Дневник Микеланджело Неистового

* Пьеро ди Козимо, Пьеро ди Лоренцо (1462-1521) - флорентийский живописец, ученик Козимо Росселли. Тонкое ощущение поэтической красоты мира сочетается в его произведениях с элементами мифологии, утонченной стилизацией, манерностью образов: "Персей и Андромеда" (Уффици, Флоренция), "Симонетта Веспуччи" (музей Конде, Шантийи).

Сколько их, поддавшихся пророчествам и запуганных кошмарными видениями, оказалось в добровольном заточении! Я хочу сказать, сколько талантов теперь глухи к нуждам искусства. Если бы они вышли из оцепенения, которое разрушает человека, и, воспрянув духом, взялись бы наконец за настоящее дело! Ведь сутана и нытье к искусству непричастны.

А что говорить о молодежи, понапрасну тратящей время в художественных мастерских, оставшихся нам в наследство от старого века? Какое жалкое зрелище - видеть этих юнцов хотя бы у того же Перуджино, где они безропотно ткут узоры по рисункам старого мастера. Тот уже ничем не гнушается, берясь за самые ничтожные заказы.

Наши флорентийские мастерские перестали быть кузницами Вулкана. В них не создают ничего нового и лишь пережевывают старое. А искусства нет, оно мертво. Несчастные послушники! Словно безвольные монахини, перебирающие четки, и ни малейшего над собой усилия, чтобы приблизиться к настоящему искусству. А живописцы продолжают набирать учеников, нуждаясь главным образом в "подручных" - послушных исполнителях, работающих споро, без лишних "фантазий", не помышляющих ни о какой учебе или высоких материях. Их трудами и стараниями маститые "мастера" заполоняют рынок искусства. Ну а кто осмелится возражать и вольничать, того тут же объявят ослушником, выскочкой. Своего мнения не смей иметь, не то наживешь неприятности и будешь ославлен. Эти господа ведут себя так, словно у них в руках ключи от храма искусства.

Я всего несколько дней во Флоренции, но уже чувствую, что окунулся в свою среду, пусть даже банальную, но так располагающую к работе и настраивающую на хороший лад. Наряду с добрыми всходами здесь немало произрастает сорняков. Тут-то уж за словом в карман не полезут и обо всем говорят открыто, без обиняков, правда, и не без издевки, а порою и оклеветать непрочь. Кто-то назвал Флоренцию городом безумцев. Зато как здесь вольно дышится с порывами нового флорентийского ветра! Стараюсь обходить опасные водовороты, чтобы не захлебнуться.

* * *

Моя "Пьета", установленная в часовне французских королей собора св. Петра, вызвала и здесь немало похвал (но и немало зависти). Видевшие ее в Риме флорентийцы повсюду рассказывают о скульптуре как о непревзойденном совершенстве, сопоставимом разве что с лучшими греческими изваяниями. Я часто вижу, как на улицах незнакомые мне люди указывают на меня и громко расхваливают. Словом, успех всеобщий. Однако растет и неприязнь среди флорентийских коллег. С моим приездом кое-кто опасается утратить первенство в работе и престиж среди влиятельных лиц города. Слава, которую "Пьета" мне снискала во Флоренции, уже приносит первые радости и огорчения. Здесь никто не примирится с тем, чтобы я "главенствовал", как поговаривают мои соперники. Хотя я не собираюсь становиться "первым ваятелем" или посягать на чей-либо скипетр. Кроме работы, я ни о чем не помышляю.

Могу здесь отметить, что подписал контракт с кардиналом Пикколомини * на изваяние пятнадцати скульптур святых и апостолов для его фамильного алтаря в кафедральном соборе Сиены. В эти дни мой родитель Лодовико от счастья ног под собой не чует. Новый заказ заставил его воспрянуть духом, хотя трудиться над его исполнением придется мне одному. Теперь на моей шее все семейство Буонарроти: отец и братья, за исключением второй жены Лодовико, почившей в бозе в 1497 году, когда я еще был в Риме. Она прожила в супружестве с отцом двенадцать лет, и звали ее Лукреция Убальдини. Но я ее почти не помню. Думаю, синьор Лодовико женился на ней только потому, что не может спать один, без женщины. Правда, теперь он божится, что в третий раз ни за что не обзаведется женой, но я ему не верю. Отцу еще нет шестидесяти, и по виду он вполне крепкий мужчина, да и здоровьем не обижен.

Сегодня вечером у меня была обычная семейная перепалка с Буонаррото, Джовансимоне и Сиджисмондо. Последний мне кажется самым несносным из всех. Домашний патриарх Лодовико не проронил ни слова. Ну почему же, в самом деле, Сиджисмондо не обучится какому-нибудь ремеслу? Не собирается же он за сохой ходить? Ведь мы, как-никак, принадлежим к знатному роду старинного происхождения, как явствует из флорентийской летописи за прошлые века. Я изо всех сил бьюсь, чтобы возвысить нашу семью и вернуть ей былое благородство. Иного желания нет у меня, когда приходится затевать споры с братьями и отцом.

* * *

Боттичелли не показывается более ни в своей мастерской, ни в кругу художников, где раньше его часто можно было видеть. Сегодня его брат Симоне сказал мне, что Сандро уже не в состоянии работать и предпочитает не выходить из дома. Никогда-то он не отличался крепким здоровьем, а работал всю жизнь до изнеможения, за что теперь и расплачивается. Но говорят, что Сандро переживает тяжелую душевную драму после страшной расправы над Савонаролой. Всем известно, каким ревностным приверженцем монаха был он вместе со своим братом Симоне. Именно он добивался у Доффо Спини объяснения * причины столь ужасного конца настоятеля Сан-Марко и вины, которая ему вменялась.

* Пикколомини, Франческо Тодескини (1440-1503) - кардинал, ставший в 1503 г. папой Пием III на 27 дней.

* ... добивался у Доффо Спини объяснения - Симоне Филипепи, младший брат Боттичелли, сделал 2 ноября 1499 г. в дневнике запись: "Когда Сандро... попросил рассказать ему правду, за какие смертные грехи монах Савонарола был предан позорной смерти, Доффо ответил: "Хочешь знать правду, Сандро? У него не только не обнаружили смертных грехов, но и вообще никаких, даже самых малых". Тогда Сандро спросил: "Почему же вы так жестоко расправились с ним?" И Доффо ответил: "...если бы этот проповедник и его друзья не были убиты, народ отдал бы нас им на расправу... Дело зашло слишком далеко, и мы решили, что во имя нашего спасения лучше умереть ему".

Никогда я не был близким другом Сандро, и мы встречались от случая к случаю. Но я питаю к нему глубокое уважение за его творения. Когда-то его работами восхищались и он был самым почитаемым живописцем во Флоренции. Ему удалось сбить спесь с молодого Леонардо и заставить того несколько поумерить свой пыл. Это было до отъезда Леонардо в Милан.

Леонардо и Боттичелли никогда открыто не соперничали, но и подлинного взаимопонимания между ними не было. Ведь первый считал себя выше всех во Флоренции и корил Сандро за торопливость и небрежность письма. Если бы Сандро долго раздумывал, мог ли он создать столько произведений? А какая у него была легкая рука! Всегда-то он был человеком слова, чего никак не скажешь о другом. Во Флоренции до сих пор рассказывают анекдоты, как Леонардо заставлял раскошеливаться заказчиков, а сам сидел и в ус не дул, водя всех за нос. От него обещанного ждать - все одно, что воду решетом черпать.

Мне сегодня вовсе не хотелось писать о Леонардо. Но когда начинаешь думать о Боттичелли, невольно вспоминается и его приятель, который теперь оказался приближенным Цезаря Борджиа *. Другого, более подходящего момента он не мог сыскать, чтобы поступить на службу к Цезарю, который угрожает теперь Флоренции. Что и говорить, Леонардо готов служить всем, кто хорошо платит. В этих делах он не слишком разборчив и поступает вопреки тому, чему поучает других. Не успел, скажем, правитель Милана потерпеть крах, как Леонардо с легкостью необыкновенной тут же меняет патрона. Как прирожденный философ, он всегда с улыбкой воспринимает несчастья своих покровителей.

* Цезарь Борджиа (1475-1507) - сын папы Александра VI, политический деятель, который не останавливался ни перед какими средствами ради достижения своих целей; послужил прототипом государя в произведении Н. Макиавелли "Князь".

Меня же тем временем ждет заказ на изваяние скульптур для семейства Пикколомини, а желание пропало. Первоначальный интерес к работе почти совсем угас. Эти мелкие статуи ничто в сравнении с теми горделивыми замыслами, которые будоражат мое воображение. Не вижу в этом заказе ничего, что могло бы меня увлечь. Да и сами статуи кажутся мне теперь крохотными. Сотвори я их, ну и получится целый ряд статуэток высотой чуть более двух локтей. Еще будучи в Болонье, я изваял три такие статуи еще меньшего размера. Все это напрасная трата времени, хотя продолжаю рисовать и делать наброски. Посмотрим, что из этого получится.

* * *

Во Флоренции кое-кто начинает поговаривать об отмене закона об изгнании Медичи. Некоторые высказываются, чтобы бывшим правителям разрешили вернуться как "частным гражданам" (а не как хозяевам). Эти господа находят поддержку в лице Цезаря Борджиа, хотя всем известно, что за всем этим стоит Пьеро, сын Лоренцо Великолепного. Судя по всему, Медичи не собираются примириться с судьбой, веря, что заручились поддержкой такого мощного союзника, как Цезарь Борджиа. А тем временем без их участия решаются во Флоренции и общественные, и государственные дела.

Опираясь на республиканское правление, Флоренция в состоянии сама решать свои дела и делает это несравненно лучше, чем в условиях господства одной семьи, какой бы знатной та ни была. Сейчас сторонников Медичи повсюду зажимают, и даже в Большом совете им пришлось потесниться. Но они стараются ловко скрывать свои намерения, и затянувшееся ожидание их вовсе не обескураживает.

У нас всем известно, что враги республики побаиваются Франции. И все же флорентийцам не следует обольщаться надеждами на сей счет. Ведь власть в городе может смениться в считанные часы, и никто даже глазом не успеет моргнуть. Достаточно одного сильного удара исподтишка, чтобы создать в республике такое положение, когда всякое противодействие окажется бесполезным. Сейчас против Флоренции плетут сети заговоров не только Медичи, их сторонники и Цезарь Борджиа, этот самый опасный враг. Около сотни литераторов и художников - бывших прихвостней двора Медичи, мечтающих о возврате своих привилегий, - оказывают немалое влияние на мелких тиранов, которым несть числа в Италии. Живя вдали от Флоренции, они ждут не дождутся того часа, когда смогут сюда вновь вернуться.

Почему мне вздумалось сегодня написать обо всем этом? Только потому, что все мои симпатии на стороне республики, а не монархического патриархального правления одного семейства. Ничто, кроме республики, не в состоянии обеспечить нам свободу, отвечающую нашему человеческому достоинству. И те флорентийцы, которые выступают сейчас против республики, показывают лишь свою ограниченность и отсталость. Как тлетворно влияние рабства, разъедающего душу словно ржа! Когда же, наконец, человек сбросит с себя вековые путы?

* * *

Восторг и восхищение, вызванные моей "Пьета", о чем я, кажется, уже писал, хотя и приносили мне в Риме некоторые неприятности, но все же не бесили до такой степени, как зависть некоторых флорентийцев. На берегах Тибра произведения искусства вызывают несколько глуповатое и даже наивное восхищение, а на берегах Арно они способны породить вполне осознанную зависть и язвительность. Там люди интересуются искусством, желая прослыть меценатами, а здесь имеется значительное число лиц, для которых оно - высший смысл жизни. И чтобы заставить замолчать завистников и соперников, я должен бы сотворить нечто такое, что, помимо художественных достоинств, обладало бы универсальной ценностью. Это должно быть произведение, которое выразило бы человека во всей его сути и стало бы художественным воплощением общества и эпохи. Я все чаще раздумываю над такого рода творением. Возможно, в такие моменты меня охватывает наивысшее вдохновение, когда просветленный дух разверзает мне грудь.

* * *

Сегодня у меня дома побывал мой друг Якопо - племянник Леон Баттисты Альберти *. Он хорошо знаком с трудами своего знаменитого дяди, умершего несколькими годами ранее моего появления на свет. Якопо с восхищением рассказывает о своем родственнике и приглашает к себе, чтобы показать мне некоторые проекты дяди по архитектуре. Ему особенно хочется познакомить меня с идеями Альберти об искусстве и его высказываниями по вопросам политики и морали. Оказывается, он оставил после себя немало сочинений, написанных на нашем языке и латыни. Якопо интересно знать мое мнение о взглядах дяди на искусство и его высказываниях о художниках, поскольку он собирается опубликовать его труды. Живет он в фамильном дворце почти напротив моста Делле-Грацие, где кончается улица Красильщиков, неподалеку от меня.

* Альберти, Леон Баттиста (1401-1472) - архитектор, скульптор, литератор, математик, мыслитель, оказавший сильное влияние на утверждение ренессансных идеалов в Италии.

Выходя из моего дома, мы затеяли разговор о традициях и настолько увлеклись, что не заметили, как дошли до Попечительского совета собора, где и расстались.

Мысли моего друга о традициях искусства прошлого несколько старомодны. И если они отражают взгляды самого Альберти, то не думаю, чтобы его сочинения, с которыми так носится племянник, могли бы представлять значительный интерес. Напоследок я сказал другу, что не стоит слишком обольщаться в отношении традиций. Их нужно рассматривать как общность замыслов, и не более, то есть уже осуществленных идей и тех, которые еще предстоит воплотить в жизнь. Уверовав в традицию как в нечто незыблемое и недостижимое, художник наносит самому себе непоправимый вред. Словом, традиция - не всесильное средство, одаривающее нас щедротами. И те, кто прикрывается ею, отстаивая несуществующие каноны и неписаные правила, действуют вопреки интересам искусства, о чем я тоже сказал Якопо.

