Дегустация

Основное блюдо

Егор, запертый в теле Елены (неплохом в принципе, Егору нравилось: он часто поглаживал себя и находил это прекрасным), постоянно кружил на эмоциональных каруселях — возможность нового опыта увлекала его, но между тем он утратил все: прежнюю уверенность, привычные жестикуляцию и голос, да и саму свою историю — никто не видел в Елене повара с большим опытом, человека, вообще-то, с золотыми по локоть руками. Теперь в его руках оказалась женская невзрачная судьба: неудачные связи, дурацкие свидания, разочарования, утраченные иллюзии, усталость от неприкаянности в новой стране, etc. В прошлом, помнил Егор, Елена была искусствоведом. Работала в музее, тщательно разбирала искусство на ингредиенты, могла рассказать о каждом и найти тот секретный, превращающий всякую работу в настоящий шедевр.

(Что-то схожее с работой повара, да?)

Егор решил, что это его и ее — их общая — отправная точка.

С таким вот резюме Елена отправилась на собеседование в ресторан этим утром.

В полуподвальном помещении пахло сыростью. Пока его вели длинными коридорами в кухню, Егор был уверен, что тут есть крысы и тараканы, что в длинных проходах прямо сейчас разрастается плесень, которой он дышит, что на плитах толстым слоем лежит жир, а в бакпосеве наверняка обнаружится не одна кишечная палочка.

Управляющий — суховатый мужчина с острым носом — мельком пролистал резюме.

— Извините, — он говорил медленно и громко, как с глухим, и выражение его лица было сладко-сочувственным, — нам нужен опыт. Мы бы взяли вас на кухню, но нам нужен работник с бэкграундом сушефа, понимаете. Руководить бригадой, творить. А у вас, к сожалению, только прачечная.

Егору хотелось кричать, что ровно этот опыт у него и есть, вы не поверите, а с другой стороны, он и сам не хотел здесь оставаться. Обидно — и только.

Сидя в своей угрюмой квартирке на окраине чужого города, Егор скроллил и скроллил ленту вакансий до боли в глазах, сам не знал, что хотел отыскать; стемнело, а он все еще был никем.

Он вышел прогуляться, прошвырнулся до реки и сел у воды. Мрачная, мрачная пропасть — вода звала его нырнуть, но он увернулся, спугнули огни проплывающего катера. Когда кажется, что все пропало, твоя задача — просто смотреть по сторонам. И по возможности замечать — спасение, катер, рекламу.

Реклама. Егор увидел ее не сразу. У Елены, как выяснилось, не слишком хорошее зрение. Это Егора, конечно, бесило отдельно — чужие физические характеристики сохранялись, что значило (и Егор этого боялся), что какие-то вещи он уже не сделает так хорошо, как раньше, просто потому, что у занятого им тела этих характеристик может и не быть.

Так вот, реклама. Светящийся столб. Внутри столба — картинки с разнообразными вычурными блюдами; отчаянно заныло в желудке — он вспомнил, что не ел с утра. Сначала решил, что это реклама ресторана, потом вчитался — а это призыв участвовать в кулинарном шоу, самом большом в стране, — так и написано, и он на удивление это понял. Нет, он не перестанет удивляться, что теперь владеет французским языком. Что его руки не такие сильные, как прежде. Что ему приходится каждое утро застегивать на себе лифчик. Что однажды какой-то мужчина… Хотя нет. Возможно, он решит вопрос как-то иначе. Но сначала, сначала — нужно доказать всем, что он хороший повар. Большой талант. Что это его работы достойны быть под стеклом светящейся тумбы.

Егор достал телефон, сфотографировал постер и уверенной походкой отправился домой.

Записаться на шоу оказалось довольно легко: Егор с удовольствием и растущим возбуждением заполнил длинную анкету, старался изо всех сил, кропотливо расписывал свои гастрономические откровения, что любит готовить дома, с какими кухнями знаком. Он уже почти не удивлялся тому, как легко ему стали даваться длинные сочинения, но до недавнего времени он и пописать мог стоя за деревом, а теперь нет, так что просто не нужно и сравнивать.

Словом, работа была проделана и оставалось только ждать. Егор не сомневался, что он пройдет хотя бы как человек интересной судьбы — жаль, не мог рассказать в анкете о своих перевоплощениях, но и без этого он казался себе весьма неплохим кандидатом.

И действительно, через несколько дней (пустых, не заполненных ничем, кроме ожидания и рилсов) ему позвонили. Коротко поздравили с прохождением отборочного тура, поинтересовались его доступностью в день проведения съемок и направили на электронную почту памятку о том, что взять с собой и куда приехать.

Егор сначала долго смотрел на присланный файл и не мог поверить, в такие вещи не веришь сразу, даже если с самого начала был уверен, что так оно и случится.

