Дневник Микеланджело Неистового

Порою я охотно пускаюсь в подобные рассуждения, которые задевают меня за живое, но порою столь же охотно отрешился бы от них вовсе, особливо когда они становятся предметом бесплодных споров. Вот и сегодня меня гложут сомнения, а нетерпеливость папы нагоняет на меня тоску.

Дни стали короче, и мои частые поездки из Каррары во Флоренцию не приносят мне более той радости, какую я испытывал в летнюю пору. Идут проливные дожди, воздух пропитан влагой, и дышится с трудом. Езда верхом в непогоду чревата опасностью: того и гляди, схватишь какую-нибудь хворобу. Получил очередное послание от отца, который советует мне не отлучаться из Каррары, пока весь мрамор не будет отгружен в Рим и не кончится ненастье. Сентябрь 1505 года.

* * *

Сегодня побывал в папском зале, где застал Рафаэля за копированием портрета Моны Лизы. Поодаль стояла группа художников, обсуждавших картон Леонардо. Видимо, мнения разделились, и разговор шел на повышенных тонах. Там же я приметил Андреа дель Сарто, молчаливого юношу, чем-то похожего на того, что копировал красавицу Джоконду. Он влюблен в живопись и подает большие надежды. Картон настолько его заворожил, что он не замечал ничего вокруг. Со мной был Якопо Альберти. Вдруг кто-то спросил маркизанца, что он думает о картоне Леонардо.

- Великолепный, - ответил тот, продолжая работать в своем углу.

- А картон Микеланджело?

- Столь же великолепен, - снова ответил Рафаэль и с почтением обернулся в мою сторону.

- Но кому же все-таки следует отдать первенство? - продолжал наседать кто-то из группы сторонников Леонардо. Кажется, это был Рустичи.

- Вряд ли стоит говорить о каком-либо первенстве одного над другим. Я, скорее бы, сказал, что речь идет о двух великих флорентийцах, которыми все вы должны гордиться, не делая никаких различий...

При этих словах все разом умолкли, в изумлении глядя друг на друга. Но вскоре в зале началось веселое оживление. Обе группы уже не спорили более о различии между мной и Леонардо, и между ними завязалась дружеская беседа. Один лишь я остался при своем мнении. Уходя из зала, я недоумевал, каким образом молодому живописцу удалось вмиг примирить споривших до этого молодых и пожилых художников? Это подлинное чудо, на которое никто во Флоренции не был бы способен. Даже сам гонфалоньер.

Думаю, что маркизанец мог бы всех нас поучить, как надо жить на белом свете. В этом смысле он обладает чудодейственным даром. Затрудняюсь сказать, где он обучился такому и каким образом ему удается, держась в стороне от людей, в то же время подчинять их себе, как это он нынче доказал. Я же не успею раскрыть рот, как тотчас наживаю себе врагов, хотя говорю одну сущую правду. Все это наводит меня на мысль, что при любом разговоре правду он обходит стороной, стараясь говорить и отвечать так, как говорил бы и ответил его собеседник. Маркизанец не встает ни на чью сторону. Видимо, у него еще нет собственных твердых убеждений, а если таковые имеются, то он предпочитает о них умалчивать или ловко их скрывает. Он не следует ничьим советам, даже наставлениям Леонардо. Предпочитает копировать и изучать сами произведения, обретая таким образом нужный опыт. Если ему случается стать свидетелем разговоров, то слушает он только для того, чтобы сделать приятное говорящему, даже если тот - круглый идиот. Ни у кого не возникает никаких подозрений на его счет. Даже недругов он способен обратить в своих друзей и никогда не скажет ничего неприятного, о чем бы ни шла речь. Словом, поистине "воспитанный и добрый молодой человек", как о нем писала Содерини герцогиня Джованна Фельтрия из Урбино.

Ко всему прочему, он скромен. Ныне во Флоренции очень распространено исподтишка копировать работы крупных мастеров. Особливо этим увлекаются втихомолку самовлюбленные юнцы. Но маркизанец действует иначе. Как прилежный ученик, идущий в школу обучаться грамоте, он появляется с кожаной папкой в руках и принимается изучать работы мастеров у всех на виду. Копирует то, что ему по душе. Но не теряет времени, срисовывая целые стены, расписанные фресками, или картины, которых немало повсюду во Флоренции. Прошлым месяцем можно было видеть, как он копировал отдельные фигуры Гирландайо на хорах церкви Санта Мария Новелла. Тем же занимался и перед фреской фра Бартоломео в часовне Санта Мария Нуова. Руководствуясь собственным чутьем, он выбирает для копирования только то, что может оказаться для него полезным, проявляя при этом незаурядный вкус. Он берет все лучшее, что есть у современных мастеров, оставляя в стороне остальное. Точно так же поступают наши крестьяне, когда перебирают фрукты, отделяя хорошие плоды от побитых, чтобы их не хватила порча. Кажется, он действует безошибочно, отдавая предпочтение тому или иному мастеру. Например, Перуджино его более не интересует. Но стоит ему завидеть старика, как он тут же подбегает к нему, чтобы поцеловать тому руку. Он занят поисками "современного", находя интересующее его у других, но не у бывшего учителя, который современен по-своему. Изо дня в день он занят неустанными поисками этого сокровища, собирая его по крупицам без особого труда.

Вот как учится этот необычный молодой человек. Но я ему не завидую. Его метода нова и единственна в своем роде. Он сохраняет ей постоянную верность, даже если приходится прервать работу над очередной мадонной, предназначенной уж не знаю там для какого аристократического дома. И все же мне, кажется, удалось обнаружить изъяны в его таланте. Они проявляются прежде всего в том, как он ищет то, чего ему самому недостает и в чем он не силен. Те же изъяны видны и в его особой манере общения с ближним. В этом молодом маркизанце человек и художник составляют, а вернее сказать, создают единое целое личность.

Тем временем все у нас следят с неослабным интересом за его работой случай из ряда вон выходящий. С помощью друзей и благодаря той симпатии, которой прониклась к нему вся Флоренция, как простонародная, так и аристократическая, он уже занял место между мной и Леонардо. Такое впечатление, что его мадонны заворожили флорентийцев, хотя меня они не очень убеждают, и причин тому немало. Но об этом я напишу в другой раз, когда улучу время.

В моем доме на улице Моцца частенько говорят о Рафаэле. Мне о нем то и дело напоминают мой отец и братья, даже если я не расположен о нем что-либо выслушивать. Дался им маркизанец. Всем им доставляет удовольствие посудачить о нем. Даже наша служанка расплывается в улыбке, едва заслышит его имя.

* * *

Вот уже несколько дней кряду Леонардо почти не покидает зал Большого совета во дворце Синьории: подготавливает стену, которую распишет батальными сценами по рисунку, выставленному в папском зале. Если верить тому, что вчера мне поведал один из его ближайших приближенных, Леонардо изобрел какой-то новый способ росписи, известный ему одному. Кажется, он собирается писать по стене, покрытой смесью канифоли, мела, цинковых белил и льняного масла. Взамен старого способа письма по сырой штукатурке он хочет использовать особую грунтовку. Затвердев, она позволяет работать без лишней спешки. Ведь применяемый до сих пор испытанный дедовский способ требует от живописца большой сноровки и умения, заставляя писать сразу же по слою сырой штукатурки, наносимой подручным на стену. А всем доподлинно известно, что Леонардо в работе медлителен. Вот отчего он и старается теперь так загрунтовать стену, чтобы расписывать ее без торопливости, в привычной для себя манере. Но коль скоро он отказался от водяного известкового раствора, поглощающего краски, его живопись уже не назовешь фресковой.

Готовить стену к росписи ему помогают некоторые его ученики, которых я хорошо знаю. Многие из них проявляют склонность к астрологии и увлекаются алхимией, от которой без ума их учитель. Среди них выделяется один шарлатан по имени Дзороастро да Перетола. Корчит из себя художника, а сам возится с гадами и бешеными псами, собирает коллекцию веревок, снятых с висельников, и прочую мерзость. Под стать этому разбитному парню и другие ученики Леонардо.

Если говорить о картонах, выставленных для всеобщего обозрения, то мне уже известно мнение всей Флоренции о моих рисунках. Начиная от гонфалоньера Содерини до плотника, который держит мастерскую неподалеку от моего дома, на улице Моцца. Зато мне неведомо, что думает о них Леонардо. Порою я склонен полагать, что к моей работе он относится точно так же, как и я к его. Однако он уже вплотную приступил к росписи, а я пока лишен такой возможности. Забот у меня полон рот: каменоломни, Каррара, контракты с владельцами барок на доставку мрамора в Рим. Всеми делами мне дозволено заниматься, кроме росписи фресками в зале дворца Синьории.

В свое время Леонардо гораздо раньше меня взялся за батальные рисунки, да и теперь может опередить меня в работе. Но я не теряю надежду поспеть к сроку и в новом предстоящем мне испытании. Чтобы не ударить в грязь лицом, приложу все старание и выкрою нужное для работы время. Я ни в чем не уступлю и вторым быть не желаю. Как уже было в случае с картонами, я и на сей раз верю, что флорентийцы смогут разом увидеть батальные сцены на обеих стенах зала Большого совета. А впрочем, я грежу, запамятовав обо всем остальном. Ведь мне еще предстоит обратить мраморные глыбы в скульптуры для монумента Юлию II. К тому же меня ждет "Святое семейство", обещанное Анджело Дони. Я часто спрашиваю самого себя: что толкнуло меня браться за подобный заказ от частного лица? Меня вовсе не прельщает мысль о том, чтобы мои творения становились достоянием отдельных лиц. Да я и не способен для такого рода работы. Во Флоренции уже нет отбоя от художников, превративших свои мастерские в лавки по продаже художественных поделок, где картины малюются на потребу любому вкусу. Достаточно назвать того же Рафаэля, чья мастерская процветает. По количеству производимых картин и работающих на него подмастерьев он всех переплюнул. С ним не идут ни в какое сравнение Креди, Боттичелли, Перуджино и другие мастера, о чьих именах я умолчу.

* * *

Джульяно да Сангалло пишет, чтобы я не слишком тянул с возвращением в Рим, где, как он считает, наши с ним дела идут не так, как должно было бы быть. "Здесь нам готовят какой-то неприятный сюрприз", - предупреждает Джульяно в письме. Что он хотел этим сказать? Неужели за время моей отлучки все планы рухнули и я лишился доверия папы Юлия? Я ценю Джульяно как серьезного человека, и вряд ли он написал это просто так, каприза ради. А что, если папа изменил свои намерения именно сейчас, когда весь мрамор вот-вот должен отбыть в Рим? Не заслужил я такой награды за те мытарства, которым с лета себя подвергаю. Может быть, мой друг принял за окончательное решение какую-нибудь фразу, высказанную папой Юлием в сердцах?

Говоря о всей заварившейся истории с монументом папе Юлию, в который раз стараюсь успокоить себя, цепляясь за всяческие предлоги и оправдания. Вот и сейчас в качестве утешения ухватился за предположение, что папа, возможно, был не в духе. Не исключено, что назавтра причиной всех бед станет злословие папских приближенных. Ума не приложу, что там могло стрястись? Пока мне ясно одно, что в любом деле, затеваемом с папой Юлием, нужно поторапливаться изо всех сил. А я уже затратил немало времени в каменоломнях и, возможно, даже хватил через край. Видимо, папа потерял всякое терпение. Вот еще одна легко объяснимая причина, которая мне кажется наиболее достоверной среди всех прочих.

А может быть, все мои страхи и опасения Джульяно порождены нашими неверными догадками? У страха глаза велики, особливо когда не знаешь, откуда тебе грозит опасность. Самое разумное - отбросить прочь сомнения, не идти на поводу изменчивых настроений и, засучив рукава, довести до конца отправку мрамора. Это сейчас единственная главная моя забота, лишающая покоя и сна. Но дело зависит не только от меня одного. К нему причастны многие: резчики, каменотесы, хозяева каменоломен. Я уж не говорю о моряках и владельцах барок, которые вскоре дадут о себе знать. Самому приходится руководить и следить за всем, вести ненужные споры и заводить тяжбу, а порою прибегать к крепкому словцу и даже угрозам.

Нередко спрашиваю самого себя: ваятель ли ты или надзиратель? В мое отсутствие все эти люди не знают, чем заняться, и способны причинить мне немало бед. У меня такое ощущение, что я по уши увяз в деле, которому не видно конца и края. Причем вся эта затея чревата опасностью для моей репутации честного человека. Кое-кто уже начинает подсчитывать деньги в моем кармане и поговаривать, что я-де получил изрядный куш от папского казначея и потратил здесь малую толику, прикарманив остальное. Не было бы таких разговоров, если бы я заранее оговорил все условия, прежде чем подписывать контракт на сооружение монумента. Прав был мой отец, когда писал из дома мне в Рим: "Подписывай контракт лишь тогда, когда будешь иметь мрамор в достатке. Не впутывайся в дела с каррарскими каменоломнями, иначе придется столкнуться с людьми, чей нрав тебе неведом". Помню, как отец приписал в конце письма: "Послушай меня хоть раз в жизни".