* * *

Если верить тому, что произведение искусства как зеркало отражает своего творца, то без преувеличений могу утверждать, что из моей мастерской должны бы выходить гиганты, вечно неудовлетворенные содеянным и жадно стремящиеся ко все новым свершениям. Знаю, что это всего лишь жалкие потуги моей ненасытной фантазии. Но коль скоро такие мысли меня одолевают, стало быть, в них есть доля истины. Более того, я уверен, что произведение искусства - это только слабое эхо того, на что способно наше воображение, порождающее бесконечное множество образов...

Жажда порождает жажду, и от нее я стражду...

У меня порою такое ощущение, что я уже не в силах совладать с моей фантазией. Достаточно мне увидеть красивую женщину или юношу, как я становлюсь пленником собственного воображения. Поразивший меня своей красотой юноша тут же превращается в мраморное изваяние; причем его черты отличаются от тех, что воспринимаются глазом. Такова работа моего воображения, совершаемая в полости, занимаемой мозгом. Но любое красивое лицо или тело лишь единожды способно меня увлечь. Едва оно запечатлится в мраморе силой моего воображения, как я тут же забываю о нем и ищу другие лица, другие идеалы прекрасного. Меня тошнит от повторяющейся красоты, и я не в силах ее переваривать. Ничего нет более простого, как воспроизводить одни и те же формы, тот же тип красоты. Поистине нужно обладать недюжинным воображением, да и мужеством к тому же, чтобы побороть в себе такую рабскую привязанность.

Искусство - это вечная новизна, каждодневное открытие и, я бы даже сказал, постоянная революция в действии. Вот почему я отвергаю работы этого лавочника Перуджино. По той же причине я не приемлю мадонн фра Филиппо Липпи *, ни самого Боттичелли и других мастеров, без устали повторяющих один и тот же тип женской красоты. Фра Филиппо помешан на красоте своей возлюбленной, а Сандро Боттичелли пленен образом своей таинственной "дорогой подруги", которую мало кто знает в наших кругах. И все они - кто в большей, кто в меньшей степени - идут проторенной дорожкой к намеченной цели.

Иногда ловлю себя на слове, когда зарекаюсь никогда не браться за портреты. Меня не соблазнят на это ни папы римские, ни короли. Нынче все, кому не лень, работают над портретами. А иные так себе набили руку, что не брезгуют никаким заказом - лишь бы платили. Художник, в моем понимании, должен творить для человечества, а не служить одному лицу. Будь моя воля, я запретил бы пользоваться услугами подручных, дабы установить заслон произведениям, рассчитанным на неприхотливый вкус. Как бы хотелось, чтобы флорентийские "мастера" обходились без подобных услуг. Пусть бы они зарабатывали меньше, зато не опошляли бы искусство. Немало говорится о достоинствах, которыми должен обладать художник. Думаю, что достойных у нас нет вовсе. А по мне, стоило бы говорить больше о честности, ибо быть достойным - стало быть, претендовать на слишком многое.

* * *

Глыба мрамора, над которой когда-то без толку провозился Агостино ди Дуччо *, решением Попечительского совета собора Санта Мария дель Фьоре передана мне, дабы я высек из нее статую. Вначале эту глыбу предложили Андреа Контуччи *, но тот затребовал дополнительные блоки мрамора, в чем ему было отказано. Заказ мне передан при условии, что я обязуюсь изваять статую из целой глыбы, не прося никаких добавок.

* Фра Филиппо Липпи (ок. 1406-1469) - живописец флорентийской школы, монах. Его работам свойственны мягкость пластических решений, плавность линеарных ритмов, светотеневая насыщенность колорита: "Коронование богоматери" (Уффици, Флоренция), "Поклонение младенцу" (картинная галерея Берлин-Далем).

* Агостино ди Дуччо (ок. 1418-1481) - флорентийский скульптор, автор тончайших по исполнению рельефов (надгробия и рельефы в храме Малатесты, Римини).

* Андреа Контуччи, прозванный Сансовино (1460-1529) - флорентийский скульптор и архитектор, работавший также в Португалии; скульптурная группа "Богоматерь с младенцем и св. Анна" (церковь Сант'Агостино, Рим).

Каждый уголок и каждая улица во Флоренции имеют свою неповторимую историю. Точно так же и моя мраморная громадина могла бы порассказать немало интересного о перипетиях зависти и соперничества, об огорчениях и несбывшихся надеждах не одного поколения ваятелей как прошлого, так и настоящего века, который уже начался. Сентябрь 1501 года.

* * *

Изредка вспоминаю о контракте, подписанном с кардиналом Пикколомини. Идея изваять Давида из доставшейся мне мраморной глыбы заполонила меня целиком, вытеснив все прочие помыслы и желания. Порою испытываю горечь при мысли о том, что не в силах выполнить взятое обязательство. И если пожелание кардинала не будет удовлетворено, виною тому мой Давид.

Меня можно было бы упрекнуть, что берусь за новый заказ, не выполнив предыдущий. Но я подписывал контракт на изваяние скульптур для семейного алтаря Пикколомини, не будучи еще уверен до конца, что мои тайные надежды сбудутся и мраморная глыба Попечительского совета достанется мне. Когда художник лелеет мечту сотворить значительное произведение, чему способствуют обстоятельства и средства, неужели он должен отказываться от своих стремлений ради ранее взятого обязательства, которое уже не отвечает ни его настрою, ни идеям? Если бы заказчики понимали это, художники были бы избавлены от стольких треволнений. Что греха таить, ведь мы подписываем контракты в силу необходимости, а не для того, чтобы они держали нас в узде. Будь у меня денег в достатке, я бы работал в свое удовольствие без всяких контрактов, не прося ни гроша у заказчиков. Работал бы для себя и одновременно для всех. Любой контракт - это петля, ограничивающая нашу свободу. А я противник всяких ограничений и всегда хочу оставаться свободным человеком - или хотя бы иметь возможность считать себя таковым.

И все же, если оставить в стороне эмоции и перевести разговор на деловую основу, пожалуй, трудно найти мне оправдание. Неужто я противоречу самому себе? Нет, но что там ни говори, а, обвиняя меня в забвении долга, кардинал Пикколомини прав. Впрочем, правы всегда люди благоразумные и осмотрительные, к каковым я не принадлежу, поскольку поддаюсь порывам вдохновения и тешу себя надеждой.

Чтобы положить конец непрекращающимся угрозам со стороны семейства Пикколомини, нынче пригласил к себе в мастерскую Баччо да Монтелупо *. Поручу ему изваять эти статуэтки. Пусть работает под моим началом (пока, разумеется, у меня не пропадет охота возиться с ним), следуя рисункам, которые передам ему. Более этого я уже ничего не в состоянии сделать, чтобы угомонить назойливых заказчиков. Их мрамор меня более не устраивает. Мне нужны громады, которые множили бы мои силы и будоражили воображение. Дни и ночи напролет я занят мыслями только о моей мраморной глыбе. И пусть Пикколомини со своим кардиналом угрожают мне, сколько им вздумается. Ноябрь 1501 года.

* Баччо да Монтелупо, Бартоломео Синибальди (1469-1535) - флорентийский скульптор и архитектор: "Распятие" (Сан-Лоренцо), "Св. Иоанн" (церковь Орсанмикеле, Флоренция).

* * *

Еще мальчишкой я впервые увидел эту мраморную глыбу на строительном дворе Попечительского совета собора. В ту пору я работал над "Битвой кентавров с лапитами" в садах Сан-Марко. Громада поразила меня с первого взгляда, и я уже не мог не мечтать о ней. Часто приходил в этот двор, садился подле глыбы, нежно проводил по ней рукой и мысленно рассекал ее. Возможно, в те минуты я даже разговаривал сам с собой.

Я не расстался с ней и позднее, когда шесть лет назад отправился в Рим. Эта ноша не подавляла меня своим весом. Она была легче мраморного монолита, из которого я высекал фигуру Богоматери, хотя превосходила его своими размерами. Даже работая над "Пьета", я не переставал думать о моей глыбе. Боже, как я боялся, что лишусь ее и глыбу передадут другому. Какая это была мука. Уже тогда я мечтал высечь из нее исполинское изваяние, дотоле невиданное и вообразимое разве что во сне. Я горел желанием сотворить нечто такое, что принадлежало бы моему времени и будущему. В моем воображении рисовался юный герой, полный сил. Бесстрашный защитник флорентийцев. Символ свободы в извечной непримиримой борьбе с тиранами.

Затем я вернулся во Флоренцию. Но мысли о мраморной глыбе и образ героя не покидали меня. Помню, что, прежде чем направиться к отчему дому, я решил пройти мимо Попечительского совета собора. Как я боялся, что не увижу глыбу на прежнем месте. Ведь такое сокровище могли украсть. Но я нашел ее лежащей на земле под навесом в том же углу, где видел ее в последний раз. Она горделиво выделялась своими колоссальными размерами среди прочих груд мрамора, наваленных по всему двору. При виде ее меня начало трясти как в лихорадке, лоб покрылся испариной, я был весь в огне. Верроккьо и сам Донателло были когда-то влюблены в эту громадину. Но никто еще не пылал к ней такой жгучей страстью, как я.

В тот день я впервые воочию увидел, как из глыбы стал вырастать во весь исполинский рост мой герой, образ которого я вынашивал в себе все эти годы. У меня было такое ощущение, что он неудержимо вырывается из моей груди. Дрожь прошла, и я более не чувствовал жара. Завороженный и потрясенный, я смотрел на свое детище, словно уже изваял его в мраморе. Но прошел миг, и прекрасный образ растворился в глыбе, продолжавшей лежать под навесом. Только тогда я заставил себя покинуть строительный двор. Зато теперь-то я знаю, что победитель Голиафа, каким он мне представляется, не должен быть подростком, не сознающим свой долг. По-моему, следует отбросить также мысль о том, что Давид воплощает отчаянный порыв и высочайшее физическое напряжение в момент метания камня из пращи. Нет, мой герой будет очеловечен до предела. Итак, решено: Давид - человек во плоти, верящий в свои силы. Охваченный этой идеей, делаю наброски для скульптуры.

* * *

По городу уже разнесся слух, что я собираюсь высечь фигуру Давида из мраморной глыбы на строительном дворе собора. При встрече друзья часто просят меня только об одном, чтобы новой работой я утер нос всем тем, кто утверждает, будто ваяние - занятие для плебеев. Мои недруги пока помалкивают, злорадно надеясь, что я потерплю фиаско и как скульптор покажу себя с худшей стороны. Как знать, может быть, их ожиданиям суждено сбыться. Ведь мраморная глыба по самой своей форме не позволяет фантазии особенно разгуляться. Когда скульптура высекается из монолита заданного объема, художник нередко оказывается вынужденным отойти от первоначального замысла, который ему наиболее дорог. Но что бы там ни было, новая работа явится для меня серьезным испытанием. И я смотрю на Давида как на гения-покровителя, от которого будет зависеть моя дальнейшая творческая судьба, все мое будущее.

А Пикколомини все еще не угомонились. Никак не могут понять, что я лишен возможности работать над статуями для их алтаря в Сиенском соборе. Дел у меня по горло, и я безраздельно принадлежу душой и телом одному Давиду. Меня беспрестанно теребят новыми предложениями, но я от всего отказываюсь, не входя даже ни в какие объяснения. Лишь некоторые из предложенных заказов передаю молодым скульпторам, жаждущим проявить себя в деле. Вместо того чтобы наседать на меня, Пикколомини лучше бы посмотрели, что для них делает сейчас Баччо да Монтелупо. Он же позаботится доставить им готовые статуэтки. К слову будь сказано, Баччо - очень талантливый человек, и я верю, что с работой он справится превосходно.

* * *

Вот уже несколько недель, как Флоренция избавилась от последнего летнего зноя. За жатвой хлебов последовал сбор винограда. Вскоре в домах и трактирах появится молодое вино.

В это время года сам воздух, кажется, настраивает людей на задумчивый лад, на размышления. Даже глупцы не в состоянии избежать такой участи. Наступает пора тихой грусти, но не скуки, когда многие находят отдохновение от дел, коли испытывают в том нужду. Дни осени особенно располагают нас к чтению. Веришь или не веришь в бога, но как приятно углубиться в "Сумму теологии" Фомы Аквинского *. А что стоит перечитать Боэция *, дабы вкусить то сладостное успокоение, которое способна нам дать философия, даже если мы ей не очень доверяем. Можно, наконец, полистать "Божественную комедию" и отыскать в ней круг страстей, отвечающих нашему душевному настрою. А вот охотникам каждодневных любовных утех не следовало бы пускаться вслед за Боккаччо в лабиринт сердечных приключений. Чего доброго, после такого чтения можно разочароваться в своих увлечениях.

Хотя особого прока в этой записи не вижу, но именно благодаря чтению я смог забыться на несколько дней, оставив в стороне свои обязательства и прочие треволнения. Кстати, о любовных утехах и женщинах. Я все раздумываю над прочитанными страницами из Петрарки. Сколько в них ясности и красноречия! Особенно хороши его высказывания о молодежи, ее надеждах и ошибках. Молодым людям стоило бы читать Петрарку и больше прислушиваться к его советам. Да, скоротечна красота, и быстро пролетает время молодое. Что касается меня лично, я верю Петрарке, и пока ему удается меня убеждать.

* * *

В успехе моей работы особенно заинтересован Пьеро Содерини *. Этот почетный республиканец и пожизненный гонфалоньер * Флоренции на днях побывал у меня на строительном дворе собора, чтобы лично ознакомиться со слепком Давида. Он молча осмотрел его, а затем решил одарить меня советами. Более всего ему захотелось высказать собственное мнение об общеизвестном эпизоде из жизни моего героя.

* Фома Аквинский (1225/26-1274) - монах-доминиканец, философ и теолог, основатель томизма - направления в католической философии, характеризующегося приспособлением аристотелевских взглядов к требованиям христианского вероучения; причислен к лику святых и признан одним из учителей церкви.