Съемки через три дня. Егор записал дату себе на ладонь (то есть на ладонь Елены) и долго ее гипнотизировал, пока она не начала расплываться перед глазами. Егор перевернул ладонь и понял, что пора сделать маникюр, — как обрезать такой длины ногти, он не знал, к тому же готовить нужно красивыми руками — наверняка там будут крупные планы.

О господи, блядь, подумал Егор, а где тут вообще делают маникюр и сколько это может стоить?

На маникюр их с Еленой взяла молодая тайка на улице Сен-Дени, которая, даже на непросвещенный Егоров взгляд, делала что-то не так. Обрабатывая машинкой, она то и дело обжигала и ранила тонкие Еленины пальцы (а какие еще должны были быть пальцы у искусствоведа?). Елена тихонько повизгивала.

Когда тайка стала ковырять тонкую кожу Елены острой лопаткой, Егор вскочил и сказал, что, пожалуй, достаточно. Он живо представил, как его руки — руки Елены — будут в кадре в кровавых ранах и заусенцах, и написал в сообщество «Русские в Париже»: «Девочки, посоветуйте маникюршу». Намеренно слащавое «девочки» выглядело само по себе как мем, который привел Егора в смущение, так наигранно и нелепо это звучало.

Под его сообщением зазвенели смайлики, кто-то отругал его за слово «маникюрша», дескать, правильно «мастер по маникюру», а потом прислали все-таки контакт какой-то Танюшки-1998. Танюшка-1998 принимала на дому. Жила она в маленькой каморке, очень похожей на жилье Елены, и вообще, как уже успел заметить Егор, все здесь жили примерно так. Каморка располагалась на низком цокольном этаже, из-за чего складывалось полное ощущение, что Елена и мастер по маникюру Танюшка сидят прямо на оживленной улице.

Танюшка-1998 оказалась очень болтливой, Егор волей-неволей узнал многое: где принимает хороший русскоговорящий гинеколог, в какие дни цикла лучше сдавать мазки; какой вопиющий случай был у стоматолога намедни — он вскрыл зуб и положил в него мышьяк, кто так делает вообще, технологии давно уже другие, он бы еще «Новичка» подкинул; а одна девочка вчера видела Земфиру и Ренату, они шли по улице той, знаешь, где еще дом с колоннами; а в армянский магазин завезли пельмени «Под водочку», и в них, конечно, мясо так себе, скорее всего куриное.

На информации про пельмени Егор взбодрился и прикинул, что в самом деле было бы здорово приготовить на конкурсе пельмени, потому что, если так подумать, это блюдо корнями уходит во многие кухни и те их адаптировали под себя. И внутрь теста можно положить ведь что угодно — и мясо, и рыбу, и сладкие начинки, и с соусами тоже можно играть до бесконечности, как и с самим, собственно, тестом, и с формой тоже — она может быть такая, что все офигеют. Егор перебирал: бывает «цветочек», «сатурн», «ракушка», «шестигранник» и «гребешок» — да чего только не бывает на свете.

Танюшка-1998 прервала его размышления окриком веселой птицы:

— Закончили, Ленк. С тебя двадцать еуро.

Ленк, а Ленк. Двадцать еуро, кстати, были почти что последними.

Егор вышел на оживленную улицу. Ногти на Ленкиных руках были ярко-красными, как азербайджанский томат в разрезе. Пусть так, подумал Егор. Привлекает внимание.

Следующие два дня прошли словно в тумане, Егор как заведенный смотрел разные кулинарные шоу, ставил на паузу и обдумывал каждый шаг: а сделал бы он так же или иначе? Он боялся подойти к плите, чтобы не сбить настрой, поэтому ел готовую еду из супермаркетных лотков и старался не пачкать посуду, чтобы не сбить лак.

В ночь перед шоу Егор не мог заснуть. Вертелся в кровати до рассвета, пока адреналин стучал в голову, а потом стал бояться проспать, поэтому встал и уставился в окно. Там занимался рассвет — бледный и совершенно пустой. Нужно было прогнать эту внезапную тоску, укол одиночества и потерянность. Ему нужна была страсть, энергия, волна. Он испугался, что не сможет себя проявить даже не потому, что не спал, а просто — не было настроения.

До телестудии добирался на метро с пересадками. Плутал в перекрученной паутине, думал о том, способен ли нормальный человек это запомнить. Дважды ходил кругами по переходам и чертыхался, боялся, что одежда окажется неподходящей, — в шкафу у Елены он нашел более-менее нейтральные джинсы и спокойный синий кардиган на белую рубашку. Джинсы немного давили в талии, но он надеялся, что на съемках дадут что-то более подходящее, — так и случилось.

В жаркой студии на него надели белые брюки, китель и фиолетовые кроксы, а гример даже нарисовал на Еленином лице какую-то красивую женщину. Егор подумал, что такой он Елену еще не видел, точнее — не видел таким себя.

