Дневник Микеланджело Неистового

В последний мой приезд отец напрямик спросил меня, намерен ли я жениться.

- Даже не думаю об этом, - ответил я.

- Но тебе уже сорок.

- Меня это нисколько не трогает.

Тогда в разговор вмешался брат Буонаррото:

- Как бы было славно, если бы ты, брат, женился!

- А для чего?

- Чтобы жить по-христиански.

- Я и так живу как христианин.

- Неужели ты дал обет безбрачия, как наш старший брат Лионардо? спросил Буонаррото.

- Я дал обет служения искусству.

- В конце концов, тебе же нужна женщина, - сказал отец с ухмылкой.

Он так рассуждает, поскольку сам имел двух жен. Даже теперь, в свои семьдесят лет, не теряется с моной Маргаритой, своей давней подругой, которую давно еще взял в дом прислугой. Нам это всем известно. Наш домашний патриарх, охочий до женского пола, поражается, отчего я не пошел в него. Ему хотелось бы, чтобы меня окружали всюду женщины, поскольку это в "нашей натуре".

Хотел было ответить ему по-своему, но сдержался, пропустив его слова мимо ушей. Если бы я ему высказал то, что думаю на сей счет, у него бы волосы встали дыбом.

- Признайся, мужик ты или нет? - продолжали наседать на меня братья, словно сговорившись.

Боже, как мне их всех было жаль. Свое главное занятие они видят в возне с женщинами, в чем под стать своему родителю. С нетерпением ждали они от меня ответа. И я ответил так, как считал единственно возможным:

- Настоящие мужчины вроде меня работают. А из вас никто не желает трудиться.

Но что бы я ни говорил о своем семействе, мне хочется поставить его на ноги. Буонарроти не пристало жить, как последним простолюдинам. В прошлом они занимали иное положение в обществе, о чем я не перестаю думать, считая своим долгом вернуть его.

* * *

Если бы все, что связано с монументом папе Юлию (который теперь следовало бы называть гробницей, поскольку я значительно сократил размеры), зависело только от меня, я был бы более спокоен. Хотя не следует забывать о той враждебности, с которой ко мне продолжают относиться в Карраре. Там ничего не сдвинулось с места с той поры, как я оставил Микеле. Бедняге приходится сталкиваться со все возрастающими трудностями. Я уж не говорю о помощниках - этих вечно безразличных людях.

Себе в утешение могу лишь сказать, что недавно приобрел большое количество меди и бронзы для отливки некоторых барельефов, которые намечены лишь вчерне. Они будут установлены на лицевой стороне гробницы.

На столе у меня лежит стопа писем от флорентийских рабочих, изъявляющих желание поработать под моим началом, от брата Буонаррото, который сетует на плохие дела в лавке, от Микеле и Антонио да Масса, канцлера каррарского маркиза. В свое время я обращался письменно к канцлеру и просил его содействия в получении мрамора, заказанного мною в каменоломнях, принадлежащих его господину.

Судя по письмам из Флоренции, мой труд над гробницей стал там своеобразной легендой. Многие флорентийцы надеются заполучить у меня работу. Но дела мои пока таковы, что в людях я не нуждаюсь. Даже если бы мне захотелось вызвать к себе подручных, им нечего было бы делать, так как мрамора все еще нет.

Ответить всем флорентийским рабочим я не смогу. Однако написал Буонаррото и попросил его предупредить отца Бенедетто да Ровеццано, что не смогу взять его сына к себе. Надеюсь, что отец Бенедетто оповестит остальных.

Вчера папа оставил Рим и направился во Флоренцию. Как пишет Буонаррото, его там ожидает торжественный прием. По такому случаю все флорентийские художники трудятся над украшением города.

После своего избрания папа Лев X впервые отправился во Флоренцию. В поездке его сопровождают самые видные придворные сановники. Кортеж насчитывает огромное количество всадников и экипажей, а уж охране, прислуге и багажу несть числа. И самое главное - шик. Такой поезд можно было бы назвать поистине царским. Лишь испанский император да французский король могли бы позволить себе такое великолепие. Но как все это не вяжется с жизнью наших мучеников и святых.

Лев X полон блеска и великолепия, как и его отец Лоренцо Медичи. Он щедр и расточителен, хотя золота, накопленного Юлием II и хранимого в подвалах замка св. Ангела, заметно поубавилось. В те времена ватиканский двор да и сам папа жили скромнее, не то что нынешний владыка. Ноябрь 1515 года.

* * *

В отличие от прошлых лет, у меня нет более желания продолжать эти записи, ибо не вижу в них пользы, как ранее. Все мне наскучило. Даже мои скульптуры, не говоря уж о мытарствах с мрамором. Не знаю, выдержу ли. Работа и само существование довлеют надо мной сильнее, чем когда-то. Силы мои иссякли, и я уже более не в состоянии работать с прежней отдачей. Чувствую, как постепенно теряю власть над собой и уже не в силах настроить себя на достижение какой-либо цели. Постоянно мучают головные боли, в глазах резь и ломота в костях. Чувство бесконечной усталости усугубляется изо дня в день. Лишь изредка мелькнет просвет, когда вдруг пробуждается мой гений. Тогда я загораюсь, во мне оживает неистовое желание работать и кое-что мне удается. Но назавтра чувствую вялость и ни на что более не способен.

Врачи говорят, что я переработал и мой недуг вызван переутомлением. Чтобы излечиться, мне следовало бы оставить работу. Теперь даже труд мне не на пользу, став моим смертельным врагом. Но я продолжаю трудиться, не особенно заботясь, что из этого получится. Не могу иначе: обязывает контракт. Я превратился в подневольного раба, а рабов никто не щадит. Пока не околеют, они должны гнуть спину на хозяев.

Меня вновь растревожил кардинал Леонардо Делла Ровере. На днях он предупредил меня, что следует предпринять все возможное, дабы герцогиня Урбинская, его родственница, уехала из Рима не особенно раздосадованная ходом моих работ. В который раз он помыкает мной, напоминая о сроках, оговоренных в контракте.

Позавчера герцогиня побывала у меня. Хотя в ее словах, обращенных ко мне, чувствовался такт и воспитанность, они не смогли меня обмануть. Представляю, какое впечатление у нее создалось, когда она увидела, как мало я продвинулся в работе. А посему кардинал Леонардо может поберечь свой пыл и не поторапливать меня: герцогиня уехала из Рима "не особенно" раздосадованная, как он того хотел.

Не буду далее распространяться на эту тему. Мучительно думать об этой затянувшейся истории с весьма плачевными результатами.

Скажу лучше о другом. Я всерьез намереваюсь оставить Рим, как это уже сделали мои друзья Джульяно и Леонардо. Во Флоренции я смог бы подлечиться, да и работа шла бы спокойнее. Ведь над гробницей можно было бы трудиться и дома. А поскольку Каррара недалеко от Флоренции, я смог бы наконец сдвинуть с мертвой точки дело с поставкой мрамора. Смог бы чаще наведываться в каменоломни, лично следить за ходом работ, поддерживать связь с владельцами штолен и предупреждать вовремя всякие попытки вставлять мне палки в колеса. Кроме того, я смог бы докопаться до истины и разузнать, кто "тайно мне вредит", как пишет Микеле, который все еще в Карраре. Такие скрытые действия могут погубить все дело. Но пока я не очень этому верю.

Словом, чувствую острейшую необходимость сменить обстановку и вернуться в свою флорентийскую мастерскую.

Хочу упомянуть о том, что во время своего посещения Флоренции нынешней зимой Лев X вспомнил о моем семействе, предоставив право добавить к нашему фамильному гербу медицейский шар *. Этот знак высочайшего внимания не тронул меня вовсе, хотя отец и братья вне себя от радости. Но великодушие папы по отношению к моему семейству превзошло все ожидания. В то же самое время Буонаррото получил титул "comes palatinus" *. Все мои домашние довольны этой милостью со стороны Медичи.

* ...добавить к нашему фамильному гербу медицейский шар - на фамильном гербе Медичи изображены шесть шаров.

* ... получил титул "comes palatinus" - сиятельный граф (лат.).

Но мне не совсем понятны эти знаки внимания папы к семейству Буонарроти. До сих пор теряюсь в догадках, зачем все это понадобилось папе. С какой стати он решил присовокупить медицейский шар к нашему фамильному гербу и присвоить почетный титул моему брату Буонаррото? Апрель 1516 года.

* * *

Прошел почти год с последней моей записи. В течение этого времени произошли некоторые события, которые, думаю, заслуживают внимания.

Для пущего спокойствия неоднократно обращался к кардиналу Делла Ровере с просьбой подготовить новый контракт на создание гробницы папе Юлию. Наконец он решился, и 8 июля 1516 года был подписан новый документ в присутствии нотариуса. Спустя неделю я отправился в Каррару, чтобы положить конец проволочкам с поставкой мрамора.

Поездка в горы значительно прояснила положение дел к моей же пользе. Все пошло своим чередом, и я уже ни о чем другом не думал, как о завершении работы над гробницей. И когда значительная партия мрамора была добыта и мне удалось договориться о ее доставке в Рим, когда семейство Делла Ровере - и это мне особенно хотелось бы отметить - пришло к полному со мной согласию, в Каррару пришел приказ Льва X, который требовал меня к себе. Папа вознамерился предложить мне достроить фасад флорентийской церкви Сан-Лоренцо. Итак, я перестал быть для Льва X человеком ужасным и несговорчивым, как это было ранее. Эта новость для меня была действительно неожиданной.

Но приказ папы смешал и перепутал все мои планы. Во мне пробудилась надежда, но и проснулся гнев. Мое спокойствие нарушилось, я пришел в смятение, а старые раны начали вновь бередить мне душу. Но в то же время мне было очень лестно.

Находясь еще в Карраре, дня четыре не мог прийти в себя, настолько предложение папы меня ошеломило. Оно неожиданно свалилось на меня странным недугом. И все-таки я принял твердое решение: скакать в Рим, словно ничего ранее не было, снять перед папой шапку и расшаркаться, забыв о былом его ко мне безразличии. Но вести себя следует осторожно. Я не стал задаваться излишними вопросами, почему папа вдруг вспомнил о моем существовании. Именно теперь, когда вопрос с мрамором утрясен и подписан третий контракт. Я не придал значения такому стечению обстоятельств, хотя идея завершения фасада Сан-Лоренцо меня заинтересовала и мне уже виделись статуи, высвобождающиеся из каррарского мрамора. Подхлестываемый воображением, я устремился мысленно за ними, как мальчишка, бегущий за бабочками. Я отчетливо видел, как будущие статуи стройно располагаются вдоль фасада церкви.

Короче говоря, в начале декабря прошлого года, то есть спустя десять дней после получения высочайшего приказа, я добрался до Рима и был принят в ватиканском дворце. При первой же встрече со Львом X я сообщил ему о своем намерении не прерывать работу над усыпальницей папы Юлия, поставив его в известность о наличии третьего контракта и вытекающих из него моих обязательствах. Попросил также папу переговорить с Делла Ровере, чтобы мне не чинили препятствий (в новом контракте имеется статья, запрещающая мне браться за другие работы).

Папа Лев заверил меня, что все будет устроено. Он обещал сам переговорить с Делла Ровере и уладить дело. Меня он просил ни о чем не беспокоиться, кроме порученной работы. На возведение фасада церкви Сан-Лоренцо мне отводится десять лет.

Весь декабрь я просидел у себя дома на Вороньей бойне над эскизом фасада, который понравился папе. В конце того же месяца по приказу папы Льва отправился в Каррару, чтобы на месте отобрать мрамор для предстоящих работ. Мне придется извлечь и перевезти во Флоренцию целую гору мрамора. Но на сей раз сама перевозка будет не столь долгой и трудоемкой, что меня немало обнадеживает и успокаивает.

Теперь занят тем, что лично слежу за отправкой мраморных глыб. Пишу из Флоренции, куда вчера прибыл. Но дня через два-три вновь отправлюсь в Каррару. Март 1517 года.

* * *

Мой отец сбежал в Сеттиньяно, где всем рассказывает, что я его выгнал из дома, притеснял, угрожал и тому подобное. Вся эта история меня немало удивила, ибо, насколько я себя помню, никогда не причинял ему никаких неприятностей. Достаточно вспомнить, как я выхаживал его больного, чтобы понять, насколько он несправедлив по отношению ко мне. Надеюсь, что он все же одумается и вернется во Флоренцию.

Одного не могу понять, как у него язык поворачивается, когда он говорит, что я его выгнал из дома? Как он не понимает, что, возводя на меня напраслину, он тем самым играет на руку ополчившимся против меня канальям?

Сегодня написал ему и даже попросил простить меня за все то доброе, что в течение двадцати лет делал для него и всей семьи, ни разу не идя супротив родительской воли. Попросил его в письме одуматься и положить конец скандалу, который разразился здесь из-за его бегства. Мне пришлось отложить поездку в Каррару, где ждут неотложные дела, связанные с открытием новых залежей, сулящих отборнейший мрамор.

Среди стольких забот и треволнений не хватало только этого бегства обезумевшего Лодовико. Не знаю, о чем он думал, оставляя свой дом. В последнее время он стал очень раздражительным и требовательным, хотя не могу взять в толк, чего ему недостает.

* * *

Крупнейшие флорентийские зодчие давно уже имеют в своих мастерских собственный проект фасада Сан-Лоренцо, фамильной церкви семейства Медичи. Одни побеспокоились об этом еще во времена правления Лоренцо Великолепного, другие взялись за работу сразу же после избрания папы Льва X. Некоторые наши мастера видели даже собственноручный рисунок Лоренцо Великолепного, который увлекался архитектурой. Множество было причин, помешавших осуществлению того проекта. Нетрудно понять, что, заимев своего представителя на ватиканском престоле, Медичи вновь решили вернуться к заветной мечте и завершить строительство фасада своей церкви. Кто знает, когда еще представится такая счастливая возможность? Вот отчего Лев X полон решимости осуществить вековую мечту своего семейства.

