Дегустация

Дижестив

— Ну и че? — спросил Кирилл, когда они с Лу развалились на диване за столиком.

— Ниче, — ответила Лу, глядя в меню. — Я роллы хочу.

Кирилл на всякий случай достал из кармана телефон и сверился с остатком на счете. Да, небогат. Этого следовало ожидать.

— Только не сет «Император», — осторожно уточнил он.

— Мне пофиг, — фыркнула она. — А ты деньги вообще зарабатываешь?

— Я… — Кирилл умолк, потом пожал плечами. — Ну я начинающий врач. Наверное, они немного зарабатывают.

Лу посмотрела на него с сожалением.

— Надеюсь, ты не рассчитывала найти богатого папика? — спросил Кирилл.

— На папика ты не тянешь, — усмехнулась Лу.

— Тоже верно.

Они заказали две порции недорогих роллов и чай — Лу высыпала в чашку сразу два стика с сахаром.

— Так много сахара вредно, — неожиданно вставил Кирилл и понял, что это что-то новенькое. Егор бы так никогда не сказал — не насрать ли ему, сколько кто сыплет сахара?

Лу смерила его презрительным взглядом. Очень взрослым и очень женским. Кирилл отвел глаза.

— Так почему ты со мной-то таскаешься? — спросил вдруг, прервав затянувшуюся паузу. — Я, если честно, не нуждаюсь в компании.

Лу долго не отвечала. Казалось, она водит ложкой по стенкам чашки не просто так, а рисует какую-то важную картину.

Молчание было вязким.

— Тебе негде ночевать? — снова пристал Кирилл и мгновенно почувствовал себя банным листом на жопе. Если бы можно было описать это чувство.

— Есть где. Но я туда не хочу, — наконец ответила Лу.

— С родителями поссорилась?

— Это они между собой ссорятся. А меня… Как будто просто не существует. Мама бесится, папа пропал. Типа уехал «подумать о жизни».

Она смотрела не на него, а куда-то в чашку. Кирилл испугался, что она заплачет.

— Что-то со мной не так, видимо, раз они оба двинулись.

— Да ты че! Ты-то при чем! — Кирилл поспешил сказать это так убедительно, что прозвучало фальшиво.

— Да, все так говорят, — скривилась Лу. — А ты че, психолог?

Кирилл задумался, прислушиваясь к своим новым данным.

— Нет, — сказал он. — Я нейрохирург. Буду.

Лу посмотрела на него с интересом:

— Короче, мне сейчас просто нельзя одной, окей? Но, если ты против, я уйду. Хотя мне безопаснее быть где-то не одной.

Кирилл вспомнил себя — вечно одинокого в своих увлечениях Александра, несчастную Елену в начале их совместного пути, безнадежного Егора, в конце концов, — в каждом теле одиночество было разным, но всегда ощутимым.

— Никто тебя не гонит, — сказал он, стараясь добавить твердости голосу. — Ночевать пойдем куда-нибудь вместе, но не домой — найдем хостел.

Лу улыбнулась:

— Я, кстати, вообще незаметная, если что — могу и не разговаривать. — И она изобразила, как закрывает губы на замочек.

Кирилл рассмеялся.

Он больше не задавал вопросов, не спрашивал, почему бы ей не пойти к подружкам? Забавно, что ее одиночество так совпадало с его собственным. Пускай, философски раскинул мозгами Кирилл, человеку ведь иногда нужен кто-нибудь рядом — не психолог, не родитель, а кто-то совсем чужой, с кем можно придумать себе другую судьбу, не перевоплощаясь… (Возраст, конечно, дает о себе знать. Егора бесил некоторый пафос в мыслях Кирилла, но он твердо решил с этим мириться. Быть Кириллом полностью. Бесячим сопляком!)

На ночь Кирилл снял крохотную комнату в хостеле. Номер, в котором стояли только две двухъярусные кровати, отделенные друг от друга занавеской, был жалким и неуютным. Кирилл спал плохо — ему то и дело снились чужие воспоминания: менеджерские сделки, тонкие руки Елены, к которым он почти привык, густой запах корицы и Линдин голос, зовущий из глубин памяти.

Когда Кирилл проснулся, Лу уже рылась в своей торбе и чистила зубы над чашкой, усевшись на полу.

— Ты чем вообще собираешься заниматься? — спросил он. — В школу тебе не надо?

— Сейчас каникулы, — отозвалась Лу с щеткой во рту. — Заканчивай меня допрашивать.

— Я только начал. А мать твоя разве не будет тебя искать?

— Ну все, ты меня достал. — Лу взяла подушку и кинула в Кирилла.

Тот увернулся, и подушка шмякнулась на кровать.

— О, спасибо, теперь у меня две, — наигранно бросил Кирилл и лег обратно. — Разбудишь, когда будет что рассказать.