Продюсер — дерзкая девчонка с ультракороткой стрижкой и серьгой в носу — в очень торопливом темпе рассказала участникам о том, что их ждет, Егор уловил не все, только главное — все выходят в кадр вместе, всего три тура, в каждом туре — свое сражение: закуска (по заданию), горячее (на выбор участника) и десерт (тут, кажется, нужно выбрать из заказов жюри). Участников — шестеро. Егор осмотрел конкурентов: трое мужчин, две женщины — паритет. Жюри — такие-то такие-то известные: шеф, критик, преподаватель. На каждое блюдо — час или чуть больше, конечно же, потом нарежут, это же не прямой эфир, вы понимаете, только самые яркие моменты. Потом в программу попадет только сорок минут из всего — а съемки будут длиться пять часов. Пять часов! Егор прикинул, сможет ли он выдержать пять часов после бессонной ночи, и адреналин шарахнул его. Еще мы снимем с вами интервью после каждого тура, с теми, кто вылетит после первого, — раньше, с остальными позже. Егор напрягся при слове «вылетит» — ему бы не хотелось. Да нет, он просто не должен. Нужно дойти до конца.

Динамичная череда кадров — резкие взмахи ножей, цветные брызги соусов, копошащиеся руки в муке, улыбки, всплески аплодисментов. Логотип шоу скользит по экрану.

Диктор (господин ведущий, голос за кадром): «Добрый вечер, дамы и господа! Вас приветствует третий сезон самого острого шоу Франции — Le Duel des Saveurs[3]! Сегодня — кулинарный батл с шестью участниками: три дамы, три кавалера и три тура, каждый со своей темой и неожиданными поворотами. Кто же станет новым главным шефом Франции? Давайте смотреть!»

Первый тур. Тема: «Полезные овощи». В студии оживленно. Камеры ловят яркие резные стойки, медный блеск посуды, таймер: «01:15:00», истерично-оранжевый свет. На поварских столах приготовлены сезонные овощи: артишоки, молодая спаржа, редис, белая репа, а в центре — гигантская миска с зеленым горошком и свежими травами.

Замир (ведущий, с микрофоном, нечеловечески бодрый): «Друзья, ваша задача — создать закуску, от которой жюри откроет рот, но не сможет сказать ни слова! Время пошло!»

А мы пока познакомимся с участниками: Анри — молодой повар с Лазурного Берега, знаменитый своими зелеными соусами; Мари — в прошлом преподаватель, теперь — кулинар-любитель, интересуется сыроедением; Клер — профессионал, мечтает о собственной кондитерской, а пока работает в школьной столовой; Пьер — веселый кулинар-энтузиаст из Марселя, специализируется на сложных блюдах из морепродуктов; Жюль — скромный пекарь из Бордо; Елена — искусствовед из Москвы (Россия), никогда не работала на кухне профессионально, но всегда считала, что еда — это искусство.

Елена (крупным планом, явно нервничает): «Я хочу удивить вас, но не использовать клише: ни щей, ни оливье! Сегодня — что-то принципиально другое!»

Кадры процесса приготовления: Анри ловко чистит спаржу, делает эмульсию из гороха с мятой. Пьер, напевая, натирает редис, обжаривает репу в сливочном масле. Клер вот что задумала: паштет из зеленого горошка с зернами граната. Мари мастерит тартар из моркови и огурца.

Камера наплывает, ведущий подстегивает участников: «Осталось пятьдесят минут!»

У Елены сложная задумка, ну-ка, посмотрим. Она говорит: «Сначала томим редис в масле с чесноком, затем взбиваем легкий мусс из спаржи, добавим пюре из груши, микрозелень сверху…»

Время от времени нервно кидает взгляд на часы.

Пальцы у Елены не дрожат, они быстрые, уверенные, еще этот красный маникюр, о-ля-ля. Вдруг уронила что-то, рассыпалась зелень, Елена спешит собрать, в голосе слышен акцент: «Боже, все летит из рук! Ничего, справлюсь. У меня всегда так: если криво началось — к концу выйдет идеально». Довольно здорово звучит, как вам кажется?

Кадр: время на исходе. Посуда звенит. Участники заняты презентацией: яркие пятна пюре на фарфоре, капли зеленого масла, мелкие лепестки съедобных цветов.

Жюри (давайте познакомимся): уважаемый шеф Ле Валь (седой, резкий подбородок); ресторанный критик Линда (очень красивая, в очках с острыми углами); смешливый Себастиан (преподаватель школы высокой кухни). И, конечно, Замир, господин ведущий турецкого происхождения (волосы уложены бриолином, улыбается во весь рот, ловко комментирует происходящее).

Закуски поданы.

Линда (пробует закуску Мари): «Эффектно, но немного скучно, какой-то тартар на фестивале ЗОЖа».