* Боэций, Аниций Манлий Северин (ок. 480-524) - римский философ. В ожидании смертной казни написал в тюрьме свой главный труд "Утешение философское", в котором осуждает ничтожество земных благ, ратуя за душевное спокойствие и чистоту совести.

* Гонфалоньер (от итал. gonfalone - знамя) - глава исполнительной власти Флорентийской республики.

* Содерини, Пьеро (1452-1522) - выходец из знатной флорентийской семьи, ревностный республиканец, низложен Медичи в 1512 г.

- Я бы создал группу из двух статуй, - начал Содерини. - Пусть будет герой победитель, а у ног его поверженный Голиаф, пытающийся вырваться.

- Но ведь длина глыбы в четыре раза превосходит ее ширину, - тут же возразил я. - Чтобы расположить одну фигуру вертикально, а другую горизонтально, мне пришлось бы изваять Давида ростом с ребенка. И все равно мрамора не хватило бы. Коли вы желаете видеть гиганта Голиафа вдвое выше Давида, то для осуществления вашей идеи пришлось бы положить глыбу плашмя.

Далее я сказал:

- Не кажется ли вам, что сам монумент получится приземистым и вытянутым вширь, если изобразить поверженного Голиафа?

- Возможно. - ответил Содерини. - Я совсем упустил из виду объем, из которого можно было бы высечь Голиафа при теперешнем положении глыбы стоймя. Но дело вполне поправимое. Ведь можно же, сохранив Давида стоящим во весь рост, несколько изменить положение Голиафа. Я бы изобразил его на коленях, почти падающим ниц.

Подумав немного, гонфалоньер спросил:

- А что вы скажете, если в этих целях использовать основание монумента и изобразить Голиафа в том положении, на которое я указал?

Едва сдерживаясь от смеха, я ответил:

- Думаю, что из этого ничего не выйдет. Для такого расположения фигур понадобится еще большая масса мрамора, лежащая плашмя. Если вы хорошенько посмотрите на эту глыбу, то убедитесь в моей правоте.

- Но я хочу видеть поверженного врага у ног республики! - воскликнул гонфалоньер нетерпеливо.

По-видимому, Содерини имел в виду Пьеро, сына Лоренцо Великолепного.

А нынче вечером отец сцепился с Джовансимоне и Сиджисмондо, выговаривая им за безделье. Мне пришлось встать на сторону отца. Жаль, что Буонаррото был занят делами в лавке шерстянщиков Строцци у Красных ворот. В его присутствии братья побаиваются теперь непочтительно обращаться с родителем. Да и я их приструниваю. Но такие семейные сцены все чаще повторяются, принося мне немало огорчений. От них избавлен один лишь Лионардо * - наш старший брат. Его счастье, что он монах.

* Лионардо Буонарроти (1473-1510) - старший брат Микеланджело, монах-доминиканец с 1491 г. Был вынужден бежать из Флоренции после расправы над Савонаролой.

* * *

В Давиде будут воплощены все мои чувства: ненависть к моим противникам, вера в республику, презрение к врагам Флоренции. Вот отчего между мной и этим необыкновенным героем немало сходства...

Давид с пращой,

Я с луком. Микеланджело.

Повержена высокая колонна и зеленый лавр *.

Он вступил в единоборство с гигантом и убил его. И мне предстоит борьба с целым скопищем завистливых соперников, которых я непременно должен одолеть. С надеждой и верой смотрю на исход этой схватки. Давид будет запечатлен в самый канун подвига. Не хочу изображать героя, уже свершившего свое деяние. Какой смысл высекать в мраморе одержанную победу? Она должна стать очевидной из самой скульптуры. Я борюсь за нее изо дня в день, неистово вгрызаясь в мрамор и добывая ее неусыпным рвением и собственным потом. Да, победа во Флоренции дается нелегко.

Но мы победим вместе - Давид с пращой, а я с резцом и молотком. Флоренция не Рим, и битву здесь выиграть куда сложнее. Там только ахают и восторгаются, а у нас люди полны сарказма и готовы помериться силами. Но вызов брошен, и я должен с честью выдержать трудное испытание. Вот почему Давид не будет походить на своих предшественников. Нет, это уже не тщедушный пастушок, а молодой крепкий мужчина, способный одним своим видом вызвать трепет и обратить в бегство неприятеля.

Вряд ли во Флоренции сыщется другая такая исполинская статуя. Здесь никто еще не брался за воплощение столь прекрасной темы, олицетворяющей флорентийские республиканские свободы и гений Италии.

Как и в старые времена, праща и сила, талант и воля еще покажут себя.

* * *

Август 1502 года. Маршал Пьер де Роан * продолжает донимать просьбами, требуя статуи в награду за поддержку, оказываемую Францией. Года два-три назад ему отправили немало античных и современных скульптур. А теперь он домогается, чтобы ему подарили бронзовую копию с Давида работы Донателло. Флоренция не может оставить без внимания такие домогательства, особенно теперь, когда ей угрожают Медичи и Цезарь Борджиа. В одиночку республика не в состоянии сдержать натиск всех своих врагов и посему дорожит поддержкой Франции. Заказ на статую для французского маршала поручен мне. Я вынужден был согласиться, испытывая к Флоренции чувства глубокой привязанности, хотя мой Давид не дает мне возможности даже немного передохнуть.

* ... Повержена высокая колонна и зеленый лавр - первая строка сонета 269 Петрарки.

* Пьер де Роан (1451-1513) - выходец из знатного французского рода, маршал Франции с 1476 г. Потерпел поражение в битве при Форново в 1495 г. от объединенных войск итальянских княжеств.

Строительный двор собора завален грудами мрамора, и жара здесь как в пекле. Работаю до изнеможения, почти на пределе сил. Не успеет стемнеть, как я уже с нетерпением жду рассвета. Мне нужен свет во что бы то ни стало. Часто тружусь по ночам, расставив вокруг Давида коптилки. Но дрожащие тени перехлестываются, затрудняя работу. Да и сама статуя слишком высока - раза в три превосходит меня, а ведь на свой рост я пожаловаться не могу. Приходится постоянно придерживать ее в обхват, а резец так и ходит ходуном. По ночам действую с особой осторожностью, ощущая в руках какую-то робость. К сожалению, работа идет не так споро, как бы мне этого хотелось.

Видел сегодня Якопо Альберти, который порассказал немало сплетен о Медичи. До чего же он остер на язык. Куда мне до его красноречия, хотя вся эта болтовня редко меня занимает. На сей раз он решил удивить меня известием об открытии новых земель. Но мне было уже известно об отважном генуэзце, который из Португалии отправился в дальнее плавание на запад и после удачного путешествия по морю ступил на новую землю.

Во Флоренции мне не раз приходилось слышать о существовании неведомых земель, лежащих где-то за морем на западе. Несколько десятков лет назад впервые это предположение высказал наш Паоло даль Поццо Тосканелли * ученый муж, глубоко почитаемый всеми флорентийцами и своими учениками. Теперь его идею блестяще подтвердил генуэзец своим неслыханным открытием.

* Тосканелли, Паоло даль Поццо (1397-1482) - флорентийский математик и астроном, выдвинувший гипотезу о сферообразной форме Земли и изложивший ее в письме Колумбу 25 июня 1474 года.

* * *

Боюсь, что, если в скором времени не закончу Давида, дело может печально для меня обернуться. Чувствую, как постепенно теряю последние силы. Отец, Буонаррото, друзья - все наперебой увещевают меня всерьез подумать о здоровье. По одному моему лицу уже видно, как дорого мне даются последние усилия. Руки вконец затвердели, как у каменотеса. Иногда с тоской вспоминаю наших художников, которые заняты пустой болтовней и заботами о собственной персоне. Какие они всегда холеные, выбритые, сытые и отоспавшиеся, как, скажем, этот старик Перуджино. А уж о прихлебателях или всех этих прихвостнях, внимающих Леонардо как оракулу, и говорить нечего. Кажется, ничем их не проймешь, словно почивают они на лаврах славы. Видно, никто еще не удосужился им сказать, что искусство - жертвенность, испепеляющая страсть и адский труд. Посмотрел бы я на всех этих наставников с учениками, как они показали бы себя в настоящем деле, когда нужно гореть в работе, не жалея живота.

Все реже и реже сажусь за тетрадь и почти забросил свои записки.

* * *

Якопо Альберти как-то занес мне "Трактат о живописи" своего знаменитого родственника - зодчего и литератора. Наконец я смог без спешки почитать его на досуге. Сочинение это небольшое и написано ясным слогом на нашем языке. Наследники собираются его издать в Венеции или у нас на печатном дворе Гуасти.

Скажу сразу: меня этот "Трактат" мало заинтересовал. В основном Альберти поучает, отражая взгляды своей эпохи. Возможно, для того времени его труд, написанный живо и образно, представлял ценность. Чувствуется, что автор испытывает острую необходимость, чтобы его выслушали, и охотно делится мыслями. Словом, работа вполне поучительная... Убежденный в своей правоте, Альберти утверждает даже, что только те, кто следует его наставлениям, смогут добиться в живописи "абсолютного совершенства". И хотя подобные заверения грешат чрезмерным самомнением, не в них суть дела.

Прежде всего мне хочется отметить, что в данном сочинении почти слово в слово повторяются рассуждения Леонардо об искусстве. Оказывается, он говорит о вещах, о которых тридцатидвухлетний Альберти писал еще в 1436 году. Поразительное сходство между высказываниями Леонардо и мыслями из "Трактата о живописи". Такое впечатление, что наш нынешний оракул слышал их из уст самого Альберти. Теперь я читаю в манускрипте Альберти все то, что уже слышал от Леонардо. Те же разговоры о значении мнения друзей, оценивающих твои произведения, о необходимости изучать природу и тщательно продумывать все детали, прежде чем браться за работу, рассуждения о светотени, предостережения от погони за легкой наживой, призывы быть достойным и образованным, советы воспитывать в себе хорошие манеры и жить в одиночестве.

Теперь Леонардо с умным видом повторяет эти мысли, словно изрекает нечто новое. Неужели ему неведомо, насколько все это пето и перепето и должно бы уж набить оскомину всякому уважающему себя мастеру? Когда-то те же принципы отстаивал и даже изложил в специальном труде Лоренцо Гиберти человек, к которому я питаю истинное расположение. Как мир стары излияния безумной любви к природе и разглагольствования о ее нерасторжимой связи с живописью - любимый конек Леонардо. Мысли о природе можно найти на каждой странице сочинения Альберти. Так, по его мнению, за что бы ни брался художник, он должен черпать образы из природы и уметь возделывать эти "добрые всходы".

Вчера вечером в кругу друзей, собравшихся на углу Бернардетто, что на улице Лярга, Леонардо принялся рассуждать о той услуге, которую художнику может оказать зеркало. Но об этом я тоже читал в "Трактате". Чтобы развеять сомнения читателя, Альберти стремился прежде всего доказать, что в "наш век невозможно сыскать ничего нового" об искусстве живописи, о нем все уже сказано.

По мне, все эти поучения могут сослужить службу только робким душой и обделенным талантом. Но Леонардо раздает советы направо и налево, дабы преумножить славу великого знатока. Но кто у нас его слушает? Если в Милане ему удалось "поймать на удочку" несколько молодых живописцев, то здесь он может обворожить своими речами разве что какого-нибудь разуверившегося неудачника, вроде Рустичи *.

* Рустичи, Джованни Франческо (1474-1554) - флорентийский скульптор и рисовальщик, испытавший сильное влияние Верроккьо и Микеланджело: статуя Иоанна Крестителя над порталом Баптистерия (Флоренция).

Забыл еще сказать, что Альберти пишет также о божественности искусства и превосходстве живописи. Такие мысли особенно сродни Леонардо, хотя по времени гораздо его старше. Но, даже говоря о божественности искусства, Альберти подчеркивает, что живопись и скульптура суть порождение одного и того же гения, и не проводит между ними пренебрежительного различия, как это делает Леонардо. Во всяком случае, концепции Альберти более гуманистичны.

Я же считаю, что на земле нет ни богов, ни полубогов. Художники - такие же люди, как и все остальные смертные, а посему им следует быть ближе к человеку и земле, на которой они сами стоят обеими ногами. Однажды я все это прямо выскажу Леонардо. Разве должно художнику считать себя сверхчеловеком, забывая о простых людях, будь то пекари или землепашцы?

Чтобы закончить разговор о Леонардо, скажу только, что сейчас он пишет портрет красавицы Лизы Герардини - жены Франческо Дзаноби дель Джокондо, о чем известно всей Флоренции. Март 1503 года.

* * *

Прошло почти два года, как я принялся высекать Давида. Работа над статуей близится к завершению, и мне осталось совсем немного. Люди заходят на строительный двор собора, но не всем я позволяю взглянуть на свою работу. Терпеть не могу любопытных, особенно тех, что приходят сюда, не считаясь с моими вкусами и привычками. В их лести я нисколько не нуждаюсь, а их похвала, похлопывание по плечу или глупые отзывы, исходящие порой от чистого сердца, мне безразличны. Меня не трогают излияния чувств даже влиятельных особ. Всем своим нутром я ощущаю, что работаю для всех и ни для кого в отдельности.

Давид - воплощение моих эстетических и политических побуждений, всех моих страстей. В нем мое стремление первенствовать над остальными художниками, стоять обособленно, выделяясь в мире искусства, оставаться неизменно самим собой, ни на кого не похожим, быть в одиночестве. Все чувства и чаяния мои я передал Давиду, о чем известно только мне одному. Но как велика тяжесть ноши, которую я взвалил на себя. Над Давидом еще предстоит работать, а я уже обязался изваять для Попечительского совета фигуры апостолов, которые будут установлены в соборе. Обтесал пока глыбу, из которой собираюсь высечь апостола Матфея. Июль 1503 года.

* * *

Не успел Леонардо да Винчи вернуться во Флоренцию, оставив Цезаря Борджиа с его неудачами, как по городу вновь поползли разговоры о том, что живопись-де возвышается над скульптурой, являясь искусством просвещенных и благородных душ, а вот скульптура - это, мол, удел жалких бедолаг, насквозь пропитанных потом и залепленных с ног до головы пылью, ни на что более не способных, кроме тяжелого физического труда. Готов побиться об заклад, что, если бы я сейчас занимался живописью, утверждалось бы обратное.

