Дикарь

Глава 5

Глава 5

Дикарь меня не испугает. Пусть хоть дырку во мне своим жёстким взглядом проделает. Главное — результат. И я планирую биться до победного конца.

— Даниил Александрович, — начинаю спокойнее, — наше знакомство было не очень удачным, хочу извиниться. И прошу вас поставить подпись.

— Не поставлю. Иди, — смеряет меня мрачной чернотой своих глаз и возвращается к работе.

Сжимаю зубы. Выдыхаю носом. Ужасно, что он даже разговаривать со мной не желает. А я вынуждена с ним общаться, уговаривать. Не могу. Я просто не могу с этим смириться.

— Не уйду, Даниил Александрович! Пока не выполню свою работу.

— Уйдёшь!

Оценивающий взгляд прогуливается по мне от кончиков торчащих из-под шапки волос до самой подошвы сапог. Внимательно. Жёстко. Пронзительно. Двусмысленно. От этого взгляда мне становится не по себе. Меня аж передергивает от страха перед едва знакомым мужиком. Пусть и привлекательным внешне. Чем он лучше Петра и его дружков? Только что красивее. И кажется более образованным. А на деле смотрит так же — как на доступную и безнравственную.

Вцепившись в очередной тюк сена, дикарь перетаскивает его от входа в угол, где уже сложено несколько таких же. При этом его руки напрягаются, превращаясь в сплошные мускулы.

Смотрю на него. Хочется сунуть ему бумагу, получить заветную закорючку и бежать отсюда как можно скорее. Я лучше пешком пойду до дома Степановны, чем буду испытывать неконтролируемое странно-постыдное женское любопытство к этому дикому самцу, который меня ни во что не ставит. Но отчего-то манит своей животной аурой. Гормоны, гормоны, гормоны! Они всему виной. Сколько они сгубили судеб. Подошло время рожать, и несчастный организм цепляется взглядом за любое более-менее пригодное для этого существо мужского пола.

Постельная шизофрения. Просто возмутительно и неправильно, что я не могу перестать смотреть, как какой-то потный мужик таскает сено. Не надо мне ничего. Я хочу лишь выполнить свою работу.

Кусаю губы, набираясь смелости. Он мне очень сильно не нравится. Больше того — он меня пугает.

— Вот смотрите, Даниил Александрович, вы хотите, чтобы я уехала?

— Мечтаю, — хрипит и, грозно прищурившись, продолжает работать.

От этих его многозначительных взглядов все слова застревают в горле. Дальше продолжать сложно. Мне неловко. Со старостой Семёном я просто говорю, что хочу. А здесь не получается. Мешает кровь, что шумит и пульсирует в ушах. Это точно страх, по-другому не может быть. Он снова сделает со мной что-то плохое. Точно. Я просто боюсь его. Хоть и уговариваю себя, что не страшно, на самом деле опасаюсь за свою жизнь. Трясусь до чёртиков.

Фразы сами собой теряются. Чур меня чур от подобных типов. Елизавета правильно сделала, что выгнала его в шею. У него тайна есть какая-то. Мучит женщин на расстоянии. Причём бабы понимают, насколько он гнусный, жестокий, отвратительный тип, но в груди странно горит, и дыхание успокоить не получается. Бывшая жена даже квартиру по глупости в браке купила. И документы как следует не оформила. Всё теперь пополам. Ничего же не докажешь. Демон, не иначе. И я её понимаю. Прям кожей чувствую.

— Даниил Александрович, — нельзя смотреть ему в глаза, надо куда-то между или выше, — я с большим удовольствием уйду, когда вы подпишете бумаги. Это просто. — Он приостанавливает свою деятельность и смотрит на меня с нескрываемым высокомерием, как на дурочку, а я продолжаю: — Очень просто, если вы, конечно, умеете писать. Если нет, то поставьте крестик, я покажу, где именно.

Дикарь прищуривается. Мрачнеет. Выходит из себя. На кой чёрт я это сказала? Не сдержалась, не могу. Он меня просто бесит! И теперь если забросит на сосну, то я буду сама виновата. И не смогу слезть, останусь сидеть, пока зима не закончится.