Зал хохочет. О боже, там же еще и зрители (но с ними мы знакомиться, пожалуй, не будем).

Ле Валь (пробует блюдо Елены): «Хм-м… удивительно свежо и одновременно сытно, чудный баланс, и эта игра температур!»

Жюри заинтриговано.

Замир (обращаясь к Елене): «Ну что, Елена, если победите — весь следующий год я буду есть только селедку в пальто!»

Зал хохочет.

Обсуждение закусок длится несколько минут. Виртуозный монтаж: лица жюри — то сосредоточенные, то довольные.

Объявление результатов.

Ле Валь (встает, громко): «Победа в первом туре… достается Пьеру! За сочетание смелости и уважения к продукту. Это очень французский подход, я бы сказал, классический французский, который мы теряем!»

Аплодисменты.

Реакция других участников: Анри пожимает плечами, Мари хлопает, Пьер кричит в камеру: «Я действительно всегда отношусь к кухне с уважением! Даже с любовью. А она отвечает мне взаимностью».

Камера на сосредоточенном лице Елены. «Я очень старалась, но недотянула. Ничего. Впереди еще два тура!»

Очень здравый подход.

Кстати, про второй тур.

Линда (самое сложное всегда достается женщинам) говорит: «К сожалению, на этом этапе шоу покидает Мари».

Мари со слезами на глазах: «Наверное, я выбрала неверную тактику».

Что ж, очень может быть. Теперь участников — пятеро.

Нарезка: участники комментируют первый тур. Клер: «Вроде справилась, но я спешила, в следующий раз нужно внимательнее работать».

Второй тур: «Горячее на выбор участника». Любое горячее, но за час.

Видна столешница Елены — на ней стерлядь, картофель, хлеб, свекла и яблоки. И еще что-то черное в бутылке.

«Kvas», — поясняет диктор.

Что ж это будет? «Привет из Поволжья, где смешиваются реки, сады и традиции», — говорит Елена, которая решила переосмыслить сочетание «рыба, картошка да хлеб» в формате высокой кухни, создав сложную композицию с яркой русской идентичностью и актуальной гастрономической подачей.

Анри — идет ва-банк, готовит филе дорадо с кольраби, планирует финишировать блюдо трюфельным маслом. Пьер — тушит свиные щечки с молодым картофелем, говорит, что это напоминает ему детство.

«Кто на что учился, — замечает Елена. — В смысле все мы родом из детства, но из разного».

Елена коптит картофель над тлеющими яблочными веточками, потом делает из него мусс и кладет облачной подушкой рядом с нежно подрумяненной на масле рыбой. На вкус должно быть сливочно, насыщенно, как из русской печи. Лицо у нее очень напряженное — камера внимательно фиксирует голосом Замира: «Она переживает, но контролирует процесс!»

Клер (за кадром, на фоне процесса): «Французская кухня — про детали, про нюансы… Стараюсь придумать что-то оригинальное».

Пьер сыплет шутками: «У нас в Марселе курица — только в большом жарком!»

Анри скатывается в овощное ризотто. Жюль тушит ягненка.

Время — на исходе.

Черный хлеб у Елены тем временем уже измельчен в крошку, перемешан с подсолнечным маслом и обжарен до текстуры «грунта». Им она посыпает блюдо вокруг — получилась такая аппетитная метафора русской земли. А вот и свекла замариновалась в сиропе с уксусом, медом и зернами кориандра — это добавит вкусу необходимую кислотность и глубину.

«Не может быть, что у нее нет опыта», — говорит Себастиан на камеру.

«Остался квасной соус-эспума», — говорит Елена туда же.

Замир: «О-ля-ля».

Эспума делается так: домашний квас уваривается со специями, превращается в пену и выдавливается точками по тарелке.

«Это отсылка одновременно и к русской трапезе, и к техникам высокой кухни», — говорит Елена, явно довольная собой.

Ле Валь внимательно рассматривает ее тарелку.

Остается совсем немного времени, но Елена успевает докинуть тончайшие слайсы зеленых яблок, сушеных и карамелизованных, чтобы добавить сладости. А сверху — веточка укропа.

Итого. На темной каменной тарелке лежат: стерлядь под углом, сбоку — картофельный мусс, вокруг «земля» из хлеба, на муссе — маринованная свекла и яблоки, подчеркивающие форму «реки». По периметру — темные точки квасного соуса, штрихи зеленого масла и укроп.

Елена объясняет жюри: «Это блюдо о детстве на Волге, где свежевыловленную рыбу ели с печенным в костре картофелем и хлебом, пили квас и закусывали сушеными яблоками».

Зал аплодирует.

Ле Валь комментирует выбор жюри: «Безусловно, Елена. Блюдо использует современные техники (эспума, муссы), требует внимательной балансировки вкусов, гармонично сочетает копченость, кислинку, сладость и хруст. Отсылка к русской кухне очевидна, а внешний вид и сочетание ингредиентов поднимают его на уровень гастрономии haute cuisine. Как будто готовил искусствовед!»