Леонардо сознательно подливает масло в огонь вечных глупых споров, поскольку мой Давид не дает ему житья. Для него это всего лишь вымученная работа, сравнимая чуть ли не с трудом носильщика, таскающего кирпичи и камни на стройке. Он ни за что не согласится по достоинству оценить мое творение и постарается, чтоб и другие относились к Давиду так же. Леонардо никогда не допустит, чтобы кто-нибудь считал себя выше его. Он привык видеть себя в окружении юнцов с лакейскими замашками. Именно их он подбивает распространять повсюду мысли о благородстве и превосходстве живописи над скульптурой, где приходится только корпеть, тужиться и потеть.

Но разве смог бы тот же Гирландайо расписать хоры в церкви Санта Мария Новелла, если бы философствовал наподобие Леонардо? Для такой работы ему не хватило бы всей жизни и не помогли бы ни зеркала, ни простыни, развешанные над головой, дабы смягчить действие света на изображаемые предметы. И если вспомнить работы наших лучших мастеров, то нетрудно понять, что живопись это не спокойное времяпрепровождение перед мольбертом, вроде чтения книг.

* * *

По Флоренции молнией разнеслась весть, что в своих ватиканских покоях скончался папа Александр VI Борджиа. Что можно о нем сказать? Я видел его раза три-четыре по случаю религиозных торжеств. Он жил и умер не совсем в ладах с высокой миссией викария Христова. И все же я не считаю его отъявленным злодеем, хотя немало понаслышался о нем в бытность мою в Риме. Во времена его правления много было совершено такого, что никак не вяжется с понятиями веры. Достаточно вспомнить его многочисленное семейство - пятеро детей, из которых четыре сына герцоги и дочь, известная прелюбодеянием.

Теперь, когда папа мертв, я думаю о нем как об отце знатного семейства, истинном аристократе на словах и на деле. В этот час у его одра нет никого из детей. Наверное, и его возлюбленная Ванноцца Каттанеи уже успела сбежать из Рима. Вряд ли римляне его оплакивают, а флорентийцы недосчитались вчера одного из своих злейших врагов. А люди тем временем уже думают и гадают, кто будет избран новым папой. Август 1503 года.

* * *

Повернувшись несколько влево, Давид прямо смотрит перед собой. В его взоре уверенность и решительность, а глаза горят гневом. Он отличается от своих предшественников и уже не походит на женоподобного юнца, лишенного мускулов. Я опрокинул традиционное представление о Давиде. Мой герой не ровня существующим бестелесным творениям и статуям античной работы. Работая над ним, я меньше всего задумывался над тем, насколько голова статуи должна соответствовать ее высоте или ширина плеч должна быть пропорциональна длине рук. Все эти расчеты я охотно оставляю ремесленникам в искусстве.

Мой дорогой метатель из пращи, ты станешь новым героем в глазах современников. Еще до вчерашнего дня все тебя знали как юного полубога, а художники изображали тебя худосочным и низкорослым. Да разве смог бы ты тогда свершить свой беспримерный подвиг? И если бы я изваял твои запястья не толще пальца, неужели сильнее было бы восхищение, которое ты вызываешь?

Нет, я решил опровергнуть легенду об овце, одолевшей матерого волка. Я сотворил тебя себе подобным, как льва, готового с рычаньем броситься на врага. Мой бесстрашный воин, ты - Геракл, которому по плечу не один, а тысяча подвигов. И мы вместе с тобой еще немало их свершим.

Работая, я беседую с Давидом и делюсь с ним мыслями. Мы, как родные братья, уповаем только на победу, и надежда озаряет наши души. Никто лучше Давида не знает моих мучительных сомнений; никто, как он, не провел со мной столько бессонных ночей. Как часто я мучил и терзал его, когда исступленно вгрызался в мрамор, искал нужные черты образа, который вынашивал в себе. Сколько раз он выказывал строптивость, увертываясь от резца, когда мои руки каменели от усталости. Но едва заметив его непокорность, я тут же давал ему передохнуть, а сам в изнеможении валился на землю. В такие минуты я гасил свет чадящих коптилок, тени сгущались и все исчезало во мраке. Когда мои глаза ничего уже не различали, я заставлял себя подняться и подходил к Давиду, боясь, что он сбежит под покровом ночи. Но Давид спал стоя, не замечая меня. С первыми лучами нарождающегося дня он вырастал из тьмы молчаливый, постепенно занимая привычное место посреди мастерской. Это был самый прекрасный миг. В изумлении мы оба долго смотрели друг на друга, обмениваясь мыслями о предстоящих делах и заботах.

Сегодня ночью, сам того не ведая, я сложил четверостишие. Впервые я испытываю тягу к поэзии, и причиной тому мой Давид, пробудивший во мне пиита. Как сладостно излить в стихах всю сокровенность наших чувств...

Последний солнца луч угас, и мир забылся сном.

Для всех покой и сладостные грезы.

Меня печаль томит и душат слезы.

Один, простертый на земле, горю огнем.

* * *

Говорят, что у меня прескверный характер и что порою я бываю невыносим. Мне даже отказывают в здравом уме, подразумевая под этим отсутствие обходительности, мудрости и терпимости по отношению к другим художникам. Все это преумножает число моих недругов, считают друзья, которые иногда наведываются ко мне. Помню, как однажды Пьеро Содерини умолял меня вести себя "немного разумнее"; мой отец то и дело называет меня дикарем. Но с ним мы всегда можем поладить, чего не получается с остальными.

Но я вовсе не собираюсь переделывать себя и казаться иным, чем есть на самом деле, а тем более лицемерить и вводить кого-либо в заблуждение на свой счет. Никогда не кривлю душой ни перед домашними, ни перед остальными людьми и всегда говорю обо всем, что думаю. Льстить я не способен никому, да и сам в лести не нуждаюсь. По-моему, вся эта обходительность, хорошие манеры и прочие тонкости надобны одним лишь бездарям, мечтательным юнцам да старцам. Мне все это ни к чему.

Стало быть, характер у меня несносный и со мной невозможно ладить? На самом же деле никому не нравится выслушивать правду, а я ее высказываю открыто, особенно тем, кто домогается услышать мое суждение о своих творческих способностях. Да разве я принуждаю обращаться ко мне с подобными просьбами? Во Флоренции болтунов и бездельников - хоть пруд пруди. Но вся их натура видна как на ладони.

Дался им мой характер. А ведь никто не знает, сколько я натерпелся, прежде чем Попечительский совет собора решил наконец передать мне мраморную глыбу для Давида. Разве моя в том вина, что она оказалась неподвластна всем тем, кто над ней без толку провозился? Я хорошо помню разгоревшиеся тогда страсти. Неужели Сансовино вел себя достойно, выскочив вперед и начав поносить решение Попечительства? Мне известно, что на нее имел виды и Леонардо. Вернувшись из Милана после падения тамошнего правителя Моро, он потребовал, чтобы глыбу передали ему. Говорят, что он страшно сокрушался, когда его обошли и мрамор достался мне. Разве мог я тогда отказаться? Да и с какой стати я должен был кому-то угождать? Уж не для того ли, чтобы прослыть добропорядочным человеком? Представляю, как бы возликовали мои завистники, если бы я отказался от заказа, расписавшись в собственной неспособности. Нет, я принял вызов, согласившись высечь статую из многострадальной глыбы. Тем самым я спас собственную репутацию и выбил последний козырь из рук моих недругов. Такова истинная подоплека всех этих разговоров о моем "скверном характере".

Но Леонардо не таков, чтобы легко смириться с неудачей. Он одержим в своих желаниях, хотя и слывет галантным человеком. Как все люди его толка, он способен ловко притворяться и, собравшись с силами, нанести коварный удар, чтобы расплатиться за якобы нанесенную обиду. Не случайно он вновь поддерживает в городе разговоры о скульптуре как занятии плебейском, лишенном творческого начала. С его легкой руки повсюду судачат о скульпторах как о пекарях, вечно вывалянных в мраморной пыли, насквозь провонявших потом и живущих в грязи среди каменной крошки и осколков.

Но коль скоро таково его представление о скульптуре, то диву даешься, во имя чего он домогался этой глыбы и зачем теперь поддерживает в Рустичи его склонность к ваянию? Непостижимы его противоречивые поступки! Но о живописцах, а особенно о самом себе, у Леонардо совершенно иное мнение. Он тщится доказать всюду и всем, что искусство живописи чуждо плебеям, являясь достоянием талантов, отмеченных самим богом. Не в пример другим, Леонардо следит за своей внешностью и, даже принимаясь за работу, всегда одет с изысканным вкусом, как знатный синьор; кисти и палитра с красками - все у него безупречно, не говоря уж о доме (который, правда, ему не принадлежит), где он окружен дорогими красивыми вещами.

Ему никак не терпится сделать из Рустичи моего главного соперника, выпеченного из того же теста, что и я. Теперь он постоянно держит его при себе и поучает.

* * *

Эти наши старые мастера, у которых денег куры не клюют, да и славы хоть отбавляй, вознамерились видеть вокруг себя поклонение и почет. И пока они этим довольствуются, их еще можно было бы терпеть - куда ни шло. Но когда они принимаются поучать и охаивать молодежь, тут уж всякому терпению конец. Перуджино, видите ли, не переносит мои рисунки по анатомии. Но, смирись я и явись к нему с повинной головой, он тут же перестанет высмеивать в присутствии других мои работы. Неприязнь ко мне со стороны Перуджино и ему подобных вызвана разными причинами. Но не одни мои рисунки вызывают у него желчь и заставляют злословить всех тех, кто не понимает и не хочет понять, насколько современное искусство ушло вперед. Кончились "добрые старые времена", и тихая заводь искусства прошлого не может более дарить отдохновение и спокойствие. Кое-кто уже начинает себя чувствовать не в своей тарелке. Нет, новое искусство принадлежит не им. И пусть себе Перуджино пыжится из последних сил, тщетно мечтая о возврате золотых времен прошлого. Он и иже с ним всячески изощряются, дабы ударить меня побольнее или хотя бы унизить. И они не ошибаются, видя во мне своего главного противника. Я доказываю своим искусством, что их карта бита.

Сменяя долгий бег счастливых лет,

Приходят разом беды и сомненья.

Удел один у всех - забвенье.

Хоть трижды знатен будь - спасенья нет.

И под луной ничто не вечно.

Все - тлен, фортуна скоротечна.

* * *

Попечительский совет собора созывает на завтра около тридцати лучших флорентийских мастеров, которым надлежит решить, где следует установить статую Давида. Я уже высказал совету свои соображения на сей счет, и вся эта затея мне не по нутру. Ведь дело-то касается одного меня. Неужли я не способен решить, где стоять Давиду? Лучше меня никто не выберет самого подходящего для него места. А впрочем, пусть себе пораскинут мозгами. Но уж если их предложение окажется негодным, тогда поглядим, чья возьмет. У меня тоже есть определенные взгляды. Я даже согласился присутствовать на завтрашнем заседании, хотя не вижу в нем никакого прока. Ведь установка статуи не менее важна для художника, который ее изваял. Это последнее усилие, венчающее весь его труд, а возможно, и самое волнующее для него событие. Ни за что не позволю распоряжаться судьбой моего Давида и никогда не отдам его на откуп чьей-либо прихоти.

Мне доставляет особое удовольствие здесь отметить, что, несмотря на поражение при Гарильяно * нашего покровителя - короля Франции, мы, флорентийцы, позволяем себе тем временем судить и рядить о том, где лучше всего установить статую. Ничего не скажешь, завидная черта. А Людовику XII действительно чертовски не повезло. Зато в злосчастных для него водах Гарильяно нашел свой конец Пьеро Медичи, да и от Цезаря Борджиа фортуна отвернулась. Эти два коршуна не будут более угрожать Флоренции. Все это, несомненно, добрые предзнаменования для нашей республики, и мой Давид рождается под счастливой звездой.

* Гарильяно - река в Центральной Италии, здесь произошло сражение между испанскими и французскими войсками 29 декабря 1503 года.

Кстати, о Давиде. Мой отец Лодовико умоляет меня быть посдержаннее на заседании в Попечительском совете.

- Веди себя разумно и будь осторожен, если не хочешь всех восстановить супротив себя, - увещевал он меня сегодня. - Пусть все выскажутся, а сам повремени. И выбрось из головы, что все говорят только по злобе. Не думай об этом и не будь дикарем, - закончил он свои наставления.

Отец места себе не находит и даже предпочел бы, если бы я вовсе не являлся на завтрашнее заседание. Но я пойду. На это у меня и причин немало, да и прав поболее, чем у всех остальных.

Вот уже несколько дней, как Симоне дель Поллайоло, которого все у нас зовут Кронакой, стал полновластным хозяином в моей мастерской. По моей просьбе Попечительство собора поручило ему все заботы по перевозке Давида на его постоянное место. Сейчас вокруг моего героя возводится целый замок из бревен и досок. Я все же дал кое-какие советы Кронаке, хотя он знаток своего дела. Во Флоренции его очень ценят как архитектора, где он возвел немало строений, значительных по своим размерам. Жаль только, что он так сдал в последние годы, уверовав в пророчества Савонаролы. Его душа, кажется, занята только ими. И если он не говорит об архитектуре или строительных работах, его мысли неизменно о монахе, его проповедях и ужасном конце. Все остальное Кронаку не интересует. Апрель 1504 года.

* * *

Вчера утром Давид был вывезен наружу и к вечеру оставлен позади абсиды собора в ожидании следующего дня. Ночью его забросали камнями. К счастью, защищающая скульптуру деревянная обшивка выдержала натиск. Чтобы уберечь статую от новых посягательств, которые могут повториться и нынче ночью, я попросил Кронаку наглухо обшить досками всю махину. Пусть теперь попробуют сунуться погромщики, действующие по наущению моих недругов, - им не удастся продырявить мощную обшивку. Со своей стороны мессер Франческо - первый герольд Флоренции - обещал выставить на ночь вооруженную охрану у статуи.

