Дегустация

Холодные закуски

У станции метро «Новослободская» к Егору подходят две женщины. Обычные — такая категория, вы легко можете себе их представить. Непонятного статуса, невнятных лет.

— Не хотите принять участие в дегустации? — спрашивает одна из них.

У нее выкрашенные в каштановый волосы и синий плащ оттенка и фасона «халат уборщицы».

Егор не хочет принять участие в дегустации, но делать ему совершенно нечего и нужно как-нибудь отвлечься.

Вообще-то, он с детства любил готовить. Прямо с утренника в детском саду, когда получил в подарок пластиковую кастрюлю и игрушечную плиту и всю зиму кормил «супом» плюшевых медведей, зайцев и скучающих взрослых. Взрослые делали вид, что прихлебывают, и хвалили Егора, медный танк развозил готовые блюда между их коленями на полу.

Первый настоящий завтрак Егор приготовил лет в одиннадцать, когда мама лежала с гриппом. Яичница с подгоревшими краями и чай, переслащенный донельзя. Но мать съела все до последней корочки, а потом сказала, что поправилась только благодаря этому.

С тех пор кухня стала для Егора чем-то особенным. Он волновался, перелистывая потрепанные мамины кулинарные книги, пробовал новое, всегда искал что-то свое, личное, за границами рецептов. В старших классах, когда все гонялись за девчонками, он гонялся за идеальными пельменями или пирогами с неожиданными начинками. Когда пришло время выбирать, куда идти учиться, в кулинарный техникум его не пустили. Отец твердил, что стыдно парню стоять у плиты, прочил безденежье, мать молчала, глядя в сторону. Уже давно на все семейные торжества, включая Новый год и Восьмое марта, на которое приходили ее товарки, готовил только Егор. Однако он поступил на экономический (не без папиной помощи). Протянул там унылые три года, не понимая, зачем все это, в итоге бросил институт, съехал от родителей и пошел работать — сначала помощником пекаря, потом в маленьком кафе заведовал горячим цехом. «Горячий цех» звучало очень хорошо. Девчонки хихикали, говорили: ну ты точно горячий. Егору нравилось.

За это время он научился стоять на ногах по двенадцать часов, привык обжигаться и резаться, действовать быстро. Егор усвоил главное: на кухне каждый должен знать свое дело и делать его хорошо. Поэтому и рос — медленно, с трудом, но честно.

Годы шли, рестораны менялись — с претензиями на хай-класс, уютные семейные, дорогие-модные, шумные фуд-корты. Всегда хотелось большего: влиять на меню, придумывать блюда, создавать атмосферу. Но чаще всего ему доставались другие роли: заказывать продукты, учить новых ребят резать картошку одинаково ровными кубиками, закрывать смену за нуждающихся в отгулах коллег.

И вот — сушеф. Тридцать семь лет — почти сорок, если быть честным с собой. Под ним — команда двадцатипятилетних подающих надежды, в основном выпускники модных и бессмысленных кулинарных школ, над ним — Аристарх Петрович, шеф с вечно нахмуренным лбом и тоской в глазах, будто каждое новое предложение перестроить меню — личное оскорбление. Брать Егора шефом в другие хорошие рестораны почему-то никто не торопился.

Так что утром Егор надевает свой заляпанный форменный китель, втирает пару капель одеколона, словно этим может замаскировать запах рыбы и чеснока, и идет — опять на смену, делать привычное. Каждая идея разбивается о сухое «нет» сверху. Зарплата — обычная, последняя девчонка бросила его как бесперспективного, а это показатель.

В юности он думал, что все постепенно сложится. Сейчас все чаще сомневался: неужели так и останется? В голове упрямо стучал вопрос — вдруг еще не поздно все изменить? Стать кем-то другим? Хотя бы притвориться.

Ведь он же мог бы, точно знает, что мог бы.

Сегодня вот: гости самого хозяина ресторана заказали что-то особенное, не из меню, дескать, мы у тебя уже все пробовали, а могут твои сообразить что-то особенное? — Мои? Могут. — Тогда давай нам в морской тематике, и чтобы фьюжен и сезонность, ну сам знаешь.

Шефа не было на месте, вышел на полчаса. Подождем, спросил Егор. Чего ждать-то, спросил хозяин. Ты сам не умеешь, что ли?

Да шеф обычно злится, когда не по меню, пытался сопротивляться Егор, а с другой стороны, руки чесались — проявить себя перед хозяином. Я сделаю, сказал он.

Задумал гостям такое: утром поставщик как раз привез под ближайший банкет огромного сине-зеленого палтуса вида совершенно русалочьего. Егор разложил тушу на разделочной доске, бережно прорезал кожу вдоль хребта и отделил филе широким гибким ножом. На крупнокалиберные салатные листья — тонкие ломтики, маринованные всего две минуты в миксе из оливкового масла и сока лайма с щепоткой сахара и цветочной соли — чтобы не скрыть, а подчеркнуть морскую свежесть.

Работая, Егор размышлял о том, сколько раз уже приходилось выкручиваться и делать то, на что никто больше не решался. Все-таки в поварском деле — как ни крути — важны не только техника или рецепты, а умение жить среди людей, угадывать, чего они хотят на самом деле, даже когда сами не понимают. Лавировать между заказами и требованиями, оставаясь спокойным, ловким новатором, который сочетает несочетаемое и так обнаруживает новые, смелые вкусы.

В салат пошли также травы с рынка — молодой зеленый горошек, сибирский эстрагон, чуть-чуть фенхеля для эха морского прибоя, листья ламинарии, быстро обжаренные на сухой сковороде. Все это он аккуратно выложил, добавив маринованный редис и соленые грузди — пускай в блюде будут заметные трамплины вкуса.

Егор всегда мечтал работать на открытой кухне, где обычная суета превращается в спектакль, где он — не только постановщик, но еще и актер, и сценарист, и оркестр, соединяющий все части в единое целое — в танец, в искусство.