Зал хохочет.

Анри выбывает.

Елена счастлива: «Важно помнить свои корни, но не копировать. Во всем нужны фантазия и уникальность».

Жюль (за кадром): «Елена — темная лошадка, не знаешь, чего ожидать… Может, это и плюс, так интереснее».

Третий тур. «Десерт по заказу жюри».

Замир оглашает: «У каждого из наших уважаемых членов жюри есть к вам пожелания. Теперь, когда вас четверо… А можно я тоже закажу десерт? А то я только смотрю, как вы едите…»

Смех в зале.

Ле Валь: «Это будет справедливо. Я бы предпочел попробовать что-то с медом и цитрусами».

Линда: «Я люблю выпечку, но мне ее нельзя. Так что, может быть, получится что-то с лимоном, не слишком сладкое?»

Себастиан: «Какая-нибудь вариация фондана».

Замир: «А мне с ягодами что-нибудь. Раз уж мне разрешили. Скажем, с клубникой».

Участники вытягивают из слепой коробки каждый свой конверт. Елене выпадает «десерт с главным акцентом на лимон, не слишком сладко, современно». Она вздыхает: это сложно. К тому же Линда — строгая. И она еще ни разу ее не критиковала.

Пьер получает шоколад и перец, Клер — много ягод, Жюль — мед и грейпфрут.

Камера подсматривает огромным глазом. Елена разбивает яйца, делает лимонный курд, быстро пробует, морщится — слишком кисло. Добавляет каплю меда, цедру. Основание — тончайшее рассыпчатое сабле, сверху — лимонный воздушный мусс, безе, запеченное на крошке фундучного печенья, декор — букет из мяты.

Параллельно Пьер мастерит фондан.

Клер тщательно выкладывает на тарталетку ягоды, Жюль — мармелад на пюре.

Подходит Ле Валь: «Удивите нас!»

Елена (тихо): «Это напоминает мне что-то: чай с лимоном без сахара…»

Монтаж: участники заканчивают украшать свои десерты в спешке, зал ощущает накал. Время истекает.

Жюри дегустирует.

Жюри дегустирует.

Жюри дегустирует.

А, ну и Замир тоже дегустирует, повезло ему.

Сначала пробуют то, что сделала Клер («слишком просто»), потом очередь Пьера («чересчур сладко»), затем Жюля («интересно, но горчит»), наконец — тарелка Елены. Ярко-желтая, сверкает белоснежными волнами.

Ле Валь берет ложку — морщит нос, затем широко улыбается: «Это триумф лимона, дорогая Линда, кислотность на пике, сладость — все как вы заказывали!»

Линда добавляет (строго): «Спасибо, наконец-то на моих зубах не скрипит сахар, а от выпечки — только намек».

Себастиан, смеясь, восклицает: «Шоколад бы навеки покинул мое сердце, если бы Елена готовила мне лимонные десерты!»

Музыка достигает апогея.

(Рекламная пауза, конечно же, будет здесь — и особенно длинная. Утюги, стиральный порошок, сковородки, скороварки, детское питание, подгузники.)

Шеф Ле Валь выходит вперед к участникам: «Мы голосовали. Было много интересных идей. Но сегодня победитель — тот, кто сочетал элегантность и смелость, кто вывел горячее и десерт на совершенно новый уровень…»

Линда: «А вот с закусками еще стоит поработать!»

Шеф Ле Валь: «Поработает. В моем ресторане. Побеждает — Елена!»

Пауза. У Елены округляются глаза. Остальные аплодируют.

Елена в окружении жюри. «Я хочу сказать спасибо Франции — и России, ведь у вкуса нет границ!»

Ле Валь: «Сегодня Елена напомнила нам, что простой продукт в руках деликатного мастера становится произведением искусства».

Линда: «Вот за такие десерты я люблю свою работу!»

Себастиан: «Еще одно доказательство: кухня соединяет миры».

Замир (под финальный джингл): «Это было шоу Le Duel des Saveurs! До новых встреч и новых вкусов!»

Неделю после триумфа Егор провел сдержанно, как будто боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не оказалось, что все это ему приснилось. Но просмотр программы в записи, по телику, точно убедил его в том, что это и правда произошло. Егор смотрел жадно и не верил своим глазам, как будто ему показывают совсем другого человека, — впрочем, другого и показывали. На экране он видел Елену — ловкую, взмыленную, лукаво или растерянно смеющуюся. Он четко видел в ней их обоих — они проступали так, как обычно проступают мать и отец в лице ребенка.

Он видел свое мастерство и ее гибкость, свое упорство и ее деликатность, свою точность и ее умение подмечать детали. Он несколько удивлен тому, что в его голове вдруг возникло это детство на Волге, которого у Егора никогда не было. И никогда он не ел печеную картошку с яблоками и тем более речную рыбу с костра.