Но папа отверг как старые, так и новые проекты, с которыми имел возможность ознакомиться во время своего последнего наезда во Флоренцию. В то время его сопровождал в поездке Рафаэль, который постарался, чтобы папе не понравился ни один из проектов. Видимо, он сам не терял надежду заняться этим делом. Да и папа не случайно взял с собой прелестного фаворита. Однако когда маркизанец осознал подлинный размах дела, его надежды поугасли. Будучи не в меру хитрым, он решил не ввязываться в столь сложнейшее начинание и дал понять своему благодетелю, что не чувствует себя в силе браться за такое дело. А других заказов у него хоть отбавляй. Не сомневаюсь, что на сей счет у него были свои веские соображения. Вот тогда-то папа и вспомнил обо мне.

У меня такое убеждение, что мне предложили взяться за работу только потому, что от нее отказался всеобщий любимец. Это факт немаловажный и, я бы даже сказал, знаменательный. "Коль скоро Рафаэль отказался заниматься этим фасадом, - часто говорю сам себе, - стало быть, здесь что-то не так". И эта мысль доставляет мне мало приятного.

Ясно лишь одно, что ни папа, ни кардинал Джулио Медичи никак не решаются заключить со мной контракт на завершение строительства фасада. Мне пока неясны их подлинные намерения. Такое ощущение, что все это дело окружено какой-то таинственностью, а надо мной нависло нечто неопределенное. Тем временем я разрываюсь на части, добывая мрамор, отыскивая новые месторождения, чтобы приступить наконец к самой работе на площади Сан-Лоренцо.

Пишу об этом и замечаю, насколько вся эта история похожа на поиски мрамора для монумента папе Юлию. Все повторяется сызнова. Но тогда папа Юлий II своим распоряжением разрушил мои надежды, и все труды и усилия оказались напрасными.

Несмотря на заверения папы Медичи, Делла Ровере вновь начинают меня теребить. Недавно они опять взялись за свое и решительно потребовали, чтобы я занимался гробницей. Что я могу им ответить? Они правы, тысячу раз правы. Но и я уже не в силах порвать со Львом X. Нынче утром имел разговор о неприятностях, чинимых племянниками покойного папы, с кардиналом Джулио Медичи.

- Это цикады. Что с них взять? - сказал он мне.

- А если они будут и далее докучать?

- Пусть себе стрекочут, сколько им влезет.

- Но они начинают угрожать.

- Цикады могут только стрекотать, и не более.

Существует скрытое соперничество между Медичи и Делла Ровере, которых цикадами никак не назовешь. Взявшись за оба поручения разом, я оказался между двух огней. Как бы мне не обжечься...

Уж поздно разводить руками.

Добился сам, чего желал.

И горю не помочь слезами

Я из огня да в полымя попал.

Хотя и верится с трудом,

Ожоги исцеляются огнем.

* * *

Мрамор, добываемый по моему распоряжению из различных каменоломен, не всегда оказывается качественным. Недавно на огромной глыбе, извлеченной близ Поджо, появились трещины, которые похоронили мои надежды высечь из нее две колонны для фасада Сан-Лоренцо. Деньги растрачены впустую. Папский казначей успокоил меня, сказав, что глыба пойдет на другие работы.

Принято считать, что прозрачный, легкий горный воздух целителен для здоровья и дает отдохновение мыслям. Однако частенько я с завистью поглядываю на заболоченную низину.

Вернулся во Флоренцию в надежде, что Баччо Д'Аньоло подготовит макет фасада церкви Сан-Лоренцо. Но работа Баччо меня не удовлетворила. Чтобы не выглядеть болтуном в глазах Медичи, работаю у себя дома с помощью Баччо над другим макетом, который отошлю папе на одобрение. Надеюсь, что тогда он решится и подпишет контракт.

Приходится сидеть здесь из-за того, что макет Баччо не удался, хотя мне следовало бы вернуться в каменоломни. В мое отсутствие добыча мрамора идет еле-еле, а каменотесы, обрабатывающие мрамор, часто калечат глыбы. Хочу надеяться, что Донато Бенти будет так же хорошо следить за ходом работ, как это ему удавалось, когда я отлучался в Пьетрасанта.

Баччо продолжает ворчать и корить меня за то, что я не принял его макет. Будь я менее привередлив, говорит он, давно бы уже был в горах, а макет - в Риме, да и себя бы избавил от стольких хлопот. Я ему не перечу и даю возможность высказаться.

Кстати, о Баччо. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он слишком распространялся о моей работе над фасадом Сан-Лоренцо и делах в каменоломнях, равно как об этом деревянном макете и других вещах, касающихся одного меня. Ему не следовало бы вести такие разговоры не только с моими братьями, но и с остальными. На днях, говорят, он уж очень распространялся в кругу художников, собравшихся в Испанской лоджии.

Нынче я ему вновь об этом напомнил. Он же мне ответил, что вступает в такие разговоры с единственной целью - чтобы защитить меня, когда в том есть нужда.

- Пусть другие говорят, а сам помалкивай, - сказал я ему.

- А если они плохо о тебе говорят?

- Что особенного они могут сказать обо мне?

- А то, что ты ни с кем не считаешься, плохо обращаешься с каменотесами, тратишь попусту время на поездки в горы и занимаешься делами, с которыми вполне справились бы другие...

Мне знакома эта старая песня. Но дело касается одного только меня, а я ни в ком не уверен. Даже сомневаюсь теперь в Донато Бенти, которого взял к себе, чтобы заменить Микеле в каменоломнях. В делах я следую собственным правилам и в чужих советах не нуждаюсь. Оставив без внимания слова Баччо, я спросил его, насколько верны слухи о его связях с Рафаэлем.

- Все понятно. Ты даже мне не доверяешь, - ответил он мне с обидой и укором.

- Нет, ты отвечай на мой вопрос! - настаивал я.

Тогда с присущим ему простодушием Баччо ответил:

- Рафаэль - мой злейший враг... А посему у меня с ним не может быть никаких отношений.

- Да разве Рафаэль тебе враг?

- По правде говоря, не совсем так... Но толком я тебе ничего не могу на это ответить.

- И все же почему ты стал его врагом?

Баччо замолчал, вне себя от смущения. Тогда я вновь спросил:

- Неужели чтоб только сделать мне приятное?

Флорентийские художники разделились на две враждующие стороны. Те из них, которых я всегда держал от себя подале, переметнулись на сторону Рафаэля, и таких большинство. Остальные же всецело поддерживают меня и по непонятным причинам считают себя "злейшими врагами" маркизанца. Среди них оказался и мой друг архитектор Баччо Д'Аньоло.

Но я противник такого разделения и осуждаю тех художников, которые, объявляя себя врагами Рафаэля, желают тем самым выразить мне свою преданность и все прочее.

Однако, как там ни суди и ни ряди, а маркизанец продолжает поддерживать тесные связи с флорентийскими художниками. Сдается мне, что он вмешивается даже в дела, связанные со строительством фасада церкви Сан-Лоренцо. Видимо, по наущению своего благодетеля он хотел бы следить за моими делами в каменоломнях и знать все, что я делаю для Медичи и Делла Ровере. Я сказал "хотел бы". Но уже одного этого предположения достаточно, чтобы вывести меня из себя.

С некоторого времени в нашем доме живет молодой человек, пока оправдывающий то, что сказал о нем его отец, который привел к нам сына. Юноша проявляет живой интерес к моим делам и настолько исполнителен, что справляется с любым поручением. На своем веку мне еще не приходилось знавать такого. Он из Пистойи, и зовут его Пьетро. Вижу, что он вполне ладит и с братьями.

* * *

Хотя деревянный макет фасада Сан-Лоренцо отправлен мной в Рим, Лев X желает, чтобы я прибыл к нему для подписания контракта. Из-за его прихоти пришлось пуститься в долгий путь, который сейчас для меня особенно утомителен и явно некстати. Я только что оправился после тяжелой болезни, которая вынудила меня проваляться в постели несколько недель. Но сейчас мне хотелось бы сказать о другом. Дорога и болезнь - все это уже позади.

Между папой и племянниками Юлия II достигнута договоренность, согласно которой я могу одновременно трудиться над фасадом Сан-Лоренцо и над гробницей папы Юлия. Это разумное решение Льва X успокоило меня и Делла Ровере, которым не хотелось бы, чтобы ради поручения Медичи я предал забвению свои прежние обязательства.

Что касается самого контракта на строительство фасада Сан-Лоренцо, то, должен признать, мне пришлось уступить воле заказчиков. Дело в том, что для Медичи вопрос о поставке мрамора стал своего рода делом чести и престижа. Они настаивают, чтобы я оставил каменоломни в Карраре и занялся разработкой залежей в Пьетрасанта и Серравецца, которые местные жители предоставили в "дар флорентийскому народу". Однако я добился согласия на использование уже добытого каррарского мрамора.

Медичи проявили по отношению ко мне удивительную предусмотрительность, вставив в контракт статью, оговаривающую различные помехи, с которыми я могу столкнуться в своей работе. В статье говорится: каковы бы ни были причины, препятствующие делу, а именно болезнь, войны или другие беды, "Микеланджело остается в распоряжении Его Святейшества". А это означает не что иное, как безоговорочное подчинение воле Медичи.

На днях закончил работу над рисунками для молодого венецианца Бастьяно Лучани, которому предстоит расписать фресками часовню банкира Боргерини в римской церкви Сан Пьетро ин Монторио.

Через несколько дней, когда все вещи будут уложены и вывезены из моего дома на Вороньей бойне, я распрощаюсь с Римом. Оставляю его без сожаления. Пусть здесь главенствует Рафаэль. В этих кругах он по праву считается первым и незаменимым. Оставлю маркизанца его пастве и главному благодетелю - папе. Январь 1518 года.

* * *

Не раз рассуждая о роли художника, я всегда отстаивал мысль о том, что его достоинство, положение и прочее отражаются не только в его творениях, но и в его независимости по отношению к заказчикам, в его способности видеть окружающий мир, а не только самого себя, в его нежелании играть роль придворного шута. Но скажу более. Художник может испытывать гордость предводителя или литератора, возвышающего души людей. Но чтобы добиться такой чести и уважения, он должен не замыкаться в искусстве, а идти дальше и жить жизнью и страданиями людей.

В последнем я еще более утвердился после недавнего поступка Рафаэля, о котором в эти дни говорит весь Рим. Не могу не рассказать здесь об этом, ибо само это событие как нельзя лучше характеризует Рафаэля, его человеческие качества. Такое еще не удавалось ни одному художнику.

А дело вот в чем. Из своего родного города Рафаэль получил письмо, в котором его просили обратиться к герцогу Урбинскому и спасти жизнь молодого человека по имени Маркантонио, сына Никколо да Урбино, приговоренного к смертной казни за призыв народа к восстанию.

Чтобы не особенно распространяться, скажу, что Рафаэль с готовностью откликнулся на просьбу и, самое главное, действовал настолько решительно, что вырвал юношу из рук палача.

Когда я узнал об этой истории, то, признаюсь, воспринял ее как прекрасную выдумку. Но позднее выяснил все подробности. Рафаэлю действительно удалось добиться помилования осужденного, в чем, пожалуй, не отказали бы одному только папе.

Думаю, что на сей раз он действовал совершенно бескорыстно, вмешавшись в дело, чреватое серьезной опасностью для его же собственных интересов. А вопрос этот весьма деликатен, ибо в нем замешаны несколько влиятельных знатных семейств, все еще оспаривающих право на обладание Урбинским герцогством. Защищая интересы Франческо Мария Делла Ровере, Маркантонио предпринял попытку поднять народ против нынешнего правителя герцогства, Лоренцо Медичи, близкого родственника папы Льва X.

Если учесть, насколько деспотичен и злопамятен Лоренцо Медичи, нетрудно понять, каким огромным влиянием пользуется Рафаэль среди сильных мира сего.

Говоря сегодня об этом, хотелось бы также отметить, как этот смелый, решительный шаг не вяжется с другими поступками Рафаэля. Однако для меня прежде всего ценно одно: художник из Урбино вступился за жизнь человека и спас его. Только это имеет значение.

Признаюсь, что, в моем представлении, он всегда был и остается человеком и художником, непостижимым в своих действиях и поступках. Он может встречаться с кем бы то ни было, в любой обстановке. Может заниматься искусством и одновременно спасать приговоренных к смерти, причем действуя безошибочно. Он всегда ко всем дружески расположен. У него нет соперников. Ученики и поклонники его обожают. Он единственный в своем роде.

В эти дни его слава достигла высот поистине небесных. Все идет на пользу Рафаэлю, даже просьбы о помиловании и спасение осужденных.

Несколько недель назад он купил себе дворец в Борго у братьев Каприни, построенный Браманте. Теперь он живет в нем как князь, в окружении целой свиты литераторов и художников. На портале рядом с его гербом высечена надпись: "Domus Raphaelis".

Я же живу в своей лачуге, которая настолько стара, что вот-вот развалится. Меня окружают только поселившиеся со мной в этой дыре кошки да пауки. Но на жизнь я не сетую. Уж так я устроен. Дворец взамен скромного жилища лишь умножил бы мои житейские заботы, ничего не прибавив к моим достоинствам художника. Мне не надобны ни дворцы, ни общество, которое развлекало бы меня. Я все нахожу в самом себе. Даже собственное отчаяние. И ничего не могу с собой поделать. Каждый живет согласно своим принципам.

* * *

Флоренция, февраль 1518 года.

В местечке под названием Корвара, что неподалеку от Пьетрасанта, мне удалось открыть месторождение мрамора. Его разработка не представляет особого труда, но для вывоза мрамора необходимо проложить небольшой участок дороги по заболоченной местности близ моря. И все же найденный мрамор не столь хорош, чтобы из него можно было высечь статуи для украшения фасада Сан-Лоренцо. Нужный мне отборный мрамор залегает в окрестностях Серравецца. Но и там нужно прокладывать дорогу длиною около мили. Тем самым я бы смог разом ублажить двух заказчиков: папу Льва X, поставив камень из Каррары для строительства римского собора св. Петра, а также кардинала Джулио, используя мрамор из Серравецца для фасада Сан-Лоренцо.