И все же я заблуждаюсь, признавая правоту отца. Как сейчас он бы заговорил, если бы я не занялся поисками добротного мрамора в Апуанских горах? Без меня никто не смог бы найти новые залежи. К тому же без меня никто не распорядился бы вырубать блоки различной формы и объема, дабы избежать лишнего веса и облегчить людям работу по погрузке и разгрузке мрамора. Мне удалось заполучить отборнейший мрамор без прожилок, являющихся предвестницами его недолговечности. Все глыбы уже обтесаны и готовы к отправке. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог проделать такую работу вместо меня. А потом, кто распоряжался бы полученными деньгами? Ведь нужно платить рабочим, давать задатки и производить прочие расчеты. Понадейся я на кого-нибудь, наверняка остался бы с носом. Мой родитель охоч давать советы. Но случаются такие обстоятельства, когда самый дельный совет может напортить делу. Если бы я устранился от всех этих муторных дел, моим интересам был бы нанесен непоправимый ущерб. Пишу сейчас так, словно все уже позади, хотя второй акт драмы должен вот-вот начаться. Но хватит на сегодня. Хоть несколько дней отдохну от мрачных мыслей до возвращения в горы.

* * *

На сей раз пришлось проторчать в Карраре весь ноябрь и три недели декабря. Зато могу написать, что со всеми делами покончено. Мне удалось даже положить конец трудной тяжбе, затеянной судовладельцами. Со всеми расплатился сполна, и никто не должен быть на меня в обиде. Все счета закрыты, мраморные глыбы - большие и малые - помечены все до одной, и я сам проследил за погрузкой первой барки в порту Марина-ди-Каррара. Вовек не забуду эту картину, когда на фоне свинцового неба, слившегося с морем, первая барка, груженная мрамором, отплыла, взяв курс к устью Тибра. Но я был спокоен, поскольку днями раньше мне удалось уговорить судовладельцев подписать со мной новый контракт взамен старого, в котором были оговорены только мои обязательства. Тогда я упустил из виду и не включил дополнительные условия, согласно которым контракт считался бы утратившим силу, коли вдруг у папы пропадет охота и он прикажет остановить все работы, связанные с сооружением монумента.

На сей раз я оказался более осмотрительным и учел возможные ходы со стороны папы Юлия, дабы обезопасить себя и развеять всяческие сомнения на сей счет. Не знаю, придется ли еще вернуться в Каррару, но пока, как я надеюсь, в этом нет никакой нужды. Оставшиеся дела не требуют моего присутствия, и с ними вполне справится нарочный, направленный мной в каменоломни. Не сидеть же мне вечно папским посланником в горах. Я прежде всего художник и должен заниматься своим делом.

Осталось совсем немного до рождественских праздников. Во Флоренцию я вернулся загодя, чтобы поспеть с домашними к полуночной мессе в нашем соборе. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря вся наша семья соберется под сенью купола Брунеллески *. Там будет чинно стоять наш отец в окружении пяти сыновей. Хотелось бы, чтоб в эту ночь к нам присоединился наш старший брат Лионардо, монах из монастыря Сан-Марко. 22 декабря 1505 года.

* Филиппо Брунеллески (1377-1446), флорентийский архитектор, создатель грандиозного восьмигранного купола (диам. 42 м), возведенного им в 1420-1436 годах над хором собора Санта Мария дель Фьоре, определившего характерный силуэт Флоренции. Один из основоположников ренессансной архитектуры, создатель научной теории перспективы.

* * *

На исходе январь. Вновь я в Риме, где поселился в том же доме за церковью Санта Катерина, неподалеку от старой базилики св. Петра. Я еще был в дороге, когда первые партии мрамора стали прибывать в римский порт Рипетта. На подходе и остальные барки с грузом. Стало быть, дела идут своим чередом, и наказы, данные моему нарочному Бальдассарре, выполняются.

Тем временем пришлось раскошелиться и обзавестись необходимым хозяйственным скарбом для дома, что выделен мне по указанию папы. Здесь разместились прибывшие со мной флорентийские каменотесы, которые будут помогать в работе над монументом. Расходы возросли, а денег осталось совсем немного. Мне даже нечем расплатиться с нанятыми перевозчиками. При очередной оказии придется обратиться за деньгами к папе Юлию. Мои помощники успели уже обтесать несколько мраморных глыб, и я начал высекать отдельные статуи.

Сегодня ко мне заходил Джульяно да Сангалло, чтобы поговорить о своем проекте нового собора св. Петра. Затем он принялся поучать меня, как надлежит держаться с папой. На сей раз он говорил, что называется, обиняками, боясь, видимо, наскучить мне подобного рода разговорами. Но я ободрил и поддержал его. Как считают люди, грех гнушаться добрым советом.

Джульяно вновь напомнил, что в рабочий кабинет папы следует входить, держа шапку в руке. Едва переступив порог, тут же преклоняй колени и не вставай, пока папа не подаст знак. Стоишь ли на коленях или поднялся на ноги, все равно оставайся с непокрытой головой. Ни в коем случае не садись и не затевай разговоры, если папа сам не предложит. Уж если во время аудиенции тебе дозволено сесть, то поднимайся с места только по знаку папы. И заруби себе на носу, что после окончания приема негоже возвращаться, задавать вопросы или испрашивать какие бы то ни было разъяснения.

Немало порассказал Джульяно и о других вещах, и я его терпеливо выслушал. К своему сожалению, узнал от него, что частенько моя бестактность приводит папу в неловкость, вызывая замешательство среди его церемониймейстеров. Да разве упомнишь все эти правила папского этикета! Мне и впредь будет нелегко с ними справляться, заходя и выходя из приемной Юлия II. Долго ли попасть впросак, если постоянно тебя отвлекают всевозможные заботы, а голова забита идеями, фигурами...

Как сообщил Джульяно, на днях с его проектом нового собора св. Петра желает лично ознакомиться папа. Затем его святейшество изучит проект, предложенный Браманте, после чего и будет принято окончательное решение. Мой друг так и сказал:

- А потом будет сделан выбор.

Но в его словах прозвучала едва уловимая тревога. Видимо, Джульяно побаивается Браманте, который оказывает на папу большое влияние и рассчитывает на поддержку коллегии кардиналов, находящихся в Риме. Когда он спросил мое мнение о всей этой истории, я просто не знал, что сказать ему в ответ.

- Да разве папа не разговаривал с тобой о двух проектах нового собора св. Петра?

- Он ни разу не говорил мне об этом ни слова.

- А что тебе известно о проекте Браманте?

- Право же, со мной никто никогда о нем не разговаривал.

- Тогда что ты думаешь о моем проекте?

По правде говоря, лишь однажды я видел проект моего друга, да и то прошлым летом, до отъезда из Рима. Но это было первое беглое знакомство, поскольку, как мне помнится, я зашел тогда к Джульяно по другому поводу. Пока у меня о его работе самое общее представление, и вряд ли я смогу высказать что-либо дельное. И я ему открыто об этом сказал. Договорились завтра встретиться у него, где он покажет мне свой проект.

Встретил на днях Якопо Галли. За время моего отсутствия он приобрел две античные статуи, случайно найденные при раскопках. Просил взглянуть на них, поскольку ему хотелось бы их отреставрировать. На следующее воскресенье я приглашен отобедать у него.

* * *

Мрамор продолжает прибывать в порт Рипетта, а река настолько вздулась от дождей, что барки невозможно разгрузить. Тибр вышел из берегов, и под водой оказались ранее выгруженные мраморные глыбы. Их никак невозможно доставить на площадь св. Петра, как этого хотелось бы папе Юлию. Вместо того чтобы подгонять меня и мучить, лучше бы набрался благоразумия и терпения, пока не пройдут дожди. Ему-то не надо доказывать, что рабочие не могут ходить по воде наподобие Христа. Какой опасности вчера подвергали себя рабочие, да и я вместе с ними, когда мы старались спасти барку, груженную мрамором, которая вот-вот готова была перевернуться вверх дном. Если бы он видел все это, то, может быть, несколько угомонился. Хорошо подгонять, сидя под крышей в натопленной комнате. Чтобы понять некоторые вещи, нужно их увидеть собственными глазами.

Как мне хотелось отложить до весны перевозку мрамора из Марина-ди-Каррара до порта Рипетта и выждать, пока погода улучшится. Да и судовладельцы согласились бы со мной. Но пришлось действовать иначе, ибо такова была воля папы Юлия. По его милости мне теперь приходится горе мыкать. А как было бы славно в ожидании весенней навигации провести зимние месяцы во Флоренции! Я смог бы тогда заняться фресковыми росписями во дворце Синьории и закончить наконец "Святое семейство" для Анджело Дони. Но лучше не думать об этом, иначе тоска одолеет.

Я не рожден жить среди льстецов, обосновавшихся при Ватикане. Чего стоит клика Браманте, не говоря уж о других царедворцах. До меня доходят неприятные разговоры, унижающие мое достоинство, хотя, кроме собственных дел, я ни о чем другом не помышляю. Мой друг Джульяно успокаивает меня, советуя не обращать внимания на распространяемые слухи. Но пока мне это не удается. В отличие от него, я все замечаю и принимаю близко к сердцу. У меня даже сложилось впечатление, что против меня ополчились и собираются затравить как непрошеного гостя. Наберусь смелости и однажды все это выскажу папе Юлию. Пусть мои недруги прекратят свои нападки. Не в пример мне, Джульяно удается лавировать в этой среде, где, однако, законы диктует все тот же Браманте. Видимо, ловкость и изворотливость не очень-то помогают моему другу. И я замечаю, что порою ему не по себе.

* * *

Нынче папа призвал меня к себе во дворец, чтобы узнать мое мнение о двух проектах нового собора св. Петра, представленных Сангалло и Браманте. Проект моего друга был мне уже известен, а вот второй я видел впервые.

К сожалению, именно второй проект мне понравился больше, но я не стал делиться с папой своими впечатлениями. Не мог же я ему сказать, что вторая работа лучше первой, и навредить тем самым моему другу! Такое поведение было бы в высшей степени недостойным. Я предпочел ответить, что оба проекта имеют свои достоинства и недостатки. Хотя на самом деле работа Браманте намного превосходит смелостью замысла. Внимательно ознакомившись с ней, я понял, насколько представленный план собора отличается от общепринятых образцов. Однако и Браманте допустил явный просчет, перекрывая свое строение. Я даже не сдержался и невольно воскликнул в присутствии папы:

- Но ведь этот купол низок и придавлен!

- А как бы вы его построили? - тут же спросил папа Юлий.

- Приподнял бы... Сделал выше, чтобы его можно было видеть снизу...

Проект Браманте меня живо заинтересовал, а работа Джульяно, к сожалению, грешит традиционностью и не несет ничего нового, повторяя все то, что уже не раз было видано и перевидано как здесь, так и в других местах. В разговоре с Юлием я чуть было не забыл о ней вовсе. Через несколько дней папе и кардиналам придется принять окончательное решение. Но насколько я понял из сегодняшнего разговора, выбор уже предрешен.

Надеялся, что сегодня папа заговорит и о своем монументе, но он даже о нем не заикнулся. Пришлось вернуться домой несолоно хлебавши. Хотел попросить у него денег, чтобы заплатить каменотесам, обрабатывающим мрамор, но передумал, боясь, что он и слушать меня не станет.

Мне позарез нужны деньги. Нужно платить рабочим, которые волокут мраморные глыбы из порта Рипетта до площади св. Петра. Я в долгу как в шелку, и эта мысль меня терзает и не дает покоя. Придется завтра обратиться за помощью к Якопо Галли. Не могут же рабочие ждать, пока папский казначей получит указание о выдаче мне денег.

* * *

Из Каррары тем временем прибыла еще одна партия мрамора. К счастью, погода улучшилась, и можно производить разгрузку в более благоприятных условиях, которые не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось выдержать в январе. Итак, мрамор продолжает прибывать, а я не нахожу себе места от тревожных предчувствий.

Хочу не забыть и отметить, что сегодня папа Юлий впервые заговорил со мной о Рафаэле - юном маркизанце, работающем во Флоренции. Папа поинтересовался, знаком ли я с ним, действительно ли юноша стоящий и какого я мнения о его живописи. И вот тут-то я вдруг понял, как трудно говорить об этом молодом человеке. Причем главная трудность в том, что не знаешь, с чего начать. Поэтому я не много сумел поведать о нем, отвечая на вопросы папы Юлия. Ограничился тем, что рассказал, насколько он известен и почитаем во Флоренции, и еще кое-что в том же духе. Однако меня крайне удивило, что папа ничего не спросил о Леонардо. А ведь он тоже сейчас во Флоренции, и вряд ли кто осмелится недооценивать его в сравнении с маркизанцем. Ума не приложу, отчего папа обошел его молчанием, словно Леонардо ничего для него не значит.

Думаю, что Юлий II немало уже слышал восторженных отзывов о Рафаэле, но не столько о его успехах в живописи, сколько об удивительной обходительности, красоте, умении подчинять своему влиянию ближнего и прочем. Словом, я понял, что папе расхваливали в основном человеческие качества маркизанца, а не его достоинства живописца. Юлий выспрашивал меня о нем с отеческой улыбкой и умиленным выражением на лице, что так несвойственно его суровой натуре. Такое впечатление, что папа заочно проникся симпатией к маркизанцу. "Все идет, как тому следует быть, - подумал я. - Маркизанец уже завоевал папу, будучи еще с ним незнаком. Ведь удалось же ему обворожить во Флоренции гонфалоньера Содерини, а в Урбино весь княжеский двор и герцогиню Джованну Фельтрия".