Второе блюдо — морской фьюжен-стейк: карамелизованные гребешки с северного моря на подушке из пастернака, припудренного копченой паприкой. В основе соуса — густой грушевый бульон и икра морского ежа, — получилось что-то пикантное, тягучее, с сильным йодистым привкусом.

На гарнир — хрустящие чипсы из топинамбура и моркови, чтобы подчеркнуть нежную текстуру гребешков. Сбоку — крошка черного хлеба с сушеной корюшкой и сферы из омарового биска: лопаются на языке, как брызги соленого моря.

Странно — столько души вкладываешь во все это, а в итоге блюдо живет несколько минут: ложка, взмах вилкой, короткое «м-м-м», да и все. Дежурный вопрос официанта — «Вам все понравилось?». И редко кто отвечает честно. Егор даже не видит их лиц, а они не видят его. Иногда он думает, что труд повара — каждый день начинать с чистого листа: даже если все идет по плану и по меню, все равно ищешь способ удивить, подкинуть миру новый вкус. Егор думает, что еда — это секс. Тот же центр получения удовольствия.

…На десерт или на закуску, Егор не знал, как правильно это назвать, — тартар из свежего авокадо и печени трески с ликером из бузины, лимонно-виноградным муссом и горячей карамелью. Сверху можно добавить крупную соль для текстуры и микрозелень огуречной травы — словно отблески солнца в холодной воде.

Егор проверил сервировку: ничего лишнего, цвета сбалансированы, запахи не спорят друг с другом, все идеально. Он выдыхает, сообщает официантам: «Отдаем на стол». Всё вместе, да, единая картина.

Довольный, Егор даже вышел за бар посмотреть на реакцию. И шалость удалась: девушка, которая пришла с другом хозяина, самозабвенно фотографировала тарелки. Егор вернулся к рутинным делам, чувствуя себя абсолютным гением. Вдруг на кухню влетел шеф и толкнул Егора к плите, тот даже обжегся от неожиданности: горячее масло выплеснулось на руку.

— Ты чего им дал?! — закричал шеф, брызгая слюной. — Какая позиция в меню?

— Это не из меню, — растерянно моргал Егор. — Евгенич попросил что-то особенное. Что случилось-то?

— Ты ж сука. Перечисляй, что в тарелках!

— Гребешки, палтус, еж… Что случилось?

— Мы скорую вызвали, аллергия! Не мог без фокусов, долбоеб?

Егор стал судорожно думать, что могло вызвать аллергию. Ведь если рыба — вряд ли гости попросили бы «морское»; а что тогда? В целом любой ингредиент.

— Они же сами просили не по меню… — развел руками Егор. — Откуда я мог знать?

— Оттуда, блядь. — Шеф орал на всю кухню. — Ты человека чуть не убил своим «Мишленом»!

— Да там же просто все было! Рыба, зелень, овощи… Про аллергию, вообще-то, могли бы сказать…

— Ебаный каравай, — взвыл шеф, закрыв лицо руками. — Ну поэтому я и прошу все делать по меню, вечно ведь срань иначе какая-то.

Фенхель. Потом выяснилось, что это был фенхель. Маленький необязательный акцент для вкуса. Легкий аккорд — придающий оттенок. Кто ж знал.

Скорая приехала быстро, девушку откачали. Егора уволили — одним днем, чтобы не раздували скандал.

Хозяин лично сказал ему, чтобы сваливал с кухни. Шеф не вступился. Больше всего на свете он не любил, когда нарушают правила, Егор знал.

«Ты зла не держи, — сказал ему шеф на прощание, — ты хороший специалист. Но нельзя такие решения принимать самому, бывают последствия. Я — первый пилот, ты — второй. И вот ты уронил самолет, когда я вышел поссать».

Егор молча кивнул. Сложил аккуратно свою форменную одежду, кроксы, нож. А больше у него ничего своего и не было. Три года — и все насмарку.

Но когда он сегодня готовил, понял — азарт никуда не делся. Упрямо живет внутри, несмотря ни на что.

Азарт — вот что толкнуло его согласиться на дегустацию. Тем более женщина сказала, что нужно будет дегустировать новые вкусы, а это то, что он любит больше всего на свете. Поэтому сейчас он покорно прошел за ней в стеклянные двери устаревшего бизнес-центра, такие строили в начале нулевых — бесформенные, обезличенные, сплошь заляпанные вывесками и рекламой. В таких центрах обычно гнездится сразу все: кафе быстрого питания, нотариус, мелкие туристические фирмы, кабинеты психологов. У лифтов стояли видавшие виды кожаные кресла — когда-то символ достатка и важности. Сейчас кожа пошла сухими серыми трещинами, кое-где проплешины и рваные раны.

— Присядьте, — сказала женщина. — Я все объясню.

Она сверилась с бумагами и кивнула:

— Значит, чувствуете себя несчастным?

— С чего вы взяли? — вскинулся Егор.

— Выглядите потерянным.

Егор поморщился.

— Не все ли равно? — бросил он.

Женщина, которая представилась как Инга Валерьяновна, посмотрела на него внимательно, как будто сканировала.

— Сколько вам лет? — наконец спросила она.

— Тридцать семь, — ответил Егор.

— А можете сказать, что тридцать? А то нам не хватает тридцатилетних.

— Могу, — согласился Егор, усмехнувшись.

Так же как и его проводница, он был непонятного статуса и невнятных лет, ему с одинаковым успехом могло быть и двадцать пять, и сорок пять, а неопределенный спортивный стиль в одежде не сообщал о нем ничего конкретного.

— Тогда, — женщина проставила в бумаге какие-то галочки и заговорила скороговоркой, — вам тридцать, вы женаты, работаете в офисе на шестидневке, ездите на машине, несколько раз в неделю едите в ресторанах быстрого питания, раз в месяц бываете в хорошем ресторане, — тут Егор задумался о том, что такое «хороший» ресторан, и потерял нить, — там вы заказываете…

— У меня нет машины, — вставил Егор рассеянно.

— Что? — Женщина отвлеклась от бумаг.

— Я не вожу машину, — повторил Егор.

— Тем более, — почему-то сказала женщина. — В общем, это неважно, тут никто вас не будет экзаменовать. Устраивает вас такой портрет?