Лу задернула занавеску.

— Никто меня искать не будет, — отрезала она. — И мне не нужен психолог, второй раз тебе говорю.

— А что тебе нужно? Второй раз тебя спрашиваю.

— Ну просто побыть рядом с кем-то, кто реально знает, что внутри человека бывает полный капец, и не делает вид, что это фигня.

Кирилл внезапно понял — она увидела в нем какого-то соратника по несчастью, собрата…

Медбрата! Блядь!

Кирилл вскочил с кровати и стал судорожно одеваться.

Лу посмотрела на него:

— Ты чего взбесился?

— Опаздываю я!

— Куда?

— На работу. Блин, на практику. Все вместе, короче.

— И где ты работаешь? Об этом, кстати, я тоже вчера уже спрашивала.

— Но вот видишь, какая у нас с тобой несовершенная коммуникация. Никак не складывается.

— Ты еврей, что ли?

— Это почему?

— Не знаю. Никогда не отвечаешь на вопросы. Так мать отцу говорит, что он еврей, поэтому…

— Послушай, подруга, будет здорово, если ты тоже начнешь собираться в темпе вальса.

— А куда мы идем?

— В больницу.

— Ты болен?

— Я врач! О боже.

— А, точно. Нейро… чего-то там, я вспомнила.

— Нейросеть.

— Очень смешно. Вызовешь такси?

— Э, у меня только на метро.

— На метро так на метро, — пожала плечами Лу. — Вообще, надо что-то делать с тем, что ты нищеброд.

— Между прочим, это из-за тебя мы сегодня ночевали в хостеле, я мог бы и сэкономить. Еще претензии?

Лу хмыкнула, и они в молчании отправились к метро.

В больнице была обычная суета на входе. Кирилл наказал Лу тихо сидеть в приемном покое, и та, бросив свою торбу на железную скамейку, развалилась, выставив ноги в тяжелых рельефных ботинках.

— Ноги подбери, — сказала ей уборщица, влажной шваброй заметая грязь под скамейку.

— Жди меня тут, — сказал Кирилл, — я узнаю, что там к чему, и вернусь.

Лу закатила глаза.

— Смотри, приберут тебя сейчас, решат, что у тебя припадок.

— Сам ты припадок, вали уже. — Лу сняла ботинки и села на скамейке по-турецки.

Кирилл покачал головой и побежал к лифту.

Лу показала ему вслед сердечко двумя пальцами и уставилась в телефон.

Кирилл вернулся через полчаса в голубой форме — футболка, штаны, кроксы.

— Модный такой, — сказала Лу. — И че, какой план?

— План такой, — сказал Кирилл. — Сейчас ты наденешь бахилы, и я проведу тебя в отделение. Там есть свободные палаты, посидишь пока. Уроки, может, сделаешь.

— Каникулы, — напомнила Лу.

— Ну книжку почитаешь. Или знаешь… У тебя компьютер есть?

Лу кивнула.

— Тогда поищешь мне одного человека. А я пока на обход с врачами. Потом зайду, и подумаем, что дальше.

Лу пожала плечами и засунула в аппарат с бахилами сначала одну ногу (аппарат зажужжал и набросил на ее ботинок мешок), а потом другую.

— Что-то покладистая такая, не заболела?

— Заболела. — Лу невозмутимо посмотрела на Кирилла. — А иначе че я делаю в больнице?

В палате было тихо и жарко, шумел только аппарат для кварцевания.

Кирилл указал Лу на пластиковый стул:

— Вот тут приземлись. На кровати лучше не садиться, все же больница.

— Окей.

Лу села на стул и достала из торбы ноутбук, весь в наклейках, прямо как торба — в значках.

— Чего искать, доктор?

— Человека. Мне нужно найти одного человека.

— Ну окей, а имя есть у человека твоего?

(Унееудивительноеимянадя, пронеслось в голове у Кирилла, как у каждого бы, конечно.) Но он сказал:

— Линда. Ее зовут Линда Дюпрэ. Возможно, она живет в Париже и имя нужно вбивать латиницей.

— А, ясно. Когда найду твою Линду, поищу еще контакты Ди Каприо тогда.

— Чего?

— Надеюсь, она актриса из порно какая-нибудь.

— Ну ты и дура. Все, я работать.

Кирилл вышел за дверь, а потом сунул голову в дверной проем:

— Если захочешь есть, в конце коридора есть вендомат.

— Понял, не дурак.

Она была совсем ребенком и одновременно — слишком взрослой. Кирилл неожиданно для себя восхитился этим.