Воспоминания все перепутались. Егор пока еще мог различать свои — и наследственные, но с каждой минутой становилось сложнее. Как только он начинал обдумывать чужое, Еленино, воспоминание, он тут же проваливался в него и постепенно начинал ощущать — и запахи, и вкусы, и щемящее чувство, что это прошло.

Он знал, что скоро присвоит их все и перестанет различать, где он, а где она. Этот процесс слияния уже запущен. Ему нужно просто не сопротивляться. И перестать сравнивать. И стать Еленой — по крайней мере пока он занимает ее красивое легкое тело.

Глеб выходит из прачечной в девять ноль-ноль. Зачем он запомнил время — непонятно. На этот раз воспоминаний снова прибавилось, как будто с каждым переходом заполнялась в голове коробочка. В этот раз он помнит жену номер один (назовем это так), помнит жену номер два (Линда с каждой итерацией от него отдалялась все больше, а вот Геля исчезла с горизонта сразу — Глеб записал это рядом со временем, возможно, это тоже важно). Он не знает теперь, что важно, а что не очень. Что еще? Он пишет роман — это да, более того, он уверен, что придет домой (адрес уже «загрузился» в его голову), а текст его там поджидает. Приятно быть уверенным хоть в чем-то. Сегодня у Глеба неожиданно хорошее настроение, он надеется на то, что ход, предложенный Левиным, сработает, и теперь — в этой надежде — прогулки между реальностями даже доставляют ему некоторое удовольствие. Он вдруг соображает, что может творить какую угодно дичь — напиваться, заниматься сексом со случайными женщинами, нарушать закон, — а потом добежать до прачечной и безнаказанно исчезнуть. Невероятная, никому не доступная свобода стать кем угодно и не нести за это никакой ответственности. Не раскаиваться наутро, не жалеть о содеянном, просто делать что вздумается.

Теперь Глеб ощущает всю полноту жизни вокруг, но не как реальную тем не менее, а как декорацию. Как временное, ненастоящее, дополненную реальность. Как игру. «Пусть будет долгая игра» — где-то слышал такую фразу.

Статус Глеба также необъяснимо растет. Если в прошлый раз он был хорошо зарабатывающим сценаристом, то теперь он — главный редактор глянцевого лайфстайл-журнала. Одет он, конечно, как петух, но что поделаешь — этого требует новый статус. Временный, говорит себе Глеб, временный.

Первым делом он привычно отправляется к Левину. В этой реальности (пришлось погуглить) — профессору теоретической физики в Сорбонне. Статус Левина тоже растет, однако он неизменно вертится вокруг физики и преподавания. Так же как жизнь самого Глеба все равно остается так или иначе связана с текстами. Интересно, что нигде, кроме исходной реальности, он не был писателем, однако роман остается единственным стержнем всякой его жизни, меняющейся в несколько оборотов барабана, — и единственной его постоянной.

Глеб приезжает в Сорбонну аккурат во время занятий. Ему объясняют, в какой аудитории искать профессора, и он направляется туда, подпрыгивая от нетерпения. В аудитории многолюдно, свободные места — на галерке. Глеб запрыгивает по ступенькам наверх и, расположившись, смотрит шоу одного маленького седого человечка в жилетке, который стоит за кафедрой.

Левин, безусловно, великий лектор. Глеб не без удовольствия думает о том, что он и сам человек, должно быть, прекрасный, раз такой востребованный профессор каждый раз соглашается с ним поговорить и не гонит его взашей.

Во времена университетской юности Глеба на лекции никто не ходил. Аудитории стояли полупустыми, пока он и его товарищи зарабатывали первые деньги, раздавая у метро листовки или подрабатывая в рекламных агентствах стажерами. Глеб начинал именно с этого. Он подолгу стоял на улице, вручая бумажки, призывающие голосовать за очередную бессмысленную партию, потом рекламу какой-то стоматологии на районе, даже шарики надувал, стоя возле баллона с гелием. На шариках, конечно, тоже была чья-то реклама.

На следующих курсах работы было побольше. Глеб устроился стажером в крупное рекламное агентство. Там все ходили в клоунских джинсах, как Глеб прямо сейчас, пили дорогое бухло и употребляли. Глеб смотрел на них с восторгом и восхищением. Ему даже предложили однажды взять и придумать слоган для рекламной кампании каких-то страховщиков, и он сутки ходил из угла в угол и рифмовал строчки, ожидая, что гениальный креатив вдруг свалится на него, прямо как на героя «Generation „П“». Слоган в итоге он придумал и отправил на почту одному из креаторов, но тот так и не ответил. Вместо этого Глеба выслали в элитный продуктовый стоять на дегустациях. Он разливал в маленькие стопочки красное вино из коробки, нарезал кубиками сыр, люди подходили, ели и пили, а Глеб втирал им про уникальный букет этого вина. Какой букет может быть у вина из коробки, если только это не букет из картона, Глеб даже не спрашивал, сам он тогда пил «Ред Булл» и джин-тоник, хотя и вино часто переливал в бутылки из-под колы, а потом они с ребятами устраивали взрослые пьянки.