Однако Медичи должны незамедлительно организовать необходимые строительные работы, иначе открытые мной месторождения окажутся в руках Попечительского совета флорентийского собора, который уже на них зарится. Если мне не удастся заполучить мрамор из штолен, указанных Медичи, то о фасаде Сан-Лоренцо не может быть и речи. Ведь я теперь лишен возможности обращаться к каррарцам, после того как был вынужден отказаться от их мрамора по милости кардинала Джулио и папы.

Уже начало весны, а я все еще бьюсь над решением побочных вопросов, и дело стоит на месте. Вынужден заниматься прокладкой новых дорог и наймом лодочников, следить за добычей мрамора и производить расчеты за проделанные работы. Все это доводит меня до исступления. Теряю понапрасну время, а иначе поступить не могу. Я сам должен следить за тем, какой извлекается мрамор. Мне нужен только добротный мрамор, который годится для ваяния произведений искусства. И никто в этом деле не в состоянии меня заменить. В Пьетрасанта часто делают то, что меня совершенно не устраивает. Даже Донато Бенти ведет себя непотребно, и, видимо, мне придется прогнать его из каменоломен.

* * *

Кто-то подкупил лодочников, нанятых мной в Генуе для перевозки давно заготовленной партии мрамора, предназначенного для гробницы Юлия II. Теперь эти наглецы отказываются от моего поручения. Придется обратиться к Якопо Сальвиати * и попросить найти для меня нужных лодочников в Пизе. Без его содействия мне ничего не добиться. Но согласится ли он мне помочь?

* Якопо Сальвиати (ум. 1533) - флорентийский банкир, был женат на Лукреции Медичи, дочери Лоренцо Великолепного.

На днях у меня в доме появился каменотес Чекконе, который потребовал расплатиться с ним и его товарищами за работу в штольнях. Но я не смог удовлетворить его просьбу, ибо пока не знаю, чем занимался он и остальные каменотесы в Пьетрасанта. Тут же написал Донато Бенти и попросил его срочно сообщить мне, сколько и кому я должен, чтобы не оказаться в дураках. Если верить словам Чекконе, то, оказывается, нанятые мной каменотесы оставили работу из-за самоуправства Бенти.

Не могу понять, почему в мое отсутствие он ведет себя с рабочими как цербер? Пишет, что в горах немало людей, которые враждебно ко мне относятся и желают моей погибели. Я же склонен думать, что если он не изменит свое отношение к людям, то может сам загубить дело.

Не знаю, кто же представляет для меня наибольшую опасность в Пьетрасанта: непокорная горная твердыня или призраки, мелькающие перед глазами? Пока не удается разглядеть скрытых врагов, разгадать их козни и, накрыв с поличным, разоблачить хотя бы одного из них. А ведь я справно плачу за все, что делается и не делается в каменоломнях. Как всегда, расплачиваюсь за все и за всех.

* * *

Переговоры, начавшиеся между Медичи и консулами цеха шерстянщиков * о строительстве подъездных путей, никак не завершатся. Неужели нужно заседать неделями, чтобы решить дело о прокладке дорог длиною всего в три мили? Как же смешны потуги Медичи взвалить на цеховых консулов более половины расходов. Те в свою очередь тоже не теряются. А ведь дороги будут служить в равной мере как одним, так и другим. Кто-кто, а Медичи могли бы самостоятельно взяться за это. Если бы они решились на такой шаг, мне не пришлось бы выжидать столько времени. Начинаю терять всякое терпение. Нет более сил выдерживать эту возню. Если они ни о чем не договорятся, поеду на свой страх и риск в Каррару, пусть даже вопреки воле Медичи.

* ... и консулами цеха шерстянщиков - один из самых богатых и влиятельных флорентийских цехов, держал в руках Попечительский совет собора Санта Мария дель Фьоре.

А между тем рабочие, посланные мной в Пьетрасанта, не добыли пока ни одной стоящей глыбы мрамора. Хотя до сего дня я плачу им более, чем положено, они ничего не смыслят ни в мраморе, ни в горном деле. И еще осмеливаются хвастливо рассказывать, что это они открыли ценные месторождения мрамора. Стоит их оставить без присмотра, как они тут же бросают все дела и бегут подработать на стороне. А ведь плачу им, наглецам, неплохо.

До коих же пор я буду сносить злоупотребления и надувательство? Когда же наконец я смогу приступить к делу? Пожалуй, самое время отложить перо в сторону.

* * *

Лодки, нанятые мной в Пизе, не прибыли. Меня опять надули. Во всех делах мне сопутствует невезение. А все потому, что я оставил каррарские каменоломни. И в этом причина моих неудач.

Попадись кому-нибудь в руки мои записи, меня тут же приняли бы за шарлатана или человека, одержимого манией преследования. Мыслимое ли дело, чтобы на одного человека обрушивалось разом столько несчастий? Как же мне навредила вся эта перипетия с мрамором. Мне с трудом приходится защищать собственное достоинство, чего ранее никогда не было. Даже кардинал Джулио Медичи в письме, полученном мной в феврале, высказывает подозрение, что я, мол, ратовал за каррарский мрамор, дабы к своей же выгоде умалить достоинства месторождений в Пьетрасанта. Кардинал-шутник приписал на прощанье: "Выбросьте из головы всякое упрямство!" Но он до сих пор не понял, какова суть такого "упрямства" (перечитывая это письмо, я хоть на время отвлекся от мыслей о нанятых лодках, которые все еще не прибыли).

За всю мою доброту люди платят мне черной неблагодарностью. Приходится об этом говорить, дабы защитить себя от напраслины. Помню, как года три-четыре назад на одной из римских улиц близ холма Джордано мне повстречался Лука из Кортоны *. Художник был подавлен: нужда его заела. Я тут же послал деньги на дом к его другу сапожнику, у которого он остановился. Спустя некоторое время Лука зашел ко мне на Воронью бойню и вновь попросил одолжить ему денег. И на сей раз я с готовностью удовлетворил его просьбу. Он пообещал вернуть долг, как только сможет. А затем его след простыл. И вдруг узнаю от городского головы Кортоны, что Лука, мол, вернул свой долг сполна, хотя, повторяю, ничего от него не получал. Но тот божится и утверждает обратное тому, что по моей просьбе Буонаррото изложил в письме на имя городского головы. В итоге я же оказался нечестным человеком. Очень хочу, чтобы Лука одумался.

* ... мне повстречался Лука из Кортоны - имеется в виду Лука Синьорелли (ок. 1450-1523) - тосканский живописец, чье строгое мужественное искусство, отличающееся героичностью образного строя (фресковый цикл в соборе Орвьето), оказало влияние на Микеланджело.

Нахожусь во Флоренции, куда возвратился вчера из Пьетрасанта.

* * *

Складывается впечатление, что дела мои начинают поправляться, хотя трудностей невпроворот. На площадь Сан-Лоренцо доставлена первая партия мрамора, а в ближайшие дни ожидается доставка остального. Переговоры между Медичи и цехом шерстянщиков наконец завершились. Чтобы ускорить дело, буду лично руководить дорожными работами. Чувствую, как душа истосковалась по настоящему делу, и хочется поскорее уйти с головой в работу, дабы создать нечто полезное и ценное.

Но мне опять вредят и подрезают крылья в самый, казалось бы, неподходящий момент. Каменотесы, которых я направил в Серравецца, почти все забросили работу, и пришлось их срочно заменять другими, а дело вновь остановилось на несколько недель. Один из этих бездельников покалечил мне колонну.

Если бы рабочие трудились на совесть, то дорогу от Риньяно до Серравецца можно было бы проложить недели за две. Да и на прокладку другого участка дороги, пересекающей болота между Корварой и морем, ушло бы не больше времени.

В эти дни при выемке глыбы из штольни произошло несчастье. Несколько рабочих получили переломы, а один был придавлен насмерть. Сам я чудом избежал той же участи. Из головы не идет ужасный конец бедняги. Ничего нельзя было поделать, чтобы спасти его. До сих пор перед глазами высовывающаяся из-под глыбы рука с широко расставленными пальцами, предсмертный хрип, а вокруг паническая беготня остальных. Страшное зрелище.

С гор подул холодный ветер - предвестник зимы и новых трудностей.

* * *

Мне удалось извлечь еще несколько мраморных глыб. Работал с таким ожесточением, что захворал. Немного поправившись, снова взялся за дело. Голова идет кругом от бесчисленных трудностей и чинимых помех. Вскоре произошли события, которые вконец меня доконали и разгневали семейство Медичи. Приходилось буквально рваться на части и самому заниматься всем, а это требовало времени. До сих пор я так и не смог вплотную приступить к работе над фасадом Сан-Лоренцо. Таков мало обнадеживающий итог всех моих стараний. Чтобы дополнить картину неудач, мне, видимо, теперь ничего не остается, как сидеть сложа руки.

Тем временем Делла Ровере выразили недовольство, что работа над гробницей не продвинулась ни на йоту, а Медичи, кажется, разуверились во мне. По их поручению мне направил очередное послание Доменико Буонинсеньи, полное вполне справедливых, но столь же бесполезных нареканий. Если прислушаться к последним "советам", мне следовало бы оставить каменоломни, препоручив другим добычу и доставку мрамора, а самому не отлучаться из Флоренции. Возможно, давая такие советы, хотят меня ободрить. Но кроме недоверия к заказчикам и былых подозрений, они ничего во мне не пробуждают.

Неужели папа Лев и кардинал Джулио Медичи не знают, что я уже трижды поручал другим заботы по добыче мрамора и трижды оставался ни с чем? А известно ли им, что всякий раз, когда я наведывался из Флоренции в каменоломни, то видел лишь груды искалеченного мрамора, неразбериху и волнения среди людей? Я хочу спросить у Медичи: разве были бы проложены дороги в Корвару и Риньяно, если бы меня там не было? А ведь куда приятнее было оставаться во Флоренции, нежели работать до изнеможения в грязи и жить среди гор и болот.

Все мои труды и старания перечеркиваются одним росчерком пера, словно до сих пор я напрасно тратил время. Мне хотелось бы знать, кто они и где скрываются эти "советчики" папы, сующие нос в дела, которые должны бы занимать только меня?

Я торчал в Серравецца и Пьетрасанта, мотался по болотам не по собственной воле, а по "совету" все тех же Медичи, которые вынудили меня оставить каррарские каменоломни и тем самым развеяли все мои надежды. "Его Святейшество нашего Господа Бога желает, чтобы для всех работ использовался мрамор из Пьетрасанта, а не из других мест, - писал мне в свое время кардинал Джулио Медичи. - Всякое ослушание будет рассматриваться как неповиновение воле Его Святейшества и нашей".

Я так и поступил. Но прежде, чем получить мрамор из Пьетрасанта, мне пришлось ждать завершения бесконечных переговоров, а затем прокладывать дорогу в Корвару, хотя в Карраре дорога уже имелась.

* * *

У меня раскололась еще одна глыба. Все подготовил самым тщательным образом, чтобы погрузить ее на баржу, стоявшую у речного причала. Но и здесь меня неудача не миновала. А все по вине лудильщика Ладзаро, который так припаял крепежное кольцо, что оно не выдержало при погрузке. Мне самому следовало бы проверить его на прочность, а не полагаться на глаз. Внешне пайка выглядела безупречно, но, как оказалось, шов был неглубоким, в чем я смог убедиться, когда кольцо разломилось. Вчера я был вне себя от гнева. Кричал, обвиняя всех и самого себя.

Как всегда, вновь пойдут разговоры о том, что со мной невозможно иметь никаких дел, что во всех неудачах я обвиняю других. Так что же, прикажете мне благодарить лудильщика Ладзаро за услугу, которую он мне вчера оказал?

Сегодня к вечеру вернулся домой мрачнее тучи. Из домашних был один только Буонаррото.

- Как всегда, мрачный и озлобленный, - сказал он, едва завидев меня.

Ничего не ответив, я пошел к себе в комнату. Брат не отставал от меня:

- Когда же ты наконец угомонишься?

У меня не было охоты разговаривать.

- Ты постоянно не в духе, - вновь сказал Буонаррото, - хотя сам в этом виноват.

- Я виноват?

- Да, ты сам виноват. Уж коли не доверяешь другим, то почто нами гнушаешься и не пошлешь в каменоломни? Как-никак, мы тебе родные братья.

- В таких делах вы мне не помощники, - пробормотал я в ответ.

Уж не знаю, что взбрело в голову Буонаррото и к чему он затеял весь этот разговор. Мне и без того тошно.

- Хочешь откреститься от нас - вот в чем загвоздка. А дела не клеятся оттого, что тебе не угодишь. Вечно ты недоволен, и никто тебя не устраивает; тебе не по нутру даже бедняга Баччо д'Аньоло. А ведь он тебе друг, как и нам.

Я промолчал и остановился лишь затем, чтобы лучше понять, каково его отношение ко мне. Затем я прошел к себе, не мешая его излияниям. В таких делах между мной и братьями не может быть никакого понимания. Мы настолько разные люди, что никогда толком не договоримся. Они идут своей дорогой, а я - своей. Было бы по меньшей мере глупо перекладывать собственные заботы на плечи братьев. Пусть уж лучше по отношению ко мне они остаются в роли сторонних наблюдателей. Нет, никогда не введу их в свои дела. И к сказанному мне более нечего добавить.

* * *

Изо дня в день озлобляюсь все более и более. А эти господа из Урбино и Флоренции, для которых я обязался сделать надгробие и фасад Сан-Лоренцо, продолжают на меня давить.

Пока не примусь высекать изваяния, мне не отделаться от раздирающей душу тоски и подогреваемых ею сомнений. Сколько раз я похвалялся создать для Медичи доселе невиданное в мире творение. Каждодневно убеждал себя, что смогу разом работать над гробницей и фасадом Сан-Лоренцо. А все обернулось против меня. Видимо, я обещал невозможное и подверг себя неоправданному риску.