Свою первую смену в больнице Кирилл (точнее, зажатый внутри него Егор) ощущал как поддельный актер на премьере: костюм сидит странно, текст забыл, а зрители — реальные, живые — уже ждут. Он привык к хаосу ресторанов, к запаху вытяжки, чеснока и специй, к ритму кухни, которому подчинялись все движения. Здесь тоже существовал ритм, инструкции и протоколы, но все же это был ритм иного толка. Да, пора привыкать, теперь он Кирилл, врач, двадцать пять лет, два года ординатуры и первый год практики в отделении нейрохирургии. Все это было в его теле, вмонтировано как новая фича. Тело помнило, что и как делать здесь, а в голове мельтешил весь его прошлый опыт: ловкое отсечение зеленых верхушек шалота, точнейшая разделка рыбы, раскатывание теста одним уверенным движением. Удивительно, но факт — весь его изначальный опыт и новый, приобретенный, чужой делали его всякий раз более цельным, чем он был до сих пор.

— Утро, Кирилл! — окликнула его сестра, вежливо-устало улыбнувшись. — Сегодня ты с профессором Родиным. Обход — сейчас, потом ассистенция.

Кирилл кивнул, стараясь ничем не выдавать, как странно он себя чувствует. Одно дело — виртуозно шинковать овощи на французской кухне, другое — оперировать людей.

Профессор Родин оказался симпатичным стариком, похожим на доктора Айболита из детских книжек. Ничего не говоря, он передал Кириллу пачку анамнезов, и они пошли по палатам.

— Пациентка такая-то: кавернозная ангиома, жалобы на головокружение и онемение, операция проведена… — объявляет профессор Родин громко, как конферансье.

Кирилл пока не видит пациентку, он видит женщину: бледную, испуганную, но все же улыбающуюся с надеждой. Кирилл проверяет рефлексы, аккуратно бьет молоточком по сухожилиям, пальпирует шею, внимательно объясняет женщине каждый жест, осторожно, будто перед ним сковорода с горячей карамелью. Женщина спрашивает, что будет дальше, какой прогноз.

— Прогноз, — говорит Кирилл, — благоприятный. Сегодня еще будет несколько капельниц. Поправляйтесь.

Да, вот теперь она пациентка. Теперь он видит это наверняка. Жалость постепенно превращается в профессиональную задачу. Кирилл говорит пациентке, что операция прошла успешно.

Они с Родиным идут дальше.

В ординаторской пахнет кофе, спиртом и столовской кормежкой.

— Нужна твоя помощь на консультации в приемнике, — звонко сообщает новая сестричка. Пока он ходил, произошел пересменок. — Там парень с черепно-мозговой, относительно стабилен, можешь сходить?

Кирилл сразу встает. Конечно: таким нужным и полезным он не помнил себя очень давно. Мысленно он даже оставляет Михаилу Натановичу и его грудастой ассистентке пять звездочек в отзывах Яндекса.

В приемном Кирилл осматривает пациента, потом другого, отвечает на вопросы, направляет на дообследование, переводит в отделение.

— Все будет хорошо, — говорит он пациенту. — Вам больно здесь?

Показывает, где — здесь. Надавливает, на удивление пальцы как будто стали чувствительнее — он «видит» ими, как глазами. Глазами же смотрит на снимок — и теперь понимает, что на нем не просто темно-серое месиво. Теперь он как переводчик с китайского — не черточки и палочки, а слова и их значения.

Вся эта новая память — поразительна. Напоминает навык езды на велосипеде. Кирилл не понимает, как делает все это, но откуда-то знает как.

Перед операцией — ассистенция профессору Родину, ему говорила сестра, — он делает все, как велит врач:

— Будешь держать отсос, покажу доступ через правую височную.

И врач, и ассистенты усердно моют руки, надевают шапочки, перчатки. Пахнет латексом, спиртом, Кирилл вспоминает аромат брецелей из печи, бульона, кардамона, мятного соуса. Но вместо этого — сталь, пластик, белый халат. Кирилл не знает, скучает ли он по кухне, или это просто обрывки памяти.

Скальпель скользит по коже; все движения доведены до автоматизма. Навыки хирурга и шеф-повара действительно похожи: нет места для ошибки, думает Кирилл.

— Так, теперь держи, не дрожи, — шутит кто-то из старших.

И он не дрожит, держит.

Как будто участвует в Бокюзовском конкурсе, только на кону не звезда «Мишлен», а чья-то жизнь. Такой вот заказ: нет права на задержку. Таймер не щелкает, администратор не орет в ухо, слышно только, как булькает кислород и пищат датчики.

После операции Кирилл выходит изможденный, руки устали. Сколько времени прошло — непонятно, за окном круглосуточный сумрак.

Он вспоминает про Лу и идет искать ее по палатам. Хоть убей, не помнит, в какой именно ее оставил.

Конечно же, Лу лежит на койке. Ну а чего он ждал? Ругаться сил нет, да и нельзя же всерьез требовать от человека, чтобы он весь день сидел на стуле.