Пока Глеб предавался воспоминаниям, лекция кончилась, студенты зашумели и окружили Левина плотным кольцом. Глеб подходит с одной стороны, с другой и решает ждать, пока не рассосется. Он нервно поглядывает на часы. Рабочий календарь выкатил ему с утра расписание, в котором каждый час значились какие-то встречи и рабочие обязанности, и, хотя Глеб может позволить себе что угодно — не пойти на работу вообще или послать всех в жопу, его постоянно отвлекает шустрая ассистентка, которая без конца звонит ему, пишет и умоляет приехать в редакцию.

Глеб не знает, на сколько задержится в этой реальности. Так что принимает решение не действовать резко.

Левина удается вытащить из толпы примерно через двадцать минут. Профессор (вопреки ожиданиям) не имеет ни малейшего желания говорить с журналистом, но Глеб заверяет его, что это дело чрезвычайной важности и речь идет об уникальном эксперименте.

Левин приводит Глеба в маленький кабинет с большим столом и под завязку забитыми книжными стеллажами. Глеб впервые задумывается, что все эти книги — всего лишь часть интерьера и, прочитав единожды или не прочитав вовсе, никто из хранящих их больше никогда не откроет.

— Ну о чем вы хотели поговорить? — нетерпеливо спрашивает Левин. — У меня лекция через пятнадцать минут, а я даже не успел дойти до уборной.

— Простите, — быстро начинает Глеб, помня, как был неубедителен в прошлый раз. — Вы меня не помните?

— Нет, я вас не помню, — раздраженно говорит профессор.

— Конечно, — кивает Глеб. — Конечно, не помните. Послушайте, я уже третий раз говорю вам эти слова. Не удивляйтесь. И мы третий раз начинаем с того, что вы меня не помните. Тут такое дело. — Глеб выдыхает, как перед прыжком в воду, и говорит скороговоркой, стремясь заинтересовать собеседника быстро. Такая технология называется «продажа в лифте». — Я перемещаюсь между реальностями. В прошлой версии я пришел к вам и вы сказали мне, что должен быть маяк — beacon, который настолько уникален, что встречается в очень маленьком проценте всех мультивселенных, — и вот через него можно попасть в реальность, очень близкую к оригинальной. И я смогу вернуться домой.

— «Домой» — это куда? — спрашивает его Левин, отрешенно глядя в окно.

— В исходную реальность.

— Вы же понимаете, что исходная реальность — это лишь одно из свойств вашей памяти? Иначе говоря, фантазия. Вы можете назначить исходной любую реальность, и она все равно будет только версией.

— Подождите. То есть вы мне верите?

Левин пожимает плечами:

— То, что вы говорите, может быть правдой с той же вероятностью, с какой может быть ложью. Это и есть свойство фотона.

Левин устало смотрит на Глеба:

— Понимаете, я бы рад вам поверить. Мы можем еще поболтать, придумать маяк, допустим, это сработает (и я об этом не узнаю), но дело в том, что вы не можете попасть в ту самую реальность. Абсолютно каждое состояние частиц, из которых состоит Вселенная, порождает новую реальность в каждый момент времени. То есть параллельных реальностей настолько много, что попасть обратно в ту же самую — крайне низкий, невероятно низкий шанс. Конечно, может быть ситуация, когда вы попадете в очень близкую к одной из начальных реальность, — но все равно она не будет один в один оригинальной.

Глеб молчит. Левин проявляет внезапное дружелюбие и кладет руку ему на плечо:

— У меня нет идеи, что вы идиот, вы ведь довольно известный человек, даже я вас знаю. Я мог бы подумать, что вы обдолбались или что еще там у вас принято, в этих ваших светских кругах. Что ж, мне так не кажется. Я мог бы решить, что это какой-то пранк, но я вижу, что вы говорите правду. Однако же я не знаю, как отправить вас куда-то, о чем у нас обоих нет ни малейшего представления. Нет ни точки на карте, ни координат. То есть, строго говоря, неважно, верю я вам или нет, — увы, я просто не знаю, как вам помочь.

— Скажите мне, что может быть маяком. Возможно, теперь вы знаете?

Левин снова глядит в окно, размышляя.

— Знаете, есть такое выражение «физики и лирики»?

Глеб кивает, хотя Левин на него не смотрит.

— Считается, что это противопоставление, но вообще-то физики чаще всего романтики. И единственное решение, которое приходит мне на ум, — чувство истинной любви.

Глеб с удивлением смотрит на Левина.