Меня все более страшит зияющая нагота фасада Сан-Лоренцо, который предстоит одеть в мрамор. Не стоит забывать о нежелании трудиться моих подопечных и срывах с поставкой мрамора из-за козней, которые подстраивают каверзные люди. Мои неудачи порождены ошибками других и стечением обстоятельств, которые вечно складываются не в мою пользу.

И все же не теряю надежды выполнить данное слово. Буду трудиться и сделаю все от меня зависящее, чтобы римляне и флорентийцы увидели оба моих произведения.

Для своего же успокоения хочу добавить, что каррарские каменотесы и маркиз Маласпина сменили наконец гнев на милость и перестали дуться на меня. Это позволило мне тут же заключить контракт с Поллина и Белло, и они вскоре подготовят восемь глыб, которые пойдут на скульптуры для украшения фасада Сан-Лоренцо. К тому же Джироламо Барделла обязался доставить мрамор из Авенцы и Пьетрасанта в Пизу. О них у меня сложилось впечатление как людях вполне достойных, отличающихся от остальных.

Я беспокоюсь за огромные колонны, которые должны доставить со дня на день. Душа за них болит, и я в постоянной тревоге. Ведь судьба ко мне не благоволит и тешится, лишая меня покоя. Если колонны расколются или окажутся на дне Арно, кто тогда спасет меня от неминуемого краха?

Кто никогда не был в каменоломнях и не смыслит в мраморе, тот не может даже вообразить, что значит извлечь мраморную глыбу из скалы. Ему не понять, каких это требует невероятных усилий. Порою достаточно одной трещины, или, как говорят каменотесы, "прожилки", чтобы загубить всю глыбу. Но что может быть ужаснее, когда у тебя на глазах глыба раскалывается из-за плохо отлаженного ворота или оказывается под водой по вине нерасторопных лодочников!

Уже начали крепить фундамент под фасадом Сан-Лоренцо, а на площади перед церковью ждут своего череда груды наваленного мрамора. Распорядился возвести навес из добротных досок, полученных с лесопилки, чтобы разместить с десяток глыб, предназначенных для статуй. Конец августа 1519 года.

* * *

Из шести колонн, доставку которых ожидал во Флоренции, четыре раскололись в пути, а одна - при разгрузке на площади Сан-Лоренцо. Думаю, что последнюю ждет та же участь.

Я стал жертвой всех этих бездельников, каналий и сводников, способных только клянчить у меня деньги. Сколько же несчастий они мне принесли! То, что случилось в эти дни, поистине непоправимо. Пошли прахом все мои труды за два года, на ветер брошены огромные деньги. Я в полном отчаянии. А ведь всего этого можно было избежать, если бы они следили за подпорками и креплениями, действовали осторожно и глядели в оба. Отчего я сам не занялся перевозкой? Мне нужно было идти по пятам, следить за каждым их движением.

Что теперь, спрашивается, подумают обо мне Медичи после такой катастрофы? Что я им отвечу? Непостижимо, пять колоссальных колонн оказались утраченными столь плачевно. Слишком многое мне непонятно. Все это настолько невероятно, что порою кажется, словно и не произошло ничего, хотя несчастье ошеломило и раздавило меня. Не знаю, о чем думать и к какому святому взывать о помощи. Чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку и вытрясли душу. Одно только желание - бежать и броситься в Арно, чтобы всему положить конец. Это было бы самое лучшее решение, которое избавило бы меня от всех страданий. И я бы наконец обрел свободу...

Смерть - избавленье от темницы мрачной.

* * *

Своим указом папа отменил контракт от 19 января 1518 года, освободив меня от поручения работать над фасадом церкви Сан-Лоренцо.

Такое решение принято в Риме Львом X, о чем мне было сообщено Попечительским советом, который по указанию папы направляет своих рабочих в Пьетрасанта, где им предписано заменить, а вернее, изгнать меня из каменоломен. Папа пошел на этот шаг, даже не предупредив меня и не выслушав моих объяснений.

Это сущий произвол с его стороны, ибо ни кардинал Джулио, ни Попечительский совет не могли знать моих дел. Мне следовало бы вначале переговорить с ним лично, показать счета и отчитаться за израсходованные средства. А теперь весь мрамор, добытый мной в Серравецца и Пьетрасанта, будет использован Попечительским советом для нужд собора. Тем самым Медичи покрыли все свои затраты, а я остался ни с чем. Труд, деньги, престиж - все пошло для меня прахом.

Особенно довольны Делла Ровере, которые теперь могут быть уверены, что я вплотную займусь скульптурами для гробницы папы Юлия.

Меня покидают последние силы, и человек я конченый. Никого не хочу видеть, а тем паче кому-то доставлять удовольствие. Заботы и труд прочертили семь глубоких борозд на лбу, оставив отметину на челе. Да, чрезмерный труд старит, как не раз говаривал мой отец Лодовико. А он меня "вовремя предупреждал", я же "никогда его не слушал". Он и нынче говорил мне то же самое.

Мне сорок пять, а чувствую я себя, как будто мне семьдесят. Весь облик мой исказился. Плечи и бедра утратили былую прямоту. Голова клонится назад, как у горбуна, а кадык торчит вверх. Выгляжу настоящим лешим. Глаза почти вылезли из орбит, зрачки покраснели и отдают желтизной. Череп у висков раздался вширь. Руки окостенели, как у молотобойца. Я уж не говорю о том, что меня постоянно бьет как в лихорадке и мучат какие-то необъяснимые чувства, порывы... Все это делает меня похожим на безумца, находящегося во власти галлюцинаций.

Хотя мне уже сорок пять, но после фресок в Сикстинской капелле я ничего более не создал. Одни лишь тени, наброски, груды бесплодного мрамора. У меня рождались идеи, но их тут же умертвляли. Я растратил все свои силы.

Если окинуть взглядом последние годы, то моя жизнь представляется крахом, унижающим достоинство, хотя и незаслуженно. Жизнь полна горечи, обмана и разочарований. Ни одного мгновения счастья, ни минуты покоя для моего мятежного духа. Работал впустую, нажил себе врагов, заказчики во мне разуверились. Я вконец придавлен, и чтобы подняться, мне следовало бы заново родиться...

Душа напрасно ищет исцеленья.

Путь отрешенья сам избрал.

Все в прошлом - нет спасенья.

Огонь и море, горы и кинжал

Вот ныне сотоварищи мои.

Мне дерзкие порывы не даны,

Поскольку я лишен и разума, и воли.

Флоренция, март 1520 года.

* * *

Писать мне было не о чем, да и всякое желание продолжать эту хронику событий пропало. Но произошло столь неожиданное, что я не мог не взяться за перо. Об этом сейчас говорят повсюду. Весть вышла из дворца Медичи на улице Лярга. Уверен, что Италии и всему миру уже известно о смерти Рафаэля.

Ему было всего тридцать семь, и он даже не успел подумать о письменном завещании. Однако ему удалось привести в порядок все свои дела с помощью лиц, не отходивших от него в дни этой скоротечной болезни, которую считают редкой и необычной.

Прежде всего он позаботился о своей душе: причастился, получив отпущение грехов, и попросил похоронить себя в римском Пантеоне. Оставил даже некоторую сумму на строительство собственного надгробия. Затем он побеспокоился о наследниках, учениках и бедняках. Бальдассарре Турини, папский датарий, и Джованни Бранконио, один из ближайших приближенных папы, были призваны Рафаэлем, и им он отдал последние распоряжения.

Итак, Рафаэль оставил нас в полном ладу со всеми, как, впрочем, и жил. Он подумал и о Маргарите из Трастевере. Ей он оставил дом и наследство, которого хватит на всю жизнь. Он был щедр ко всем, но из жизни ушел так внезапно, что люди до сих пор не могут примириться с этой мыслью. То и дело можно слышать разговоры о том, что "он мог бы еще жить, но был слишком неосторожен и сгорел, не щадя себя". По Флоренции распространяются еще более глупые суждения и слухи.

И здесь бы самое время отложить перо в сторону, ибо, как мне кажется, все уже сказано о кончине Рафаэля. Но хочется сказать еще об одном, и, возможно, наиболее важном. Я хорошо знал Рафаэля во Флоренции и столь же хорошо - в Риме. Мы не общались, и каждый из нас жил своей жизнью. Но мы хорошо знали о делах друг друга, обо всем, что каждый из нас делал и говорил. Мы знали все друг о друге. Даже намерения и желания.

Высказываются два предположения относительно его смерти. Одни рассказывают, что, когда он расписывал одну из зал во дворце Агостино Киджи на набережной Тибра, папа Лев X вдруг срочно затребовал художника к себе. Как всегда во всем исполнительный, Рафаэль не хотел заставлять себя долго ждать и, тут же отложив кисти в сторону, помчался к папе, желая поспеть вовремя. Ему пришлось проделать бегом весь неблизкий путь от набережной до Ватикана. В папский дворец он заявился обессиленный и весь в поту. Возможно, ранее ему никогда не приходилось так бегать. Папа пожурил его за такую спешку, дал ему возможность отдышаться и прийти в себя, затем уж приступил к беседе.

Говорят, что с аудиенции он вышел очень ослабевшим и предпочел не возвращаться к прерванной росписи, а поскорее лечь в постель. В тот же вечер у него поднялся жар, который не спадал несколько дней кряду, пока не измотал его вконец.

Но я более склонен согласиться с теми, кто видит причину смерти Рафаэля в его безудержной страсти к женщинам. В Риме всем было известно об этой стороне его жизни, и даже папа был о том наслышан. Молодой художник не довольствовался одной только строптивой красавицей Маргаритой. Он искал других женщин, а вернее, другие женщины в вожделении бежали к нему. И когда было желание и время, он без разбору падал в их объятия, не щадя себя, словно его силы были неисчерпаемы. А ведь судя по его комплекции, он вовсе не подходил для такого образа жизни.

Кстати, его отец Джованни Санцио умер молодым, а мать Маджия Чарла ушла из жизни совсем юной. Его сестра, появившаяся на свет вслед за ним, прожила очень короткую жизнь. Кажется, что над всей семьей тяготело бремя недуга, называемого грудной болезнью.

Однако все эти разговоры о Рафаэле несерьезны, коли он сам позволил себе жить той жизнью, которая всем нам известна. Такую судьбу ему уготовала его живопись. Он жил ненасытной жаждой труда, забыв о том, что он такой же смертный, как все остальные, а физически даже слабее многих.

Жизнь, наполненная до отказа и безраздельно отданная искусству, - вот его подлинная суть и настоящая причина его печального конца. Рафаэль умер от работы и от любви. Такова настоящая правда. Его хватило не надолго, чтобы противостоять последствиям чрезмерного труда и страсти.

Каждый работает и живет по-своему. Я тоже тружусь и живу на свой собственный лад, а посему не вправе в чем-либо корить Рафаэля и могу лишь сожалеть о его кончине. Я даже не хочу уподобляться всем остальным, повторяя, что его смерть была преждевременна. Вся суть в том, что он оставил нас тогда, когда счел нужным.

Все его оплакивают: ученики, подмастерья, друзья, знакомые. По нем убивается и папа Лев X. Все без него осиротели, а главное - овдовели. Повсюду овдовевшие лица.

В прошлом году, когда при дворе французского короля скончался Леонардо да Винчи, Флоренция не испытывала такого горя, как ныне. Я бы сказал, что Леонардо оставил нас тихо и незаметно. Лишь монахи отслужили по нему тризну в монастыре Санта Мария Новелла, и это было единственное достопамятное событие. Но Леонардо слыл "фантазером", а Рафаэль был не только "положительным", но и "мудрым". Известно, что ныне фантазеры не в почете, и их, скорее, принимают за безумцев. Очень часто им не сопутствует добрая молва.

О себе могу лишь сказать, что время у меня уходит на приведение в порядок счетов, больших и малых, которые подлежат оплате за произведенные в каменоломнях работы. Стараюсь также, как могу, ублажить или по крайней мере утихомирить всех тех, кого нанял в свое время для работ по возведению фасада Сан-Лоренцо. О скульптуре или живописи никто пока со мной не заговаривает, а я вернулся к поэзии.

Как никогда, светла моя душа

С тех пор, как уязвлен тобой.

Так грубый камень блещет красотой,

Когда его коснется мастера рука.

Простой рисунок иль строка пером

Ценней листа бумаги белоснежной.

Хоть жизнь и далеко не безмятежна,

Несу свой крест, не сожалея ни о чем.

Тобой, как талисманом, защищен,

Уверенно иду, вперед смотря,

Препятствия сметая на пути.

Огонь и воды - все мне нипочем.

Любовь способна исцелить слепца,

Мне силы яда не страшны.

Апрель 1520 года.

Часть шестая

Флоренция, сентябрь 1520 года.

После любой бури наступает затишье. Наступило оно и для меня. Тружусь теперь на тех же господ, что поручили мне когда-то работу над фасадом Сан-Лоренцо, а потом сами же отстранили меня от нее. На сей раз речь идет о сооружении часовни с надгробиями для Лоренцо Великолепного и его брата Джулиано, а также для двух других отпрысков семейства Медичи: Джулиано, герцога Немурского, и Лоренцо, герцога Урбинского. Кроме того, сдается мне, что кардинал Джулио, двоюродный брат папы Льва X, хотел бы поручить мне строительство библиотеки. Пока же у меня сложилось впечатление, что представленные рисунки для надгробий не очень пришлись по вкусу кардиналу Медичи.

В библиотеке, которую тоже намереваются соорудить в Сан-Лоренцо, будут размещены книги, принадлежавшие Лоренцо Великолепному и его родственникам, а также перешедшие в собственность семьи Медичи от разных придворных и других известных книголюбов.