Лу, судя по звуку, смотрела на ноутбуке сериал без наушников.

— О, — говорит она почти радостно. — Доктор. Как прошло?

— Жесть, — лаконично отзывается Кирилл. — А ты чем занималась?

— Ну тут, знаешь, не парк развлечений. — И она выразительно оглядывает скромную, потрепанную палату. — Так что я поискала твою мадам, а потом смотрела кино.

Кирилл вспоминает — точно! Он же дал ей задание найти Линду.

— Нашла? — с надеждой спрашивает он.

— Ну смотри: говорят, она вернулась в Москву и сейчас занимается книжным кластером.

— Чем?

— Ну такое типа сообщество культурное. Книжный магазин, коворкинг…

— Адрес есть?

— Аск.

Она протягивает ему рецептурный бланк (где взяла только?) с адресом.

Кирилл некоторое время тупо всматривается в эти буквы.

— Что ж, — медленно произносит он, — у нас есть планы на вечер, получается.

— А тебе разве не надо быть тут круглые сутки? — удивляется Лу.

— Сериалов пересмотрела про скорую помощь, — отвечает Кирилл. — Я ж не сестра.

— Везет. Ну пойдем тогда?

Кирилл смотрит на нее и вдруг думает, что не спросил самое важное:

— Ты ела чего-нибудь?

— Ты мамка мне, что ли? — возмущается Лу с поддельным недовольством.

— Ясно. Не ела. Давай сейчас тогда сначала заскочим в столовку. Только погоди, переоденусь.

В столовой Кирилл понимает, как сильно голоден. Берет суп, второе и компот, Лу скромно обходится макаронами.

— Я вот думаю, — внезапно говорит она, накрутив салфетку на палец, — может, мне сюда устроиться санитаркой? Школа достала. И родители. Особенно папа. Знаешь, он всегда говорит, что писательство — это призвание. Интересно, а быть мудаком — тоже призвание?

— Эй, осторожно, — говорит Кирилл. — Ты за что так его?

— Он свалил, — нахмурившись, отвечает Лу. В этот момент она как злобный гремлин. — Сказал: «Надо подумать о жизни». Ну класс. Ну вот и мне надо подумать о жизни, значит.

— То есть все-таки они не знают, где ты? — спрашивает Кирилл.

Лу неопределенно дергает плечами.

— Доел? — перебивает она, отставляя тарелку с макаронами. — Пойдем, ты обещал мне развлечение на вечер.

— Погоди, — говорит Кирилл и касается ее рукава. Он торчит из куртки, полностью закрывая ее пальцы. — Как тебя зовут на самом деле?

— А тебе не пофиг? — спрашивает Лу вызывающе и одергивает рукав, заправляя его обратно в куртку.

— Так не пойдет, — говорит Кирилл и ставит тарелки на поднос, чтобы отнести на «шпильку» с грязной посудой. — Или мы честны друг с другом, или иди домой.

Когда он возвращается без подноса, Лу стоит насупившись, глаза полны слез.

— Подумала? — спрашивает Кирилл.

— Ты все испортил.

— Не понял.

— Ну неужели так сложно не задалбывать меня расспросами? Вот зачем тебе мое имя? Хочешь предков моих найти? Пожаловаться? Да им все равно!

— Нет, — миролюбиво говорит Кирилл, видя перед собой не просто запутавшегося подростка, а пациента, которого нужно успокоить. — Но я не могу называть тебя Лу, это кличка собаки.

Лу закатывает глаза и идет к выходу, позвякивая своей торбой.

Кирилл едва поспевает за ней.

На ходу она злобно оборачивается, так что он чуть в нее не врезается, и говорит:

— Я Ариша. Доволен?

— Вполне, — говорит, улыбаясь, Кирилл. — Резкая ты такая, Ариша.

— Как моча.

Выйдя из больницы, они оба засмеялись.

— Ну че теперь? — спрашивает она. — Пойдем твою мадам ловить?

— Пойдем, — соглашается Кирилл, ощущая болезненный нарастающий страх, смешанный с возбуждением.

— А у нее тоже… эти превращения?

— Не знаю, — честно признается Кирилл. — Но когда меняется кто-то один, остальные… По крайней мере, его круг — меняется тоже.

— Ишь, — присвистывает Ариша. — То есть, если ты снова пройдешь дегустацию, я тоже изменюсь?

Кирилл разводит руками.

— Слышь, вот давай тогда без этого, а?

И они снова смеются.

В лицо моросит какой-то противный дождь.

Ариша фыркает и вдруг спрашивает совсем серьезно:

— А если б я изменилась — я стала бы лучше?

Кирилл удивляется:

— Ты же не хотела.