На дворе май, и жара еще не наступила. Но рабочим - а их здесь занято десятка четыре - приходится изрядно потеть над этой громадой. Не устают одни лишь зеваки, которые с утра до вечера толпятся вокруг, галдят, спорят, размахивая руками. Даже в самом скучном зрелище толпа способна найти для себя развлечение.

Давид должен проследовать по улице Проконсоло до площади Синьории и остановиться перед статуей Юдифи работы Донателло *. Юдифь будет несколько сдвинута, а затем станет вровень с Давидом по левую руку от главного входа во дворец Синьории. Я всегда мечтал видеть моего Давида стоящим здесь или в центре самой площади.

Никто не догадался предложить то же самое на заседании, созванном прошлым месяцем Попечительским советом собора. На нем мнения резко разделились. Одни советовали установить статую в лоджии Ланци *, другие называли место перед собором Санта Мария дель Фьоре или во внутреннем дворике дворца Синьории, где, кстати, стоит другой Давид * - работы Донателло. Иные вовсе указывали на самые укромные уголки города. Для Козимо Росселли и Боттичелли любое из первых трех названных мест было приемлемым; Джульяно да Сангалло ратовал за центральный пролет лоджии Ланци, считая, что лучшего места для статуи не сыскать. С его мнением согласились Леонардо да Винчи и Пьеро ди Козимо.

* ... перед статуей Юдифи работы Донателло - бронзовая группа "Юдифь и Олоферн" с 1460 г. находилась в саду дворца Медичи. 21 декабря 1495 г. установлена перед дворцом Синьории как символ обретенной свободы после восстановления республиканского правления.

* Лоджия Ланци - архитектурное сооружение в готическом стиле с тремя арочными пролетами, воздвигнутое на площади Синьории в 1381 г. Своим названием обязана тому, что там находился сторожевой пост ландскнехтов (от итал. lanzi).

* ...стоит другой Давид - статуя Донателло находится теперь в Национальном музее Барджелло (Флоренция).

В тот день я терпеливо выслушал всех. Правда, был момент, когда я чуть было не взорвался, но вовремя спохватился и заставил себя сдержаться. Под конец обсуждения я решил изложить собственные соображения. Но едва я заговорил о центре площади Синьории, как все разом разинули рты от изумления, а иные восприняли мои слова чуть ли не как личное оскорбление. Посыпались возгласы, что я слишком многого желаю, что это неслыханная наглость... Тогда я предложил отодвинуть в сторону статую Юдифи. Но тут уж началось совсем невообразимое. Около десятка ревностных поклонников Донателло повскакали со своих мест и заорали благим матом, требуя, чтобы Юдифь осталась на прежнем месте; другие кричали, что не позволят оскорблять память великого мастера (которого, кстати, я очень ценю). Словом, красивых фраз было произнесено немало. Других идей у меня не было, а по последнему предложению, которое мне не менее дорого, чем первое, вступать в дальнейшие споры не хотелось. Зато уж все наговорились до хрипоты.

* * *

Перевозка Давида, длившаяся четыре дня, благополучно завершилась. Я следил за ней с замиранием сердца, то и дело опасаясь, что мои недруги совершат очередную пакость. Несмотря на выставленную охрану, те же ночные налетчики, которым, видимо, неплохо заплатили, не раз пытались швырять камнями. Некоторых схватили на месте преступления и препроводили в городскую тюрьму.

Теперь, когда статуи нет более в мастерской, меня не покидает ощущение пустоты и одиночества. Постоянно чего-то недостает, словно самый близкий друг покинул меня навсегда. А ведь Давид неподалеку - стоит себе около Юдифи. Упрятанный в деревянный кожух, он сокрыт пока от посторонних глаз, занимая то же вертикальное положение, что и позволило без особого риска протащить его по улицам города. Я могу навещать его на новом месте, когда захочу.

Помню, как, взявшись в Риме за "Пьета", я отказался от античной формы и отвернулся от традиций прошлого. А теперь хочется верить, что в Давиде мне удалось передать надежды и чаяния нового века, а может быть, даже открыть новый путь в искусстве ваяния. Ведь в ту пору "Пьета" представляла собой выражение моего робкого мужания, любви к мрамору и желания добиться в скульптуре того, что удалось одним только ломбардским мастерам, работавшим тогда в Риме; я стремился также доказать, что не уступаю им в мастерстве. Берясь высекать Давида, я уже переболел былыми заботами и волнениями, полностью отрешившись от всего, что не имело прямого отношения к искусству. И подспорьем в этом мне служили выразительные средства, никем дотоле не используемые, которые с наибольшей силой позволили передать человеческий идеал.

При работе над Давидом все мои помыслы неизменно были направлены к тому, чтобы сотворить человека - юношу, вышедшего из нашей повседневной жизни. В нем не должно быть ничего божественного, и его обуревают свойственные всем нам чувства и желания. Вот почему цель для него ясна и он знает, кого должен поразить. Давид не устремляет взоры к небу и в упор смотрит на врага. Ему не до улыбок. Он собран, полностью осознавая, какая смертельная опасность нависла над его жизнью.

Мой герой станет близок и понятен любому человеку - будь то флорентиец или чужестранец. Всяк почувствует в нем частицу самого себя, ибо всем людям присуще чувство борьбы за жизнь, стремление к победе и самоутверждению. В минуту смертельной опасности он сдержан и осторожен. Его лицо не искажено криком, он не распаляется страстью и не корчится в неимоверных усилиях. Давид твердо стоит на земле и сжимает камень... Он внушает веру.

Меня до сих пор не покидает ощущение, что за Давидом следуют толпы страждущих и верящих в него людей. Работая над ним, я окончательно понял, что любой отход от человеческих идеалов в угоду задач, недоступных пониманию современников, не может привести к настоящему искусству и общению с ближним. Страстно желаю, чтобы мой Давид подхлестнул молодых, укрепив в них веру в искусство, как это однажды произошло со мной, когда я впервые увидел живопись Мазаччо.

* * *

Гонфалоньер Содерини поручил мне расписать фресками одну из стен зала Большого совета дворца Синьории. Я принял новый заказ в некотором замешательстве. Ведь мне ни разу еще не приходилось иметь дело с фресками, и в успех верится с трудом. В довершение ко всему в том же зале Леонардо поручено расписать другую стену. Видимо, кое-кому не терпится столкнуть нас лбами и посмотреть, что может получиться из такого состязания. Но у меня нет ни малейшего желания лишать соперника его скипетра в живописи. И чтобы внести полную ясность в эту историю, признаюсь, что предпочел бы работать один в зале Большого совета - присутствие Леонардо было бы для меня обременительным. Уверен, что и ему вовсе не улыбается видеть меня рядом, когда придется расписывать зал. Но сейчас не время забивать голову такими мыслями. Потом как-нибудь сумею в этом разобраться. А пока каждый из нас работает над подготовительными рисунками.

Думаю изобразить один из эпизодов нынешних военных действий, которые наши войска вынуждены были начать, дабы образумить зарвавшихся пизанцев. Воспользовавшись благоприятным моментом, Пиза решила порвать с Флоренцией и стать независимой. Эта война задела за живое каждого флорентийца, и о ней теперь только и разговоров в городе. Уверен, что изображение современных событий, вызывающих всеобщий интерес, куда значительнее, нежели обращение к делам минувших дней, являющимся достоянием исторических хроник. Эта идея сразу увлекла меня и показалась стоящей, ибо отражает настроения народных масс. В начавшейся войне участвуют в основном молодые воины, которых я изображу. Приятно сознавать, что новая моя работа будет целиком посвящена молодежи.

На противоположной стороне зала Леонардо изобразит другую батальную сцену. Его увлекла битва при Ангьяри, имевшая место более полувека назад между флорентийцами и миланскими войсками под предводительством Никколо Пиччинино. Заказ он получил еще в октябре прошлого года, но за рисунки взялся месяца два назад. В монастыре Санта Мария Новелла ему выделили несколько комнат, прилегающих к так называемому Папскому залу. Рассказывают, что он далеко продвинулся в эскизах и охвачен таким невиданным порывом, который не идет ни в какое сравнение с тем, как он работал над "Тайной вечерей" в Милане. Горя желанием создать произведение, которое еще более упрочило бы его славу великого живописца, Леонардо пока забросил свои таинственные опыты и исследования, перегонные кубы, склянки и прочие химеры. Ему не терпится всем доказать, насколько он выше меня.

Эта история стала уже притчей во языцех. Во Флоренции всем поголовно известно, что Синьория готова удовлетворить малейшее желание Леонардо, лишь бы он работал с пользой, ни в чем не зная нужды (ему даже дозволено держать при себе доверенных слуг, не говоря уж о его паже Солае). Захотелось ему поселиться поблизости от рабочего места - пожалуйста, к его услугам удобные апартаменты по соседству с Папским залом, где он трудится над рисунками. Я же буду работать все в той же душной мастерской при Попечительском совете. Но новое поручение Синьории окончательно склонило меня к решению отказаться от прежнего заказа на фигуры апостолов для собора Санта Мария дель Фьоре. Новое исключает старое. Согласен, что такой способ поведения не самый лучший и, следуя ему, можно в конце концов от всего отказаться. Но попробуем разобраться, что побудило меня к такому решению?

Леонардо по-прежнему продолжает утверждать, что живопись якобы превосходит скульптуру. Эти его идеи известны как мне, так и всем остальным. Его послушать, так я, стало быть, работаю для профанов, а он - для избранных. Чтобы покончить с этой болтовней, я счел самым лучшим принять вызов и посостязаться с ним бок о бок. Вряд ли когда-нибудь представится вновь такая счастливая возможность, и ее нельзя было упускать. Вот отчего я решил поступиться заказом на апостолов, дабы помериться силами с Леонардо на его же стезе. Посмотрим, придется ли ему утвердиться в собственном мнении или он должен будет в корне пересмотреть свои взгляды? Если работа получится такой, какой я ее задумал, он перестанет хвастать и чернить меня во всеуслышание. Среди художников, а также в правительственных кругах всем доподлинно известно, что, говоря о живописи, Леонардо на самом деле имеет в виду только самого себя. Его излюбленная манера философствовать и отстаиваемые им принципы выдают с головой его тщеславное желание считаться эдаким уникумом, творцом от бога. Что касается меня, то я не считаю себя каким-то там полубогом, а работаю порою до ломоты в костях. Но никого не признаю выше себя. Даже тех, кто утопает в роскоши, довольствуясь преходящими ценностями. А тем временем нет конца разговорам о предстоящей росписи зала Большого совета. Все ждут некоего единоборства между двумя враждующими сторонами.

Работа над Давидом еще более закалила меня. Правда, хотелось бы немного отдохнуть, почитать Данте и самому посидеть над виршами, к которым меня то и дело тянет...

При сладком шепоте ручья,

взгрустнувшем под зеленой сенью,

усладу сердцу отыскать...

Но как раз в эти дни мне надлежит подготовить рисунки постамента для статуи Давида. Уже передал два наброска мраморщикам, коим поручена работа.

В монастыре Санта Мария Новелла Леонардо держит при себе портрет жены Франческо Дзаноби. Говорят, работа уже закончена, но сам Леонардо, видимо, придерживается иного мнения. На днях он лишился своего отца Пьеро, но, судя по всему, не очень-то опечален утратой. Его отцу было восемьдесят. Он держал нотариальную контору на улице Проконсоло. Август 1504 года.

* * *

Сегодня Пьеро Содерини призвал меня к себе, чтобы побеседовать о порученной мне работе в зале Большого совета. Предупредив, насколько важен новый заказ и что мне следует неукоснительно соблюдать взятое на себя обязательство, он поинтересовался, как обстоят дела с подготовительными рисунками. Я постарался заверить его, что работа идет неплохо и как раз на этой неделе мне удалось окончательно уточнить детали будущей батальной сцены. Затем он спросил, знаком ли я с неким молодым живописцем, прибывшим на днях во Флоренцию. Нет, пока я ничего не знал о таковом. Тут Содерини принялся расхваливать славного юношу, круглого сироту, тихого и душевного. По его описанию, прибывший к нам молодой человек держится крайне скромно; как бедняк, одевается в черное домотканое платье; с виду хрупок и бледен, но глаза горят живым огнем. Его отец был придворным живописцем и поэтом в Урбино. Юного маркизанца *, которому нет еще двадцати, зовут Рафаэль Санцио. Недавно он вручил гонфалоньеру рекомендательное письмо от герцогини Джованны Фельтрия делла Ровере. Содерини тут же зачитал мне несколько строк из письма и попросил оказать дружеское содействие юному живописцу из Урбино.

* ...юного маркизанца - уроженца области Марка (Центральная Италия), в которую входил город Урбино, где родился Рафаэль.

Признаюсь, пока мне неведомо, каковы его заслуги и почему о нем так печется его знатная покровительница, назвавшая его в своем письме "скромным и воспитанным молодым человеком с добрыми задатками и талантом, решившим пожить некоторое время во Флоренции, дабы поучиться".

- Очень красив этот юноша, - сказал гонфалоньер, улыбаясь. - А уж так учтив, что, право, невозможно не проникнуться к нему симпатией... Ему непременно хочется с вами познакомиться.

По правде говоря, не люблю видеть в мастерской посторонних, да и не особенно верю в ценность "уроков" в искусстве. Но чтобы не расстраивать Содерини, ответил, что охотно познакомлюсь с молодым маркизанцем.

Оказывается, гонфалоньер успел уже его направить в монастырь Санта Мария Новелла, где работает Леонардо. Ему очень хочется посодействовать молодому художнику, которого герцогиня, как она сама пишет в письме, "любит всем сердцем".

"Что до советов и наставлений, - тут же подумал я, - то Леонардо на них никогда не скупится и готов одаривать первого встречного. С ним маркизанец наверняка поладит".