— Наверное…

Женщина указала на лифт:

— Тогда пойдемте.

Они поднялись наверх и коридорами мимо вереницы одинаковых дверей вошли в ту, на которой написано: «Дегустация». Незамысловато.

Внутри — замызганный офисный стол и какая-то Церберша. Егору задавали вопросы, на них он сразу посыпался, не смог даже вспомнить свой новый год рождения («Забыли, да? Ха-ха-ха. Так ведь 1995-й. Заработались на шестидневке!» — громко и нарочито весело суфлировала Инга — Харон, что его привела), не смог внятно уточнить, в какой сфере работает («В сфере… экономической, наверное…» — неуверенно промямлил он), не сразу вспомнил о существовании у него жены, но потом все-таки сказал, что жена имеется, и почему-то представил свою последнюю девчонку.

— Должна вас предупредить, что сейчас вы станете частью уникального эксперимента по изменению… — затараторила Церберша.

— Да ладно, — прервал ее Егор. — Где подписать?

Женщина пожала плечами и протянула ему бумажки.

— Прочтите внимательно, — посоветовала она. — Попыток немного.

Егор махнул рукой и не глядя поставил размашистую подпись, подумав о том, что дал ложные показания, а за них что-то там полагается, хотя это не суд и не полиция, а просто обычный опрос.

В зале для дегустации с отдельно стоящими кабинками, куда привели Егора, было тихо и прохладно. Ему предложили сесть в кабинке лицом к стене, в которой открывалась лишь маленькая дверца. Перед ним на столе — коробка с салфетками и пластиковый стакан с одноразовыми приборами, как в забегаловке у вокзала. Егор ерзал, потому что чувствовал себя неуверенно, как на приеме у врача, хотя в этом помещении не пахло ни спиртом, ни тревогой, — таким оно показалось: отчетливо никаким. Окно в стене было гладким и теплым, он коснулся пальцами.

Вдруг дверца резко поднялась, и руки в синих латексных перчатках поставили перед ним пробирку с янтарной жидкостью.

— Сейчас вы должны попробовать то, что в пробирке, — услышал Егор голос. Голос никому не принадлежал. — И отметить в анкете, что чувствуете.

Егор кивнул — сам не зная кому. Потом поднял голову — за ним наблюдал блестящий глаз камеры.

Он взял пробирку, понюхал ее. Жидкость внутри пахла солнцем, и леденцами, и вздохом июльской травы.

— А что это? — спросил Егор никого.

— «Что это?» — ответил ему ничей голос эхом.

Егор одним махом выпил содержимое пробирки.

— Сладко, — сказал он сам себе. Он привык описывать вкусовые ощущения как повар. — Но не приторно. Послевкусие — щепотка копченого розового перца…

— Опишите как ощущение, а не как вкус, — перебил его голос.

Егор задумался:

— Это как?

Ему точно требовалась подсказка.

— Ну что вам напоминает этот вкус? Сладость — она какая?

— Резкая…

— Резкая как что?

«Как пуля дерзкая», — вспомнил Егор какой-то детский дворовый фольклор. Детство. Двор. Резкая.

— Резкая, как поцарапанный в детстве локоть. Как свежий мокрый след на траве, когда выходишь из озера.

— Неплохо, — похвалил его голос. — Дальше.

Дальше дверца снова открылась. Егор хотел вернуть пробирку, но руки отказались ее забирать, указав жестом просто бросить ее в мусорное ведро под столом.

В этот раз руки поставили перед Егором фарфоровое блюдце с фиолетовой каплей. Нагнулся: капля пахла дождевой водой из бочки, мокрыми листьями в конце августа, чем-то ускользающим — вечер у бабушки на кухне, сквозняк треплет пожелтевший от времени тюль. Егор коснулся капли кончиком языка, она оказалась жирной, тяжелой, как ртутная. Вкус — густой и сложный — не сразу раскрывается — от терпкой сладости с едва уловимой кислинкой до горечи в финале. Так бывает, когда возвращаешься в чужой дом, которому рад, но где никто тебя больше не ждет.

— Что скажете? — Голос заставил Егора вздрогнуть.

— Я…

Егор почувствовал жар. Этот вкус надежды. Прилив энергии заставил его думать, что все впереди — раз он умеет улавливать такие оттенки вкуса. Что стоит еще постараться и поискать снова работу — не чтобы кому-то доказать — шефу или последней девчонке, — а себе, только себе самому.

Дверца опять с визгом поднялась. На сей раз бокал. В нем жидкость, внешне напоминавшая «Фейри». Химическое что-то, подумал Егор, вытирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Поднес к носу бокал и немного поболтал им, как будто пробует вино. Налитое пахло садом после дождя и яблочной кожурой, Егор на мгновение задумался, влияет ли цвет на то, что он чувствует, когда пробует? Возможно, если бы жидкость была синяя, а не зеленая, он воспринял бы ее иначе… Осторожно отпив, Егор ощутил, как тепло расползается по телу, ноги становятся ватными, а весь мир скручивается в яркий расплывчатый клубок, как если бы выпил что-нибудь крепкое.

— Что это? — сдавленно спросил Егор.

Напиток придавил его к полу.

— Что, например? — вторил ему голос.

— Что-то тяжелое, липкое, как вина, день смерти отца.

Егор произносит это и думает: какого отца? Мой отец жив. Но не успевает ничего сказать, ничего опровергнуть.

Плевать, думает Егор, все равно здесь не я, мне не тридцать лет, я не менеджер, я не женат.

В последний раз дверца открывается медленно, или просто Егору кажется, что все замедлилось, он и сам устал и откинулся на спинку офисного кресла. Руки ставят перед ним тарелку.

— Это последнее, что вам нужно продегустировать, — сообщает голос.

И Егор наконец видит лицо говорящего. Он наклоняется к окошку. Это мужчина с бородкой и подкрученными усами. Еще на нем шляпа, что совершенно неуместно. Егор устало думает сквозь пелену, что на кухне в таком виде работать нельзя. Потом он трогает свое собственное лицо и понимает, что давно не брился. То есть как давно, удивляется Егор сам себе — он ведь всегда бреется перед сменой.