На днях среди развалин древнеримской постройки была обнаружена скульптурная группа Лаокоона. Все тут же решили, что речь идет об известном произведении, упоминаемом Плинием *. По распоряжению папы я отправился вместе с Джульяно да Сангалло взглянуть на скульптуру. Видимо, она будет перенесена в Ватикан. Придется вернуться к месту находки в сопровождении Кристофоро Романо. Папа часто навязывает мне своего подопечного, от которого мне никакого прока. Я уж не говорю, что он из клики Браманте. Ему придется заняться реставрацией группы Лаокоона - поручение, вполне соответствующее его способностям как скульптора. На исходе март 1506 года.

* Плиний Младший (ок. 62-114) - римский писатель и государственный деятель, оставил богатое эпистолярное наследие, дающее ценный материал о культуре Римской империи (см. Письма Плиния Младшего, М.-Л., 1950).

* * *

Мраморные глыбы продолжают прибывать, заполняя почти всю площадь св. Петра. Но это зрелище уже не вызывает в Юлии II былого интереса. Я замечаю это по различным признакам и разговорам, которые мне передаются. Хотя я еще не в состоянии судить о подлинных намерениях папы, но уже сегодня он заставил меня проторчать в своей приемной вместе с остальными, прежде чем дать мне аудиенцию. Все это наводит меня на мысль, что он дал специальные распоряжения на сей счет. Ведь до сегодняшнего дня меня тут же провожали в его рабочий кабинет, минуя обычную очередь, сидящую в приемной. Помимо всего прочего, я заметил, что папа был не расположен говорить со мной о монументе и наотрез отказался выдать мне деньги для выплаты лодочникам и рабочим.

После сегодняшней короткой аудиенции я вышел удрученным и тут же распорядился, чтобы каменотесы и носильщики прекратили все работы.

Теперь, когда работы над монументом приостановлены, у меня из головы не идет этот сплетник Браманте со своими дружками кардиналами, входящими в его клику. Главным виновником перемены, происшедшей в папе Юлии, я считаю его. Маркизанец хочет разделаться со мной, чтобы стать полновластным хозяином положения, когда никто и ничто не сможет ему помешать. Мне доподлинно известно, какие он строил козни, стараясь убедить папу отказаться от "прижизненной гробницы". Ступив на легкий путь игры на предрассудках, возможно, он одержал верх. Не исключено, что ему удалось добиться, чтобы я впал в немилость. Но по правде говоря, я никогда не помышлял о сооружении гробницы Юлию II. Он сам первый заговорил со мной об этом.

Взявшись за эту работу, я горел одним лишь желанием осуществить некоторые свои мысли о человеке и жизни вообще, о рабстве и праве человека высвободиться из его оков. Это куда значительнее, нежели монумент папе. Произведение могло бы явить собой пример покорности и прозвучать призывом к неповиновению... Яркий поучительный урок всем недалеким умам, которые правят миром. Такова подлинная правда.

Не зря Дедал восстал.

Не зря и солнце тучи разгоняет.

Если дела и далее так пойдут, то Браманте сможет считать себя вполне удовлетворенным. Его наущения вызваны не только завистью. Ему не терпится отомстить мне за некоторые критические замечания. Я счел неразумным в его проекте собора св. Петра намерение использовать купол Пантеона *, о чем сообщил папе, когда тот пожелал узнать мое мнение. Ведь существует другой пример для подражания - купол флорентийского собора. И скорее от него следует исходить, чем повторять перекрытие Пантеона, неимоверно устаревшего с веками. Неужели творение Брунеллески во Флоренции бесплодно? Нет, это не так. И нужно сознаться в этом и, набравшись смелости, открыто отстаивать истину перед всеми. Если Браманте все еще не в состоянии понять ее, тем хуже для него.

* Пантеон - памятник древнеримской архитектуры, сооружен в 125 году н. э. Представляет собой ротонду, перекрытую колоссальным полусферическим кессонированным куполом (диам. ок. 43 м), имеющим в центре отверстие (диам. ок. 9 м), через которое освещается интерьер.

На его месте я бы исходил от того, к чему пришел Брунеллески. Разговоры об уважении к античности хороши лишь до поры до времени. Коли произведение вконец изжило себя, пусть оно принадлежит породившей его эпохе. Но папа может и не знать о таких вещах, а возможно, его водят за нос. Если бы ему честно и толково разъяснили, он наверняка принял бы правильное решение. Когда несешь несусветную чушь, тебя спокойно выслушивают, хотя и считают круглым идиотом. Но стоит высказать правду, как все меняется. Терпение мое иссякло. Хватит!

Гласит пословица далекой старины:

Хоть видит око, зуб неймет.

И в наше время зависть не умрет.

Не верь, мой господин, лгут злые языки.

Я с давних пор покорный твой слуга.

Ждал милости, как солнца в непогоду.

Но ты завистникам в угоду

Меня не замечал, как ни старался я.

Твоею властью уповал возвыситься в делах.

Но тщетны были все мечты

В ответ услышал эхо гнева.

Не ценится добро на небесах,

Коли награду за труды

Просить я должен у сухого древа *.

* ...Просить я должен у сухого древа - здесь Микеланджело намекает на папу Юлия II, в миру Джульяно Делла Ровере, фамильный герб которого украшен изображением дуба (от итал. rovere - дуб).

* * *

Ничего другого мне не оставалось, как вернуться во Флоренцию. Такое решение чревато серьезными последствиями. Но столь же серьезны причины, побудившие принять его. Дело не только в том, что в течение четырех или пяти дней я тщетно домогался аудиенции у Юлия II. И даже не в том, что он, изменив своим намерениям, ничего не хотел более слышать о монументе и окончательно отказал мне в деньгах. Уже от одного этого можно было бежать без оглядки из Рима. Но вдобавок ко всему мне стали грозить смертью. Кто именно, я не могу назвать наверняка. Но злодеи и канальи связаны все с той же кликой Браманте. Оттуда исходили угрозы, вынудившие меня вернуться во Флоренцию.

Джульяно да Сангалло старался меня всячески успокоить, говоря, что не стоит придавать столь большое значение таким угрозам. Он убеждал меня, что с работой все, мол, образуется и нужно лишь запастись терпением. Не исключено, что папа даст мне новое поручение, например роспись Сикстинской капеллы или своих апартаментов в Ватикане. О многом говорил мне в утешение Джульяно, когда, подавленный, я вернулся домой после того, как гвардейцы выдворили меня из папской приемной. Но я не посвятил его в свои планы бегства домой, во Флоренцию.

Все было проделано в полнейшей тайне, и 18 апреля я незаметно оставил Рим * в сопровождении двух каменотесов, которых в свое время привез с собой из Флоренции. Несколькими днями ранее я продал перекупщику из предместья весь скарб и утварь из дома, который занимал возле церкви Санта-Катерина. Деньги, одолженные у Якопо Галли, пошли на оплату рабочих. Когда все было улажено, с болью в сердце я оставил Рим, где потерпел полный провал.

* ...и 18 апреля я незаметно оставил Рим - 18 апреля 1506 года, день торжественной закладки собора св. Петра по проекту Браманте.

Униженный Юлием II и доведенный до отчаяния кознями Браманте и ему подобных, вернулся я во Флоренцию. Теперь всеми крупными работами в Риме заправляет Браманте. Человек без совести, он не терпит малейшей критики и цепко держит папу в руках. Этот мот и пройдоха, склонный к сомнительным удовольствиям, стал полновластным хозяином при Ватикане. Он считал меня своим соперником, хотя никогда таковым я не был. Я не сводник и не обольститель, как он и ему подобные. Вот отчего и пришлось мне оказаться вдали от Рима. Ничего не поделаешь, я вылеплен из другого материала. Но если папе вдруг взбредет в голову сызнова заняться своим монументом, пусть ищет для себя другого исполнителя, хотя бы того же Кристофоро Романо, к которому он так благоволит. Уж теперь я из Флоренции ни ногой!

Дав себе такой зарок, я почувствовал, как кровь вновь взыграла. На днях хочу приняться за дела, которые пришлось забросить из-за отъезда в Рим. Верю, что снова обрету себя.

От ветра пламя пуще полыхает.

Так добродетель, данная нам свыше,

Не чахнет в муках, а мужает.

На исходе апрель 1506 года.

* * *

С прошлой весны я так и не смог ничего довести до конца. Время растрачено впустую на каменоломни в Карраре, тяжбу, контракты и прочую ерунду. Почти год прошел в полной безызвестности, тревожных сомнениях и пустых надеждах. Важнейший год, в течение которого Леонардо спокойно писал батальную сцену в зале дворца Синьории, а Рафаэль создал немало своих мадонн, вызывающих всеобщий восторг. И тот и другой потрудились на славу, а я же тем временем, нещадно себя изнуряя, ровным счетом ничего не добился. Кроме горьких разочарований, иного я не получил.

Знатоки утверждают, что жизнь складывается из обретенного опыта. Я бы сказал, однако, что для меня жизнь - сплошные удары, наносимые подло, исподтишка. Сколько же их выпало на мою долю за год! Только мои плечи способны были вынести это непосильное бремя и в конце концов сбросить его. Теперь я начинаю понимать, чего мне все это стоило. Если бы не мои силы, быть бы мне вконец раздавленным...

Мне двадцать первый шел, я был в угаре.

Вот-вот и захлестнулась бы петля.

Лишь смерть тот узел разрубила - с глаз спала пелена.

Не думал ранее, что человек...

На днях засел за "Святое семейство" для Анджело Дони и за рисунки к "Битве с пизанцами". Над ними нужно еще поработать, прежде чем приступать к росписи в зале, где Леонардо уже заканчивает "Битву при Ангьяри". Тем лучше, буду работать один, а фреска Леонардо будет подхлестывать меня в желании превзойти его. Предпочитаю работать в одиночестве, чтобы не видеть вечно путающихся под ногами учеников Леонардо, помогающих сейчас ему в работе. Все они - Рафаэль да Антонио, Феррандо Спаньоли, Лоренцо ди Марко, Дзороастро да Перетола - увлекаются черной магией и алхимией. Хлебом их не корми, а дай позубоскалить и поиздеваться над другими. Непонятно, какими узами эти шарлатаны и прохвосты связаны со своим мэтром? Видимо, он вознаграждает их тем, что терпит подле себя.

Те, кто видел фреску Леонардо, заверяют меня в один голос, что более прекрасного произведения не сыскать во всей Тоскане. Охотно верю, что живописец вложил в работу все свои духовные силы и мастерство. Но сравнивать можно будет лишь после того, как я закончу писать мою фреску. А пока не может быть речи ни о каком превосходстве Леонардо над Микеланджело.

Свита приближенных Леонардо пополнилась еще одним поклонником - неким Баччо Бальдинелли *, сыном ювелира, который когда-то работал на Медичи. Этот интриган первой руки стал известен в городе благодаря дружбе с Рустичи и покровительству Леонардо, который поддерживает его первые шаги в скульптуре. Мне не известно, на что способен еще один претендент на звание скульптора. Знаю, что ему едва стукнуло двадцать. Итак, Леонардо продолжает готовить скульпторов. Ему не терпится поскорее найти такого, который смог бы мне противостоять.

* Баччо Бандинелли (1488-1560) - флорентийский скульптор, подражатель Микеланджело: "Геракл и Како", "Джованни делле Банде Нере" (Флоренция).

* * *

Стоит лишь вспомнить, какие испытания выпали на мою долю в последние месяцы пребывания в Риме, как я начинаю понимать, что чудом выбрался живым и невредимым из страшной передряги. Еще бы, постоянные преследования и угрозы при папском дворе, слежка со стороны прихвостней Браманте. Особенно невыносимо было в последние недели, когда я уже не чувствовал себя свободным человеком. Меня охватил такой страх, что я опасался выходить из дома с наступлением темноты.

Смелое решение покинуть Рим помогло мне вновь обрести свободу. Какое счастье чувствовать себя вольной птицей! И даже письма, пришедшие на днях из Рима, не могут вывести меня из спокойного состояния духа. Если бы мои римские знакомые из числа приближенных ко двору, включая Якопо Галли и Джульяно, оставили меня в покое, это было бы более чем разумно с их стороны. Все они в один голос повторяют, что папа хотел бы вновь меня видеть в Риме и что, мол, чем раньше я туда вернусь, тем лучше для моего будущего. Пусть их пишут, что им заблагорассудится. Я даже не подумаю отвечать. Напишу только Якопо и Джульяно и посоветую им не уподобляться тем, кто желает моей погибели.

Хочу отметить один факт, заслуживающий внимания. Среди многих флорентийских архитекторов бушуют страсти вокруг купола Брунеллески. Всем им не терпится приложить собственную руку к барабану купола, оставшемуся незавершенным в своей декоративной части. Особенно упорствуют и шумят Баччо д'Аньоло, Кронака и Антонио да Сангалло *, брат моего римского друга Джульяно. Они подготовили даже совместный проект арочного балкона, который должен "опоясать" верхнюю часть барабана. Я же решительно против такого предложения, ибо оно нарушает гармонию творения Брунеллески.