Часовня и библиотека - два ответственных, как принято ныне говорить, поручения, которые потребуют значительных усилий, ибо мне впервые придется иметь дело с архитектурой. Но о контрактах на предстоящие работы пока разговора не было. Все еще очень неопределенно, как, впрочем, расплывчаты и сами предложения кардинала Джулио. Тем временем продолжаю не спеша работать над эскизами, пребывая в ожидании. Не хочется особенно распаляться, как это было с фасадом Сан-Лоренцо, поскольку хорошо знаю, кто такие Медичи.

К тому же я лишен теперь возможности предпринимать что-либо серьезное и окончательно давать обещания кардиналу Джулио, ибо здоровье мое никуда. Дошел до того, что, проработав день, дня три вынужден отдыхать. Врачи заверяют, что со временем поправлюсь, но верится с трудом. Словом, обрел привычки старика. То, что еще вчера удавалось с такой легкостью, ныне требует неимоверных усилий.

Вдобавок ко всему должен постоянно помнить о контракте с Делла Ровере, связывающем меня по рукам. Правда, вчера Баччо д'Аньоло сказал мне, что Медичи не хотели бы, чтобы моя работа над гробницей папе Юлию была завершена. Подивившись такому сообщению, я поинтересовался причиной их нежелания. И вот что ответил мне Баччо:

- Медичи могут ладить только с теми, кто стоит ниже их. Они ревностно относятся ко всем, кто слишком поднимает голову. Став обладателями такого творения, Делла Ровере могли бы возгордиться и обрести больший вес.

- Но ведь гробница значительно сокращена в размерах!

- И все же она величественно выглядит в рисунке на картоне, а это Медичи не по душе, - ответил Баччо.

- Стало быть, и ты согласен с теми, кто утверждает, будто, поручив мне работу над фасадом Сан-Лоренцо, Медичи тем самым хотели отвлечь меня от заказа для Делла Ровере?

- Я родился не сегодня и не вчера. Эта мысль давно уже ко мне пришла, ответил Баччо без раздумий.

- Ты считаешь, что вся эта затея с фасадом Сан-Лоренцо была лишь хитрой уловкой со стороны Медичи?

- Вне всякого сомнения. И как можно теперь видеть, она им вполне удалась.

Сам я пока не очень верю этим разговорам о коварстве Медичи. К тому же, если бы они были верны, я не должен был бы заниматься гробницей папы Юлия, хотя вновь приступил к работе над ней.

* * *

С апреля Бастьяно Лучани донимает меня письмами, в которых просит замолвить за него слово перед папой. Ему хотелось бы получить заказ на роспись фресками зала Константина в Ватикане. Говорят, что того же домогаются ученики Рафаэля, предлагающие расписать зал маслом. Поскольку мои послания не дали желанного результата, Бастьяно предлагает теперь мне самому взяться за эту роспись, лишь бы заказ не попал в руки учеников Рафаэля.

Свою идею он излагает весьма странно: "Мне сказали под большим секретом, что папе пришлась не по вкусу работа учеников Рафаэля. Положа руку на сердце, скажу, что такое дело не под силу молодым. Оно достойно только такого мастера, как вы. Не удивляйтесь, что ранее не сказал вам об этом..." Затем он продолжает: "Это могло бы стать самым великим и прекрасным живописным творением, которое можно вообразить. Такой заказ принес бы вам величайшую славу и богатство. Теперь вы хозяин положения, и все зависит от вас".

Бастьяно наивен, и его хитрость шита белыми нитками. Он сулит мне златые горы и славу, а это меня меньше всего привлекает. В конце того же письма, сообщая, что ему не удалось раздобыть денег, Бастьяно комично заявляет: "Убежден, что, если бы деньги мне понадобились для какой-нибудь шлюхи, мне тут же бы их предоставили. А чтобы достойно выдать сестру замуж, обращайся хоть к самому дьяволу!" Вижу, что о деньгах вновь придется побеспокоиться мне, "ради самого Христа", как пишет мой друг.

Думаю, что вряд ли обращусь вновь к Медичи с просьбой поручить роспись зала Константина Бастьяно. Это было бы напрасной тратой времени. Мне известно, с какой благосклонностью папа относится к ученикам Рафаэля и вряд ли им откажет, тем более что работа была начата их учителем. Когда решусь наконец ответить венецианцу, не премину указать ему на этот немаловажный факт. Надеюсь, ему тогда станет ясна подлинная суть дела. Что же касается его предложения мне самому взяться за роспись, пусть Бастьяно раз и навсегда выкинет эту мысль из головы и никогда более мне о ней не напоминает.

* * *

В садах Оричеллари часто собираются флорентийские мудрецы, любящие и ценящие свободу гораздо сильнее, нежели полагают нынешние правители Флоренции. В этих садах, а вернее, рассаднике свободолюбивых настроений, куда я частенько захаживаю, вчера разгорелась оживленная беседа об избрании нового папы и значении этого события для дальнейшего хода военных действий между французами и испанцами. Мы все пришли к единому мнению, что Флоренция в состоянии вернуть утраченные республиканские свободы лишь в том случае, если на предстоящем конклаве будет отвергнута кандидатура кардинала Джулио Медичи и новым избранником станет Содерини, который благосклонно относится к восстановлению республиканского правления во Флоренции. Кроме того, необходимо, чтобы Ватикан изменил свою политику и стал на сторону Франции (некоторые шутники утверждают, что папа Лев X умер от радости, узнав о поражении французов под Миланом).

Теперь кардинал Джулио, которому хорошо известны чувства флорентийцев и настроения общества, устраивающего сборища в садах Оричеллари, всячески старается укрепить свои позиции, заметно пошатнувшиеся после смерти папы, его двоюродного брата. Он обещает восстановить во Флоренции Большой совет и другие органы республиканского правления, распущенные Медичи в 1512 году. Этим ловким шагом хитрому кардиналу хотелось бы разом убить двух зайцев: выбить почву из-под ног у своего соперника Содерини и завоевать симпатии среди плакальщиков, бешеных и флорентийских вольнодумцев и мудрецов.

Он уже сделал красивый жест, освободив политических заключенных. А совсем недавно по городу пронесся слух о предстоящем провозглашении новой конституции. Все это значительно упрочило позиции кардинала Джулио и еще более усыпило народ относительно истинных намерений Медичи, выступающих ныне эдакими ревнителями законности. Пока кардинал Джулио призывает флорентийцев набраться терпения, заверяя их, что обещанные реформы будут осуществлены, как только прекратится война на севере Италии. Медичи, чье семейство насчитывает теперь одного кардинала и двух-трех юных бастардов, хотели бы обставить с помпой принятие новой конституции...

Сегодня у меня дома на улице Моцца побывал Баттиста Делла Палла. Как обычно, разговор зашел о последних политических событиях и некоторых произведениях искусства, которые мой друг хотел бы приобрести в наших краях для отправки во Францию. Баттиста неизменно считает, что Флоренция может добиться свободы лишь в том случае, если изгонит Медичи из их дворца на улице Лярга - "логова, в котором окопались все эти стервятники и тираны".

Мой друг всегда был заядлым республиканцем. Когда же я заметил, что он несколько перебарщивает, мои слова настолько его разгневали, что он чуть было не хлопнул дверью. Немного поостыв, он сказал мне в ответ:

- Вам бы следовало проявлять большую решительность и последовательность в убеждениях. Для дела республики куда более опасно приуменьшить вину ее врагов, нежели впасть в преувеличение, разоблачая их.

Признаюсь, что в этих его словах есть доля правды.

* * *

Пьетро Урбино, направленный мной в Рим для завершения работы над статуей Христа с крестом, которая осталась незаконченной в моей римской мастерской на Вороньей бойне, кажется, не справился с моим поручением. В некоторых местах, мне рассказывают, он настолько попортил скульптуру, что моя рука почти неузнаваема. Коли это так, значит, Пьетро пренебрег всеми моими наставлениями.

Вопреки моим советам молодой человек пустился в Риме в разгульную жизнь. Говорят, вечерами он шляется по римским кабакам, транжирит мои деньги и даже не гнушается гулящими девками. Стоило немного ослабить узду, как он тут же вырвался на свободу.

Нынешние времена мало благоприятствуют занятиям искусством, а тем более делам, связанным со строительством. Кардинал Джулио настолько погружен в серьезные политические дела, что не в состоянии дать окончательное распоряжение приступить к работам в церкви Сан-Лоренцо, где мне надлежит соорудить новую часовню для надгробий Лоренцо и Джулиано Медичи, а также построить библиотеку. Вполне понятно, почему кардиналу сейчас не до меня. И все же он не должен слишком злоупотреблять моим терпением. В конце концов, мог бы откровенно сказать: "Оставим до лучших времен разговор о работах в Сан-Лоренцо". Я не чувствовал бы тогда себя связанным словом и не строил бы никаких иллюзий на сей счет.

Насколько я могу понять, за всеми словесными вывертами кардинала Джулио и его родственников в связи с предстоящими работами кроется их давнее ко мне недоверие. Оно еще более возросло во времена эпопеи с фасадом Сан-Лоренцо, столь плачевно завершившейся. В глазах кардинала я был единственным виновником провала, а отсюда мораль: особенно доверять мне нельзя.

Но есть еще одна проблема, а именно гробница папы Юлия. Поэтому меня следует держать хотя бы наполовину связанным обязательством по намеченным работам в Сан-Лоренцо, чтобы тем самым отвлечь от заказа семейства Делла Ровере. Февраль 1522 года.

* * *

Как я и предполагал, Делла Ровере, которым не терпится, чтобы работа над гробницей Юлия II была завершена, обратились за содействием к вновь избранному папе (фламандцу по происхождению). Теперь у них в руках подписанный папой документ, что ставит меня в весьма затруднительное положение. Согласно папскому предписанию, если я не удовлетворю желание наследников папы Юлия, то рискую предстать перед судом.

Думаю, что уж теперь-то кардиналу Джулио придется либо смириться с тем, что я буду работать на Делла Ровере, либо избавить меня от их угроз, коли он действительно желает, чтобы я соорудил часовню с надгробиями в Сан-Лоренцо. Неужели он полагает, что я буду работать на него и испытывать постоянно страх, что вот-вот надо мной разразится гром? Не хочу усугублять положение и лучше обожду, пока все образуется.

Новый папа Адриан VI не питает симпатии к Медичи, а особенно к кардиналу Джулио, который до созыва конклава и во время его пытался всячески воспрепятствовать его избранию. По характеру и складу ума этот папа являет собой прямую противоположность своему предшественнику. Он нашел опустошенной казну Ватикана из-за чрезмерной щедрости папы Льва X. Когда-то беспечный, праздный двор теперь утратил свою веселость и заметно поредел. В Ватикане началось время поста и воздержания. По приказу папы ведется строжайшая экономия, заметная на всем. Заброшены работы по строительству нового собора св. Петра, которые служили кормушкой для половины римлян. Говорят, что с восшествием на престол Адриана VI началась новая эпоха в Риме. Его уже прозвали папой-скрягой.

Понятно, почему кардинал Делла Ровере сразу же добился своего, обратившись к Адриану VI. Но теперь дело с гробницей папы Юлия начинает обретать для меня серьезный оборот. Я утратил тот минимум спокойствия, которым располагал до последнего времени.

Если бы я не дал себе слово записывать факты из моей жизни, то давно бы уже забросил эти записки. Обращаюсь к ним очень редко. Такое ощущение, что мне нечего более сказать о себе. Все опостылело, и увлечения прошлых лет покинули меня. Рим и Флоренция, а вместе с ними и мир настолько, кажется, обедняли, что не вызывают во мне никакого интереса. Меня охватывает чувство тоски, а сам я выдохся...

Живу грехом, погибелью живу.

Добро от неба, зло в моих страстях.

Утратив волю, весь погряз в грехах.

Себе я боле не принадлежу.

Так для чего же я родился и живу,

Коль смертна плоть, свобода в услуженьи,

А жизнь одни страданья и лишенья?

* * *

Волнения, начавшиеся во Флоренции в связи с заговором против Медичи, улеглись. Заговорщики были вовремя разоблачены и посажены в казематы Барджелло. Кардинал Содерини, который, по всей видимости, был зачинщиком заговора, отправлен за решетку в замок св. Ангела. Приветствуемый толпой, Джулио Медичи вернулся в Рим и занял освободившееся место крамольного прелата в Ватикане. Действовал он очень решительно, сумев отвести от себя серьезный удар. Теперь его власть еще более укрепилась, а во Флоренции ожидают принятия жестких мер, которые сведут на нет и без того уже куцые свободы. Более мне нечего добавить к сказанному о неудавшемся заговоре.

Вечно у меня перед глазами эти статуи в зачаточном состоянии, которые нагоняют тоску и вызывают раздражение. Они все еще скованы объятиями мрамора. Давно я начинал этих рабов, во время кратковременных передышек, когда, не успев оправиться от одного удара, приходилось сносить другой. Годами эти статуи преследуют меня, словно тени. Боже, как я устал работать в постоянной спешке, то и дело прерывать начатое из-за превратностей судьбы, так и не создав еще ничего путного и стоящего. Такое ощущение, что эти рабы хотят навеки остаться замурованными в мрамор...

Каков бы ни был замысел у лучшего творца,

Его в избытке мрамор заключает.

И мысль любая в камне оживает,

Коли послушна разуму рука.

От зла бегу, к добру стремлюсь в томленьи.

Оно в тебе, любовь, высокая и неземная.

Творить не в силах, в гневе пребывая,

Искусству чужды низкие стремленья.

* * *

Много воды утекло со дня моей последней записи, и лишь некоторое продвижение в работе над гробницей Юлия II не позволяет мне считать, что время прошло бесцельно. И если бы в прошедшие месяцы меня потянуло к этим запискам, было бы о чем рассказать. Прежде всего о моем отце и всем нашем семействе. Но оставим их в покое. Я решил взяться за перо, чтобы поведать совсем о другом.

Кардинал Джулио Медичи избран новым папой. Престарелый Адриан VI правил не более года. Теперь нетерпеливые Делла Ровере с их угрозами мне более не страшны. Уверен, что Климент VII поумерит их пыл, а то и вовсе заставит умолкнуть.