От тарелки, стоящей перед ним, поднимается густой, медленный пар, серый, как дыхание морозным утром. Между горячим и холодным так много общего — тягуче думает Егор. Он берет вилку, которая ему наконец пригодилась, и пробует нечто в тарелке. Он не может решить, что это, как будто картинка до конца не подгрузилась. Сначала это что-то вязкое, горчит травой, на языке — приятно жжет медом. Что-то тянется вдоль позвоночника — тихое и упрямое. Вечер у костра, долгие посиделки в баре, воскресное утро первого января, когда не хочется просыпаться. Егор ощущает похмелье, ноги тяжелые и не гнутся, он хочет вытянуть их, но всерьез не понимает, зачем такие усилия.

В кабинке становится тесно, стены сжимаются, воздух густеет, душно, Егор расстегивает рубашку, пытается оттянуть галстук, но тот крепкой петлей сидит на шее. Егор думает: что за черт? Откуда у меня вообще галстук? Я отродясь его не носил. Он хочет оттолкнуться ногами от пола и выехать на кресле из кабинки в общее пространство, но ноги не слушаются, он выставляет вперед руки, чтобы толкнуть стену, но руки не его — пальцы короче, часы пижонские, кольцо, кольца-то у него точно не было с утра.

Пока он рассматривает свои руки, в двери появляется женщина с бумагами.

— Спасибо вам, Александр, — говорит она уверенно, хотя он точно помнит, что даже не представлялся. — Можете выбрать подарок: пачку печенья, вафли или байховый чай…

Егор все это пропускает мимо ушей и говорит:

— У вас есть зеркало?

Дверца в стене снова шумно открывается, человек с лихими усами протягивает Егору бейдж: «Александр Сиверцев, менеджер по маркетингу».

Он берет бейдж и смотрит с удивлением.

— Спасибо вам, Александр, — повторяет человек, точь-в-точь как женщина. — Ваша дегустация начинается.

Егор теребит бейдж, пальцы дрожат. Вкус надежды сменяется вкусом кислого офисного кофе.

Он выходит, шатаясь, из дегустационной комнаты и бредет в раздолбанный туалет в конце коридора. Двери кабинок болтаются на ржавых петлях. В унитазах журчит вода. Егор осторожно заглядывает в круглое заляпанное зеркало, висящее над раковиной со сколом. Пахнет ржавчиной, мочой и хлоркой. Из зеркала на Егора смотрит незнакомый мужчина лет тридцати, уставший, похмельный и сонный.

«Александр», — тихо говорит Егор, обращаясь к незнакомцу в зеркале. И почему-то точно знает, что пора домой, Евка и так будет ругаться, что его долго не было, и на звонки не отвечал, и к тому же выпил.

Александр. Александр. Имя такое — язык проделывает сложное акробатическое упражнение. Совсем не то что Егор — коротко и ясно.

Я — Саня, думает он. Хотя имя Саня такому чуваку не подходит. Он менеджер. Ходит в костюме, удавка на шее. Конечно, он Александр, Александр до тошноты. Егор (зачеркнуто) Саня (зачеркнуто) Александр поражается тому, что помнит жизнь, какую еще десять минут назад не знал. Он в курсе, что ему нужно ехать в метро на «Юго-Западную». Александр в курсе, что жену зовут Евка. Почему не Ева, кстати? Он восхищается тем, что видит обе жизни сразу — свою, Егора, и Сашину (как жизнь героя, чей облик он принял). Так и в компьютерной игре, кстати, ты выбираешь героя, атрибуты, скиллы и скины. Егор в позднем детстве много играл, в принципе, если б не его страсть к еде, стал бы геймером.

В памяти Егора был только один Саня — сосед по даче. Тот служил скрипачом в оркестре, а в свободное от музыки время делал на дачах ремонты: перекладывал полы, клеил брус, ремонтировал крыши. Руки у Сани росли откуда надо, и как удачно, радовался Саня, что он не был пианистом, пианистом он бы ремонтами заниматься не мог.

Иногда Егор и Саня покупали пиво и шли на карьер. Вообще-то Егор мечтал о других друзьях, но других в его СНТ не водилось. Он знал о том, что где-то существуют большие дачные компании, но ему не свезло, бывает.

Стало быть, водился с Саней. Все лучше, чем постоянно торчать на крыше собственного дома. Когда они оба выросли, Егор знал про Саню немного, в основном из рассказов матери. Саня быстро женился и родил разом нескольких детей, Егор с трудом представлял его отцом, а тем более — любовником, однако ж, в отличие от Егора, проблем с женщинами у Сани не было никаких. Совсем недавно Егор приехал на дачу, чтобы подлатать забор, у Егора руки, в отличие от Сани, росли совсем из другого места, поэтому, промучившись несколько часов, Егор уверенной походкой пошел к Саниному дому, чтобы призвать его на помощь. Санин дом с тех пор разросся до неузнаваемости. За высоченным забором стояла зловещая тишина.

Егор позвонил.

Ворота отъехали, и он увидел заросшего щетиной Саню — вроде бы взрослого, а совсем мальчишку, если судить по его росточку — такому же мелкому, как и был.

Егор протянул ему банку пива и через час знал все подробности Саниной жизни, к которым точно был не готов: жену Саня бросил ради первой скрипки, скрипка, в свою очередь, бросила мужа — тоже скрипача. Затем у Сани случился роман с арфисткой, у той к ее сорока восьми годам он был первым мужчиной (тут Егор крякнул и подавился пивом). Дальше обе эти женщины Сане надоели, и сейчас он находится в поиске. «Хотя, — сказал Саня, — есть один вариантик». И показал на экране телефона миловидную девушку, совсем юную, Егор даже подумал, что Саня годится ей в отцы, но вслух ничего не сказал, просто кивнул. «Маме, правда, не нравится», — добавил Саня.