Вскоре гонфалоньер поднялся, и я покинул дворец Синьории. Пока я шел по улице Гонди, у меня из головы не выходил этот юноша из Урбино. Но одна мысль, вытеснив все остальные, заставила меня задаться вопросом: как ему удалось завоевать такую любовь герцогини Фельтрия и расположить к себе Пьеро Содерини? Вероятно, юный маркизанец научился жить, прежде чем появился на свет божий. И все же мне по душе молодые люди иного склада. Учиться загодя житейской премудрости - все одно, что красть ради собственной наживы. Причем я пришел к такому убеждению не сегодня.

* * *

Новое поручение - расписать фресками одну из стен зала Большого совета - еще более усугубило неприязнь моих соперников и добавило сплетен на мой счет. Поговаривают, что, приняв этот заказ, я, мол, бросил вызов Леонардо, веду себя недостойно по отношению к нему и чуть ли не покушаюсь на репутацию великого мастера. Вновь посыпались обвинения в неуемной амбиции, как это уже бывало во время работы над Давидом. Уверяют, что якобы с помощью уловок я обвел вокруг пальца Синьорию и увел из-под носа у Леонардо заказ на роспись другой стены в зале Большого совета, вознамерившись помериться силами со знаменитым мастером, забыв об уважении к его сединам. Неужели он старец, а я дитя малое? Да, ему уже пятьдесят два, так и мне скоро тридцать. Возраст и прочие глупые условности в искусстве не в счет. Мазаччо был еще моложе меня, когда расписывал церковь Санта Мария дель Кармине, а ведь и тогда было немало мастеров, старше его годами.

Вместо того чтобы пресечь раз и навсегда эти идиотские разговоры, Леонардо всячески их поощряет. Тогда пусть, в конце концов, докажет свое превосходство и сотворит поистине непревзойденное произведение, чтобы я смог по праву называть его великим мастером. Но и я в долгу не останусь. Приложу все силы и все свое умение, лишь бы превзойти его. Подвластным быть кому бы то ни было я не собираюсь. Такова моя амбиция, и в этом суть всех пересудов и сплетен.

Леонардо - человек бесстрастный, чего обо мне не скажешь. Мы с ним ни в чем не схожи. Даже в манере одеваться. Он выступает как король, а его верный паж Солаи увивается подле него эдаким принцем. Я же ношу бедняцкое рубище, чуть ли не по убеждению. Мне некогда приводить себя в божеский вид, а тем более глядеться в зеркало, словно барышня. Все мое время отдано работе. Будь моя воля, я отдал бы ей даже часы, отведенные для сна.

Все эти дни сижу не разгибая спины над рисунками для будущих росписей. Несмотря на свою обычную медлительность, Леонардо далеко продвинулся в работе. Но он занят рисунками уже несколько месяцев, а я - не более недели. С ним переговоры велись еще в прошлом году, а со мной контракт подписан всего пару месяцев назад. В этом причина моего отставания, и теперь мне приходится наверстывать упущенное, насколько силы позволяют. По всей видимости, Леонардо рассчитывает на это преимущество. Ему не терпится первым вынести свою работу на суд флорентийцев, дабы стать единственным бесспорным победителем, обожаемым кумиром, которому нет равных. Но в тот же день и я предстану со своими рисунками, чего бы мне это ни стоило. Здоровьем поступлюсь, а сделаю и своего случая не упущу. Я заставлю Леонардо признать, что живопись мне не менее дорога, чем скульптура, и что живописец не только он один. Я тоже таковым являюсь, с той лишь разницей, что значу кое-что и в скульптуре.

Тем временем мои домашние и друзья, а особенно отец, умоляют меня поумерить пыл в работе и не думать, что только искусством единым жив человек. Но если я не буду трудиться в поте лица, то к чему мне носить свое бренное тело? Ведь искусство создается не мечтаниями, а трудом. Я не прожил бы дня своей жизни в праздности и безделье. Лишь в искусстве нахожу отраду и отдохновение, даже если приходится трудиться до боли в суставах. В нем и мое успокоение - часто настолько увлекаюсь, что забываю о самом себе. Искусство помогает мне погрузиться в мир идей, творческих замыслов. Туда проникнуть нелегко. С сожалением вспоминаю порой заказ на фигуры апостолов для собора. Работа заброшена. Но идея жива, и я ей не изменил. Октябрь 1504 года.

* * *

Сегодня у меня побывал молодой художник из Урбино, недавно объявившийся в наших краях. Уже второй раз он приходит ко мне. Откровенно говоря, не понимаю, что ему надобно от меня? Ведь он уже видел мои камни и рисунки. С восторгом говорил о моем Давиде, хотя я почувствовал в его речах некую неловкость, искусно скрываемую, словно сам воздух моей мастерской ему не по нутру.

Что там ни говори, а скульптором он не рожден, да и комплекцией не вышел. Своими длинными волосами до плеч, деликатными манерами и проникновенным взором красивых очей он, скорее, напоминает придворного пажа. Его уже знают в наших художественных кругах, и отзывы о нем самые лестные. Перед ним распахнулись двери многих аристократических домов. Сегодня я понял наконец, что этот хрупкий молодой человек, с виду столь не приспособленный к труду, на самом деле обладает сильным характером. Меня не трогают его учтивые манеры, но его внешний вид отнюдь не означает, что он слаб. Я послушал, как он разговаривает, и могу судить, что это решительный и волевой человек. И главное - хочет работать, а заказы уже посыпались. Он становится фаворитом флорентийской знати (хотя меня такое звание нисколько не прельщает). Рафаэль прибыл во Флоренцию не новичком в живописи. Ему пришлось уже поработать с Перуджино, Пинтуриккьо и еще кое с кем, чьих имен я не упомню. Рассказывая мне о своих учителях, он то и дело улыбался, словно само воспоминание о них забавляло. Он признался, что ему по душе "современная манера", но, когда я поинтересовался, где же он таковую обнаружил, Рафаэль осекся и промолчал. Переведя разговор на Леонардо, сказал мне, что видел у того "прекраснейший" женский портрет. Я спросил его мнение о Боттичелли, Бартоломео делла Порта *, Андреа дель Сарто *, Лоренцо ди Креди и о том же Леонардо. Для него они все "великие мастера", и ни о ком он не осмелился высказать малейшее критическое замечание.

* Бартоломео делла Порта, или Фра Бартоломео (1472/75-1517) флорентийский живописец, монах-доминиканец. Испытал влияние Леонардо и Микеланджело. Один из создателей типа монументальной алтарной картины, выражающей гармонический идеал эпохи: "Оплакивание Христа" (галерея Палатина, Флоренция), "Савонарола" (музей Сан-Марко, там же).

* Андреа дель Сарто (1486-1531) - флорентийский живописец, ученик Пьеро ди Козимо. Создатель поэтически одухотворенных композиций: "Рождение Богородицы" (церковь Сантиссима Аннунциата, Флоренция). В последние годы в его творчестве наметилась склонность к догматизации художественных принципов Высокого Возрождения.

Все мои сомнения относительно этого молодого человека разом рассеялись. Ничего не скажешь, умен, да и хитрости ему не занимать. Возможно, он побоялся раскрыть свои мысли, дабы не оплошать передо мной и не нарваться на неугодный ему вопрос. Но вскоре вся эта его обходительность мне осточертела. Так и подмывало задать ему взбучку, которой он заслуживал, но я передумал. Мне нравятся толковые ребята, которые не скрывают своих чувств и их не надо за язык тащить. "Но этот юноша особенный, - подумал я. - С ним у меня ничего не получится". Я счел, что настало самое время, когда мне надобно побыть одному, с чем он и ушел. Думаю, что ко мне он более не заглянет.

О многом поведала мне его внешность скромного и робкого молодого человека. Я всегда был тугодумом, но на сей раз до меня дошло наконец, что скромность и робость - это всего лишь игра, результат слишком расчетливой "осмотрительности". Уверен, что этот маркизанец далеко пойдет, и порукой тому его обходительность, умение расположить к себе людей, осторожность, приятная наружность.

Я уж не говорю, как он держится на людях. Его никогда не увидишь одного на улице. Постоянно в окружении молодых людей, и все из знатных и богатых семейств. С прежней посконной поддевкой он уже распростился и следит за своей наружностью так, что утрет нос самому Леонардо и прочим нашим щеголям. Весь разодет в атлас и бархат, нарядное платье украшено драгоценными побрякушками, и даже сандалии стянуты серебряными снурками. Не думаю, чтоб за такими пышными одеяниями могла скрываться скромность. Видимо, и мне стоило бы поболее следить за собой и не показываться на людях в таком затрапезном виде.

Понаписал я тут чересчур об этом юноше. Но сдается мне, что у нас с ним есть что-то общее. Возможно, та же амбиция, воля, преданность искусству. Вот чем он заинтересовал меня.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Рим, апрель 1505 года.

Надеюсь, что в скором времени по поручению папы Юлия II смогу взяться за осуществление грандиозного начинания, о котором давно мечтаю. В Рим на сей раз меня востребовал сам папа. Девять лет назад я впервые приехал сюда как жалкий провинциальный подмастерье, без гроша в кармане, с одними лишь рекомендательными письмами от влиятельных особ да ворохом радужных надежд. Теперь все для меня обернулось иначе. И если в дни моего тогдашнего первого пребывания я выкраивал время, чтобы ознакомиться с римскими развалинами, то отныне мне не до них. Меня постоянно требует к себе папа, часто встречаюсь с высокопоставленными прелатами и занят поисками мрамора, который мне пока не удается достать в нужных количествах для моих новых дел.

По настоянию папы поселился в доме неподалеку от ватиканской стены, где и буду работать. Прибыв сюда в марте, провел уже несколько недель в ожидании высочайшего поручения. По правде говоря, если бы я подчинился сразу повелению папы Юлия, мне следовало бы явиться к нему еще в конце минувшего года. С тоской вспоминаю мою Флоренцию и картон битвы с пизанцами, который был вынужден забросить. Леонардо небось преспокойно себе работает в монастырской тиши. И все же не теряю надежду довести начатое дело до конца и выставиться одновременно с Леонардо. Не хочу, чтобы во Флоренции пошли разговоры, что Микеланджело увильнул от борьбы.

В последние дни вынужденного ожидания по милости папы Юлия не раз встречался с флорентийским архитектором Джульяно да Сангалло, которого ценят здесь, как, впрочем, и повсюду. Мне приятно с ним видеться. Оказавшись на чужбине, флорентийцы всегда понимают друг друга с полуслова. Джульяно порассказал мне немало о нравах здешних художников. Именно он посоветовал папе Юлию пригласить меня в Рим, дабы поумерить пыл некоего Браманте *, который пользуется здесь большим влиянием. Этот архитектор родом из Урбино, откуда и юный Рафаэль, оставшийся во Флоренции.

По словам Джульяно, здесь уже объявился мне соперник по имени Кристофоро Романо *, который тоже, кстати, уроженец и выходец из Урбино, где, судя по слухам, успел даже породниться с местными правителями Делла Ровере. В Риме он пользуется известностью крупного мастера, хотя, как считает мой друг Джульяно, полностью бездарен и в скульптуре смыслит не более любителя. Но его обожает знаменитый Кастильоне, познакомившийся с ним при дворе в Урбино. За Романо водится слава занимательного рассказчика, умеющего к тому же читать и писать. Недурен собой и производит приятное впечатление, а эти качества особенно ценятся при папском дворе. Я видел его пару раз, да и то мельком. Он очень дружен со своим земляком Браманте, хотя в его поддержке не нуждается. Сам папа к нему благоволит.

* Браманте, Донато д'Анджело (1444-1514) - архитектор и живописец, работавший в Милане и Риме. Его творческое наследие является одной из вершин ренессансного зодчества: дворец Канчеллериа, купольная часовня-ротонда Темпьетто (Рим).

* Романо, Джан Кристофоро (ок. 1470-1512) - скульптор, медальер, коллекционер; ученик Браманте. Работал в Риме, Ферраре и Анконе.

Вижу, что наше с Джульяно поприще соприкасается с полем деятельности обоих маркизанцев. Пока мне не довелось обменяться даже словом с Браманте, но чувствую, что он питает ко мне жгучую неприязнь, как, впрочем, и его дружок скульптор. Оба избегают меня. Но почему? Что я им такого сделал? Возможно, моя близость с Сангалло настраивает их против меня. Хотя я не разделяю некоторые взгляды моего друга, но должен заметить, что человек он достойный во всех отношениях, чего, пожалуй, не скажешь о двух маркизанцах.

Мое вторичное пребывание в Риме едва началось, но уже вижу, что жизнь здесь будет несладкой для меня.

* * *

Сегодня вновь повидал свою "Пьета", которую изваял на исходе минувшего столетия. Фигура Богоматери настолько напоминает мою мать, что я частенько теперь наведываюсь в часовню, где установлена скульптура. Всякий раз меня охватывает волнение, словно я пришел повидаться с мамой, ожидавшей моего прихода. Никто и никогда меня не разуверит, что эта беломраморная фигура молодой женщины, почти девочки, - моя мать. Да, ее звали Франческа ди Нери. Родилась она в 1456 году, шестнадцати лет была выдана замуж за моего отца, а в 1481 году умерла во Флоренции, родив ему пятого сына - Сиджисмондо. Мне в ту пору было шесть лет. О ней у меня сохранилось смутное, расплывчатое воспоминание, но оно мне дорого как прекраснейший поэтический образ. Часто мне вспоминается ее голос, а порою я его даже почти слышу. Этот нежный девичий голос так подбадривал меня, когда я высекал "Пьета". Он неизменно звучал где-то поблизости и ласково советовал передохнуть, если я уставал. Но в ее лице и голосе никогда не чувствовалась усталость. Она сохраняла спокойствие, даже когда я проявлял непослушание и продолжал работать. Ее присутствие придавало мне новые силы.