— Смысл в том, — продолжает профессор, — что это настолько редкое событие, что для того, чтобы вернуться в оригинальную реальность или хотя бы близкую к ней, нужно зацепиться за маяк — за ту самую любовь, которая и будет проводником в эту реальность.

Выйдя от Левина, Глеб долго плутает по Латинскому кварталу. Пьет пастис за столиком какого-то кафе. Удаляет все непрочитанные сообщения с работы. Думает о самоубийстве. Сбрасывает звонки от ассистентки и в конце концов блокирует ее. Думает о дочери. Он не помнит ее имени, лица, у него лишь смутное ощущение, что в этом месте пробел.

Дома Глеб ложится на диван, не включая свет. У него закончились силы. Эта игра окончательно вымотала его. Еще такой воодушевленный с утра, к вечеру он снова оказывается под тяжелым прессом тоски.

Глеб щелкает каналы, вдруг видит знакомое лицо. Господи. Линда на экране — это что? Фантазия? Галлюцинация? Сбой матрицы? Он всматривается внимательнее: кулинарное шоу. На французском языке. Глеб не слушает, о чем они говорят. Только поверхностно выхватывает какие-то слова. Линду показывают не так уж часто, но он успевает прочесть титр внизу экрана: Линда Дюпрэ, ресторанный критик. Впрочем, а что, критиковать у нее всегда выходило хорошо. Глеб некоторое время подумывает, что сделать — как остановить это видео, чтобы рассмотреть Линду получше, вспоминает даже, как в детстве записывал телепрограммы на видеокассеты. Иногда прямо вот так — кидался, хватал кассету, вставлял в видик и нажимал на rec. Однажды он записал концерт «Ляписа» на «Римские каникулы», влетело от отца. Глеб задумывается, точно ли он имеет в виду своего отца или отца того персонажа, каким он стал теперь. Глеб задумывается, может ли он быть уверенным, что это его воспоминания, а не того Глеба, который живет здесь и сейчас. И как отличить одно от другого, если он не слишком-то хорошо себя помнит. Глеб думает, а в этой ветви реальности он, Глеб, наверняка ведь тоже жил как-то до этого дня? А как?

Голова начинает болеть. В шоу побеждает какая-то русская девка с розовыми волосами.

Глеб думает, что девка ведет себя неестественно, что ее движения — резкие, что она ходит размашистой мужской походкой. Но розовые волосы… Надо бы взять ее в роман, думает Глеб, хороший персонаж, выпуклый.

Глеб смотрит на Линду. Он никак не может остановить это видео и, вообще, к сожалению, почти ничем не управляет. Глеб чувствует бессилие, совершенно противоположное утреннему подъему.

Он расстегивает джинсы — все те же, клоунские, с какими-то стразами, рванью и вышивкой. Никогда бы такие не надел, но стоит признать, что его задница в них хорошо смотрится.

Глеб решает расслабиться в гораздо более удобной для этого обстановке, чем в самолете.

Глеб ловит себя на том, что помнит самолет.

Он закрывает глаза. Розовая девка по телику говорит, что она не верит своему счастью, Линда (он слышит ее голос и снова открывает глаза) отвечает, что это заслуженно.

Глеб принимается за дело.

Он представляет себе сосредоточенное Линдино лицо, она всегда становилась такой серьезной во время близости, и рот у нее всегда был открыт, и она смотрела на него — затуманенным жадным взглядом.

Он представляет, как она садится сверху и упирается в его грудь ладонями. Он запрокидывает голову назад, она его целует. Выходит хищно.

Линда двигается на нем медленно, не закрывая глаз, не переставая на него смотреть, и все это с очень серьезным, почти академическим выражением лица.

А потом она начинает двигаться быстрее и быстрее, перед его глазами вертится, вертится барабан, мелькают разноцветные шмотки, которые лучше бы не стирать в один прием.

Линда что-то кричит, да, она кричит, смеется, смеется — это уже после, после она всегда смеялась и прижимала его голову к своей груди так, что он не мог дышать, он задыхался, но пускай, он задержит дыхание, к черту, не страшно, так лучше, и несколько секунд нет ничего, кроме запаха ее влажной горячей кожи.

Глеб заканчивает вместе с джинглом этого дурацкого шоу. Он с трудом разлепляет глаза и смотрит в телевизор, там уже идет рекламный ролик. Утюги, пылесосы, кухонный измельчитель, распродажа в «Казино», детское пюре, подгузники. Он берет со стола салфетки. Вытирается, натягивает трусы и клоунские джинсы, встает и подходит к окну, чтобы закурить.

На экране мелькает реклама: разноцветные наушники для подростков, подростки ездят по экрану на скейтах — от одного угла до другого.

Ее зовут Ариша, думает Глеб. Эта мысль въезжает в его голову, как поезд, прибывший на вокзал.

Мою дочь зовут Ариша.