Егор живо представил классическую еврейскую маму Сани, вспомнил, как она с утра наорала на соседку по поводу неправильно политых огурцов, и спросил с удовольствием:

— А чем не нравится-то?

Оказалось, что не так давно она приезжала на дачу к Сане и наутро приготовила завтрак. Причем не только Сане, но и матери его — любезно принесла с утра в соседний дом, как в отеле. «Мы так питаться не привыкли, — шептала Сане мать в кустах гортензий. — Она покупает слишком дорогие продукты! Ты, Сашенька, вылетишь в трубу».

Что ж там такое было, удивился Егор. «Да она на тарелке раскладывает всякое: рыбу соленую, салат, помидор и яйцо», — описал Саня обычный завтрак Егора. Он такие и дома всегда готовил, еще и на драничек все это выкладывал или на свежевыпеченный тартин.

Подивившись на эту странную жизнь, Егор попросил Саню помочь с забором, и тот помог — быстро, и денег не взял.

Теперь, получается, и он — Саня. Тоже какой-нибудь непростой.

Этот Саня все-таки мог именоваться Александром. Костюм намекал на серьезность. Александр работал маркетологом на небольшом пивном заводе, лоббировал интересы алкогольной промышленности (это Егору показалось занятным и в некотором роде связывало его с едой) и имел вполне сносные интересы: рыбалка, баня, порно.

Насчет порно Егор обрадовался, он испугался сначала, что Александр совсем ханжа. При этом дома Александра ждала жена Евка (бесит, буду звать ее Ева, решил Егор) и трехлетний сын Андрюша. Детей у Егора не было, он понятия не имел, что должен чувствовать, и боялся не чувствовать ничего или раздражение.

Егор нервничал. Похлопал по карманам пиджака и не обнаружил сигарет. Заскочил в «Табак» и взял стандартный набор: пачку и зажигалку. Задал себе вопрос: где его зажигалка и телефон, отдадут ли ему его вещи в конце этого странного эксперимента и что подумают его близкие — мать, например, и бывшая, — если вдруг захотят его искать там, в той жизни. Забыл спросить, надо вернуться и уточнить, но, наверное, уже завтра.

Машинально закурил и тут же закашлялся, тело отвергло его предложение. Александр не курил.

Егор усмехнулся, положил пачку в карман и решил попробовать позже.

Жил Александр в унылом спальном районе, Егор добрался туда на автобусах и даже удивился, какими длинными в его городе бывают маршруты.

Ты че, так и ездишь каждый день по полтора часа, спросил Егор Александра, но ответа не было. В памяти всплыла подсказка, что у Александра есть кредитный автомобиль, но Егор не водил машину, и, хотя он подозревал, что в теле Александра это сумеет, пробовать не хотелось.

За остановкой, на которой вышел Егор, начинался хаотичный лес новостроек. Мозг безошибочно проложил маршрут к нужному дому, и Егор, уже почти не удивляясь этой странной способности, пошел по наитию. Дверь открылась, потому что он ввел правильный код, а порывшись в карманах дурацкого кожаного рюкзачка, обнаружил и связку ключей, которые (сомнений не было) подойдут к квартире. Егор стоял перед дверью, и сердце бешено колотилось. Егор не знал — колотилось оно в теле Александра или в его голове — и вообще не понимал, каким чувствам ему теперь стоит довериться; надо было открыть дверь — и все, для начала открыть дверь.

В прихожей он огляделся, как вор. Обстановка была одновременно чужой и знакомой, Егор подумал, что сойдет с ума, ведь теперь он не был уверен ни в чем наверняка. Сначала ему навстречу выскочил пес, Егор инстинктивно дернулся, но пес запрыгал от радости. «Ну конечно же, у тебя есть собака, ага», — пробурчал он, пытаясь утихомирить пса. За псом показались и люди — маленький мальчик и женщина, вполне, на Егоров взгляд, симпатичная. Мальчик вцепился в ногу Егора, как собака, и потребовал взять его на руки, а женщина недовольно чмокнула его в щеку. «Что так поздно? И почему трубку не берешь?» Егор не знал, почему Александр не брал трубку, в последние несколько часов никто не звонил. «На работе задержали, малыш», — неуверенно сказал Егор, абсолютно не зная, что врут в таких случаях и называет ли Александр свою жену «малыш».

«Ты пьяный, что ли, малыш? — спросила женщина, захохотала и крикнула, обращаясь к кому-то вглубь квартиры: — Евк, мой брат совсем ебобо».

Так Егор понял кое-что важное: он не помнит лиц персонажей из жизни Александра, только их имена и некоторые факты биографии. Только информационная сводка, инструкции, маршруты. Справочник по жизни человека, в чьем теле он находится, был неиллюстрированный.

А та, что его встретила, — видимо, сестра Александра, Машка, стало быть, его сестра. Слава богу, младшая.

Господи, хорошо, что целоваться не полез или чего хуже.

На крик Машки в прихожей появилась Ева. То есть на этот раз Ева, надеялся Егор.

Женщина, которая оказалась женой Александра, была крупной и не очень приветливой. Егор испугался. Он не любил женщин «с формами», а еще боялся, когда женщины его ругали, а Ева явно была настроена на это.

— Мы тебя искали всем селом, — холодно объявила Евка, театрально скрестив руки на огромной груди. — Трудно было набрать?

— Связи не было, — коротко отрапортовал Егор Александровым ртом, надеясь быстро сменить тему. — Глушат, знаешь же. Я даже домой на автобусе приехал, ничего не работает, пробки везде. Извини. И я страшно голодный, Ева.

Ева посмотрела на него с недоверием, но смягчилась.

— Я волнуюсь же, — сказала она тихо. — Андрюша тебя ждал, ты обещал сегодня на беговеле с ним выйти.

— Прости, — еще раз сказал Егор и неловко хлопнул ее по попе, воображая, что так и сделал бы такой человек, как Александр. На удивление прикосновение показалось ему приятным.

Ева повернулась.

— Ну ты совсем? — спросила она уже без злобы (сработало! — отметил Егор) и кивнула на кухонный стол. — Садись, мы с Машкой уже поели, я тебе сейчас пельменей сварю.