И вот я сызнова побывал у нее. Мы говорили о нашей семье и моей работе. Это посещение утвердило меня в желании трудиться еще более. Я переполнен новыми образами и замыслами. Особливо замыслами. В моем воображении то и дело возникают образы людей, высеченные в камне в соответствии с моими новыми представлениями о мире и человеке. Меня интересует только человек как центр мироздания. Без устали готов на этом настаивать и повторять даже самому себе. Именно в человеке можно находить и выражать все новые чувства и стремления. Насколько же сей кладезь богаче всех прочих земных сокровищ! И он поистине неисчерпаем, ибо в нем заключено все.

Правда, когда я высекал "Пьета", то был далек от таких идей, а тем паче не задумывался особенно над значением этого источника, к которому теперь направлены все мои помыслы. Тогда я был занят мыслями только о матери, что и позволило мне изваять ее портрет, единственный созданный мной до сих пор. Эта работа еще не отмечена печатью нынешних моих страстей. "Пьета" выражение материнской любви и дань глубокой сыновней признательности. Я изобразил мать юной, какой она зачала меня, что и породило тогда недоумение среди прелатов и всех остальных. "Возможно ли, чтобы мать была столь молода, если сыну тридцать три года?" - в изумлении задавались многие таким вопросом. Но моя мать была такой, какой я ее изобразил. Именно этот ее образ запечатлен навсегда в моей душе. С того самого дня Франческа Буонарроти стала неподвластна годам, и они не в силах ее более старить. И хотя я уже старше ее годами, все равно остаюсь ее сыном...

Я смертен, жизнь моя в тебе.

Правь временем, будь вечно молодой.

Жить буду, сколь прикажешь мне,

Покорствуя тебе одной.

Блажен, кто годам неподвластен,

Душой всевышнему причастен.

Более мне нечего добавить к написанному.

* * *

Сдается мне, что папа Юлий вознамерился соорудить для себя усыпальницу. В то же время мне стало известно, что ему хотелось бы расписать плафон Сикстинской капеллы. Широкий свод, перекрывающий всю залу, подавляет зияющей первозданной наготой, оставшейся после строителей, и производит неприятное впечатление в сравнении со стенами, расписанными фресками. Словом, папа задался целью взяться разом за две сложнейшие задачи. Насколько я понял из бесед с ним, решение первой из них он намерен поручить мне.

Пока папа молчит и пребывает в раздумье. Не исключено, что помехой служат интриги Браманте, которого подначивает его закадычный приятель и земляк Кристофоро Романо. Но я не намерен вечно сидеть сложа руки в ожидании заказа и вводить себя попусту в расходы. Если папа не соберется с духом, пусть пеняет на себя, а я вернусь во Флоренцию. Не думаю, чтоб такой оборот дела меня страшно огорчил. Дома меня ждет неоконченная работа над картоном битвы с пизанцами; кроме того, перед моим отъездом Анджело Дони хотел заказать мне "Святое семейство" для своей жены Маддалены из рода Строцци. Причем о своем желании говорил он тогда с такой уверенностью, что я тотчас взялся за наброски. Коль скоро придется вернуться, мне не останется ничего другого, как засесть за написание картины.

Навестил сегодня Джульяно да Сангалло. Как всегда, поговорили о наших планах, намерениях папы Юлия и, конечно, кознях Браманте. Причем я первый завел о нем разговор, едва поздоровался с Джульяно. Маркизанец упорно продолжает меня не замечать. Да и я при встрече с ним не останавливаюсь, а иду себе дальше своей дорогой. Его, видимо, раздражает даже моя тень, хотя делить нам с ним нечего. У моего друга тоже неважные с ним отношения, особливо теперь, когда им обоим приходится работать над проектом нового собора св. Петра. И все же Джульяно посоветовал мне уважительнее относиться к Браманте, как бы ни велика была его неприязнь ко мне, поскольку маркизанец оказывает сильное влияние на папу. Он напомнил мне также, что Браманте уже под шестьдесят, о чем не следует забывать. Но ведь и моему другу столько же.

- Особенно не обольщайся и помни, - сказал Джульяно, - здесь ничего не делается без его согласия... Старайся не давать ему малейшего повода наушничать на тебя папе Юлию.

Джульяно вновь предостерег меня, насколько непостоянен характер папы Юлия, а посему свои идеи следует высказывать осторожно, особливо если они расходятся с его собственным мнением. Мой друг настоятельно советует мне именно так держаться с папой, если я не хочу впасть в немилость и потерять его расположение.

Но чтобы следовать советам Джульяно, мне нужно было бы родиться сызнова. Стараюсь хранить терпение, выслушивая его советы и наставления. Однако признаюсь: если бы его не было в Риме, я давно бы уже убрался отсюда подобру-поздорову.

Этот человек немало потрудился на своем веку в различных уголках Италии, где строил дворцы и храмы, возводил мосты и крепостные укрепления. Насколько же он мягок и сердечен, а уж скромен донельзя. Он, скорее, походит на доброго рассудительного крестьянина, чем на прославленного зодчего. Что и говорить, Джульяно отличается как небо и земля от маркизанца - своего главного соперника.

* * *

Флоренция, май 1505 года.

Какая отрада вновь оказаться в родном городе. Мы неизменно находим здесь частицу самих себя, оставленную при расставании. Через несколько дней отправлюсь отсюда в Каррару, чтобы раздобыть мрамор для усыпальницы Юлия II. После долгих раздумий папа призвал меня к себе на прошлой неделе во дворец и дал четкие указания относительно собственной гробницы, которая будет установлена в новом соборе, возводимом позади нынешней базилики св. Петра. Мы с Сангалло нашли очень удачным такое решение папы.

Хочу отметить, что представленный мной проект усыпальницы вызвал одобрение папы и явно ему понравился. Так что не зря я потрудился, хотя не был уверен до конца в намерениях папы. Папа Юлий - человек своеобразный. Ему достаточно малейшей зацепки, чтобы с поразительной легкостью изменить свое мнение. И хотя контракт подписан и мне выдан на руки значительный задаток, меня не покидает чувство неуверенности и страха.

На днях еду в Каррару, где немало превосходных каменоломен. Но если понадобится, поищу и прикажу открыть новые. Мне нужен добротный белоснежный мрамор, без "ворсинок", как говорят каменотесы. А мрамора понадобится скульптур на сорок. Так что предстоит перевезти в Рим чуть ли не один из отрогов Апуанских Альп. Одно меня утешает, что Каррара от нас неподалеку и я смогу часто наведываться во Флоренцию, где меня ждет картон для фресковой росписи зала Большого совета дворца Синьории. Постараюсь не обидеть и Анджело Дони, который вновь подтвердил свой заказ на "Святое семейство". Думаю написать его на деревянном тондо *, которое уже заказано лучшему плотнику с улицы Серви. Он же позаботится вырезать раму по моему рисунку, над которым еще надобно поработать.

Недавно поручил отцу подыскать и купить кусок земли в окрестностях Сеттиньяно. А сегодня виделся с Бенедетто да Ровеццано, который трудится сейчас над бронзовой статуей Давида, заказанной в свое время для французского маршала. Работа давно была поручена мне Синьорией, но из-за чрезмерной занятости пришлось ее передать Ровеццано * - моему ровеснику, хорошему резчику, который питает ко мне большую симпатию.

* Термин тондо обозначает произведение живописи и рельеф, имеющие круглую форму (от итал. tondo - круглый).

* Бенедетто да Ровеццано (ок. 1474-1552) - флорентийский скульптор, работавший также во Франции и Англии: скульптурные группы в церкви св. Апостолов (Флоренция).

* * *

Здесь у всех на устах имя Рафаэля - молодого живописца из Урбино, обосновавшегося у нас с конца прошлого года. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы завоевать всю Флоренцию своим обаянием и живописью, которую не назовешь ни старомодной, ни современной. Дабы заполучить его к себе, между домами наших патрициев развернулась настоящая борьба. Всем хотелось бы обзавестись его картиной или хотя бы рисунком. Недавно он был гостем семейства Таддеи, занимающего на улице Джинори особняк, построенный Баччо д'Аньоло. Для этого дома он написал мадонну, а теперь работает над другими заказами. Работы у него хоть отбавляй, и все же ему как-то удается, чтобы все были довольны и удовлетворены. За несколько месяцев он завоевал всеобщее доверие, на что мне понадобилось затратить куда больше времени и сил.

Не успеет Рафаэль появиться где-нибудь на улице в сопровождении неизменной свиты почитателей, как все вокруг преображается, наполняясь радостью и светом. Ему удается приковывать к себе всеобщее внимание и вызывать огромный интерес. Не только знать, но и простолюдины смотрят на него с обожанием. Все - независимо от богатства и положения - тянутся к нему, словно объяты общим чувством. Такое ощущение, что само время остановило на нем свой выбор, дабы он одаривал всех улыбкой и радостью. Любой флорентиец мог бы найти в нем частицу самого себя, и мне думается, что на земле нет другого человека, подобного юному маркизанцу. Он поистине наделен редкостным и бесценным даром, хотя до сих пор не обучен грамоте: не умеет ни читать, ни писать. Многим людям, в том числе и мне, трудно взять в толк, каким образом его отец - литератор и живописец - умудрился оставить сына неучем. Говорят, что Рафаэль засел наконец за грамматику, дабы побыстрее наверстать упущенное. Ему всего двадцать два года, и он на восемь лет моложе меня. Верю, что молодой человек сотворит немало прекраснейших произведений. Но главное его творение уже создано. Оно хранится в тайниках его души. Сын безвестного поэта и придворного живописца из Урбино сам по себе - величайшее чудо природы. Вот в чем подлинный секрет его небывалого успеха.

Признаюсь, я не таков и вылеплен из иного материала, что, однако, меня вовсе не огорчает.

Продолжаю усиленно работать над эскизами статуй для гробницы папы Юлия II. Одновременно занят поисками мрамора в нашей округе и в Карраре. Иногда удается выкроить время и посидеть над "Святым семейством" для четы Дони.

Кстати, об этих Дони. Мне кажется, они загорелись желанием заказать свои портреты юному Рафаэлю. Вчера сам Анджело намекнул мне на это, однако не стал вдаваться в подробности. Словом, пока мне ничего еще доподлинно не известно на сей счет. И все же, если маркизанец действительно согласится на этот заказ, боюсь, что у меня с ним могут сложиться такие же отношения, как с Леонардо. Хочу сразу же оговориться, что как соперник или просто конкурент этот юноша куда более опасен, нежели Леонардо. Но не своим мастерством. Здесь он мне не страшен. Меня тревожит его удивительная способность завоевывать расположение и симпатии людей. Даже само его присутствие в нашем городе уже кое-что значит. Во Флоренции он принадлежит всем и никому. Он идет вперед, набираясь сил и не встречая препятствий на пути. Перед ним простирается широкая гладкая дорога без колдобин, словно вымощенная мрамором. Такое ощущение, что Рафаэль шествует по ней один, обогащаясь новыми мыслями и идеями, которые наиболее полно отвечают его духу и натуре.

В связи с этим мне вспоминаются некоторые суждения Леонардо о достоинствах, которыми должен обладать художник. Но применимы ли его поучения и максимы к молодому живописцу из Урбино? Леонардо утверждает, что художнику надлежит действовать в уединении. "Живя в уединении, будешь безраздельно принадлежать самому себе", - заявляет он. Не далее как вчера мне вновь довелось услышать это изречение в компании друзей. Среди нас не было маркизанца, иначе он наверняка посмеялся бы над этой максимой. Кто-кто, а он никогда не бывает один. Говорят, что даже над картинами он работает в постоянном окружении друзей и заказчиков. Как знать, может быть, Рафаэль захирел бы в одиночестве.

В последнее время я вовсе забыл о его существовании и никак не предполагал, что вновь придется о нем вспомнить. Вся сущность этого маркизанца в его постоянном стремлении к общению с ближним.

* * *

Пока могу заметить, что дела с гробницей, а вернее, с монументом папе Юлию обстоят неплохо; я бы даже сказал, что все идет слишком хорошо. Что ни говори, а одобрение моего проекта и принятие его к осуществлению без проволочек, денежный задаток, выданный папским казначеем, - все это признаки того, что папа действительно загорелся идеей. Впрочем, губа у него не дура кому не захочется заполучить монумент из сорока скульптур и бронзовых барельефов, представляющих собой стройное архитектурное решение, объединяющее все изваяния? И все же меня не покидает страх, что в любой момент намерения папы могут измениться. Ведь достаточно одного "совета", высказанного при случае соответствующим образом, чтобы вызвать у папы недоброе отношение к моей работе. Я знаю, что в Риме немало людей, почти мне незнакомых, которые готовы погубить меня. И когда вчера я возвращался верхом из Каррары, такие мысли не давали покоя и всю дорогу терзали мне душу. От них голова идет кругом и прошибает холодный пот.

Но если бы не частые наезды во Флоренцию, я вовсе бы сдал, проводя почти все время в Карраре и Апуанских горах. Мне не по себе вдали от моей мастерской. Я постоянно испытываю нужду в общении с друзьями, которых сам навещаю или принимаю у себя. Это все молодые художники, которые следуют за мной и работают в новой, современной манере, не идя ни на какие сделки со старым искусством. Кроме того, здесь на площади Синьории стоит мой Давид, к которому флорентийцы, мои братья и мой отец Лодовико относятся с обожанием. Мне доставляет удовольствие наблюдать, как флорентийцы рассматривают Давида и делятся впечатлениями. На днях я случайно оказался свидетелем курьезного разговора между одним молодым флорентийцем и французским купцом.

- Посмотри на ту статую, - сказал мой земляк чужестранцу, указывая на Давида. - Это наша республика.

- Какая же большая у вас республика, - промолвил купец.

- Она велика, как и успехи нашего города. С той поры, как Микеланджело взялся за статую, наши враги или поумирали, или утратили свою силу.

Тогда француз воскликнул:

- Какие неблагодарные вы люди, флорентийцы! Почему вы до сих пор не поставили памятник французскому королю?