* Антонио да Сангалло, прозванный Старшим (1455-1534) - флорентийский архитектор, сложившийся под влиянием творчества старшего брата, Джульяно да Сангалло (церковь Сантиссима Аннунциата в Ареццо).

На днях в мастерской Баччо собрались Кронака, Антонио да Сангалло, Боттичелли, Рустичи и Монтелупо. Я тоже зашел, дабы высказать свое мнение о куполе, считая, что он должен быть оставлен в его нынешнем виде. Любое изменение, пусть даже вносимое из самых добрых побуждений, нельзя расценивать иначе, как проявление неуважения к памяти Брунеллески. Работа может быть завершена только с использованием оригинальных рисунков, оставленных мастером Попечительскому совету собора. Но по недосмотру они были утеряны, а может быть, уничтожены. Все это я не преминул высказать художникам, собравшимся в мастерской Баччо, и вновь изложил свое мнение по этому вопросу представителям Попечительства.

Мои слова, кажется, не очень убедили Баччо д'Аньоло, зато оба его товарища заметно поостыли. Надеюсь, что здравый смысл все же восторжествует. Но если понадобится, я готов на все, лишь бы не допустить искажения великого творения Брунеллески. Каждый волен изливать собственную амбицию, но только в своих работах, не затрагивая чужих.

Вот и я в эти дни много рисую, пишу, читаю Данте и Петрарку. Сочинил несколько стихотворений и должен признать, что поэзия все более захватывает меня, помогая скрашивать дни, проводимые в трудах и заботах. Но все написанное прячу от других и не показываю даже друзьям. Вот один из сонетов.

Был счастлив, избежав жестоких чар

И одолев порывы страсти.

А ныне стражду вновь - в твоей я власти

Рассудку вопреки, в груди пожар.

И если стрелы пагубной любви,

Минуя сердце, пролетали стороной,

Отныне можешь мстить, повелевая мной,

И смертный приговор мне шлют глаза твои.

Птенцом, сбежавшим из силка,

Порхал свободно и беспечно

И все ж, о донны, в сети угодил.

Захлопнулась Амура западня.

Отсрочка от любви была недолговечна,

Придется умирать в расцвете сил.

* * *

Хочу отметить один курьезный случай, который произошел с Леонардо вчера пополудни. Наступил май. На небе ни облачка, и в такую погоду трудно усидеть дома. Хочется дать себе небольшую передышку, зайти поболтать к кому-нибудь в мастерскую или побродить с друзьями на воле.

Как раз вчера я забрел в сады Оричеллари * и тут же встретил знакомых. Разговор зашел о Данте, и вскоре к нашей группе подошел Леонардо. Он любитель потолковать о литературе, хотя сами литераторы избегают его общества. В садах Оричеллари нередко их можно встретить, в том числе и самых знаменитых. С Леонардо были неразлучный Солаи, как всегда разодетый в бархат и злато, Рустичи, Лоренцо ди Креди и еще кто-то из незнакомых мне лиц.

* Сады Оричеллари - место встреч литераторов и философов в садах при дворце Ручеллаи, доступ в которые был открыт гуманистом и меценатом Бернардо Ручеллаи (1448-1514). С 1494 года здесь проводила свои заседания Платоновская академия, учрежденная Лоренцо Великолепным.

Леонардо тут же вмешался в нашу беседу и по своему обыкновению перевел разговор на другую тему, чему мы не противились. Он вдруг заговорил о буре, непогоде и о том, как надобно отображать грозу в пейзажах, когда деревья гнутся, кусты прижимаются к земле, реки вздуваются, а ветер гонит сорванные ветки и листья. Словом, конец света. Видимо, поняв, что в этот теплый майский день затронутая им тема никого не увлекла, он принялся рассказывать о далеком Кавказе и Малой Азии, словно только что открыл эти земли.

Пока Леонардо с упоением развивал новую тему, к нам подошел пожилой человек по имени Ванни, один из учеников знаменитого космографа Паоло даль Поццо Тосканелли. Много лет назад он познакомился с Леонардо в доме своего учителя на площади Питта. В молодости они даже были друзьями.

Ванни постоял немного, слушая Леонардо, а потом вдруг прервал его рассуждения, напомнив о недавнем открытии новых земель, чье существование на западе предсказал еще в прошлом веке мэтр Тосканелли.

- А ты даже не знаешь об этом, - сказал он с укором Леонардо, - и до сих пор не удосужился поинтересоваться открытием генуэзского мореплавателя Колумба, а берешься рассуждать о землях, которые давно уже изъезжены и изучены вдоль и поперек. Тебе ли говорить о них? Ведь ты ни разу не помышлял о путешествиях и ничего не понимаешь в этих делах *.

* ...ничего не понимаешь в этих делах - автор забывает, что Леонардо да Винчи, гонимый жаждой познания, исколесил почти всю Италию, оставив немало ценнейших сведений по вопросам географии в своем "Атлантическом кодексе". В своих записках он как-то отметил: "Что заставляет тебя, о человек, покидать твой собственный дом в городе, твоих родных, друзей и устремляться в луга, долины, если не естественная красота мира?"

Ванни в упор смотрел на Леонардо, а затем добавил напоследок:

- Ты рассуждаешь как алхимик, мечтающий открыть золото. А Колумб, подтвердивший на деле предсказания Тосканелли, сделал свое открытие ценой неимоверных жертв и лишений, о которых ты не имеешь ни малейшего представления... Вот что служит подлинной науке.

После этой тирады Ванни молча удалился, а Леонардо было уже не до разговоров о восточной экзотике. Лицо его слегка покраснело, но он все же выдавил из себя некое подобие улыбки. Постояв еще немного, Леонардо ушел наконец, сопровождаемый своими друзьями, а мы тут же невольно расхохотались.

Тем временем молодой Рафаэль продолжает писать портреты Маддалены Дони и ее супруга. За два года пребывания во Флоренции он достиг многого. Как в зале Большого совета, где предстоит написать битву с пизанцами, в доме Дони я столкнулся с еще одним соперником, но совершенно иного свойства. Там мне противостоит прославленный мастер, а здесь - начинающий двадцатитрехлетний живописец. Приходится работать, постоянно с кем-то соревнуясь. На сей раз Анджело Дони устроил мне хитрую ловушку, столкнув с маркизанцем. Ничего не поделаешь, придется принять вызов и взяться за дело с еще большим усердием. Рафаэль всех очаровал своими прекрасно исполненными и тонкими по цвету картинами. Со мной такого еще не случалось, да я, право, и не собираюсь изменять себе, дабы кому-то понравиться.

Своими работами молодой живописец сумел приковать к себе внимание всей флорентийской знати. Спору нет, поистине хороши его благочестивые мадонны, смотрящие на мир сквозь полуприкрытые ресницы и ласкающие своих младенцев. Они под стать нашим флорентийским красавицам, которых, однако, живописец явно идеализирует, изображая эдакими смиренницами и благочинными девственницами, как принято их называть.

Он превзошел старых флорентийских мастеров; более того, ему удалось порвать с рабской привязанностью к одному и тому же типу женской красоты. И хотя мадонны мастеров прошлого принимают различные положения, на их лицах застыла привычная маска. Маркизанец же, и следует отдать ему должное, придает каждому образу свое неповторимое выражение. Даже благочестивость его мадонн выражается всякий раз по-иному. Он отыскивает свои типажи среди девушек из простонародья и из знатных семей. Успех его творений - в жизненной достоверности и удивительной чистоте красок, словно он разводит их прозрачной родниковой водой. Его картины ласкают и радуют глаз сиянием златотканых одеяний и нимбов, милыми пейзажами с деревцами, тучками, листиками, былинками, в чем, однако, он не далеко ушел от мастеров прошлого века.

Но восторги, порождаемые его мадоннами, в не меньшей степени вызваны той новизной, которую маркизанцу удается внести в любое произведение. Он старается не повторяться и избегает всего того, что видит и изучает у других. Молодой живописец из Урбино знает свое дело и умело учитывает запросы заказчиков. В своих работах он отдает должное современным требованиям, но в то же время не забывает о традициях прошлого. Ему удается в равной степени ублажать как поклонников нового, так и ревнителей старины, а в результате никто не обижен и все довольны.

У нас с Леонардо немало сторонников, проповедующих, однако, резко противоположные взгляды на искусство. Они готовы порою устроить потасовку, отстаивая превосходство своих воззрений. Из-за маркизанца никто не полезет в драку, да в этом и нет никакого резона. Едва о нем заходит разговор, как два враждующих лагеря, куда входят мои сторонники и поклонники Леонардо, тут же приходят к единодушию. Что там говорить, искусство этого молодого человека примиряет страсти и просветляет души. Без тени колебания я приписываю ему одному столь редкостное свойство, хотя с трудом верю, что оно воплощает в себе высшее назначение искусства. Вот о чем мне хотелось сказать прежде всего.

Итак, я завел разговор о его мадоннах. Однако должен заметить, что маркизанец взялся и за портреты. Просто нет отбоя от флорентийских аристократов, желающих позировать ему, лишь бы заполучить маркизанца к себе в дом, словно он пришелец из иного мира, чудом объявившийся во Флоренции.

Меня поражает легкость, с какой он пишет. Одна за другой появляются из-под его кисти все новые картины, а он еще находит время, чтобы писать их где-то на стороне, то и дело отлучаясь из Флоренции. И что бы там ни было, он неизменно верен слову, вручая в срок работу заказчику. Правда, он прибегает к услугам многочисленных подмастерьев. А для чего же иного они надобны, если не для работы на потребу покупателям? Это второй вопрос, на котором мне хотелось бы остановиться. Но на сегодня хватит о нем.

* * *

Сколько раз Юлий II приказывал своим приближенным отписать мне и посоветовать вернуться в Рим. Устав меня ждать, он теперь обратился прямо к Синьории. Вся эта возня с моим возвращением к папскому двору, чему я решительно противлюсь, начинает меня тяготить. Папа неоднократно обещал, даже через посредство моего друга Джульяно, "простить" мне бегство из Рима, если я "немедленно" к нему возвращусь. Я же думаю, если он оставит меня в покое, это будет самое разумное с его стороны. У меня нет никакого намерения возвращаться, чтобы вновь страдать от подлости Браманте.

Ведь он и его приспешники растащили весь материал, собранный для монумента на площади св. Петра. А что предпринял Юлий II, чтобы помешать этому? Что он отвечает Браманте, когда тот выставляет меня человеком безответственным, на которого ни в чем нельзя положиться?

В отношении меня даже молчание папы я считаю вероломным. Он должен был бы закрыть рот "первому архитектору" и заставить его побольше думать о своих делах, а уж о моих собственных я как-нибудь сам побеспокоюсь. Он мог бы, в конце концов, не слушать его, что послужило бы хорошим уроком льстецу. Это наверняка подрезало бы ему крылья. Но папа никогда так не поступит. Он благоволит к этому лицемеру и наушнику, прожигателю жизни и вельможе. Папский двор и все кардиналы оказывают ему княжеские почести - ему, а не мне. Возможно, потому, что я всегда говорю только правду и не иду на сделки с совестью. Моя цель - служение искусству, и я неизменно ей верен, даже если это идет вразрез с интересами целой шайки рвачей и вредит их предводителю. Но не стоит об этом говорить: пока внакладе один лишь я.

Меня не покидает беспокойство. На днях гонфалоньер Содерини советовал мне покориться папской воле, иначе из-за меня мир всей республики может оказаться в опасности. Я ответил ему со всей прямотой, что никуда не двинусь из Флоренции, покуда не получу от него самого и от Ватикана все гарантии моей неприкосновенности и защиты моих интересов. Неужели меня вправду могут заставить вернуться в Рим? Нет, не верю.

Говорят, что горе ходит по пятам за всеми. Однако это, к счастью, не всегда так. Но есть люди, которые сами накликают на себя несчастья, а иные невзначай оказываются в беде. Мой родитель Лодовико считает, что я-де сам нарываюсь на неприятности и лезу на рожон. Но я с ним не согласен. Отцовы слова скорее бы подошли для Леонардо, с которым случилась непредвиденная беда: написанная им фреска в зале Большого совета целиком погибла. Не успев просохнуть и закрепиться, краска слоями отвалилась от стены. Таков печальный итог двухлетнего труда Леонардо - все пошло прахом.

Одержимый поисками нового, он изобрел особый способ настенной росписи и собственноручно уготовил погибель своему творению. Разве могла стена, покрытая смесью льняного масла, цинковых белил и мела, впитать и закрепить краски, разведенные на растительных маслах и травяных настоях?

Как ни крути, а один только известковый раствор способен схватить водяные краски и навечно закрепить их на стене. Эта техника завещана нам патриархом Джотто и другими мастерами, и вряд ли стоило отказываться от старого и испытанного не одним поколением флорентийских живописцев способа ради весьма сомнительного новшества.