То, что жена его готовить не умеет, стало понятно сразу.

— Я завтра дома останусь, — сказал наконец Егор и просиял Александром, как будто в голову пришла по-настоящему гениальная мысль. — И приготовлю всякого. Знаешь, я же на самом деле очень люблю готовить!

— Да что ты, — усмехнулась Ева. — Давно?

— Точно пьяный, — сказала Маша, стоящая в дверях. — Ев, ты проверила?

Обе женщины смотрели на него с удивлением.

— А работа? — спросила Ева, застыв с пачкой пельменей в руках.

— Я отпросился, — соврал Егор и встал. — Что вы уставились на меня? Начинаю новую жизнь!

— А со старой что? — спросила Ева.

— А со старой покончено, — сказал Егор, неожиданно для себя рванулся и поцеловал ее в губы.

Она пахла ванилью и кофе. Хотелось сжать ее всю и подмять под себя, прямо руки чесались. Никогда не думал, что мне нравятся такие женщины, размышлял Егор, стоя в ванной с включенной водой, — а может, это и не мне.

Машка уехала поздно. Егор не мог дождаться, когда его сестра — эта вредная и тощая селедка (Егор бы, конечно, в прошлой жизни запал на нее, не будь она его сестрой, а она и не была) — свалит и оставит их с Евой вдвоем. Андрюша уже спал в кроватке (за весь вечер Егор так ни разу и не подошел к ребенку — то, что ему нравилась «новая» жена, так поразило его, что разбираться с ролью отца Егор решил позже, например завтра).

Егор наклонился к Еве и уткнулся носом ей в шею. Пахло приятно. Пóтом и мылом.

— Сегодня был настоящий шизодень, — сказал Егор голосом Александра. — Так устал.

— Да, ты какой-то сам не свой, — согласилась Ева, обняв его за голову.

Егору показалось, если она прижмет посильнее, он перестанет дышать. Поэтому он быстро поднял голову, как будто вынырнул из-под воды, и поцеловал ее. Она ответила. Целовалась жадно.

Егор задрал на ней платье. Влажная и горячая кожа — везде. Обычно женщины у Егора были холодные, чуть что — в мурашках.

Он удивлялся своим новым предпочтениям, своему влечению к абсолютно чужой, незнакомой женщине, которая совсем ему прежнему не понравилась бы, своему новому телу, имени, азарту, снова растущему в нем, прямо как опухоль, как соблазн, — быть кем-то другим, стать кем-то другим настолько, чтобы забыть себя.

Но забыть себя удалось лишь на время. Пока Егор в теле Александра был в теле Евы, он еще как-то мирился с реальностью менеджера. Как только наваждение кончилось, Ева показалась ему чужой. Однажды он читал где-то, что любовь — это когда тебе нравится, как пахнет женщина после любви. Потому что до — работают другие законы. После любви Александр попил воды и лег спать, шумно дыша. А утром Ева ему надоела. Все еще горячая, она, не проснувшись толком, ластилась к нему, а ему хотелось вскочить и бежать на кухню. Почему-то ужасно не терпелось показать Еве нового мужа, человека, который умеет готовить завтрак так, как никто другой ей не приготовит. Но сначала (так сказала Ева) надо накормить Андрюшу. Егор прокручивал в голове варианты быстрых детских завтраков, но, встретив мальчика в коридоре, испугался: он никогда так часто и близко не видел детей, тем более не мог осознать, что этот ребенок его. Андрюша смотрел в упор.

— Поклужи меня, пап, — попросил он, и Егор поразился, что ребенок трех лет уже так много понимает и может сказать. В представлении Егора, трехлетка — это животное, которое умеет только есть и орать.

Егор неуклюже поднял Андрюшу Александровыми крепкими руками и очень осторожно покружился вместе с ним.

— Мало, — разочарованно сказал Андрюша, и Егор повторил упражнение.

— Медленно, — сказал Андрюша, и Егор понял, что безнадежен.

— А ты умный парень, да? — спросил Егор и поставил мальчика на пол. — А давай мы с тобой завтрак приготовим?

— Это как?

— Ну, возьмем яйца, овощи, немного пошаманим…

— Не, — отрезал Андрюша. — Поклужи.

— Я иду готовить завтрак, Андрей, — твердо сказал Егор. — Или ты со мной, или… иди поиграй.

Лицо Андрюши сморщилось в готовности зареветь.

Егор испугался, что тот своим ревом разбудит Еву, а сюрприз портить было никак нельзя. Он взял мальчишку на руки и понес на кухню.

— Давай, значит, так, — предложил Егор неуверенно. — Я буду тебе говорить, что доставать из холодильника, а ты будешь доставать?

Андрюша кивнул, шмыгая носом. Рыться в холодильнике было интереснее, чем играть.

— Стоп, — вдруг вспомнил Егор. — А где собака?

— Какая собака? — удивился Андрюша.

— Ну у нас же была собака… Вчера.

— А, это теть-Машкина, — буднично сказал Андрюша и открыл холодильник. — Что достать?

Дни катились, как вагоны по рельсам, все одинаковые. Егор дегустировал жизнь Александра, и она ему нравилась все меньше.

Утром он ехал на работу — долго, муторно, стоял в пробках или висел на поручне в метро, потом делал в офисном автомате плохой кофе, морщась, выпивал его, перекидывался необязательными репликами с коллегами и садился писать отчеты.

Такой скучной (и спокойной) работы не было у него никогда. Он отчаянно тосковал по кухне, по бесконечному авралу и стрессу, по придурочному шефу, по окрикам, которые всегда заглушали даже кипящее масло, по шуму вытяжки и звону посуды.

Он рассматривал свои (не свои) чистые белые руки без единого шрама и ожога и не понимал, что забыл в этом теле.

