знаю. Мои люди брали донесения от него на заброшенной пасеке, на тридцатом километре. Там раньше лесной кордон был. Кто он — не знаю. Велено только Захарьевский хутор спалить, это ему сигналом будет, и он сам придет к полицаю Охрименко.

— Еще! — торопил Виктор. — У вас ведь целая свора осведомителей. Кто они?

Ей-богу, нет! — Бургомистр хотел перекреститься, но снова замер, глядя на пистолет Виктора. — Было насчет этого приказание, но ничего у меня не вышло. И этим занялась комендатура. Ей-богу, об этом ничего не знаю, ни сном, ни духом.

— Ну а по слухам, когда ожидают карательную операцию? — спросил Виктор.

— Что вам сказать? — отвечал бургомистр. — Слухи самые разные. Но если своим умом разобраться, то получается так. С одной стороны, им урожая дождаться надо. Иначе ведь такую ораву ничем не прокормишь. С другой стороны, до зимы им нет резона откладывать. Зимой они воевать не любят. Так что вот выходит — где-то к осени ждите.

— Ну и как? — усмехнулся Виктор. — Договоримся, чтобы вы сообщили нам об этом?

— Известное дело, договоримся! — стал уверять бургомистр, бросая взгляды на пистолет. — Как только что-нибудь узнаю, непременно сообщу. Скажите — как, и сообщу!

— А вот на той же пасеке письмо нам оставите, — сказал Виктор.

— Считайте, что договорились! — заверил бургомистр.

— Что ж, больше вам нечем нас порадовать? — спросил Виктор.

Бургомистр задумался.

— Вот разве, — начал он, — велено ряженый партизанский отряд создать — пустить по селам, перед урожаем остатки у людей выбрать. Для этого из Витебской области полицаи прибыли. По северным деревням пойдут.

— Так, — сказал Виктор. — Что же ты, папаша, сукин сын, такими делами занимаешься?! Раскулачила тебя, подлеца, Советская власть, а оказывается, расстрелять надо было!

— Так ведь у каждого своя судьба, — залебезил бургомистр.

— Ну да ладно, — усмехнулся Виктор. — Говорить с тобой — только время тратить. Ты давай не тяни, все, что знаешь, выкладывай. Я с малым не уйду. Ну?!

— Господи! — взмолился бургомистр. — Да ведь и рад бы, да ничего больше нету!

— Тьфу! — плюнула Стеша. — Таким героем рисовался.

— Да какой я герой! — запричитал бургомистр, — Из одного только страху и служить пошел. Да сами ведь знаете, у меня на руках крови нету. Даже они, немцы то есть, мной недовольны..

— Врешь! — прервал его Виктор, — И кровь есть, и немцы тобой довольны. Ну так я жду!

— Да господи!.. Да Христом-богом!.. У меня сейчас одна забота — для работ людей поставлять. Ведь они из-за вас весь город перерывают, заграждения ставят. Этим только и занимаюсь.

— А грабежи? — напомнил Виктор.

— Так ведь приказывают! Каждый день им какую-нибудь мзду давай. Где же взять-то?

— Слушай, — сказал Виктор. — Дом заминирован. Если ты раньше чем через час выйдешь отсюда или начнешь звать кого-нибудь, мои друзья взорвут все тут к чертовой матери вместе с тобой! Понял?

— Все понял, — подтвердил бургомистр. — Все как есть. А вы, значит, о нашей встрече — никому?

— Никому, — пообещал Виктор и спросил Стешу: — Вы, наверное, со мной? Вам здесь оставаться нельзя.

— Да, — радуясь, согласилась Стеша.

Они вышли через холодные сени, прошли двором к лазу в заборе, и вскоре уже входили в лес, где оба ускорили шаг. Виктор перебирал в голове встречу с бургомистром, стараясь задержать в памяти все детали, что-то бормотал на ходу, но вдруг остановился как вкопанный. Остановилась и Стеша.

«В чем дело?» — спросил себя Виктор и тут же вспомнил наказ Порадельникова: «Но и уходя из поселка, о бургомистровском секрете не забудь».