В затее Леонардо я усматриваю гонор и ошибку, но не стану распространяться на сей счет. Каждый может ошибиться, даже когда глубоко уверен, что поступает правильно. Хочу, однако, отметить, что о неудаче, постигшей Леонардо, сейчас много толков во Флоренции и вся эта история стала притчей во языцех, которую каждый пересказывает - в зависимости от настроения - в комических или трагических тонах. Леонардо получил горький и унизительный урок, из-за чего старается теперь держаться подалее от обычных мест сборища художников. Он не выходит из дому, хотя Содерини не раз призывал его на этой неделе к себе во дворец. Гонфалоньер настаивает, чтобы он взялся за дело и написал сызнова битву при Ангьяри. Но Леонардо уже остыл, утратил веру и ничего определенного не обещал.

Мне известно, однако, что он обратился с просьбой к своим миланским друзьям, чтобы те уговорили французского наместника Карла д'Амбуаза востребовать его у нашей Синьории. Письмо такого рода от знаменитого французского маршала вынудило бы гонфалоньера отпустить Леонардо в Милан, что дало бы ему возможность выкрутиться из труднейшего положения, в каковом он оказался во Флоренции.

Однако еще неизвестно, кому из нас более не повезло. Я оказался в опале, и мне приходится иметь дело с Юлием II и его двором. А у Леонардо трения с Содерини и неприятности с деньгами, которые он должен вернуть Синьории, так как фреска не удалась. У каждого из нас свои причины быть недовольным жизнью. Однако случившееся с Леонардо в значительной мере охладило мой былой интерес к написанию битвы с пизанцами.

В моей мастерской несколько лет стояло изваяние мадонны, которое я на днях уступил двум флорентийским купцам. Возможно, они увезут скульптуру во Францию или Фландрию. Я изваял ее по собственному усмотрению сразу же по возвращении домой из Рима, где завершил работу над "Пьета". И на это произведение меня вдохновило воспоминание о моей матери. Обе мадонны во многом схожи, как юные сестры, и представляют собой вариант одного и того же образа. Июнь 1506 года.

* * *

Сегодня ко мне в мастерскую заходил Анджело Дони, чтобы взглянуть на "Святое семейство", которое почти закончено. Я не очень был рад его приходу, тем паче что он может сравнивать мою работу с двумя портретами, написанными для него Рафаэлем. Мне пришлось быть в несвойственном для меня положении "защищающегося" и отстаивать картину от неуместных замечаний, звучавших порою оскорбительно. Я вложил собственный труд и не намерен выслушивать нарекания. Никто не вправе меня критиковать. В искусстве я воплощаю собственные идеи, и вкусы частных граждан меня не интересуют, о чем я нынче дал понять Анджело Дони. Посмотрим все же, что его не устраивает. Постараюсь изложить все по порядку.

Прежде всего, Дони нашел, что "обнаженные руки" богоматери выглядят на картине вызывающе. Считая себя знатоком в таких вопросах, говорил он со знанием дела и заявил, что во всей Флоренции не сыщется богоматери, изображенной с обнаженными руками. Но более всего его поразила фигура св. Иосифа, которая нисколько не похожа на "старца, задумчиво опирающегося на клюку", что, по мнению Дони, явно противоречит сложившемуся традиционному представлению о святом. По правде говоря, он у меня играет второстепенную роль и почти упрятан за спину богоматери. В довершение ко всему я усадил богоматерь между ног стоящего старца, что, оказывается, может быть превратно понято. Подобное решение показалось Дони излишне смелым и может "вызвать скандал". Ему хотелось бы видеть ковер или лужайку, поросшую цветами и травами, на которой расположилось бы все семейство.

Дони считает, что мне следовало бы проявить большее "уважение" к избранной теме, а я, мол, действовал "крайне независимо" и вопреки тому, как обычно сюжет "святого семейства" трактуется в живописи.

Как я сказал вначале, мне пришлось решительным образом отстаивать свою работу. Но когда мне было сказано, что Рафаэль вел себя иначе, создавая свое "Святое семейство *" для Каниджани, у меня опустились руки.

* ... создавая "Святое семейство" для Каниджани - находится в Старой пинакотеке, Мюнхен (ок. 1505).

- В картине, написанной для моего друга Каниджани, - сказал Дони, каждая фигура проникнута глубокой верой, вызывает на размышление и задумана в согласии с добрыми старыми традициями, которые уважаются всеми художниками, как это повсюду можно видеть во Флоренции.

Дони наговорил немало глупостей, но в последних его словах прозвучала правда. К сожалению, он не понял, что я очеловечил героев моей картины, добиваясь, чтобы в ней присутствовал прежде всего человек. Тем хуже для него. Стало быть, ему более по вкусу протухшее живописное варево, подаваемое на блюде с золотой каемкой.

Зато он ни словом не обмолвился о юнцах, заполняющих фон вместо привычных деревцев, хижин и прочей ерунды. Мне они понадобились для создания атмосферы человеческой теплоты и сердечности, которая должна окружать святое семейство; кроме того, я хотел показать присутствие человека и подчеркнуть, что жизнь продолжается, в том числе и наше обычное земное существование, о котором не следует забывать. Я остался верен своей идее, и, если бы написал картину иначе, это означало бы отрыв искусства от нашей повседневной жизни.

Получив отпор, Анджело Дони почувствовал, видимо, что несколько переборщил в своих замечаниях. Дабы сгладить неприятный осадок, он перешел на шутливый тон и под конец заметил:

- Во всяком случае, я вас более ценю в ваянии и вашим Давидом восхищаюсь безоговорочно.

Когда приходится вступать в подобные разговоры, я на время забываю даже о приказе Юлия II немедленно вернуться в Рим и советах Содерини покориться папе. Но иногда меня охватывает желание отправиться во Францию или Венецию, лишь бы не возвращаться в Рим. Я опасаюсь, что под давлением папы Синьория будет вынуждена отправить меня в Рим против моей воли. "Как смел, однако, Микеланджело, противиться подчиниться папе Юлию", - говорят многие, не ведая при этом, что мое упорство вызвано страхом предстать перед папой и вновь оказаться во вражеском стане,

В то же время я все более опасаюсь, что сама моя жизнь и мой характер, неспособность заручиться симпатией людей еще более усугубят мою отчужденность и ни с чем не сравнимую грусть, которая в конце концов заглушит во мне всякое желание творить. Вижу пока, что, если буду писать и далее в таком тоне, не знаю, чем все это кончится. Да и к чему такие излияния? Не лучше ли внимать веселой беспечности Анджело Дони, нежели терзать себя столь безрадостными мыслями?

* * *

Вновь обратился с просьбой к гонфалоньеру Содерини дать мне возможность приступить к росписи битвы с пизанцами в зале Большого совета, но в ответ услышал общие слова и нескончаемые советы поскорее отправляться в Рим. Мне кажется, что Содерини утратил прежний интерес к этой работе. Еще недавно он сам торопил меня скорее приступать к делу. Неудача, постигшая Леонардо, заставила его проявлять большую осторожность в отношениях с художниками. Вот отчего он предпочитает вести со мной разговоры о Юлии II, который вновь обратился к Синьории с требованием отослать меня в Рим.

На сей раз Содерини говорил более решительно, и я настолько растерялся, что не смог собраться с мыслями. Помню, что при расставании я пообещал в ближайшие дни принять окончательное решение. Лишь бы они повременили немного, набравшись терпения: он и папа. Мне нужно спокойно все взвесить, прежде чем решиться на столь важный шаг. Я все же нашел в себе силы высказать ему это.

- Вы заблуждаетесь, полагая, что попали в немилость папы, - сказал Содерини на прощание. - Разуверьтесь... Но вас действительно могут ждать неприятности, если не поспешите покориться ему.

По дороге к себе в мастерскую я все раздумывал над сказанным и понял, что Содерини прав. Если бы я впал в немилость, неужели папа стал бы поторапливать Синьорию направить меня в Рим? Но если именно так обстоят дела, как меня стараются убедить все: Синьория, гонфалоньер Содерини, мои друзья Джульяно и Якопо Галли, папский казначей и другие, - то стоит ли противиться? Да к тому же, как я понял, мне не позволят приступить к фресковой росписи в зале Большого совета, прежде чем я не направлюсь в Рим. А там, если верить заверениям Синьории, меня "простят и не накажут". Возможно, и это верно. Но позволительно будет спросить: что же я натворил такого, чтобы меня следовало простить? Скорее всего, он, Юлий II, не сдержал данного слова. Если бы он дал мне спокойно трудиться над памятником и заткнул бы рот канальям, предводимым Браманте, я никуда не двинулся бы из Рима.

Как бы хотелось, чтобы он наконец решился и запретил всем тамошним стервецам отравлять мне жизнь. В то же время мрамор, который с таким трудом был добыт и доставлен на площадь св. Петра, весь разворован, а папа даже пальцем не пошевельнул, чтобы пресечь произвол и беззаконие. Вот что меня особенно огорчает. В своих посланиях он пишет, что готов предоставить мне возможность работать над памятником. А с чем я буду работать, коли весь мрамор и другой необходимый материал словно в воду канул? Я вовсе не собираюсь сызнова торчать в каменоломнях. Это тоже было высказано в ответе папе, направленном Синьорией.

Хотелось бы еще немало порассказать, особенно об отце, моих братьях, служанке в нашем доме и семейных перепалках. Но к чему писать об этом? Скажу только, что всякий раз начинаются неприятные сцены, едва мне стоит не согласиться с намерением Сиджисмондо покинуть дом и стать наемником в войске какого-нибудь предводителя или пожурить Джовансимоне за его ночные похождения и ничем не обоснованную блажь заниматься литературой. Меня неимоверно огорчает, что все мы являем собой недружную семью, где каждый действует во что горазд.

Хочу также сказать несколько слов о получаемых приглашениях. Назавтра, скажем, мне надлежит быть на званом ужине в доме Строцци. Днями ранее был в гостях у Таддеи и Питти. По правде говоря, эти посещения доставляют мне мало радости. Когда идешь в такие дома, то следует быть чисто выбритым, "прилично" одетым: там уж не покажешься в мужичьей сермяге.

Я лишен возможности принимать такие приглашения, да еще на подобных условиях. И все же, дабы не обижать хозяев, порою вынужден поступиться собственными привычками. Обычно я ложусь пораньше, коли наутро хочу с толком потрудиться. А со званых вечеров приходится поздно возвращаться, да и часто мне бывает не по себе. В таких домах оказываешься вынужденным потакать детским капризам, как это было на днях в доме Винченцо Нази, или с серьезной миной на лице выслушивать жалкие потуги доморощенных пиитов. Словом, я делаю над собой неимоверные усилия, чтобы не ударить в грязь лицом и, послав всех к дьяволу, не отправиться восвояси. Порою это замечают окружающие, назойливо пристающие ко мне с пустяками, которые невозможно выносить. Нет, на такую пытку я совершенно не способен. И уж если у меня срывается с языка откровенное словечко, нередко я рискую испортить весь вечер и себе, и другим. Вот отчего я стараюсь всячески уклоняться от подобных приглашений. И каждый раз стараюсь найти для этого благовидный предлог.

Как-то я был в доме Компаньи, что неподалеку от Троицкой церкви. Там я встретил красивейшего юношу, который напомнил мне Давида. За приятной наружностью угадывался гордый и сильный человек, а его глаза, казалось, старались прочитать на лицах собравшихся их подлинные мысли. Я начал так пристально его разглядывать, что уже не замечал присутствия хозяина дома и его жены.

Этот юноша вызвал во мне желание изваять без всякого заказа доселе невиданную статую и выставить ее для всеобщего обозрения. Но неожиданно одна из его фраз, случайно оброненная за столом и обращенная ко всем и ни к кому, а возможно, даже ко мне или произнесенная им про себя, резко изменила его образ, который я успел создать. У меня тут же пропало желание работать над статуей. Не исключено, что его слова были услышаны только мной. Кто меня убедит, что бедняга действительно что-то сказал?

* * *

Узнал сегодня, что Юлий II оставил Рим и двинулся с войском в сторону Перуджии и Болоньи, дабы привести в повиновение тамошних правителей Бальони и Бентивольо. Эту новость сообщил мне нотариус при Синьории, друг моего отца.

Столь неожиданная и важная для меня весть настолько обрадовала меня, что я поспешил к себе домой на улицу Моцца, чтобы немного прийти в себя, прежде чем обсудить это событие с Содерини. Когда же я зашел к нему и сообщил об отъезде папы, он нисколько этому не удивился.

- Я уже с месяц знал о намерениях Юлия II, - сказал он и тут же спросил: - Вам более нечего мне рассказать?

Я понял, что гонфалоньер очень занят и мне следует его оставить. Но я все же решил высказаться до конца:

- Но теперь-то я могу приступить к росписи в зале Большого совета... Ведь мне более не нужно возвращаться в Рим. У папы полно других дел, и ему не до меня.

- Разве он не может призвать вас к себе в Болонью или другое место?