Приходя домой с работы, кидался на кухню и оттеснял Еву от плиты. Жена легко сдавалась — готовить она не любила и не умела. Егор отрывался: извел все запасы, заказывал мешками продукты, подавал ей все новые и новые свои изобретения, иногда жестко палился — забывал (не знал), что Ева не любит тунец или что от авокадо у нее болит живот. Постепенно запоминал: Андрюше надо мелко крошить, Еве мясо прожаривать до состояния подошвы, пытался объяснить ей, что в стейке прожарки медиум не кровь, а сок, но Ева не особенно интересовалась вопросом.

— Что с тобой происходит? — однажды спросила она, когда вместо того, чтобы заказать пиццу, как они всегда делали по пятницам, он стоял и месил тесто для пиццы самостоятельно.

— А что? — удивился Егор. — Мне просто нравится готовить самому.

— Да ты яичницу раньше не мог себе сам пожарить! — восклицала Ева. — Тебя как подменили.

Егор целым Саней вздрагивал, боялся, что разоблачат.

— Да просто у нас мастер-класс был на корпоративе. — Егор пару раз и правда проводил такие мастер-классы для офисных воротничков. Показывал им, как мариновать и готовить стейки, как резать овощи, как замешивать соуса. — И мне понравилось.

— Но ты готовишь как профи…

— Да я на ютубе уроки посмотрел просто…

Ева, прищурившись, разглядывала нового мужа.

— Иногда мне кажется, — говорила Ева, стоя в дверях кухни, сложив руки на груди, — что ты помешался на своей готовке.

— Смотри, — говорил Егор, не отрываясь от сковородки, — я сейчас положу этот лук в сотейник, он час будет кипеть и в итоге карамелизуется.

— Ты псих, — качала головой Ева и уходила спать.

Андрюша к Егору почти не подходил. Как собака, он чуял подмену, плакал, когда Егор брал его на руки и тащил на кухню. Пусти меня, пусти, кричал мальчик, и Егор отпускал его. Андрюша убегал, потом приходил и тихо стоял у стола. Он рассматривал отца издалека, как будто искал в нем прежнего.

— Папа не умеет готовить пиццу, — упрямо говорил всевидящий Андрюша. — Папа иглает со мной в лего.

Егор не хотел играть. Он знал, что мальчика нужно хорошо кормить, и кормил — откармливал, как румяного поросенка.

Друзья Сани, которые постоянно названивали и звали его с собой то на дачу, то в лазертаг, то на футбол, тоже постепенно сдались и иссякли.

Пошли слухи. Мужики говорили, что он, как баба, все время у плиты.

Ева закатывала глаза и сообщала, что перед людьми стыдно.

Егор не понимал: тебе стыдно, что у меня появилась страсть? А ты знаешь, что шефы всех ресторанов — мужики? Лучше быть бабой, говорил Егор, перемешивая нисуаз в салатнике, чем тратить свою жизнь на эти долбаные таблички и костюмы.

Ева устало говорила: я не люблю тунец, сколько раз это повторять.

Ева говорила: но ты не шеф. И хуже всего, что это было правдой в обеих жизнях.

Егор молча открывал мусорный бак и выворачивал туда салат.

Он ложился в постель и возвращал Александру его жизнь — остатки жизни. Он гладил и мял Еву, прижимался к ней и плакал.

Ну что ты, Сашенька, шептала Ева, и Егору ужасно хотелось сказать, что это не он.

И снова наступала пятница. Егор не хотел больше готовить пиццу, он не хотел идти на работу, он устал врать и ошибаться. Ему казалось, что вместо дегустации он ломает жизни — свою, Сани, Евы и Андрюши, который теперь отказывался есть.

Когда Егор ставил перед ним тарелку, мальчик морщился и говорил: опять невкусно. И даже не пробовал.

Семья, которую он пытался кормить и сделать своей, его отторгала. Как отторгает тело чужой пересаженный орган.

Саня Егора не хотел. Егор не хотел Санину жизнь. Егору время от времени нравилась Санина жена — этого не отнять. Но он меньше всего хотел застрять в Сане навсегда.

— Сегодня с пацанами пойду, — неопределенно сказал Егор Еве, не зная, вернется ли. На всякий случай следовало попрощаться.

Ева так обрадовалась, что даже не стала спрашивать, с кем и куда.

— До завтра? — радостно спросила она.

— Возможно, — ответил Егор, поражаясь ее внезапному оживлению.

— Так я бутерброды сделаю тебе, а то вы на дачу ведь?

Ева сама дорисовала себе картину идеальной прежней жизни, схватила контейнер и пошла к холодильнику, но на полпути замедлилась:

— А… Или ты, может, хочешь сам?

Егор взял контейнер из ее рук и поставил на стол.

— Не переживай, — сказал он и прижал Еву к себе. — Мы закажем готовое.

Он поцеловал ее в лоб, а потом в шею. Она пахла ванильным гелем для душа. Как только что испеченный кекс.

— Я буду скучать по тебе, — сказал Егор и внезапно почувствовал себя любовником, который бросает замужнюю женщину без любви.

— Ничего, мы завтра все наверстаем, — сказала Ева и подтолкнула его к выходу.

— Да, надо… наверстать, — сказал Егор.

Тут по сценарию не хватало только собранной сумки, но сумок у Егора не было. Все вещи в этом доме были чужими.

— Андрюше передай… — начал было Егор, а потом осекся. Ничего не нужно передавать сыну, у которого ты отнял отца.

Из дома Сани Егор отправился прямо на «Новослободскую». Вербовщиц возле дегустационного центра сегодня не было, пришлось идти самому.

Этаж он примерно помнил, но все равно перебрал несколько. Дальше немного погулял по гулким пустым коридорам, обложенным дешевой плиткой и заставленным кадками с цветами, которые, по обыкновению, хорошо растут в присутственных местах типа поликлиник и вокзалов.

Наконец нужная дверь — с табличкой: «Дегустация».

Егор влетел в нее и наткнулся на Цербершу у входа.

— Реклама не нужна, — сказала Церберша, и Егор понял, что в своем костюме менеджера по маркетингу он выглядит как коммивояжер.

— Я не… — попытался возразить Егор, но Церберша продолжала:

— И сковородки мы не покупаем.