— Ну так-то мало кто мной доволен. Ты вон тоже все время со мной как с дурой.

— Ну что ты, — растерянно говорит он. — Я совсем не считаю тебя дурой. Наоборот — ты даже слишком умная.

— Ага, ври больше, — толкает его плечом Ариша, готовая лопнуть от удовольствия.

Кирилл помолчал. На самом деле внутри все резонирует с ее простым, до боли знакомым страхом — быть нелюбимым.

— Тебя обязательно полюбят, если примешь себя, — говорит он наконец каким-то чересчур поучающим (и пафосным — скажем прямо) тоном, от которого ему сразу захотелось прижать уши. — Кем я только не был, но вот когда настоящим стал — меня действительно полюбили.

— И кто ж тебя полюбил? — с ухмылкой спрашивает Ариша, словно видит его насквозь.

— Никто, — как-то легко и сразу отвечает Кирилл, как будто со всем смирился.

— Прикольно, — смеется Ариша. — Вот видишь. Мы с тобой чем-то похожи. Если я домой не приду, никто не заметит.

— А вот это неправда, — твердо говорит Кирилл, и Ариша не решается с ним больше спорить.

Они подходят к книжному кластеру (что бы это ни значило) и некоторое время не решаются войти, глядя на свои отражения в стеклянной витрине щедро украшенного здания. Кирилл вдруг понимает, что видит себя в этом теле первый раз — и, пожалуй, ему повезло: он высокий, хорошо сложенный и волосы лежат красивой волной, придавая какой-то благородный марк-эйдельштейновский вид.

— Знаешь, — говорит вдруг Кирилл, — иногда сама дорога важнее, чем цель.

— Это ты к чему? — спрашивает Ариша, прищурившись.

— Ну, типа, раньше я мечтал о том, чтобы стать кем-то достаточно значимым, добиться многого. И у меня получилось. Я стал шеф-поваром, меня узнавали на улицах, я был богат…

— Ясно. Ссышь встретиться с ней и узнать, что она тебя даже не помнит?

— Да, — сознается Кирилл. — Видишь, какая ты умная. Но по-любому: я тут понял, что это мое путешествие, мои дегустации — само по себе богатство, подарок. И каждый человек, которого я встречаю на этом пути, и каждое ремесло — такой же подарок. И она, — Кирилл кивнул на стекло, хотя там были только их размытые отражения, — мой подарок. И ты — мой подарок.

И то, что я врач теперь, — думает Егор следом — тоже подарок. И быть Кириллом, похоже, не так уж плохо. Пускай сейчас я должен спасать людей так же искусно, как раньше готовил. И если меня за это все равно никто не полюбит — ничего. Ничего, решает Егор, я в кои-то веки сам себя полюблю.

Поначалу вращение даже приятно: Глеб идет, при этом не двигаясь с места, как будто под ногами диск для тренировки вестибулярного аппарата. Он все меньше чувствует свое тело, его затягивает в воронку. Мелькают лишь стальные стенки центрифуги. Глеб закрывает глаза, его отбрасывает в сторону, однако он не падает, стоит посреди бесконечного зеркального коридора. Глеб не может сказать, где начало, а где конец, он просто видит всюду свое отражение, у него кружится голова. Он пытается идти вперед, но ничего не меняется. Бросается назад — зеркальный коридор похож на длинную блестящую змею, изгибается, преломляется, не заканчивается. Глеб думает, что сошел с ума. Да, определенно, это безумие. Он зажмуривается, но от этого только заново начинает мотать.

Глеб открывает глаза и бежит вперед, бежит, пока не начинает задыхаться. Надо было чаще ходить в спортзал, думает Глеб, сложившись пополам и пытаясь отдышаться. Слышишь, ты.

(Слышишь — ты.)

Щелчок, еще щелчок, гомон. Зеркала вокруг него начинают одно за другим превращаться в экраны. Яркость — максимальная, звук — предельный. Глеб поднимает голову. Весь коридор приходит в движение. Каждый экран орет о своем и слепит глаза. Глеб пытается закрыться от экранов курткой и бежать дальше, но коридор по-прежнему бесконечен.

Это что, орет Глеб, подписка на кабельное?

Он думает, что это, возможно, какие-то подсказки, и вглядывается в первое попавшееся изображение. Экран, у которого он остановился, транслирует музыкальный канал. Глеб не знает эту песню, точно не знает. Клип — набор пошлых штампов: полуголые девки, вода из пожарного гидранта, слишком быстрое мельтешение. Девки изгибаются пупками в экран. Глеб пытается понять, кто поет и на каком языке, но басы дрожат так, что в животе трясется. Он закрывает уши, но звук только нарастает. Тогда Глеб бежит дальше. Пытается отдышаться возле относительно спокойного экрана. В эфире новости. Ведущая с прической-шлемом читает без интонаций: «В Москве случился обратный оползень. Всем гражданам рекомендуется оставаться на местах. Мэр Москвы пообещал компенсировать все потери и вернуть прошлое в течение двух недель».