Во Флоренции весть об избрании папой кардинала Джулио Медичи вызвала ликование народа, этой послушной жертвы любых политических махинаций. Но как правило, восторги толпы недолговечны. Не понимаю, как можно радоваться избранию одного из Медичи. Теперь это семейство, по существу, прибрало к рукам всю центральную Италию, как во времена папы Льва X.

Флорентийские вольнодумцы без особой радости восприняли весть о новом избраннике Ватикана. Да и я не больно-то радуюсь, хотя и смогу извлечь для себя некую пользу из этого избрания.

Не скрою, что многое мог бы высказать Клименту VII. Старые болячки не зажили, да и новых хватает. Я бы ему напомнил о возне с предстоящими работами в Сан-Лоренцо, каменоломнях, добытом потом и кровью мраморе, расходах, которые мне пришлось понести из собственного кармана, и прочем. Но прежде всего хочется, чтобы он мне доверял.

С Медичи любое дело затягивается до бесконечности. Эти господа прекрасные мастера по части волокиты. Но теперь нужно добиться во что бы то ни стало, чтобы папа дал окончательное распоряжение и я смог бы приступить к сооружению часовни в Сан-Лоренцо. Предстоит возвести потолочный свод, соорудить световой фонарь и выполнить ряд других, не менее трудоемких работ. А затем уж смогу подумать о скульптурах, которыми намереваюсь украсить надгробия Джулиано и Лоренцо Медичи. Но чтобы выполнить все это, понадобятся не только распоряжения, но и рабочие, а стало быть, и деньги.

На днях собираюсь написать Клименту VII. Пусть побеспокоится обо всем этом. Я уже заждался, и мне нужно иметь свободные руки, чтобы действовать по собственному разумению. Но нового провала не переживу. Ноябрь 1523 года.

* * *

Передо мной две глыбы превосходного мрамора, из коих вскоре начну высекать фигуры Джулиано и Лоренцо. Когда скульптуры будут готовы, они, безусловно, вызовут разочарование тех, кто рассчитывает увидеть изображение двух отпрысков семьи Медичи. Нет, я намерен изваять нечто отличное от обычного портретного изображения. Хочу создать образ двух новых людей, порожденных не только нашим временем, но и моим собственным художественным видением. Какой прок понапрасну изводить мрамор, дабы заслужить дешевую похвалу? Добиться портретного сходства при желании могла бы даже моя стряпуха Анджела...

Усопшим слава как венец.

Но к ней уж нечего добавить

Иль убавить - они мертвы.

Деяньям их пришел конец.

Статуи Джулиано и Лоренцо, которые помещу в нишах над надгробиями, по замыслу сходны с моими набросками шести сидящих персонажей для усыпальницы Юлия II. Из шести намеченных скульптур удалось изваять одного лишь Моисея, который все еще стоит в моей римской мастерской на Вороньей бойне.

Чувствую, что уже превзошел Моисея. И хотя в часовне Медичи помещу также две сидящие фигуры, однако выражать они будут иные чувства, иной замысел и, я бы даже сказал, иные художественные задачи. Я всегда считал и считаю, что искусство - это постоянная эволюция форм и принципов, а посему не терплю никаких повторов.

Какое бы то ни было портретное сходство с усопшими членами семейства Медичи исключено. Хочу изваять статуи, в которых движение будет передаваться спокойствием позы, словно застывшей в воздухе. Вырастая из пустоты, жесты как бы лишат мрамор его материальной сути, и все выразительные возможности сконцентрируются на внутренней жизни героев. В этом будет основное отличие от скульптуры Моисея, где движение выражено открыто даже во взгляде. Надеюсь показать двух сильных молодых людей, преисполненных величавого спокойствия, как и Давид. Нет, я вовсе не собираюсь возвращаться к моему творению на площади Синьории. Мое намерение - установить с ним идейное и духовное родство, ибо чувствую, что Давид мне значительно ближе, чем Моисей.

Тем временем Джованни Фаттуччи * сообщает из Рима о желании папы, чтобы я собственноручно подготовил рисунки будущей библиотеки. Но пока даже толком не знаю, где мне предстоит ее сооружать.

* Фаттуччи, Джованни Франческо - священник флорентийского собора, с которым Микеланджело поддерживал дружеские отношения.

Как напоминает Фаттуччи, папа, мол, уже оповестил меня о предстоящей работе через своего посыльного Стефано. Но мог ли я целиком полагаться на его слова? Разве так поступают, давая столь важное поручение? Считаю совершенно недопустимым со стороны Медичи подобное легкомыслие. Да и сам папа, еще в бытность свою кардиналом, говорил со мной о будущей библиотеке в самых общих выражениях.

Не удивлюсь, если вдруг ко мне заявится какой-нибудь батрак и объявит, что папа через Фаттуччи повелел мне снова браться за работу над фасадом Сан-Лоренцо. Такая беззаботная легкость на все способна, и даже на несбыточные мечтания...

В той легкости изменчивой сокрыт

Источник жалости, откуда мои беды.

* * *

Вчера вечером, дабы развеять привычную тоску, принял приглашение отужинать с несколькими друзьями в трактире. Как обычно бывает в таких случаях, говорили обо всем: последних флорентийских новостях, женщинах, искусстве... Вечер удался на славу. Один из друзей принялся декламировать такие веселые стихи, что хохотали даже за соседними столами. Другой имел неосторожность прочесть стихи любовного содержания. Его тут же стали допытывать, кому они посвящены, но он, покраснев, так растерялся, что ничего путного не мог ответить. По-видимому, его стихи были обращены к какой-нибудь нашей общей знакомой. Но этот забавный инцидент заставил меня не вынимать из кармана листок со стихами, которые на днях сочинил, вдохновившись прелестными девичьими очами. Стихи кончаются так:

Кто страстью к ним не загорался,

Тот не родился - обделил его творец.

Такой на белом свете не жилец.

Кто пылких чувств всегда боялся

И в очи девы не влюблялся,

Тот прозябает, как мертвец.

Что бы подумал обо мне, прочитав такие стихи, папа Климент VII, который как-то предложил мне вступить в монашеский орден францисканцев *?

Возвращаясь к моим друзьям, хочу отметить, что самым занимательным собеседником оказался капитан Куйо. Он говорил о живописи настолько интересно, что всех заставил себя слушать.

Под конец веселой застолицы настал черед анекдотов Браччолини *, которые все еще в ходу и известны при любом дворе Италии. Кто-то из друзей с книгой в руке зачитал несколько его веселых историй. Особый интерес вызвал случай с проповедником, который возбудил желание у несведущих, и остроумный ответ одной женщины. Однако никто из нас, повторяю, никто не почувствовал себя задетым за живое двумя последними анекдотами Браччолини. Когда спросили мое мнение на сей счет и поинтересовались, как я веду себя с женщинами в постели, я вполне искренне ответил, что моя постель не знает женщин.

* ... предложил вступить в монашеский орден францисканцев - известно, что папа Климент VII решил выделить Микеланджело незначительную пенсию в размере 15 дукатов в месяц при условии принятия художником монашеского сана.

* Браччолини, Поджо (1380-1459) - флорентийский писатель, гуманист, дипломат. Путешествуя по Европе, обнаружил немало классических текстов, в том числе две речи Цицерона. Обрел известность своим сборником анекдотов и коротких историй антиклерикального характера.

- Это в ваши-то годы? - удивился капитан Куйо.

- Да, в мои годы, - ответил я.

- Тогда вы просто не раскусили еще наших прелестных женщин, - вновь сказал капитан.

- Петрарка забыл женщин в сорок лет, о чем даже написал, - заметил я. А Леонардо отошел от них еще раньше, когда "мерзкие желания", как он сам говорил, перестали его донимать.

Наш разговор обретал все более скабрезный оборот, но именно я положил ему конец, когда все друзья ждали, что вот-вот с моих уст сорвется пикантное откровение.

Все они измеряют обычной меркой страсть мужчины к женщине, понимая любовь как некую мешанину чувств, плотского обладания и звериной похоти. Они не в состоянии представить нечто иное, ибо глубоко уверены, что существует одна-единственная форма любви, проявляющаяся в плотском вожделении, которое всем свойственно.

Если бы мои друзья, с которыми я вчера ужинал, узнали в страстях, будоражащих мою плоть и душу, у них вытянулись бы от удивления физиономии. Но эти страсти возбуждают мое творческое воображение и, как искра, распаляют во мне желание воплотить идеал красоты, который меня преследует.

Работая над изваяниями в часовне Сан-Лоренцо, я исступленно бьюсь над воплощением такой красоты. Искусство для меня - это не только высшее призвание, это и любовь, светлая, возвышенная, прекрасная... Такая любовь доступна не всем.

Несется дней безумных хоровод,

А с ним и жизнь становится короче.

Но пламя страсти утихать не хочет

Придется чашу бед до дна испить.

Нет, небо мне на помощь не придет,

Ничто меня не сможет исцелить,

А жажду невозможно утолить.

За тот огонь, что камень расплавляет

И пламенем горит в душе,

Я должен лишь любовь благодарить.

Она мне сердце разъедает

Его не уберечь в огне,

Но даже смерть в усладу мне.

Уж лучше в одночасье умереть,

Чем безответно на костре гореть.

* * *

Сегодня, 18 октября 1524 года, направил работающего со мной Антонио Мини с письмом к Джованни Спина *, которого прошу сообщить, удалось ли ему добиться какого-нибудь решения относительно пособия за работы в часовне Медичи. Восемь месяцев назад я сам отказался от него по причинам, о которых не хочу здесь распространяться. Теперь же вынужден добиваться его, ибо постоянная нужда создает мне неимоверные трудности, мешая работать так, как хотелось бы.

* Джованни Спина - представитель банкира Я. Сальвиати, осуществлявший финансовый контроль за работами в Сан-Лоренцо.

Прав был Леонардо Селлайо, сказав однажды, что, отказываясь от пособия, я тем самым врежу самому себе. То же самое говорили Фаттуччи и Спина. Не вняв их советам в свое время, ныне вынужден просить у них то, от чего сам же отказался. А ведь как они упрашивали не противиться и принять то, что мне полагалось по праву, да и до сих пор полагается.

Кроме себя, корить некого. Своим отказом сам выставил себя на посмешище и к тому же оказался без гроша в кармане. Но кто тогда мог понять истинную причину моего отказа? А все дело в том, что в ту пору я не чувствовал себя вправе приниматься за дело, получив деньги и не завершив другую работу (гробницу папы Юлия II), которую не раз прерывал из-за обязательств перед теми же Медичи.

Боже, как хотелось бы, чтобы ни в чем меня не подозревали, не играли бы на моей совести и не осуждали. Пусть мне предоставят не только пособие, выделенное Климентом VII, но и вернут дом на площади Сан-Лоренцо, из которого я по глупости выехал.

Хотел было отправиться в сады Оричеллари, но уже начало смеркаться, и лучше оставаться дома. Со времени неудавшегося заговора против Медичи прежние сборища стали менее многочисленными. Многим до сих пор памятны гонения и расправа над инакомыслящими, и люди предпочитают отсиживаться по домам. К тому же сады Оричеллари кишмя кишат агентами кардинала Кортона, который временно заправляет всеми делами во Флоренции, прежде чем бразды правления будут переданы Алессандро или Ипполито Медичи, когда они подрастут.

Город продолжает жить тревожным ожиданием. Люди боятся собираться в общественных местах. Если верить слухам, то худшие времена не за горами, что подтверждается чрезвычайными мерами "безопасности", введенными Синьорией, целиком послушной воле Медичи.

Кое-кто старается подбить моих работников не повиноваться и даже сманивает их на сторону. Им внушают мысль, что я их заставляю непомерно работать и не доплачиваю. Говорится немало и другой чепухи.

Боюсь, как бы не повторилась история с каменотесами в Пьетрасанта со всеми ее неприятными последствиями. На сей раз буду глядеть в оба. Уже прогнал одного болтуна, дабы другим было неповадно.

Вновь написал Джованни Фаттуччи, который находится в Риме, где по моему поручению и от имени папы он ведет переговоры с послом герцога Урбинского относительно дальнейших работ над гробницей папе Юлию II. В который уже раз прошу его немедленно вернуться, ибо в Риме началась эпидемия чумы. Никак он не хочет меня послушать. Не хватает только, чтобы он заболел там из-за меня. Чтобы снять с себя всякий грех, вместе с Граначчи побывал сегодня у его матери и попросил ее повлиять на сына, заставив его поскорее уехать из Рима. Надеюсь, что Фаттуччи послушает мать и не станет ее волновать.

В последнее время все мои домашние разъехались в разные стороны. Отец вместе с Буонаррото, его женой и детьми укрылись в Сеттиньяно, где живут в доме бабушки Алессандры, матери отца. С ними находится и Сиджисмондо, который присматривает за делами в моем поместье, а также в лежащем по соседству поместье отца. В нашем флорентийском доме на улице Моцца остались только Джовансимоне и мона Маргарита. Часто у них ночует и мой подмастерье Пьетро Урбано. Сам же я большую часть времени провожу поблизости от работы, в доме на площади Сан-Лоренцо, который предоставлен мне по распоряжению папы Климента VII.

Старый Лодовико и Буонаррото оставили дом, не желая более выносить мои попреки. Что за люди? Я, видите ли, один должен тянуть лямку, да еще и помалкивать. Все дело в том, что перепалки в нашем доме на улице Моцца всякий раз затевались по вине папаши Лодовико. Этот семейный патриарх непрестанно требовал от меня денег на "содержание дома", словно я стал банкиром.

- Нет у меня больше денег. Ничего не могу вам дать, - сказал я ему однажды.

- А вот и врешь, - ответил отец. - Денежки у тебя водятся.

- Еще раз вам говорю, что нет у меня денег.

- А кто же держит вклады в банке Санта Мария Нуова?

Тут я не выдержал и выпалил в сердцах:

- Вы готовы заставить меня пойти с протянутой рукой. От вас всего можно ждать. Но больше денег от меня не получите!