Наша беседа продолжалась еще некоторое время, но по ответам Содерини чувствовалось, что он нарочно старается досадить мне. Не припомню случая, чтобы я покидал дворец Синьории с таким тяжелым чувством. Идя туда, я надеялся, что гонфалоньер поведет разговор в ином тоне или по крайней мере проявит ко мне большее понимание. Возможно, он даже не подозревает, какую причиняет мне боль, не разрешая приступить к росписи, когда все рисунки полностью готовы и я свободен от других обязательств. В моем воображении фреска уже создана во всех своих деталях. Вижу, как мои обнаженные купальщики выскакивают из Арно близ Кашина. Столпившись на берегу, воины торопятся облачиться в доспехи, чтобы дать отпор пизанцам, а другие уже трубят сигнал тревоги... Небо сплошь затянуто тучами, а земля словно горит под ногами. Все это я очень явственно вижу... нет только желания гонфалоньера дать мне указание приступить к делу.

- Оставайтесь в распоряжении папы, - сказал мне сегодня на прощанье Содерини. - Считайте лишь временным ваше нынешнее пребывание во Флоренции.

Вот так и закончился для меня сегодняшний день. И на сей раз все мои старания оказались напрасны, но уже по вине Синьории, с которой мне не совладать. Если бы я мог что-либо предпринять супротив ее воли, лишь бы осуществить во фресках свои замыслы, я бы ослушался и восстал. Как хочется выпалить им в лицо со всей откровенностью: "Все вы лицемеры. Дайте же мне работать. Ни о чем другом я вас не прошу!"

У меня такое ощущение, что я стал поперек горла гонфалоньеру Содерини и еще дюжине лиц, заправляющих делами в нашей республике. Я даже подозреваю, что нахожусь под надзором. Видимо, эти господа побаиваются, как бы я не сбежал во Францию или Венецию. Они хорошо знают, что, куда бы я ни направился, меня повсюду с радостью встретят. Вот отчего им не терпится препроводить меня к папе. Но если бы я и захотел бежать из Флоренции, предо мной открылся бы единственный путь, ведущий к Юлию II. Я не волен в своих действиях, да и не так хитер, как Леонардо, которому удалось покинуть Флоренцию в полном согласии с властями. Чтобы вернуться к своим миланским друзьям, он оставил под залог свои флорины в госпитале Санта Мария Нуова *. Мне бы тоже хотелось заплатить наличными за собственную свободу, но я приговорен сидеть здесь почти в полном бездействии и ждать, пока меня призовут то ли в Рим, то ли в Перуджию или Болонью. Мне надлежит ждать распоряжения папы и Синьории. Мои желания в расчет не принимаются, словно я не способен отвечать за собственные поступки или настолько поглупел, что меня надо водить чуть ли не за руку.

* ...свои флорины в госпитале Санта Мария Нуова - монахи, содержавшие госпиталь, принимали на хранение деньги, давали ссуды под заклад, оформляли купчие на движимое и недвижимое имущество.

Таково житье-бытье у нас, художников. Тебя нередко открыто расхваливают и окружают почетом, поскольку вынуждены учитывать настроения народных масс, которые тебе удалось взволновать своим трудом. Хотя потом продолжают относиться к тебе по-прежнему, принимая тебя чуть ли не за дворцового шута.

Вершащие государственными делами господа считают, что им по плечу любое дело и они могут решать его за всех, словно остальные люди вовсе не существуют. Прекрасный повод. Но он хорош и удобен только для них, но не для меня. И все же справедливость, закон, соображения необходимости - все это на их стороне, ибо "необходимо, чтобы было именно так". А мне придется отправиться туда, куда прикажут, и, возможно, даже под конвоем.

Уж лучше бы век мне пробавляться безделицами. Зато теперь жил бы себе в безвестности и был бы свободен. А я трудился на совесть и, как говорят, поработал неплохо. Выдвинулся и прославился собственным трудом, за что приходится расплачиваться нынче дорогой ценой. Отец мой советует мне не падать духом, считая, что все со временем образуется. Но синьор Лодовико никак не возьмет в толк, что мои дела решаются без моего ведома и согласия, даже вопреки моим интересам. Сентябрь 1506 года.

* * *

Сегодня пополудни был в гостях у Дони. Хозяева дома так упрашивали меня, что пришлось принять приглашение, чтобы не обидеть их. Анджело Дони и его жена Маддалена решили показать приглашенным друзьям свои портреты, исполненные молодым Рафаэлем *, и мое "Святое семейство". Все три работы были выставлены в просторном салоне, где я встретил немало знакомых.

* ...портреты, исполненные молодым Рафаэлем - обе картины, "Анджело Дони" и "Маддалена Дони" (ок. 1506), находятся в галерее Палатина (дворец Питти, Флоренция).

Должен признать, что оба портрета вызвали всеобщее восхищение, чего не могу сказать о своей работе. И не потому, что высказывались критические замечания. Пока я находился среди приглашенных, вряд ли кто осмелился бы порицать мое произведение. Я имею в виду прохладный прием и умеренное отношение, какое оно вызвало у присутствующих. Никогда ранее я так отчетливо не понимал, а вернее, не прочувствовал собственным нутром, насколько Рафаэль в ладах с модой. Его творческие принципы вполне соответствуют вкусам флорентийской аристократии. Когда видишь два портрета подобного рода, какими я их нынче увидел, то невольно приходишь к выводу, что нынешняя живопись достигла своего высшего предела в работах маркизанца.

"Далее идти некуда, - подумал я, стоя перед портретом Маддалены Дони. Если придерживаться этого направления в живописи, то здесь уже ничего не прибавишь и не убавишь. Можно только начать все сызнова, что, собственно говоря, я и сделал".

В обоих портретах мне бросилось в глаза влияние Леонардо. Когда-то молодой живописец с пользой потрудился, копируя портрет Джоконды - жены Франческо Дзаноби, - который в свое время был выставлен рядом с картоном "Битва при Ангьяри". Маркизанец изобразил Маддалену сидящей вполоборота, со сложенными руками и опирающейся левым локтем на ручку кресла. Словом, в этой работе, как и в портрете Анджело Дони, повторяется композиция, созданная когда-то Леонардо.

Молодой живописец довольствовался повторением леонардовской схемы, добавив от себя сочность и живость колориту. Кроме того, он облачил Маддалену в дорогие парчовые одеяния, украсил кружевами, кольцами, золотыми ожерельями с драгоценными камнями...

Леонардо отказался от всей этой мишуры, которая так радует глаз и тешит гордость наших аристократов. А его молодой последователь не удержался и поддался соблазну в обоих портретах.

Знатные синьоры, собравшиеся сегодня у Дони, не заметили всего этого, отчего суть дела, однако, не меняется. И все же маркизанцу никогда не удастся заворожить меня своими картинами, пусть даже отлично исполненными и ловко скомпонованными. Он все еще следует правилу, бытующему в наших художественных мастерских: "Каждая вещь должна быть на своем месте и по достоинству оценена". Эту истину без устали повторяют старые мастера, к которым прислушивается молодой художник... Он не терзается мыслями, а посему работает легко и споро. Все идет ему на пользу, и он смотрит на мир с радостной улыбкой.

Если говорить начистоту, сегодня я еще более утвердился в собственном мнении, которое ранее вызвали во мне его работы. По-моему, Рафаэль образцовый школяр, превосходящий всех остальных своим прилежанием, послушанием и исполнительностью. Будучи таковым, он лучше всех понимает и усваивает урок, а при удобном случае сам не прочь списать у соседа по парте. Помню, когда я обучался грамматике в школе Франческо да Урбино, у нас был такой смышленый ученик, любимец нашего учителя. Я тогда был обычным шалопаем, думающим на уроках о чем угодно, кроме занятий. Этот мальчик считался первым учеником в классе, и маркизанец очень походит на него.

О нем ведется много разговоров, а сам он знает, чего хочет, идя прямиком к намеченной цели. Теперь всем станет известно, что выставленные у Дони обе его картины превзошли мою работу, если, конечно, верить нашим ценителям "старого доброго искусства". Его манера нова, поскольку старой ее не назовешь, и доступна пониманию многих. Его живопись способствует установлению духовного контакта между людьми, чуть ли не порождая чувства взаимной симпатии и доброго расположения. Пожалуй, во Флоренции нет равного ему портретиста. На этом поприще даже я не смог бы с ним состязаться, хотя и не собираюсь писать портреты, ибо не вижу в этом никакого прока. С другой стороны, никто не стал бы теперь мириться с той медлительностью, какая была свойственна Леонардо. Наши толстосумы не желают годами ждать обещанного. А маркизанец работает быстро, служа заказчикам верой и правдой. Вот отчего к нему охотно обращаются.

Сегодня мне не терпелось спросить у него: смог бы он написать портреты четы Дони, если бы не был знаком с Леонардовой "Джокондой"? Это единственный вопрос, которым должен был бы задаться всякий, кто хоть мало-мальски разбирается в живописи. И все же имя Леонардо было произнесено вслух. Вначале маркизанец спросил у меня что-то относительно портрета Маддалены Дони. Когда он начал говорить, лицо его было озарено внутренним светом. И вот тут он вдруг промолвил:

- Во Флоренцию я приехал учиться и многое здесь взял от Леонардо.

Заведя с ним разговор о Леонардо, я думал тем самым смутить его, а он вновь с честью вышел из трудного положения. Затем, остановившись перед моим "Святым семейством", он сказал:

- Среди всех виденных мной во Флоренции произведений эта ваша работа самая самобытная. Я бы даже назвал ее основополагающей.

Слушая его, я все более убеждался, что в его словах не было лести, и моя неприязнь к нему стала рассеиваться. Я понял, что имею дело с почтительным молодым человеком. Признаюсь, что в разговоре с ним я начал испытывать некоторую неловкость.

- Фигура богоматери на вашей картине подсказала мне одну мысль. Она только что возникла у меня, и мне хотелось бы ее осуществить в композиции "Снятия с креста *", над которым я сейчас работаю по заказу семейства Бальони из Перуджии.

* "Снятие с креста" - картина Рафаэля (1507), находится в галерее Боргезе, Рим.

Даже если бы мне захотелось высказать ему несколько критических замечаний, этот юноша своим спокойствием и бесстрастностью враз бы обезоружил меня. Он беседовал со мной как ученик, преисполненный уважения к учителю, и в его глазах можно было прочесть, насколько искренни были его слова. Меня поразила та душевность, с какой он выражал свое восхищение моим "Святым семейством". Он был охвачен волнением, но старался сдерживаться, дабы не выглядеть назойливым.

- Никому не следует пренебрегать уроками мастеров, а тем паче бояться открыто в этом признаться. Это та небольшая дань признательности, которую каждый молодой художник должен отдать мастерам современной живописи... Такие уроки обогащают и помогают найти собственный стиль.

Видимо, слова маркизанца доходили до слуха присутствующих в зале. Но он, казалось, не замечал остальных и продолжал говорить умно и толково. Я впервые встречаю молодого человека, способного вести такие разговоры. Я в его возрасте никогда так не рассуждал. Его мысли показались мне настолько верными, что было бы глупо оспаривать их. Он следует логике, которую я назвал бы столь же прямолинейной, сколь и наивной. За его юношескими идеями угадывается трезвый ум, а сам он умеет выделяться среди остальных и утверждаться на свой лад.

Под конец он вызвался проводить меня до улицы Моцца с разрешения моны Маддалены, хозяйки дома. Но я отговорил его.

Выходя из дома Дони, я услышал посвященные ему стихи, положенные на мотив старинного мадригала:

О, Рафаэль, божественный художник...

Распевала служанка, занятая хозяйственными делами во дворе. Она, конечно, не понимала смысла слов и все же пела. А ведь маркизанца никак не назовешь божественным художником. Думаю, что и сам он не верит в божественное начало искусства, как, скажем, Леонардо. Вряд ли его фантазия способна дойти до подобных умозаключений. Его, скорее, занимает практическая сторона, а именно: собственная мастерская, заказчики.

Чуть выше я говорил о его искренности. В связи с этим хочу внести ясность. Да, этот юноша действительно искренен. Спору нет. Но и лисица вполне чистосердечна, когда забирается в курятник, чтобы поживиться. По-моему, он как раз смахивает на лисицу, с той лишь разницей, что о своей добыче говорит без утайки. Справедливости ради следует признать, что в искусстве лисицы неизменно соперничают между собой. Узнав теперь маркизанца ближе, я не могу его рассматривать как соперника. Соперничество как таковое ему не пристало. Он являет собой особый лисий тип - редчайший экземпляр, который не следует смешивать с теми хищниками, что окопались в наших художественных мастерских.

Эти строки могут создать впечатление, что я сам себе противоречу, опровергая ранее сказанное о молодом художнике. Но в действительности все обстоит иначе, а я не противоречу и не заблуждаюсь. Хочу лишь добавить, что этот юноша отличается от всех остальных, чей характер поддается распознанию. Когда его слушаешь, невольно замечаешь, насколько он своеобразен и не подходит под привычные мерки. Словом, молодой маркизанец поражает и одновременно приводит в смятение. Но он способен очаровывать людей типа Анджело Дони и тех, которых я встретил нынче в его доме. Ноябрь 1506 года.

* * *

Должен здесь отметить, что все произошло, как того хотели Юлий II и гонфалоньер Содерини. Если бы последний внял моей просьбе и поддержал меня, не оказался бы я теперь в Болонье.