Че за бред, спрашивает Глеб сам себя.

Внизу бегущая строка: «Курс евро — 110, французские булочки — 220 рублей, подписка на счастье — недоступна». Экран мигом меняется: «Главная мировая новость: писатель по имени Глеб Корниш ищет себя в бесконечном коридоре. Ждите включения». На экране — пятно, похожее на него самого, но распластанное по пикселям.

Глеб плюет в экран и бежит дальше, мимо футбольного матча, красивых природных видов, старинных замков Баварии. «А сейчас мы научим наших друзей танцевать вальс. Главное — не бояться быть смешными!» Глеб видит, как собака в очках тычет носом в экран. Глеб вспоминает, что когда-то у него была собака.

«Покупайте, покупайте прямо сейчас! Гриль „Вечный огонь“ — теперь без сожалений! Только сегодня — забытые романтические вечера, романтические встречи с женой… и, о боже, ваша первая рукопись уже сгорела!»

Ведущая держит книгу. Да, Глеб ее узнает, это обложка «Дегустации». «Вот сейчас мы положим ее в огонь, смотрите, как занимается!» Улыбка ведущей — хищный оскал.

Внезапно — французский канал с программой о кулинарии: шеф-повар Елена ловко разделывает артишоки, объясняет что-то о том, как их чистить, камера крупно берет ее руки — они мужские. «…И самое важное, не бойтесь менять рецепт по своему усмотрению… Перец решает все. Повар должен уметь дегустировать реальность, как блюдо. Вот лук, например, — сначала острый, но достаточно его поджарить, и горечь обращается в сладость…» Елена, бросив взгляд в камеру, вдруг говорит (крупный план, настолько крупный, что Глеб видит поры на ее лице): «Помните, кто вы, даже если побывали на тысячах кухонь».

Глеб пятится, пытаясь разглядеть задник сквозь мелькающее сито экрана. Ничего. По болоту крадутся двое — отец и сын. Отец показывает, как нацеливать ружье; сын теряет равновесие и падает, оба смеются, лица закрыты шапками, как у преступников. «Главное в рыбалке — терпение!» — выкрикивает один из них. Ведущий ковыряет мясо на шампуре и с удовольствием жует. «А сейчас, друзья, мы поговорим о самом важном ингредиенте — доверии! В любой компании главное — делиться…» Голос ведущего начинает хрипеть, как будто сигнал пропадает: «Делитесь собой до конца, не бойтесь сгореть». Дым из гриля клубится Глебу в лицо, он даже закашлялся. Хороший телевизор — реалистичное изображение.

На соседнем экране телешоу, в котором ведущий спрашивает героя: «Что вы можете сказать в свое оправдание?» Прямое включение из его собственной кухни. Он видит Гелю, которая кричит: «Опять пропал! Ну конечно, у тебя ведь такие важные дела. Глеб, я больше не могу! Ты слышишь хоть кого-то, кроме себя?!» Звон от брошенной в раковину чашки, черное пятно на белом.

А это какой-то сериал. Желтая криминальная ленточка, завязанная между двумя платанами, огораживает садик возле французского книжного магазина. В главной роли — Глеб, но с окровавленными руками. Он стоит во дворе. «Где вы были прошлой ночью?» — спрашивает его полицейский. «Писал, — говорит Глеб. — Я всегда только пишу…»

Следом — диалог с Линдой, смонтированный как интервью. Линда — в дымчатой шелковой сорочке на голое тело. Глеб не может отвести от нее глаз (Глеб не может отвести от нее глаз и сейчас), протягивает руку. «Иди ко мне», — говорит Линда одними губами. Глеб подходит вплотную к экрану и прижимается к нему лбом. Экран горячий. «Зачем ты пришел?» Я люблю тебя. «Ты уверен?» Я больше ни в чем не уверен. «Ты должен быть уверен, иначе потеряешь все». Экран гаснет, Глеб идет дальше шатаясь.

Еще домашняя хроника. Ариша рисует за столом домик и солнце. «Папа, ты придешь смотреть мультик?» — «Сейчас, Ариша, сейчас…» — «Так ты придешь?» — «Я занят».

И снова непонятные сюжеты — телеканалы на языках, которых он не знает. Детский мультик на английском, датская программа про китов, немецкое порно. Какой-то фильм на сербском. «Сербия такая маленькая, как один большой дом. Ты знал? Дом всегда ждет тебя, даже если ты уезжаешь, — говорит голос за кадром. — Приезжайте в Жепу! Население — 116 человек». Глеб поражен, что понимает язык, но потом видит субтитры.