Ругая себя за то, что едва не совершил оплошности, и стараясь, чтоб Стеша не заметила этого, он пошел вперед осторожно, стал всматриваться в темноту перед собой.

— Что вы ищете? — спросила Стеша.

— Проволоку, — отвечал он — Секрет вашего бургомистра. Не напороться бы.

— Всю жизнь он будет мой? — обиделась Стеша.

— Извините, — сказал Виктор, — Это я на себя сержусь. Чуть не забыл о проволоке.

Наконец что-то мелькнуло перед ним в редком, рассеянном ветками свете луны. Приглядевшись, он понял — точно, проволока.

— Вот она, — почти прошептал он. — Осторожней. Надо перешагнуть.

Лишь на заре следующего дня они возвращались к лагерю, и только сосны слышали их осторожные шаги.

Несколькими часами раньше те же сосны слушали шаги группы Дементьева — бойцы возвращались, возбужденные победой, и чувство выполненного долга гнало усталость, наполняло силой грудь, делало походку легкой.

Уже у самого лагеря Виктор решил закурить, нащупал в уголке кисета комок махорки, пошарил по карманам — не нашел бумаги, только бургомистровская инструкция попалась под руку. Подумав, решил не трогать ее, хотя пальцы уже тянулись оторвать полоску, а глубокая затяжка казалась самым желанным лакомством.

На этот раз, слушая Виктора, мы решили, что он справился с заданием не лучшим образом. Подводя итог обсуждению, я сказал:

— Основными ошибками Виктора были две. Во-первых, поддавшись уверенности в трусости бургомистра, оп отошел от намеченного плана беседы, увлекся запугиванием, стал давить и потерял инициативу. В результате предатель дал следующую информацию. В ближайшее время карательные действия гитлеровцев не должны значительно активизироваться — раз. В северных деревнях нашего района надо ждать «ряженых партизан» — два. В бригаде действует вражеский агент — три. Судя по всему, эти сведения достоверны, поскольку их подтверждает Стеша — бургомистр и раньше говорил ей об этом. Кстати, по этой причине он и выложил их Виктору. А воспользовавшись ошибкой разведчика, не сказал больше ничего. Во-вторых, Виктор привел в отряд Стешу, на что он не имел специального разрешения. Я сейчас не стану говорить о мотивах его действий п о том, как бы он должен был поступить. Это мы обсудим отдельно. Сейчас обращаю внимание начальника разведки на допущенные промахи затем, чтобы учесть их при оценке создавшейся обстановки.

Виктор ушел с обсуждения удрученный. Но он не мог обижаться на нас. В условиях партизанской войны самая малая ошибка могла оказаться роковой, и никакой героизм, никакая смелость не оправдывали промаха бойца. Это стало законом в бригаде.

В общем же мы дали проведенной операции удовлетворительную оценку.

Соотнося полученные сведения с данными разведок других отрядов, я все более убеждался, что решительного наступления немцев на наши позиции следует ждать осенью. Конечно, имевшаяся отсрочка давала нам возможность приготовить резервные базы, но успокоения этот факт не приносил. Прежде всего резервные базы нужно было сохранить в строгом секрете, а мы прекрасно понимали, что разведка врага не дремлет, что и подтверждало сообщение бургомистра о внедрении гитлеровского агента в бригаду.

О том и шел наш разговор с Порадельниковым, во время которого я вертел в руках принесенную Виктором инструкцию для бургомистров городов и сел с подробным описанием требований и запрещений, мер активизации действий против населения и мер устрашения, с многократным упоминанием фюрера и великой Германии. Отвлекшись, я подумал, что нужно обладать определенными способностями, чтобы столь много одинаковых слов не наталкивалось друг на друга и производило впечатление гладкого текста.

Переведя взгляд на низ листка, где мелкими немецкими буквами были напечатаны выходные типографские данные издания, я даже не сразу понял, отчего вдруг у меня остановилось дыхание. Мозг уже принял сигнал, но от неожиданности не давал ответного. Правда, через мгновение я четко видел среди выходных данных слова: «Ответственный за выпуск о-л-т. К. Фрейнд».

— Что улыбаешься? — спросил меня Порадельников.

— Нашелся, — сказал я..

— Кто?

— Истинный.