Хочу отметить, что мои поездки в Каррару и обратно стали опасны. И мой отец настаивает, чтобы я ездил как можно реже. Что ни говори, а на горных тропах то и дело рискуешь напороться на разбойников или просто бывалых людей. Приходится все время держать ухо востро и ездить только засветло. Я всегда отправляюсь в путь в сопровождении двух всадников. Кони у нас добрые и в нужный момент выручат из беды. Но несмотря на тряску и прочие дорожные неудобства, продолжаю наведываться во Флоренцию, без чего не могу обойтись, ибо здесь все мои жизненные интересы. Август 1505 года.

* * *

Настал день, который я ждал с надеждой и страхом. Картоны, предназначенные для росписи зала Большого совета во дворце Синьории, выставлены для всеобщего обозрения. Мой помещен во дворце Медичи на улице Лярга, а картон Леонардо - в папском зале монастыря Санта Мария Новелла. Выставка пользуется шумным успехом, и флорентийцы валят толпами, чтобы посмотреть наши картоны. Никак не ожидал, что они вызовут столь большой интерес. В городе известно, что у нас с Леонардо неважные отношения, и, видимо, кое-кто усматривает в этом состязании отголоски глухой борьбы за пальму первенства, и такое мнение глубоко укоренилось среди многих флорентийцев. Пожалуй, такова главная причина столь большого интереса горожан к этому событию.

И все же, если оставить в стороне праздное любопытство, подхлестывающее посетителей обоих залов, и сплетни, раздуваемые некоторыми художниками, хочу отметить здесь, что молодежь отдает предпочтение моему картону. И даже среди людей пожилого возраста можно встретить немало моих сторонников, хотя большая их часть высказывается в пользу Леонардо. Но меня более всего занимает сейчас такой вопрос: разница в оценке вызвана сюжетным или стилевым различием обоих картонов?

Не ошибусь, если скажу, что и то и другое в равной степени повлияло на расхождение в суждениях. Мой рисунок напоминает флорентийцам о нескончаемой войне против строптивой Пизы. Я выбрал сюжет из самой жизни, и мой картон способен не только вызвать, но даже обострить чувства, переполняющие всех граждан нашей республики, а особливо флорентийцев. Картон Леонардо относится к событиям давно минувших дней, а посему не может вызвать столь живой интерес. Не стоит также забывать о различии в стиле обеих работ. В рисунке Леонардо фигуры людей выполнены иначе, нежели у меня. Словом, кому по душе искусство, не порвавшее полностью с традициями минувшего века, те, скорее, оценят по достоинству картон Леонардо.

Имеются и другие причины, в силу которых мнения резко разделились. Это прежде всего застой, переживаемый ныне флорентийским искусством, его стремление к назидательности, вызывающей тошноту у молодежи, приверженность застывшим схемам, за которые все еще цепляются многие наши мастера. Нетрудно узреть и в работе Леонардо ту же схему, пусть даже тонко выполненную, но мешающую ему предстать обновителем искусства в подлинном смысле этого слова.

В своем рисунке Леонардо пришел к логическому завершению искусства пятнадцатого века, не способного уже породить ничего нового. И хотя он идет далее, но многие - как молодежь, так и люди среднего возраста - не могут не почувствовать некоего увядания и не увидеть, насколько вымучена сама работа... С другой стороны, сплошь и рядом я выступаю "возмутителем спокойствия", он же "восхищает". Уже сам этот факт лишний раз показывает, насколько велико различие между нашими картонами. Но я возмутил спокойствие как раз тех "здравомыслящих" граждан и не отрешившихся от старых традиций художников, чье восхищение заслужил Леонардо. И все же от моей работы в восторге молодежь, извлекающая полезный урок и усматривающая в ней новый путь для себя. Это особенно мне дорого. Молодые люди видят во всем этом пример назидания, а не просто скандальную шумиху. К тому же им трудно вступать в "тонкие рассуждения" и заводить спор с "маститыми" мастерами, к чему они еще не привыкли. Да и мне подобная болтовня ничего не говорит, что бы там мастера велеречиво ни заявляли.

Завтра мне еще придется послушать эти споры, а дня через три-четыре вернусь в Каррару. Сегодня встретил во дворце Медичи Баччо да Монтелупо, с которым поговорил о работе над изваяниями для алтаря Пикколомини в Сиенском соборе. Мне пришлось передать ему этот заказ, о чем, кажется, я уже писал.

* * *

Сегодня мой картон во дворце Медичи видел молодой живописец из Урбино. Среди прочих художников в зале находились Ровеццано и Якопо Альберти. Кто-то из них спросил маркизанца, чьей работе он отдает предпочтение: картону Леонардо или моему. Ответ тут же последовал:

- Не знаю, право. Мне трудно ответить, поскольку я еще не видел картон Леонардо...

Он ловко вывернулся из трудного положения и ничего более не добавил. Если бы он отдал предпочтение Леонардо, то ему пришлось бы иметь дело с молодыми художниками, собравшимися в зале. Проявив осторожность и бесстрастность, Рафаэль никого не обидел и продолжал спокойно копировать мой картон. Как всегда, за его спиной стояли плотной стеной почитатели, словно ограждая его от бог весть какой напасти.

Мой картон вызывает раздражение и неудовольствие все тех же противников "наготы", которые в свое время ополчились против Давида. Этим господам хотелось бы прикрыть фиговым листком орудие моего героя. Пусть их распаляются в своем ханжестве ревнители морали обоего пола. А я все же должен заметить здесь, что Флоренция не видывала доселе подобного изображения человеческого тела, где нагота была бы представлена столь явно откровенно и с такой кричащей силой. Скандал не замедлил разразиться среди части посетителей выставки, пусть даже незначительной. Но к моему сожалению, скандал иного рода учинили некоторые художники. Они, видите ли, надеялись, что я изображу пешие и конные строи воинов, закованных в стальные латы, боевые повозки, штандарты и прочие батальные атрибуты. Но я ничего такого не показал в своем рисунке, сняв с солдат их доспехи и убрав лошадей, повозки, знамена. У меня нет даже оружия. Присутствует только человек в своем естестве, как это было с Давидом. На моем рисунке человек предстает без облачений и украшений, цельный в своей первозданности и сильный мощью собственных мускулов. Никаких горящих гневом глаз и искаженных ужасом лиц. Такое решение возмутило и обескуражило многих наших мастеров. Зато теперь они могут отвести душу и вдоволь насладиться всей этой мишурой перед батальной сценой Леонардо, изобилующей деталями.

Он действительно изобразил жаркую схватку между воинами, наносящими смертоносные удары направо и налево. В их лицах не осталось более ничего людского, и они настолько искажены, что напоминают уродливую карикатуру на человека. Леонардо показал страшную трагедию, когда ослепленные гневом люди готовы испить вражьей крови, коль дать им волю. В этом адском месиве участвуют ни в чем не повинные лошади, которые вздыбились и готовы, кажется, растерзать все и вся. Ноги у животных напружинены до предела, а жилы натянуты, словно стальные струны. Никому не суждено уцелеть в этой кровавой резне, даже воину, который старается прикрыться щитом от удара врага.

В отличие от меня, Леонардо решил в ином ключе свою битву при Ангьяри, этом затерявшемся между Ареццо и Читта-ди-Кастелло городке, ощетинившемся своими крепостными башнями. Вся работа выполнена с неимоверной тщательностью. Видимо, ей предшествовал большой труд по изучению героев, исторической эпохи и даже мест боевых сражений. Ярко изобразив ужас кровопролития, Леонардо забыл только об одном, что в той незапамятной битве погиб всего-навсего один воин. Бедняга был выбит из седла и придавлен собственной лошадью, о чем, смеясь, рассказал гонфалоньер Содерини, который вчера осматривал картон Леонардо.

Вот такой предстала предо мной "Битва при Ангьяри", вызвавшая "восхищение" еще и потому, что Леонардо с ювелирной точностью выписал латы, шлемы, шпаги, пики... Поистине работа искусного гравера и чеканщика, образец виртуозности и тонкой техники. Когда нынче я побывал в папском зале, мне все казалось, что я вновь слышу наставления Леонардо о том, как следует изображать батальные сцены. Мне не раз приходилось ранее присутствовать при таких разговорах. Теперь я смог воочию увидеть, как воплотились все его идеи; я бы даже сказал, что наконец он доказал их опытным путем.

Что касается меня, то я не задавался никакими опытами. На моем картоне изображены молодые парни, купающиеся в Арно близ Кашина. Застигнутые врасплох Пизанскими солдатами, купальщики спешат выскочить из воды и дать отпор неприятелю. Такое решение дало мне возможность изобразить людей в самых невероятных позах. Среди купающихся флорентийцев немало настоящих смельчаков. Они сдержанны в своей обнаженности, сознают грозящую им опасность и полны решимости, как и мой Давид. А сама их нагота дана в действии. Я не мыслю себе застывшую в бездействии наготу, как это можно видеть в работах античных мастеров. Ведь сила проявляется только в движении, и в нем заключен высший смысл человеческого бытия. Без движения обнаженный человек через несколько секунд деревенеет и становится смешным. Одна из целей, которую я ставил перед собой, - запечатлеть человеческое тело в самых разнообразных движениях. Переход от одного положения в другое напоминает течение форм, вечно стремящихся вновь обрести себя. Какое потрясающее зрелище! Вот почему я не смог бы никогда изображать процессии, официальные празднества, религиозные церемонии и семейные торжества, когда художник прячет человека за ворохом пышных или скромных одеяний, вводя его тем самым в заблуждение. Хочу отметить в заключение, что на моем картоне "баталии" с рукопашной схваткой и кровопролитием нет как таковой. Все это произойдет позднее, и я предоставляю возможность всем остальным представить себе само сражение, каким они хотели бы его видеть. Сам я непричастен к такой работе "воображения", ибо меня это нисколько не занимает.

В последние дни мне удалось все же найти время, чтобы поработать над "Святым семейством" для Анджело Дони.

Леонардо выставил в папском зале монастыря Санта Мария Новелла выполненный им портрет Моны Лизы Герардини, или Джоконды. Говорят, что ее муж чуть не спятил от ревности. Бедняга, кажется, никак не может взять в толк, отчего его молодая жена понадобилась Леонардо в качестве натурщицы. Не исключено, что сплетни распускаются, дабы насолить доверчивому супругу.

Те, кто приходят в папский зал посмотреть "Битву при Ангьяри" Леонардо, не могут глаз оторвать от его Джоконды. Она как бы вклинилась в нескончаемые споры об искусстве, вызванные двумя выставками рисунков. В городе полно разговоров о новой картине, и все отзываются о ней очень высоко. Должен сказать, что портрет написан в современной манере и весьма своеобразен. Думаю, что во Флоренции до сих пор еще не создавалось ничего подобного. А тем временем местные острословы и балагуры уже окрестили картину "портретом возлюбленной Леонардо".

Получил на днях из Рима письмо от Джульяно да Сангалло, который среди прочего пишет, что до них дошли разговоры о "молодом мастере, прославившемся во Флоренции". Конечно, он имеет в виду Рафаэля и хотел бы узнать о нем кое-что поподробнее. Джульяно сообщает также, что слухи о новом даровании достигли и Ватикана. Непременно ему отвечу, едва улучу свободную минуту. Прежде всего отпишу, что по части "обходительности" молодой живописец не знает себе равных. Не премину сообщить, что родом он из Урбино, откуда вышел и Браманте. Возможно, мой друг уже прослышал об этом. Зато вряд ли ему известно, что женщины без ума от Рафаэля, и если бы не работа, то он уделял бы им куда больше времени.

* * *

Каррарские каменотесы продолжают извлекать и обтесывать мраморные глыбы, следуя восковым образчикам, которыми я их снабдил. Обтесанные глыбы не столь тяжелы и громоздки, да и перевозить их сподручнее. А для меня особая выгода: возни меньше. Мрамор добывается самый отборный, какой только можно сыскать в округе. Мне удалось найти богатые залежи, и я распорядился открыть там новые каменоломни, забросив старые. Пришлось иметь немало мороки с владельцами земельных участков, да и каменотесы не в меру заартачились. И все же тешу себя надеждой, что в скором времени весь мрамор будет отправлен в Рим. Может быть, тогда папа Юлий уймется наконец, увидев груды мрамора на площади св. Петра.

До чего же папа нетерпелив, и его неугомонность частенько выводит меня из себя. Сидел бы себе преспокойно в Ватикане и не вмешивался в мои дела в каменоломнях. Так нет же, неймется ему. Как бы хотелось, чтоб он относился ко мне с большим пониманием и доверием. Я и сам знаю, что, пока все глыбы не будут погружены на барки и не отплывут в Рим, мне нельзя оставлять каменоломни и покидать Флоренцию. Главное мрамор, а затем уж я распрощаюсь со здешними местами.

Стоит мне заговорить о мраморе и торопливости папы, как я начинаю чувствовать стеснение в груди, словно мне недостает воздуха, уверенность меня оставляет, опускаются руки. При всем при том я горю желанием во что бы то ни стало сотворить памятник папе Юлию. Ведь только эта работа позволит воплотить все мои художественные замыслы, включая и скульптуру.

Скульптура - мое истинное призвание. Я твердо в нее верю, ибо только в скульптуре можно осуществить реальные идеи и отобразить человека, а не какие-то там фантазии и химеры. Она не нуждается в деревцах, ручейках, горах, хижинах и облаках. Все это может стать подспорьем только для живописца, который нередко прячется за такими украшениями. Они надобны Леонардо, который делает на них основной упор. Для меня же все это вещи второстепенные, которые я отбрасываю, даже когда берусь за кисть или перо. Я считаю, что подлинное искусство должно черпать силу и вдохновение только в человеке, без каких-либо отступлений и оговорок. Вот почему я не признаю никаких граней, искусственно проводимых между живописью и скульптурой, а тем паче пустопорожних разговоров о мнимом превосходстве одного вида искусства над другим. Приступая теперь к работе над монументом папе Юлию, я охвачен желанием объединить искусство в единое целое с помощью скульптуры. Надеюсь однажды добиться того же, взявшись за живопись. Она все еще забывает о существовании человека, пряча его целостную натуру под одеяниями, в которые он вынужден рядиться.