В этот момент вернулся домой Буонаррото. Остановившись у порога, он некоторое время прислушивался к нашей перебранке, а потом сказал:

- Не спорь и не упрямься. Твои вклады постоянно растут. У тебя сбережения и в римском банке у Киджи, и здесь у Строцци... Ты обязан нам помогать.

- Забудь раз и навсегда о моих сбережениях, - отрезал я брату. Обратившись затем к ним обоим, спросил: - А кому, скажите, идет зерно, масло, фрукты, вино из моих поместий в Ровеццано, Страделла, Сан-Стефано, Поццолатико, Сеттиньяно?

Отец и Буонаррото смущенно замолчали.

- Кто же, в конце концов, пользуется всеми плодами моих земельных угодий?

Отец что-то пробурчал в ответ, но я ничего не понял. А Буонаррото продолжал хранить молчание.

- Вам уже недостаточно того, что вы целиком пользуетесь моими землями...

- Твоими землями, твоими землями, - передразнил меня Буонаррото. - Не очень-то заносись.

- А вот вы, дражайший родитель, - сказал я, вновь обращаясь к старому Лодовико, - были способны только производить детей, а содержать семью так никогда и не научились.

- Нет у меня нынче никаких денег, и ничего от меня не ждите. Устраивайтесь сами! - сказал я напоследок и пошел к себе в мастерскую на площади Сан-Лоренцо.

Теперь эти господа наверняка поносят меня, называя безумцем, как меня давно окрестили мои враги. А папаша Лодовико, небось, кроме как отпетым негодяем и сукиным сыном, иначе меня не величает.

* * *

Господам Медичи взбрела в голову странная мысль. Они вдруг возымели желание, чтобы я изваял для них колосса высотой локтей в сорок, которого они хотят водрузить в саду своего дворца. Вероятно, им пришла охота пошутить и покуражиться. Но со мной шутки плохи, и я тут же отписал в Рим Джованни Фаттуччи, который от имени Медичи предложил мне эту работу. Невзирая на лица, я ответил должным образом. Только шуты да безответственные люди могут обращаться с подобными предложениями *.

* ...обращаться с подобными предложениями - в письме к Д. Фаттуччи от 6 декабря 1525 г. Микеланджело зло высмеял затею Медичи, предложив установить фигуру каменного колосса рядом с церковью Сан-Лоренцо, дабы он "мог служить недостающей колокольней", а в полой голове статуи разместить колокола, перезвон коих создавал бы впечатление, что "колосс вопит в судный день о всепрощении".

Из стоящих в мастерской статуй для гробницы Юлия II лишь одну могу считать вполне законченной. Она представляет собой юношу, прижавшего коленом к земле поверженного варвара, который изогнул шею, пытаясь вырваться. Возвышающийся над ним герой не решается нанести последний удар, чтобы прикончить врага. Он задумался, и его взгляд устремлен в сторону. Хотя этот герой внешне и похож на Давида, но весь его облик выражает усталость, боль, терзающие душу сомнения...

Вчера в садах Оричеллари один из друзей спросил меня в шутливом тоне:

- Как вы можете работать на Медичи с вашими республиканскими убеждениями?

- По правде говоря, кроме этой работы, у меня нет никаких заказов во Флоренции, - ответил я, лишь бы что-нибудь сказать.

- Неужели вы не замечаете, как сами себе противоречите?

- Я считаю, что в противоречие впадает тот, кто об одном и том же имеет разные суждения. Коль скоро политика и искусство суть вещи разные, не вижу в своих действиях никакого противоречия.

- Допустим, что вы правы, - не унимался мой назойливый собеседник. - Но согласитесь, что порою искусство может служить политике...

Вокруг нас собралось несколько друзей. Улыбаясь и обращаясь ко всем сразу, я ответил напоследок:

- Друзья, не заставляйте меня усомниться в вашей сообразительности. Уж кому иному, а вам-то следовало бы уразуметь наконец, что искусством я служу одному только себе. Декабрь 1525 года.

* * *

В часовне Медичи ведется кирпичная кладка свода. Заканчивается водружение одного надгробия, а другое, стоящее напротив, уже закончено. Некоторые колонны установлены на своих местах, оборудованы и ниши для хранения реликвий. Я же продолжаю трудиться над статуями Лоренцо, Джулиано и четырех аллегорий. Вижу, что с последними фигурами несколько поотстал из-за задержки с поставкой каррарского мрамора. Изваяние других, менее важных фигур думаю поручить молодым флорентийским скульпторам, которые жаждут работать со мной; многие из них давно мечтают увидеть свои творения рядом с моими. Что же касается наших маститых мастеров, их манера настолько устарела, что даже при желании я не смог бы к ним обратиться за помощью.

На сей раз решился взять себе несколько помощников, дабы не перечить папе, который просил меня об этом во время моей последней поездки в Рим в прошлом году. В тот мой приезд Климент VII пожелал осчастливить меня советами, дабы я "вновь не натворил ошибок, как прежде", когда "провалилась" вся затея с фасадом Сан-Лоренцо, из-за чего так "горевал и тужил" его двоюродный брат Лев X.

Не скрою, папе удалось уговорить меня взять себе помощников. Однако теперь при дворе Медичи ведутся досужие разговоры, что я, мол, "проматываю" деньги, перепоручив все дела помощникам, которых слишком много вокруг меня в Сан-Лоренцо. Что бы там ни болтали, но лишнего я не трачу. Едва кто-нибудь управится со своим делом, немедленно рассчитываюсь с ним, как того желает Джованни Спина, папский казначей во Флоренции.

На днях попросил казначея выплатить пятнадцать дукатов мастеру-миниатюристу Стефано и три дуката Никколо ди Джованни, прозванному Глухим, за доставку прочного твердого камня, который понадобится мне для библиотеки. Заодно оповестил его, что Буонаккорси, для которого у меня нет более дел, можно окончательно рассчитать.

В расчетах я точен до скрупулезности и ежедневно делаю пометки в книге о всех расходах, так что мои дела в полном порядке. Это доподлинно известно папскому казначею, и ему давно бы следовало заткнуть рот болтунам, выставляющим меня эдаким транжирой. И Буонаккорси из их числа, но казначей к нему благоволит.

* * *

Медичи изгнаны из Флоренции. Но никто их пальцем не посмел тронуть, так как новое правительство под предводительством Никколо Каппони распорядилось не чинить зла бывшим правителям. Вновь избранный гонфалоньер постарался предотвратить разгул страстей и воспротивился разграблению дворца Медичи. Но ближайшие дни покажут, насколько Каппони с его осторожной политикой удалось утихомирить народные страсти.

Пока ясно лишь одно, что в городе царит всеобщее возбуждение, а недавно толпы горожан с криками "Да здравствует возрожденная республика!", "Да здравствует свобода!" и "Смерть тиранам!" устремились к дворцу Синьории и за считанные часы очистили зал Большого совета от всех перегородок и перемычек, которые были возведены там в последние годы. Так пали стены, делившие огромный зал на отдельные изолированные помещения, и выброшены вон скамьи, на которых восседали и прохлаждались бывшие головорезы. Доминиканские монахи окропили стены святой водой и отслужили торжественную мессу по столь радостному случаю. Более двух тысяч горожан набилось в зале Большого совета, который вновь обрел свой строгий вид, как в незапамятные времена Джироламо Савонаролы.

Я оглушен всем происшедшим. И хотя слухами давно уже полнилась земля, изгнание Медичи застало меня врасплох. Может быть, оттого, что, с головой уйдя в дела, я все реже появлялся в садах Оричеллари. В последнее время мне удалось значительно ускорить ход работ в Сан-Лоренцо, где я лично следил, чтобы нанятые ремесленники и подмастерья трудились на совесть. Очень хотелось поскорее завершить хотя бы самое необходимое. Меня особенно беспокоило перекрытие купола часовни, ведь начавшиеся дожди могли испортить внутреннюю отделку, которая была уже закончена.

Сделано немало. Но вот вчера рабочие не явились в Сан-Лоренцо, и пришлось приостановить все дела. И все же я не очень сокрушаюсь о случившемся. Пусть возврат к республиканскому правлению означает полнейший провал моих начинаний, но я ничего так страстно не желаю, как стать участником наметившихся перемен.

Тираны поспешно бежали, не оказав малейшего сопротивления. Вскоре за ними последуют их приспешники. Правда, немало художников оставило Флоренцию. И хотя еще до вчерашнего дня я работал на Медичи, ни за что не покину родной город. Что бы там ни было, предпочитаю хранить верность собственным принципам и восстановленной Республике. Поступи я иначе, обо мне тут же сказали бы, что я заодно с Медичи.

Город полон слухов о тайных связях гонфалоньера Никколо Каппони с папой, который вот уже несколько недель находится в Перуджии, после того как его освободили испанцы. Верны эти слухи или нет, кто его знает? Но бесспорно одно, что гонфалоньер вызывает к себе серьезное недоверие, особенно после принятого им решения, позволяющего присутствовать на заседаниях Малого совета представителям флорентийской знати, связанным узами родства с Медичи, а также некоторым известным сторонникам низложенных правителей. Многие усматривают в этом шаге угрозу стабильности положения во Флоренции. Эти господа подавляют своим изощренным красноречием простолюдинов, занимающих большинство из восьмидесяти мест в Малом совете. Где уж там вновь испеченным советникам из народных кварталов тягаться с ними и разбираться в тонкостях лицемерного словоблудия.

Положение сейчас таково, что политическими делами республики ведают, по существу, представители высшей знати, которые из кожи лезут вон, лишь бы подорвать доверие масс к восстановленному республиканскому правлению. Образованные политиканы из самых знатных семей в первые дни после освобождения вели себя довольно робко и не осмеливались оспаривать ни одно решение правительства. А ныне при попустительстве Каппони они совсем обнаглели и стали негласными хозяевами Флоренции.

"Не доверяйте продажной знати", - предупреждал в свое время Савонарола. Дабы народ не обольщался ее речами, монах приказал написать крупными буквами свое известное изречение в зале Большого совета для всеобщего обозрения:

Не верь говорунам велеречивым

Тебя хотят лишить твоей же власти!

Новое правительство приняло решение об укреплении крепостных стен Флоренции. На сей раз попытка возврата окажется для Медичи не столь уж простым делом, как в том печальной памяти далеком 1512 году. Флорентийцы полны решимости дать отпор и заплатить дорогой ценой за завоеванную свободу.

В эти дни в нашем старом доме на улице Моцца умер от чумы Буонаррото. Обычно таких больных оставляют умирать в одиночестве, сторонясь их, как бешеных собак. Но за моим братом ухаживали все домашние.

Буонаррото оставил вдову и двух малых сирот - Франческу и Леонардо, о которых теперь мне придется заботиться. Таково было последнее желание моего бедного брата. Племянник еще совсем несмышленыш, но он мне очень дорог. Думаю о нем как о единственном моем наследнике и продолжателе рода Буонарроти. Его присутствие в доме приносит мне радость и успокоение.

Франческа уже подросла, и вскоре пристрою ее к монахиням, чтобы она получила достойное воспитание, как все девушки из знатных, благородных семей. Июль 1528 года.

* * *

Мраморная глыба, находившаяся долгое время в мастерской Бандинелли, на днях была передана мне, с тем чтобы я высек из нее статую. Я принял новое поручение после долгих просьб и уговоров членов Большого совета. Но душа не лежит браться за ответственную работу в нынешнее время, чреватое самыми серьезными последствиями.

Говорят, что Климент VII вошел в союз с испанцами Карла V, после того как они подвергли неслыханному разграблению Рим *. Так что нас ожидают времена отнюдь не веселые. Известно, что папа надеется с помощью императора Карла вернуть своим родственникам утраченную власть во Флоренции.

* ... подвергли неслыханному разграблению Рим - в мае 1527 г. город был отдан на откуп иностранной солдатне.

Многие наши художники последовали за Медичи в изгнание. Будь я дальновиднее и мудрее, я бы тоже отправился с ними, хотя бы в Рим. Было бы куда разумнее показать свою верность Медичи. Однако в данное время я чувствую, что республика мне неизмеримо ближе и дороже. Именно во Флоренции мое место, коль скоро я хочу быть человеком ответственным и сохранить верность принципам. Принимая решение остаться во Флоренции, я прислушивался прежде всего к голосу собственной совести.

Легко рассуждать моему другу Баччо д'Аньоло, который все еще продолжает советовать мне покинуть Флоренцию.

- Пойми, что ты прежде всего художник, - увещевал он меня сегодня. Твое место с теми, кто дает тебе работу.

- Нет, мое место здесь, и я буду трудиться для блага нашей республики.

- Но тогда тебе придется заниматься делами, которые никак не должны касаться художника.

Всякий раз, когда я слышу подобные разговоры о художниках, у меня начинается чуть ли не зубная боль. Неужели люди искусства должны жить в отрыве от происходящих вокруг событий, от жизни своей страны? Ведь они обитают в том же, а не каком-то ином мире.

- Я уже решил. И Медичи никогда не заполучат меня к себе в Рим!

- Стало быть, ты отказываешься от лестных предложений, с которыми они продолжают к тебе обращаться?

- Такие предложения я даже не рассматриваю.

- Время еще терпит... Одумайся... Мы могли бы вместе отправиться в Рим, - не унимался Баччо.

- Оставь! Скоро начну работать на республику.

- Твое решение ошибочно, и ты еще не раз пожалеешь.

Своими разговорами Баччо разбередил мне душу, и на меня вновь нахлынули сомнения. Но я все же нашел в себе силы сказать ему, чтобы эти советы он приберег для кого-нибудь другого. Уходя из моей мастерской, Баччо сказал на прощанье:

- Кстати, мои советы вполне отвечают желанию твоего отца. Не далее как вчера старый Лодовико сказал мне, что был бы очень рад, если бы ты внял его советам и прямиком отправился в Рим... к самому папе.

Моему мудрому папаше, который до сих пор не сделал ничего путного, следовало воздержаться от таких советов и помалкивать. Но оставим его в покое.