Это заставило Егора улыбнуться, но Церберша поняла его улыбку иначе:

— И о Боге я поговорить не хочу.

— Да подождите вы! — наконец выкрикнул Егор. — Я был у вас месяц назад. Прошел дегустацию. Мне нужно обратно!

— Куда? — удивилась Церберша. — Обратно.

— Ну. В себя. — Егор понял, что не знает ни как назвать это правильно, ни как объяснить, что с ним произошло. — Мне нужно…

«Обратно в мое тело», — хотел сказать Егор, но понял, что, если Церберша не в курсе, она сразу же запишет его в сумасшедшие. Действовать нужно было осторожно.

— Хорошо, — сам себе сказал Егор. — Начнем сначала. Я проходил у вас дегустацию. Есть вопрос. Могу я увидеть женщину, которая привела меня сюда?

— Откуда я знаю, кто привел вас сюда? — спросила Церберша, и вопрос был справедливый.

— Ну, может быть, можно по камерам посмотреть… Или… ну сотрудницы же есть у вас? Те, которые на улице?

— Молодой человек, — холодно сказала Церберша, — я не знаю, что вам нужно, но мы сегодня не работаем. Технический перерыв.

Тут одна из дверей в глубине открылась, и Егор увидел ту самую женщину неопределенного возраста.

— Вот! Вы!

Егор кинулся через Цербершу, которая пыталась схватить его из-за конторки, и вцепился в руку женщины.

— Вы помните меня?! Мне нужно с вами поговорить.

Женщина смотрела на Егора непонятно: помнила или нет — сказать наверняка нельзя.

Церберша стояла за его спиной и неясно что собиралась делать: не то вязать его, не то выгонять.

— Пожалуйста, — сказал Егор, понимая, что сейчас ему бы очень пригодились продажные Санины скиллы. — Вы привели меня на дегустацию, дали мне другую личность, я хочу все вернуть назад, понимаете?

— Все нормально, — сказала женщина Церберше и аккуратно взяла Егора за локоть. — Пойдемте.

— Я не буду спрашивать, как вы это делаете, — сказал Егор, когда они зашли в уже знакомое помещение для дегустаций. — Я даже готов признать, что это было интересным приключением. Но верните все назад, пожалуйста.

— Я не могу, — спокойно сказала женщина. — Это временно необратимо.

— То есть как? — растерялся Егор. — Что значит «временно необратимо»?

— «Необратимо», — медленно, как на уроке, сказала женщина, — значит, что до завершения цикла дегустации я не могу вернуть вас обратно в ваше тело. Там, в той жизни, вас больше нет. Нет вашего физического тела.

— А где оно? — Егору все еще казалось, что это какой-то розыгрыш, нельзя же так просто взять и выселить его из собственного тела, а оболочку просто уничтожить.

— Давайте считать, что вы умерли и вас пересадили в другое тело, — все так же спокойно предложила женщина.

Звучало чудовищно.

— Но я же не умер… — сопротивлялся Егор.

— Да как сказать. Считайте, что умерли. Вам дали шанс на другую жизнь. В другом теле. Ну, знаете, чтобы не с нуля.

Внутри Егора, внутри Александра рос гнев.

— Выходит, вы отняли у меня мою жизнь.

— Мы дали вам новый шанс.

— Мне не нравится это тело.

— Ну, молодой человек, у нас не магазин. Никто не выбирает, где ему родиться в следующий раз.

— Вы издеваетесь?

— Поймите, вы согласились на дегустацию.

Женщина смотрела на него как на ничего не понимающего дурачка. Егор внимательно и злобно рассматривал ее утомленное лицо и думал, что лет ей все же немало. Что тело бы ей поменять. На бейджике, приколотом к ее медицинскому халату, было написано: «Инга Валерьяновна». Егор вспомнил, что уже видел это имя.

— Инга Валерьяновна, — Егор выдохнул и решил попробовать еще раз, — а этот человек… в чьем теле я нахожусь, он согласился на… как это назвать. Донорство?

— Каждый, кто соглашается на дегустацию, становится донором.

Егор представил Александра, который шел себе мимо метро «Новослободская» после работы, расстроенный тем, что… Егор не мог придумать, чем был бы расстроен Александр, как и не мог понять, что тот мог делать в этой части города.

— Получается, мое тело вы уже тоже кому-то отдали, верно?

— Получается, так.

— Кому?

Под ключицей больно заныло. Егор представил, что кто-то другой сейчас пользуется его руками, его ногами и, глядя в зеркало, видит его лицо. Егор попытался представить, какое оно, и с ужасом понял, что не помнит. Как он выглядел? Каким человеком он был? Он помнил каждый шрам на своих руках, потому что смотрел на них чаще, чем на свое лицо.

— Мы не предоставляем такую информацию, — сказала Инга Валерьяновна.

Хорошо хоть, у меня не было жены, подумал Егор.

— Сколько длится цикл?

— По-разному. От двух лет и дальше, зависит от результата. Что-нибудь еще?

Егор понял, что одного его желания будет недостаточно и два года спустя, так что тянуть волынку смысла нет.

— Да. Я хочу пройти еще одну дегустацию. Мы можем сделать так?

— Теоретически, — сказала женщина. — Но, во-первых, должна быть веская причина, а во-вторых, у нас сейчас нет необходимости в респондентах вашего типа.

— Какая причина считается веской? — спросил Егор.

— Вам грозит опасность, вы попали в тяжелые условия…

Егор представил Еву, теплую Еву и маленького Андрюшу, и горестно подумал о том, что эти условия вряд ли можно назвать тяжелыми; а еще неожиданно о том, что со следующим «папой» им может не так повезти. Что, если он будет насильником? Психом? Не будет уметь готовить?

Он даже на секунду подумал оставить все как есть, но вдруг за спиной Инги открылась дверца — та самая, из которого мужик с идиотскими усами протягивал Егору еду и напитки во время дегустации. Из окошка показалась рука в синей перчатке, и на столе появился стакан.

Азарт — вот что Егор любил в себе больше всего.

Он вскочил со стула, схватил стакан и одним махом выпил его содержимое.