Мой переезд сюда, пусть даже временный, оказался мучительным и в некотором смысле смехотворным. Я имею в виду отъезд из Флоренции в ранге посла республики, который по случаю был присвоен мне Синьорией, и мою встречу с Юлием II в правительственном дворце Болоньи, из которого сбежали члены Совета шестнадцати вместе с семейством Бентивольо. Чтобы оградить меня от папского гнева, Синьория вняла моей просьбе и официально назначила меня послом. Но эта уловка оказалась бесполезной.

Повторяю, что во всей этой истории я предпочел бы не подчиняться ничьей воле. Должен, однако, заметить, что Юлий II принял меня по-отечески ласково. Несмотря на ранг посла, я так боялся этой встречи, что предстал перед папой не как посланец моей республики, а как раскаявшийся грешник.

Из этой встречи я вынес впечатление, что папа не такой уж злодей, каким он представлялся мне после всего того, что наслышался я о нем в Риме. Я был несказанно удивлен оказанным мне приемом и должен признать, что прежние мои представления о папе оказались ошибочными. Но не изменил я своего мнения относительно непостоянства папы. Ведь он сам предложил мне взяться за монумент для собора св. Петра, а затем лишил меня возможности работать. Я бы создал для него ни с чем не сравнимое творение. Я все еще вижу образы рабов, изображение победы, барельефы... Но теперь это всего лишь тени, наплывом возникающие в моем воображении, когда я думаю о Юлии II. Мне так хотелось выразить целостность человеческой натуры и сам смысл существования человека, оставив в стороне сюжеты из греко-римской мифологии и историю людских страстей из более близких нам веков.

В заключение хочу сказать, что мое неповиновение папе ни к чему хорошему не привело. И теперь я вынужден признать, насколько правы были все те, кто советовал мне тут же "покориться" папе Юлию. То же самое мне советовали мой отец и брат Буонаррото.

Недаром говорится, что побежденный всегда виноват. И именно таковым оказался я. Но что бы там ни было, я буду противиться до тех пор, пока возникающие в моем воображении тени окончательно не покинут меня. Они не дают мне покоя, и мысли о монументе для собора св. Петра продолжают меня волновать.

Тем временем мне пришлось принять предложение папы изваять его статую, которая будет установлена на фасаде кафедрального собора Болоньи. Мог ли я отказаться? Хотя работа над скульптурным изображением папы меня отнюдь не прельщает. Причины такой моей неприязни к искусству портрета известны лишь мне одному, о чем, кажется, я уже здесь писал. Но Юлию II невдомек, с каким неудовольствием я берусь за работу над его статуей.

Говоря о других делах, замечу, что для меня приятной неожиданностью была встреча здесь с Джульяно да Сангалло, который немало порассказал мне о Браманте, о возводимом им новом соборе св. Петра на развалинах прежнего, о Кристофоро Романо и многом другом. Он вновь ввел меня в дела мира римских художников и папского окружения, между которыми я не вижу большого различия. Мой друг входит в состав папской свиты. Я же вновь вернулся к поэзии...

С какою гордостью головку обвивая.

На кудрях золотых красуется венок.

И каждый вдетый в волосы цветок

Быть первым норовит, чело лобзая.

Стан тонкий платье облегает,

Скрывая грудь и складками спадая.

А златотканая наколка кружевная

Ланиты, шею лебединую ласкает.

Но пуще всех довольна лента расписная.

Ей выпала такая благодать

Груди касаться день-деньской.

На чреслах поясок задумался, мечтая:

"Хотел бы век ее в объятиях сжимать".

Что натворили б руки, останься ты со мной!

Болонья, декабрь 1506 года.

* * *

Сколько ни предупреждал я своих домашних, чтобы они не слушали болтовню Лапо и Лодовико, мой отец не только не внял моим советам, но в своем последнем письме встает даже на защиту этих каналий. Он особенно ратует за Лапо - этого пройдоху, который ловко скрывает свое коварство под личиной робкого добряка. Поначалу он мне казался воплощением самой добродетели, пока я не раскусил его и не прогнал прочь. Но ему удалось сманить с собой Лодовико, на которого я так рассчитывал как на умелого литейщика. Я особливо надеялся на его помощь, когда настанет черед отливки статуи в бронзе. Со мной остался один лишь молодой слуга из местных, который следит за домом, где я поселился. Мне позарез нужны подмастерья взамен Лапо и Лодовико.

Я относился к этим канальям как к родным братьям. В те немногие разы, когда папа заходил ко мне, чтобы посмотреть, как продвигается работа над статуей, я никогда не отсылал их прочь. Они постоянно присутствовали при наших беседах, а затем хвастали своим знакомством с Юлием II и рассчитывали на услуги, которые он им непременно бы оказал. Но они стали вытворять несусветное. Лапо ежедневно обворовывал меня, когда я отсылал его за покупками для дома и для работы.

Теперь мой отец выгораживает обоих дружков, выговаривая мне, словно я в чем-то провинился перед ними. Видать, они немало наговорили ему обо мне. Как же неумно ведет себя мой "достопочтеннейший родитель"! Ему бы следовало тотчас выставить их из нашего дома, едва они начали поносить меня. А он с интересом выслушивал их сплетни, тем самым доставляя им незаслуженное удовольствие.

Родители часто несправедливы в отношении своих детей, и мой папаша не являет собой исключение. В нем глубоко укоренилось непонимание всего, что касается меня. Причем это началось с той поры, когда я самостоятельно стал работать. Как бы мне хотелось сказать ему сейчас, что уважение между отцом и сыном должно быть обоюдным.

А тем временем Лапо и Лодовико распускают порочащие меня сплетни. Чтобы как-то оградить себя, я вынужден был написать Баччо д'Аньоло и Граначчи *, подробно сообщив им о проделках этих каналий. Порукой мне будут мои флорентийские друзья, а не отец. Вот как складываются дела в нашем доме, где оба клеветника обрели себе верных союзников.

* Граначчи, Франческо (1469-1543) - флорентийский художник, друг Микеланджело.

Во всей этой истории с Лапо и Лодовико я вижу что-то порочное. Постараюсь пояснить свою мысль. Лапо поведал моему отцу, что якобы я вел себя "странно" по отношению к нему. Мои странности касаются одного только меня, принося мне некоторое удовлетворение. Я живу ими, но ревностно храню их в тайне. Не знающие моей натуры злопыхатели начинают называть эти странности "причудами" и "безумством", что в конце концов вредит только мне одному.

Помню, как-то несколько недель назад мы остались с Лапо вдвоем в мастерской. Я приказал ему раздеться. Лапо поначалу заартачился, а затем спросил:

- С какой стати я должен сейчас раздеваться?

Его вопрос не был уж столь глуп. Но я был охвачен одной идеей, которую мне тут же хотелось воплотить в восковой модели. Перед глазами было крепкое, мускулистое тело, и мне не терпелось вылепить нужную форму.

- Раздевайся и стань поодаль! - приказал я ему и указал обычное место в углу мастерской.

Хныча, он стал раздеваться. Оставшись нагишом, он вдруг начал озираться вокруг и странно хихикать, отчего мне стало не по себе.

Не знаю уж, что ему взбрело в тот раз в голову. Помню только, что в ответ на его идиотское хихиканье я сказал ему пару слов, от которых, как говорится, мурашки могут выступить на теле. Услышав громкое ругательство на чистейшем флорентийском жаргоне, Лапо враз прекратил гоготать и присмирел, оставаясь в той позе, как мне хотелось. Но с того дня меня оставил созданный мной образ серьезного юноши.

Я всегда подыскиваю себе молодых подмастерьев, наделенных приятной наружностью, что тоже мне вменяется в вину как моя очередная "блажь". Но что я могу с собой поделать? Мне действительно приятно окружать себя здоровыми и красивыми молодыми людьми. Я постоянно влюбляюсь в красивые формы, и только они в основном меня интересуют. Где бы я ни оказался, даже в самых злачных местах, неизменно тянусь к молодежи. Впервые я увидел Лапо в квартале Сан-Николо на том берегу Арно. Лодовико я встретил в Сан-Фредьяно, а молодого болонца разыскал на городском рынке. Помню, как он выступал, словно истинный Аполлон, с чистыми ясными глазами и смуглым лицом. Он нес на плече корзину с каштанами, потупив взор. Это был идеал человеческой красоты, который мне тотчас же захотелось запечатлеть...

Можно было бы порассказать и о других моих странностях и напомнить о них отцу. Но с ним никогда ни о чем не договоришься. Добавлю, однако, что Лапо и Лодовико не только обворовывали меня и постоянно требовали невозможного, но и вдобавок старались приписать себе плоды моих трудов. Эти канальи настолько обнаглели в Болонье, что стали распускать слухи, будто они делают статую папы. Вот до чего дошли оба дружка.

На днях получил письмо от брата Буонаррото, в котором он просит меня удовлетворить просьбу Пьеро Орландини. Тому, видите ли, хочется, чтобы я заказал для него лучшему болонскому ювелиру дакскую шпагу. Неужели во Флоренции перевелись былые умельцы?

Мне предстоит также отговорить другого моего брата, Джовансимоне, от приезда в Болонью. Я уже отписал ему, что живу, терпя неудобства, в одной комнате с другими людьми, а посему не в состоянии принять его должным образом. К тому же у меня нет ни лишней постели, чтобы устроить его на ночлег, ни времени, чтобы заниматься им. Уж если ему так не терпится обзавестись лавчонкой за счет моих сбережений, то пусть повременит по крайней мере месяца четыре.

В эти дни папа мрачнее тучи. Вижу, как тревожные мысли терзают его и тяжелая тень легла на его чело после того, как сюда дошли неприятные вести из Венеции. Поговаривают, что французский король намеревается вынудить папу оставить занятые им провинции. Говорят также о намерении противников созвать в Пизе Вселенский собор, дабы низложить Юлия II. Словом, надвигается буря. А здесь волнения обостряются с каждым днем, чему способствуют подосланные эмиссары изгнанных правителей Бентивольо, а также сторонники венецианцев и французов. Опасность подстерегает чужестранца в Болонье на каждом шагу. Февраль 1507 года.

* * *

Работа, за которую берешься порою с неохотой, в конце концов может увлечь. То же самое случилось и со мной, когда я вынужден был принять заказ на изваяние статуи Юлия II. Принялся я за работу скрепя сердце, а ныне замечаю, что она все более захватывает меня, словно речь идет о самом главном творении в моей жизни. Живу теперь лихорадочной жизнью, испытывая небывалый прилив сил и творческое волнение, как в дни работы над статуей Давида. Ниша над порталом собора св. Петрония оказалась более значительной по размерам, нежели я ранее предполагал. Мне предстоит заполнить эту зияющую пустоту над просторной соборной площадью. Вот где я помещу моего сидящего героя колоссальных размеров.

Едва я осознал возможность создания монументального произведения, мое отношение к заказу папы Юлия резко изменилось. Вот тогда-то у меня и возникла окончательная идея относительно будущей скульптуры. С увлечением работаю над слепком, стараясь изобразить сильного волевого человека, гораздо моложе годами папы Юлия и внешне мало на него похожего. Я замыслил образ освободителя наших народов. Еще во Флоренции, прогуливаясь в садах Оричеллари, я не раз задумывался над необходимостью скорейшего избавления Италии от жалкой горстки правящих ею больших и малых тиранов. Помню, как кое-кто даже ратовал за скорейшее появление такого человека, пусть даже отпетого разбойника, который смог бы принести избавление, и его сразу признали бы освободителем. Если Юлию II удастся довести до победного конца свои усилия по изгнанию всех тех, кто держит Италию раздробленной, его деяния повсюду будут с радостью поддержаны. Хотя я придерживаюсь республиканских взглядов, от души желаю папе успеха в его начинании. Знаю, как далеко нацелены его планы. Он уже посматривает на Ломбардию и Венецию. Но мне известно также, что свергнутые им князья молят Францию о помощи.

Время рождения моей статуи освободителя мало благоприятствует занятию искусством. Все вокруг так зыбко, неустойчиво, и каждый момент могут произойти любые перемены. Но если хорошенько разобраться, то именно такая обстановка вынуждает к решительным действиям всякого, кто взялся за дело освобождения порабощенных народов.

Ничто не ускользает из поля моего зрения: слухи и крамольные призывы, козни врагов и надежды страждущих. Нынешнее смутное время я пытаюсь отобразить в фигуре сурового человека, готового встать во весь рост. Всем своим видом он предупреждает о нависшей опасности и десницей грозит тиранам. Эта скульптура будет так непохожа на традиционное изображение благословляющего порфироносца. Я мыслю себе совершенно иной образ. Мой освободитель предстанет человеком, охваченным земными страстями, способным увлечь за собой массы...

То, что я вынужден облачить его в сутану, ничего еще не значит. Конечно, я предпочел бы видеть его лишенным всяких облачений. Однако папа, изображенный нагишом, вызвал бы бурю протеста, и статую забросали бы камнями. Как мне хотелось бы видеть во весь рост обнаженного освободителя, наподобие того воображаемого героя, который должен еще явиться...