И снова телешоу — семейный скандал: муж и жена ссорятся, очень громко: Я больше не могу! — Хочу свободы! — Давай разведемся!

«А давайте попробуем иначе!» — весело предлагает ведущий.

Геля, прости меня, — Глеб стоит на коленях у двери.

Картинка меняется, и на экране телевизионный суд: Глеб в костюме, перед ним судья в красной мантии.

Судья: «Вы когда‑нибудь будете писать роман ради жизни, а не чтобы от нее сбежать?»

Глеб молчит.

Судья: «Признать виновным».

Музыкальный канал тоже меняется. На экране снова сцена, но теперь певица — Ариша, пятилетняя, поет во всю силушку песню из «Синего трактора». (Как вы знаете, она вполне бесконечная.) Все танцуют, на заднем плане хлопает Геля, а рядом улыбается Линда с поднятым бокалом. Все аплодируют, и как только музыка умолкает — экран гаснет, появляется шум, будто сигнал пропал.

Среди всего этого хаоса взгляд цепляется за только что возникший экран, на котором — снова его гостиная. На диване сидит Ариша, смотрит прямо в камеру.

— Пап, — спокойно говорит она, — если ты меня действительно любишь, возвращайся.

Он бросается к экрану, протягивает руку — ничего не выходит. Хлынувшая волна света и звука снова меняется. Залитая желто-оранжевым светом студия, диван с дикими узорами, ведущие — полная блондинка и мужчина в кожаной жилетке — смотрят прямо на Глеба.

— Здравствуйте, дорогие телезрители! — надрывается ведущая визгливым голосом. — Сегодня у нас совершенно уникальное предложение — универсальный набор для счастливой жизни! Да-да, именно тот, который вы давно искали!

Мужчина за ее спиной показывает огромную коробку — на ней надпись: «Жизнь Глеба (эксклюзивная версия, только сегодня!)».

— Спешите заказывать, звоните прямо сейчас! — орет мужчина, а голос его местами спотыкается на французских грассирующих звуках, точно в нем эхом звучит Линда. — В набор входят: почти законченный роман, уютный семейный вечер, жена, любовница, верные друзья, которых вы давно не видели, дочь-подросток, которая не злится, премия, аплодисменты, шум зала!

(И бонусом два (всего два!) вечера без сожалений.)

Ведущий высыпает содержимое коробки на кухонный стол перед камерой: россыпью падают дребезжащие чашки, растрепанные страницы рукописи, плюшевая лягушка из квартиры в Париже, бронзовая статуэтка дерева, фотография с заломленным краем — на ней Глеб и Ариша.

Ведущие галдят все громче, перебивая друг друга, словно за ними кто-то гонится:

— А если закажете прямо сейчас, в подарок получите… вторую попытку! Да-да, вы не ослышались!

— Верните упущенные разговоры, забудьте сказанные в сердцах слова — и всего-то за одну подписку!

— Позвоните нам! Просто нажмите на кнопку — и вы снова почувствуете себя счастливым!

Внизу экрана бешено мигает строка: «Осталось 2 набора! Выберите свой! Бесплатная доставка не гарантируется».

Ведущая наклоняется ближе, ее лицо словно расползается на весь экран:

— Счастье тоже не гарантируется. Гарантий в принципе нет…

Глеб зажмуривается, кричит что есть силы:

— Довольно! Хватит! Я хочу домой!

И тут все экраны по очереди гаснут со щелчками, коридор погружается в кромешную тьму.

В этом провале, коротком молчании, раздается характерный звон — как будто лопнула лампочка. Глеб уже не боится. Он ждет, что будет дальше. В густой тишине теперь слышит только собственное сердце. И шаги. Да, это шаги. Глеб идет на источник звука. Кто-то кладет руку ему на плечо. Глеб вздрагивает, пытается всмотреться в темноту, но тут в глаза резко ударяет софит, как в студии. Он закрывает глаза ладонью, но свет бьет беспощадно.

На освещенном пятачке Глеб видит два стула. На одном сидит усатый мужчина в шляпе. Он знает, что это Миша Гарин. Он даже рад ему.

Второй стул предназначен для Глеба. Жестом Миша предлагает сесть.

— Долго планируешь здесь кружиться? — интересуется Миша вместо приветствия.

— И ты тут, — выдыхает Глеб, не зная наверняка, правда это или галлюцинация.

— Ну конечно. Кто ж еще выведет тебя из этого балагана? — улыбается он.

Миша достает из внутреннего кармана маленький белый конверт и протягивает Глебу.

— Что это?

— Пропуск, — отвечает Миша. — Но, чтобы он сработал, придется быть честным. Не с зеркалом — с собой.

— Я хотел вернуться. Домой. Хотел, чтобы все встало на свои места.