* * *

Вернувшийся из Франции Луиджи Аламанни * начал всюду ратовать за союз с Карлом V, что еще более усилило и без того немалую сумятицу среди членов нашего правительства. Знать и сторонники Медичи выступают именно за такой союз, а "бешеные", часть "плакальщиков" и наиболее дальновидные граждане настаивают на укреплении связей с французским королем. К счастью, несмотря на различие мнений и позиций, все же берет верх идея спасти во что бы то ни стало республику.

* Аламанни, Луиджи (1495-1556) - флорентийский поэт, ревностный сторонник республиканского правления.

Недавно подавляющим большинством Большой совет постановил запретить Каппони вступать в переговоры с папскими эмиссарами. Правительство было вынуждено принять такое решение, дабы оградить себя от махинаций папы Климента, который посулами и угрозами старается посеять рознь среди флорентийцев и облегчить тем самым осуществление своих замыслов. Ни для кого уже не секрет, что папа горит единственным желанием - поскорее вернуть своим племянникам власть во Флоренции.

Если бы мне пришлось записывать все события последних месяцев, я бы сидел постоянно за этим столом, не разгибая спины. Я же берусь за перо, когда вспомню вдруг о существовании моих записок. Да и то мне кажется, я пишу слишком много, а тем временем незавершенные статуи совсем заждались меня. Все мои работы по заказу Медичи так и остались незаконченными; строительная площадка опустела, ее покинули даже сторожа.

И вот наконец правительство дало мне ряд поручений по защите республики. Дни напролет встречаюсь и разговариваю с людьми, которых не знавал ранее. Флорентийцы полны решимости защитить свою республику от любого посягательства.

* * *

На полях Ломбардии идут жаркие схватки между испанцами, французами и венецианцами, а Флоренция тем временем живет тревожным ожиданием. Кое-кто начинает сомневаться в победе Франции. Еще более мрачные вести пришли из Рима, где Карл V посулил папе полную поддержку в борьбе против Флоренции, которая, кстати, никому из своих соседей не угрожает и ни от кого ничего не требует. Но причина, толкающая папу Климента на столь опасный шаг, вполне ясна. Униженный врагами, разуверившийся в друзьях и преданный вассалами, он жаждет на ком-нибудь отыграться, и его выбор пал на Флоренцию.

Папа не останавливается ни перед какими обещаниями, желая заполучить побольше сообщников и склонить к предательству некоторых флорентийцев. Не пожелавший прислушаться к голосу Большого совета Каппони отстранен от должности гонфалоньера. Теперь он лишен возможности снабжать секретной информацией агентов Ватикана; в награду за такую услугу его сыну была обещана кардинальская шапочка. Ему пришлось отчаянно защищаться, хотя знать была на его стороне; его витиеватые разъяснения и речи кое-кого тронули, но не убедили. Пусть благодарит бога. Если бы не великодушие Кардуччи, произнесшего страстную защитительную речь, не сносить бы ему головы.

Чума несколько утихла и теперь не так страшна. Чтобы предотвратить голод, в город направляются большие обозы с продовольствием. Растет число людей в шлемах и латах. Вскоре все взрослое мужское население города окажется закованным в железо.

* * *

С той поры, как меня назначили генеральным инспектором фортификационных сооружений Флоренции и подвластных ей территорий, разъезжаю по всей Тоскане, обследую состояние наших крепостей, руковожу работами по сооружению оборонительных рвов и бастионов вдоль дорог, на которых может объявиться неприятель в случае внезапного нападения.

Только что вернулся из инспекционной поездки в Феррару, но вопреки надеждам нашего правительства она не принесла особой пользы. То, что я увидел там: несколько превосходных пушек и новейших бастионов, сооруженных с учетом современных требований, - отнюдь не преумножит количества и мощи нашей артиллерии, да и вряд ли от этого станут неприступнее флорентийские оборонительные валы. Правда, по моему распоряжению здесь трудятся тысячи горожан и окрестных крестьян. Хочу укрепить наши крепостные стены, дабы они были в состоянии выдержать натиск современной артиллерии, чья пробивная сила неизмеримо возросла в последнее время.

Фортификационные работы давно бы продвинулись вперед, если бы Каппони не препятствовал осуществлению моих замыслов. У этого человека всегда находились самые невероятные причины, лишь бы помешать мне и сдержать ход работ. То он говорил мне, что денег в обрез и они предназначены на другие, более неотложные дела, а стены, мол, стояли не один десяток лет и еще могут выстоять; то он заявлял, что-де крайне опасно заниматься оборонительными сооружениями, поскольку все это может насторожить и вызвать разного рода подозрения у папы, императора и т. д.

Мне всегда виделось что-то противное интересам нашей республики в упрямстве, с каким Каппони старался свести на нет любое мое предложение, в его плохо скрываемом опасении, что Флоренция может укрепиться, как никогда. Последние факты подтвердили, что я был недалек от истины.

Зато теперь новый гонфалоньер Франческо Кардуччи ревностно печется о боевой готовности наших крепостных стен. Когда я предложил построить фортификационные сооружения на холме Сан-Миньято, он понял целесообразность этой идеи и тут же ухватился за нее.

Работы не прекращаются ни днем, ни ночью, дабы наверстать время, упущенное из-за нерешительности бывшего гонфалоньера. Любо-дорого глядеть, как дело спорится, с какой отдачей трудятся люди из простонародья. Такого мне еще ни разу не приходилось видеть. Одни таскают доски, камень, кирпич, другие заняты рытьем глубоких рвов; на мулах или просто вручную подносят для раствора воду в огромных бадьях. Повсюду вокруг Флоренции кипит работа. Словно по волшебству, изо дня в день прямо на глазах вырастает и обретает зримые очертания мощное кольцо оборонительных рубежей. Несмотря на нещадно палящее солнце и едкую пыль, образующую сплошную завесу над землей, вот уже четыре месяца кряду флорентийцы трудятся не покладая рук, и никакая усталость не в силах сломить их боевой дух.

Пусть бы сюда пришли и полюбовались на мощные укрепления наши белоручки из знатных семей. Может быть, тогда они поняли бы раз и навсегда, как надобно на деле защищать свободу. Хотелось бы увидеть здесь и наших велеречивых ораторов, которые так поднаторели выдавать черное за белое да водить за нос наивных простолюдинов. Куда там! Многие из них предпочли сменить обстановку, дабы укрыться от чрезмерной жары. Для них вдруг стал невыносим наш флорентийский климат. Август 1529 года.

* * *

В окрестностях Флоренции разрушают дома, загородные особняки, церкви. Одни лишь богатые домовладельцы пытаются оказать сопротивление этим жестоким мерам, вызванным необходимостью. Словно смертоносный смерч, поднявшийся над землей, крушит и корежит все постройки вокруг Флоренции. Но эти меры, касающиеся и старинных построек, продиктованы условиями военной обстановки и преследуют одну лишь цель - лишить неприятеля какого бы то ни было опорного пункта или укрытия на подступах к городу.

Нынче меня разыскали руководители работ по сносу построек и попросили взглянуть на большую фреску в трапезной монастыря в Сан-Сальви. Тут же отправившись на место, я действительно обнаружил фреску, изображающую "Тайную вечерю", работы Андреа дель Сарто. Пришлось распорядиться оставить монастырскую трапезную в полной неприкосновенности.

Как ни тяжело сознавать, но многие романские и готические постройки флорентийцам не суждено уже будет увидеть. Стоит только вспомнить о многих произведениях искусства, разрушенных по моему приказу прямо на глазах, как сердце кровью обливается, а в душу закрадываются сомнения. И все же великое и святое дело защиты свободы достойно этих жертв. Как бы ни была велика утрата, приходится скрепя сердце и сжав до боли зубы принимать такие решения, которые в иное время показались бы чудовищными. Таковы веления нашего жестокого времени, не терпящие никаких возражений. Нужно сохранить твердость, выдержку и смело смотреть в глаза действительности.

Огромная глыба, переданная мне по распоряжению Синьории, все еще лежит нетронутой среди прочих блоков мрамора в моей мастерской. Оказавшись в водовороте нынешних драматических событий, которые по мере сил стараюсь освещать в своих записках, я совершенно лишен времени и возможности говорить о волновавших меня еще совсем недавно художественных замыслах. До сих пор не успел даже обтесать мраморную глыбу. А флорентийцы надеются, что из нее я изваяю новую статую, которая будет под стать моему Давиду.

* * *

Напряженная обстановка во Флоренции все более усугубляется. На днях по городу разнесся слух о мире, заключенном между Карлом V и Франциском I. Брошенная союзниками на произвол судьбы, Флоренция вынуждена теперь в одиночку противостоять испанским полчищам, которые вновь вторглись в Тоскану.

Родственники и приближенные Медичи, а с ними и многие другие знатные семьи продолжают покидать город, стараясь увезти с собой самое ценное. Бегство аристократии, начавшееся еще в прошлом году, обретает все больший размах, становясь массовым явлением. Ясно одно, что скоро в городе останутся лишь те, чье единственное достояние - свобода. Это будут неимущие бедолаги, мрущие как мухи от голода и чумы, которая все еще свирепствует, да некоторые отчаянные смельчаки и светлые умы, включая, разумеется, наиболее просвещенных и патриотически настроенных представителей флорентийской знати. Но среди защитников города уже пробежала некая тень разногласий и недомолвок, да и между членами правительства чувствуется холодок.

Тем временем алчные торговцы нещадно грабят горожан, скупая все, что те могут предложить в обмен на продукты питания, особенно наиболее состоятельные слои. Изделия из золота и серебра тут же переплавляются в слитки, дабы сподручнее было их вывезти, и на глазах у всех крупными партиями переправляются во Францию или Фландрию. Пока одни спускают с себя все до последней нитки, другие преумножают свои богатства. Для некоторых граждан дело защиты Флоренции стало новым источником выгодных сделок и обогащения. Все это не может не вызывать во мне отвращения.

* * *

Пятница, 26 сентября 1529 года. Нахожусь в столь подавленном состоянии, какого еще никогда не испытывал. Когда многие окрестные города пали под натиском испанских войск, я наконец собрался с духом и решил переговорить с Франческо Кардуччи, дабы поведать ему то, что до поры до времени хранил в тайне. Каково же было мое удивление, когда в ответ гонфалоньер набросился на меня, обвинив в малодушии и трусости. Уж не знаю, отчего его так задели мои слова?

Я же считал своим гражданским долгом предупредить его, что предводитель отрядов ополчения Малатеста Бальони ведет себя явно неподобающим образом. Его действия вызывают подозрение даже у военных, которые подчиняются его приказам. Кроме того, я высказал ряд сомнений, касающихся всей организации обороны Флоренции.

И хотя гонфалоньер столь болезненно и нервозно воспринял высказанную мной правду, я все же попросил его сохранить в тайне наш разговор. Но именно с того самого дня меня охватило паническое чувство страха. Ужас, леденящий душу, вконец сковал меня. В каком-то мрачном калейдоскопе передо мной проносились картины одна страшней другой; ужасные предчувствия и мысли о неминуемой расплате не покидали меня. Я жил в постоянном ожидании того, что Бальони вот-вот проведает о содержании моего разговора с гонфалоньером и тут же постарается избавиться от меня. Не находя себе места, я метался по бастиону на холме Сан-Миньято, как в каменной ловушке, ставшей для меня тюрьмой. Голова шла кругом, когда, прохаживаясь вдоль крепостных стен, я видел, как вдали зловеще поблескивали в лучах заходящего солнца шлемы и пики вражеских солдат. Флоренция жгла огнем мне душу, воспаляя сознание.

Я решил бежать. В Кастельнуово ди Карфаньяна не захотел даже навестить бывшего гонфалоньера Никколо Каппони, а в Ферраре наотрез отказался от гостеприимства самого герцога. Добравшись до Венеции, я не стал обсуждать официальные предложения, сделанные правительством Яснейшей владычицы морей, а постарался поскорее найти приют в глухих кварталах Джудекки *, где смог наконец укрыться от не в меру назойливых почитателей.

* ... в глухих кварталах Джудекки - один из крупных островов, на которых расположена Венеция, традиционно заселенный беднотой и рыбаками.

* * *

Послы многих держав устроили на меня настоящую облаву, дабы заручиться моим обещанием, а затем связать меня с их всесильными хозяевами посредством все тех же пресловутых контрактов. Они хотели воспользоваться моим нынешним положением, в котором я неожиданно для всех оказался. Видимо, они полагают, что перепуганный насмерть и подавленный Микеланджело готов будет укрыться где угодно, даже во Франции или в пекле у самого дьявола. Но многие здесь хотели бы, чтобы я остался в Венеции. Как раз сегодня правительство уведомило меня, что своим присутствием я "оказываю высокую честь Венецианской республике".

Но все эти господа никак не могут понять, что, поддавшись на их лестные предложения, я тем самым бесчестно поступлю по отношению к моей республике. Они забывают, что я флорентиец и никогда не предам родину. Как никогда ранее, с особой любовью и нежностью думаю в эти дни о моей милой Флоренции, где, несмотря на горстку подлых изменников, народ мужественно защищается, терпя неимоверные лишения. Сижу, отгородившись от мира, в этой комнатушке, где царит глубокая тишина, и чувствую, как в душу начинают закрадываться горькие сомнения. Действительно ли я был прав, решившись на такой поступок? И хотя чувство страха еще держит меня в своих липких объятиях, мысль о возвращении на родину все чаще и настойчивее навещает меня.

Покой и одиночество - вот единственное утешение для моей измученной души. Под их целительным воздействием начинаю понемногу приходить в себя. Могу признать со всей прямотой, что вместо прежних терзаний в догадках и предположениях все чаще задумываюсь над своим существованием. О, эта жизнь, несчастная моя жизнь!

К закату подведен чредою долгих лет.

Как поздно я познал, о мир, обманов цену,

Твоих несбыточных надежд измену.

Отдохновенья за труды нам в жизни нет.

Позор, былые треволненья,

Ошибки, страхи без конца