— Неужели, Даниил Александрович, вы не понимаете, что, не отдавая Елизавете квартиру, поступаете некрасиво? Девушка на последние деньги купила жилплощадь, доверяла вам настолько, что не потребовала отказ от доли, но вы ей изменили с её лучшей подругой. И теперь не хотите отдать то, что по праву принадлежит ей? Одумайтесь, Михайлов!

Мне ли не знать, как коварны бывают мужчины.

Дикарь резко бросает сено. Останавливается, смотрит исподлобья. Наши глаза встречаются. Я вообще уже не помню, как дышать. Столбенею. Всё тело загорается непонятным жаром. Может, это температура? Может, я воспаление лёгких заработала, пока по лесу ползла?

Но обдумать причину слабости я не успеваю. Дикарь зло ухмыляется. Видно, что злится. Его явно выводят из себя мои слова. Он делает резкий рывок, зажимая меня между обитой досками стеной и ограждением. Шокирует. Пугает. Парализует.

И, не дав сориентироваться, кладет руку на шею, заставляя задрать подбородок и трястись, как заяц в лапах волка.

— Ай, что вы делаете?! Что?! Нет!

Он не просто держит, он водит по шее пальцами, словно проверяет эластичность шкуры новой кобылы. Дикарь пугает своей силой. Он доводит меня до белого каления. Зачем я сюда притащилась?

Дура! А если задушит? Он дикий. Бешеный. Больной! Впадаю в истерику!

— Пустите!

— Это она тебе сказала? Моя жена? Так, по-твоему, всё было?

Думаю, остановится, но он идёт дальше. Глядя в глаза, второй рукой дергает вниз молнию моей куртки. А потом вдруг вытаскивает шарф и растягивает горловину свитера, вероломно засовывая руку в лифчик. Я охаю! Даже крикнуть не могу оттого, что нахожусь в совершенно шоковом состоянии.

Его здоровенная лапа ползает внутри моего белья, и, сощурив голодные, горящие огнём глаза, он мнёт мою правую грудь, с увлечением натирая сосок.

Как будто я уличная девка! Словно со мной так можно!

Отойдя от первого шока, хватаюсь за крупное запястье, густо покрытое волосами, и начинаю сопротивляться. Бьюсь как рыба об лёд. Пытаюсь оттолкнуть, стараюсь показать, как мне неприятно.

У него мозолистые, шершавые ладони. Он очень сильный. И мне это совершенно точно не нравится, потому что подобное насилие не может нравиться. Но моя грудь… Мой каменный сосок…

По телу сыплются искры ненормального возбуждения. Дикарь сжимает грудь так сильно, что я уверена — останутся следы. Наблюдаю за его волосатой рукой, пытаюсь её вытащить, но его резкость пробуждает во мне низменные желания, и я ненавижу себя за это. Пальцы сгребают всю грудь, пропускают сосок между ними, задевают. Теребят. Мучают. Я уже не понимаю: ему нравится меня трогать или он просто хочет меня напугать, чтобы я наконец-то свалила отсюда?

— Отпусти меня, дикарь! — хриплю что есть мочи.

Одна чужая мужская рука гладит шею. Он контролирует силу, не дает мне задохнуться, лишь демонстрирует власть. А другая тискает грудь. Но, кажется, он слишком увлёкся. И, перестав удерживать, ненасытно трогает всё тело, лапает всю. Куда может добраться. В безумном порыве припадает губами к шее. И то ли лижет как дикий зверь, то ли кусает. Как будто моя кожа — это источник, который ему необходим, дабы не умереть от жажды.

Улучив момент, я бью его коленом в пах. Со всей силы.

Дикарь отстраняется, сгибаясь. И я убегаю. Не застегнув куртку и потеряв шапку, я вылетаю на улицу и несусь сквозь снег и сугробы. Ветер лупит в лицо. Как можно дальше отсюда.

Покинув территорию, повисаю на заборе и дышу. Глубоко, истерично, обжигая глотку морозным воздухом.

Закрываю глаза и вместо страха и отвращения чувствую палящий зной по всему телу. Ненавижу и себя, и его. Будь он проклят, озабоченный придурок!

Вцепившись в деревянную жердь, трясу её изо всех сил. Как я получу подпись? КАК? Он показал, что сделает со мной, если я приду ещё раз! Дёргаю жерди, с них сыплется снег. Отчаянно рычу, как зверь, отгрызший себе лапу при попадании в капкан.

Дикарь поставил меня в безвыходное положение.