— Да брось. Ты хотел найти идеальный мир, сказку. Сидеть на двух стульях, не мучиться выбором, не доверять себе. А может, герой, который все время убегает, просто боится жить? — Миша разводит руками.

От его слов Глебу становится жарко. Он сжимает в липкой ладони белый конверт. Во всем теле — дрожь, будто пришел на экзамен, не выучив ни одного билета. Или хуже: все понимает, но боится произнести это вслух.

— Значит, по‑твоему, я не живу, — наконец говорит Глеб, — а только сочиняю себе новые версии?

Миша ухмыляется, подается вперед, тень от его шляпы похожа на летающую тарелку.

— Не по‑моему. По факту. Посмотри на себя со стороны. Все эти попытки нащупать, где соломка мягче, ни разу не обернулись жизнью. Ты вечно стоишь на пороге: между «еще чуть-чуть терпения» и «все равно лучше не будет».

Глеб хмурится, не решаясь спорить.

— А что, если у меня не было выбора? — спрашивает он.

— Разве фокус с перемещениями не убедил тебя в том, что выбор есть всегда? — спокойно говорит Миша. — Надо только понять, чего ты на самом деле хочешь.

В горле у Глеба пересохло.

— Я хочу, чтобы дочь когда-нибудь снова поверила мне. Чтобы Геля не смотрела на меня как на чужого. Чтобы Линда…

— Стоп, стоп, стоп, тормози. — Миша покачал головой. — «Хочу, чтобы кто-то другой…» Я спросил, чего хочешь ты. Ты не можешь управлять другими. Менять нужно только себя. Попробуй сформулировать иначе.

Глеб насупился, как маленький, но обижаться было не на кого.

— Я хочу стать человеком, которого можно любить…

— Неправильный ответ, — перебивает его Миша. — Ты должен усвоить урок. Ценить то, что имеешь. А если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь это изменить. Сам.

— Мне казалось, я…

— А книжка? — снова вставляет Миша. — Книжка-то для чего тебе? Ты готов закончить роман? Или ты все еще хочешь путешествовать по версиям, где все любят тебя заранее?

Глеб молчит, едва сдерживая слезы. (За время путешествий он стал сентиментальным. Но мы посмотрели бы на вас!)

— Я дописал, — выдавливает он. — В одной из реальностей ведь уже есть финал… Даже неплохой.

Миша откидывается и медленно покачивается на стуле, глядя в несуществующий потолок.

— Неплохой финал — это когда ты решаешь больше не сбегать. Да?

Миша ждет. В тишине слышно, как что-то капает — вода в просвете между мирами? Или застывшее время?

— Что это? — спрашивает Глеб.

— А?

— Что это за звук?

— А, это, — говорит Миша. — Отопление дали.

Глеб разрывает конверт — внутри ничего, только чистый лист.

Он вдруг смеется.

— Я понял! — говорит он. — Я понял.

Миша кивает:

— Ну супер.

Глеб думает: Миша прав. Перебирая версии, он лишь отсрочил решение; позволил себе не выбирать. Миша…

— Слушай, — неожиданно спрашивает Глеб, — а кто ты вообще такой?

Миша усмехается, неторопливо снимает шляпу, проводит пальцами по полям, будто стирая невидимую пыль.

— Можно сказать, я персонаж из твоего романа. Был в твоей жизни случайно мелькнувшим человеком — книжным продавцом, попутчиком в метро, читателем… Или, если хочешь, если тебе так проще, — я трикстер, проводник. Но мы, Глеб, все друг для друга проводники.

— И зачем тебе это?

— Хм. — Миша кладет шляпу на колени, гладит осторожно, как кошку. — Скажем так: человек — это сумма принятых решений, сделанных выборов. Множественные реальности — лишь варианты сервировок. Моя задача — соблюсти баланс миров. Нужно управлять всем этим хаосом, иначе все… ну, знаешь, поплывет.

— Но почему именно я?

— Ты и сам создаешь миры, мне нужно, чтобы ты был цельным. Ведь ты — гарант моего существования.

— Не понимаю.

Миша улыбается:

— Я — часть твоей истории. Чтобы продолжать делать свою работу, мне нужно, чтобы ты доделал свою. — И он еще раз кивает на пустой лист так, словно приглашает сделать первый и настоящий шаг.

— Допиши, — говорит проводник. — А потом возвращайся.

Миша щелкает пальцами — эхо разносится по зеркалам. Зеркала сминаются, как фольга, по поверхности бегут трещины, осколки падают вниз. Коридор исчезает. Стулья висят в воздухе. Потом тоже складываются — эргономично, как икеевские. Глеб зажмуривается. Ощущает падение. Вздрагивает, как во сне, всем телом, открывает глаза и, наконец, чувствует твердую землю под ногами.