* * *

И на сей раз мне не удалось встретить в Болонье художников, склонных принять меня в свою среду или по крайней мере относиться ко мне без зависти и неприязни. Болонья так и осталась такой, какой я впервые узнал ее, будучи гостем Альдовранди, - ретивой и замкнутой в себе. Местные художники с болезненной подозрительностью относятся ко всякому пришельцу, опасаясь за свои привилегии, хотя после изгнания Бентивольо лишились своих меценатов. Когда им приходится оценивать чужую работу, то без иронии тут не обходится. Я сам стал очевидцем такого отношения. Ко мне в мастерскую недавно заявился Франча *, пожелавший посмотреть на статую. На прощанье он высказал о моей работе несколько слов, прозвучавших вызывающе, но я в долгу не остался, высказав мнение о нем самом. В его суждениях я почувствовал неприязнь и высокомерие. И хотя он считается первым мастером среди болонских художников, я не собираюсь ни в чем ему уступать.

* Франча, Франческо Райболини (ок. 1450-1517) - болонский живописец, испытал влияние Перуджино, вел переписку с Рафаэлем. ("Св. Стефан", галерея Боргезе, Рим; "Пьета", Национальная галерея, Лондон.)

Франча слывет здесь человеком веселым и, насколько я могу судить, балагуром и острословом. И на сей раз, расставаясь со мной, он признался, что люди на его картинах получаются гораздо хуже, чем в жизни. По правде говоря, я не понял смысла его слов и после его ухода расхохотался. Но сегодня я понял, в чем дело, когда встретился с его сыном - молодым человеком, одетым с иголочки, как знатный синьор.

- Мой отец прислал меня сюда поприветствовать вас.

Это было поистине прекрасное видение. Мне показалось, что даже серые стены мастерской оживились и заулыбались, а у меня тут же поднялось настроение. Этого юношу по праву можно считать лучшим творением Франча.

Красота всегда сочетается с грацией, и в то же время она приносит окружающим радость. И сын болонского мастера - это поистине источник радости, которой так и светятся его лучистые глаза.

- Мой отец хотел бы завтра навестить вас, маэстро, чтобы показать вам свои рисунки.

Я вдруг почувствовал, как своими словами этот юноша разом развеял все сплетни и предвзятость, вставшие стеной между мной и его отцом. Характер мой таков, что, отдавая должное красоте, я тут же становлюсь податливым и способен даже изменять своим привычкам. Весь сегодняшний день прошел под впечатлением несравненной красоты сына художника Франча. Как же должен быть счастлив мастер, создавший подобный шедевр!

Закончу описание этого дня сообщением, которое меня очень огорчило. Мне стало известно, что завтра Юлий II отбывает в Рим в сопровождении своих приближенных, среди коих и мой друг Джульяно. Врачи, кажется, настояли, чтобы папа незамедлительно покинул Болонью, поскольку здешний "нездоровый" климат крайне вреден для его подточенного болезнью организма. Ко всему прочему, здесь объявилась чума, а посему лучше всего подальше держаться от Болоньи. Город объят нескончаемыми волнениями, которые подогреваются недругами Юлия II, и здесь царит голод...

Несмотря ни на что и невзирая на усталость, продолжаю трудиться денно и нощно над изваянием. Мое единственное сейчас желание - это поскорее завершить работу. Сплю и вижу тот час, когда смогу наконец покинуть Болонью. У меня такое ощущение, что земля начинает гореть под ногами.

Тем временем мой братец Джовансимоне продолжает докучать мне своим желанием приехать ко мне погостить. Странная блажь, словно Болонья - рай земной. Видимо, он не знает, что за чужестранцами шпионят тайные агенты, которых не замечаешь, но ими кишит весь город. Возможно, ему неведомо также, что Болонья живет по законам военного времени. Горе тому, кто хоть словом обмолвится о голоде, чуме или предстоящем отъезде папы. Нельзя вслух говорить и о венецианцах, ломбардцах, французах. Более неподходящего момента для приезда сюда не сыщешь. Уж не знаю, какую причину отыскать, чтобы разубедить моего брата.

Забыл упомянуть, что папа назначил своим легатом * в Болонье кардинала Сан Витале, которого я давно уже знаю. Здесь он слывет человеком решительным и смелым. Видимо, нужно обладать недюжинными способностями, чтобы быть назначенным папским легатом в столь суровое время.

* Легат - папский посланник, который может отстранять от должности епископов и осуществлять полную юрисдикцию по отношению ко всем прелатам в пределах определенной территории.

Всякий раз, когда мне случается стать очевидцем сложных перипетий, в которые вовлечены народ, правители и честолюбивые политики, я начинаю забывать, что я художник, и уподобляюсь летописцу, наподобие тех, что в былые времена скрупулезно отмечали происходящие на их глазах события. В любом случае я чувствую нерасторжимую связь с народом, а посему считаю своим долгом жить его интересами. Не понимаю художников, укрывшихся в своих мастерских и не замечающих бурлящей вокруг жизни.

* * *

Буонаррото пишет, что шпага пришлась не по вкусу Пьеро Орландини. Сожалею, что занимался этим делом. Видимо, сей господин побоялся выглядеть смешным, прогуливаясь по Флоренции со столь дорогим оружием. Отпишу брату, чтобы он предложил шпагу Филиппо Строцци. Люди, мнящие себя синьорами, не должны носить ценные украшения. Но оставим их в покое.

Статуя папы Юлия близка к завершению. Чувствую, что силы мои на исходе, и работаю на последнем дыхании. Лишь бы поскорее покончить с делом, мешающим моему возвращению во Флоренцию. Желаю, чтобы схожесть изваяния с оригиналом была как можно менее значительной. Особенно много времени отнимает работа над лицом статуи. Придавая изваянию Юлия II героический характер, хочу, чтобы "папские" черты могли лишь только угадываться. Кроме того, мой герой должен предстать как освободитель. Правда, пока не знаю, посчастливится ли папе Юлию снискать себе лавры освободителя, ибо события развиваются не в его и не в нашу пользу.

На этих днях меня дважды посетил папский легат, отметивший, что "изваяние мало походит на его святейшество". Все это явно некстати и вынуждает искать неприемлемые для меня решения, а быть может, даже нелепые.

День отливки уже не за горами. А мне все еще не удалось отыскать в Болонье литейщика, способного справиться с моим заданием. Думаю обратиться к первому герольду Флоренции, прося его прислать мне на подмогу к нужному сроку первого литейщика республики. Знаю, что зовут его Бернардино. Он настолько преуспел в своем деле, что по мастерству ему нет равных во Флоренции. Имея его под рукой, я буду спокоен и уверен, что отливка статуи удастся на славу. У меня нет необходимого опыта, а Бернардино - мастер своего дела.

* * *

Растет недовольство болонцев политикой Ватикана. В городе то и дело вспыхивают беспорядки. Низы протестуют против притеснений и непосильных поборов, которыми их обложил папский легат. В кругах, близких к правительству, да и всем в Болонье, известно, что, пользуясь неограниченной властью, легат преумножает поступления в казну, которые расходуются далеко не по назначению. Могу даже утверждать, что он явно злоупотребляет властью, дабы нанести ущерб делу, начатому Юлием II. Легат творит свои беззакония при молчаливом попустительстве своих приближенных, которые не смеют даже пикнуть.

Юлий II явно просчитался, вручив бразды правления Болоньей человеку, которого никак не назовешь праведным и честным. Видать, бес его попутал, когда он решил назначить своим легатом этого кардинала, напрочь лишенного совести. Достаточно взглянуть, как он появляется на людях. Дворец он покидает только в сопровождении многочисленной охраны, вооруженной до зубов. И если его не прогонят с занимаемого поста, могут произойти непоправимые бедствия. С той поры, как он оказался у кормила власти, ему удалось лишь восстановить против себя всю Болонью, да и породить ненависть к Юлию II. Уверен, что папа ничего не ведает о произволе, творимом здесь его ставленником. Я даже подумываю сообщить ему обо всем происходящем, дабы он принял надлежащие меры в интересах всех честных людей.

Я не в состоянии отгородиться от окружающей меня жизни. Я уже говорил об этом и вновь повторяю. Внимательно слежу за происходящими событиями, стараясь ничего не упустить. Положение становится все более невыносимым. Многие помалкивают, опасаясь, что их уничтожат, если они осмелятся говорить правду. Я же не боюсь приспешников папского легата и заявляю, что непременно сообщу папе о действиях его наместника, особенно о том, как он расправляется с простыми горожанами и крестьянами. Не считаю себя соглядатаем, да и ничьим наушником никогда я не был. Но беззакония не терплю. Все люди должны жить в мире и спокойствии. Не пристало им подвергаться глумлению и терпеть нужду по прихоти алчного легата. Придя в эти края, мы принесли голод и чуму. Мне кажется, что всему есть предел. Уже одного этого достаточно, чтобы положить конец деяниям кардинала.

Тружусь много, но уйма времени у меня уходит на писание писем. Пишу слишком много, попусту растрачивая драгоценное время, которое мог бы с толком посвятить работе над статуей. Но самое главное, садясь за письма, начинаю испытывать смятение. Сегодня причиной тому было самоуправство папского легата, а назавтра таковой могут стать неурядицы в моей семье.

Со дня на день ожидаю с нетерпением приезда Бернардино, литейных дел мастера. Пока испытываю нужду в металле, занимаясь его поисками, где только можно. Но он словно исчез во всей округе. А мне во что бы то ни стало нужно запастись им в достаточном количестве. В случае необходимости прикажу снять колокола с церквей.

* * *

Приказал никого ко мне не допускать в мастерскую. Должен работать как вол, до изнеможения. Никого не хочу видеть или выслушивать чью-либо болтовню. Тем более мне не до Франчи, который вчера вновь заявился, чтобы разузнать кое-что о Рафаэле. Но мне ничего нового не ведомо о маркизанце. Знаю только, что он во Флоренции и много работает. Оказывается, Франча пишет или уже написал автопортрет и намеревается направить его в дар Рафаэлю, с которым связан "более чем братской дружбой". Но я даже не поинтересовался причиной такой дружбы, ни тем, где и когда он познакомился с молодым живописцем из Урбино. Под конец встречи я сделался нем как рыба, надеясь, что он наконец поймет, насколько я занят. Видимо, до него все же дошло, что мне не до разговоров.

Не исключено, что Франча заходил ко мне, дабы поглазеть на статую, ибо человек он крайне любопытный. Но если такова была главная причина его визита ко мне, то смею заверить, что домой он вернулся не солоно хлебавши. Более мне нечего добавить к сказанному.

* * *

Отливка статуи не удалась. Я вне себя от отчаяния. Такое ощущение, словно голова моя раскалывается на куски. Литейных дел мастер, на приезд которого я возлагал такие надежды, оказался не на высоте. Видимо, он мастак отливать одни только пушки для нашей республики. Не дождавшись, пока металл полностью расплавится, мастер Бернардино залил его в форму. Нетрудно вообразить, каков был исход дела.

Не перестаю думать об отце. Бедняга изрядно переволновался и все просил меня сообщить точный день отливки статуи. Он даже заказал молебен в церкви Сан-Лоренцо, истово молясь за успех моего дела. И как назло, такая неудача. Но я все же написал ему, умоляя не отчаиваться, ибо отливка могла получиться гораздо хуже.

В помощи Бернардино я более не нуждаюсь и отсылаю его назад во Флоренцию. Один попытаю счастья при повторной пробе.

Никак не могу понять, за что злой рок преследует меня? Надо же было такому случиться, что даже знающий мастер недосмотрел и загубил статую. Планы мои рухнули, и все труды и старания пошли насмарку. Придется теперь, как отшельнику, запастись терпением и начинать все сызнова: проворно загрузить печь, вновь варить металл, чуть ли не зажаривая себя заживо, а главное, верить в успех, уповая на волю божью.

Если несчастья меня не оставят, я сам превращусь в бронзового истукана. Вот уж когда повеселятся здешние канальи и злопыхатели в Риме, которые так злорадствуют при любой моей неудаче. Июль 1507 года.

* * *

Здесь упорно ходят слухи о готовящемся заговоре и предстоящем возвращении изгнанных правителей Бентивольо. Если переворот сейчас действительно произойдет, когда болонцы почти не скрывают своей неприязни к папе, то мне несдобровать.

Меня все еще не оставляет мысль оповестить Юлия II о том самоуправстве, которое его легат чинит в городе и округе. Но если прямо обратиться к папе, то мое письмо может до него не дойти, будучи перехваченным заинтересованными лицами. Не исключено, что оно может попасть в руки самого легата или застрять в пути, поскольку адресованные папе послания вызывают повышенный интерес. Известно также, что письма частных лиц к папе неизменно распечатываются и уж тогда не одна сотня глаз с жадным любопытством знакомится с их содержанием... Так что заблуждаться на сей счет не приходится.

Придется, видимо, довериться влиятельному, но малозаметному в здешних краях человеку, который, ознакомившись с моим посланием, взял бы на себя труд лично вручить его Юлию II. Среди таких знакомых мне лиц можно было бы положиться на Франческо Алидози, кардинала Павии. Считаю своим долгом предпринять какие-то действия, дабы положить конец произволу папского легата и его присных. Никто не приносит столько бед здешнему населению, как он. И его ненавидят лютой ненавистью, как никого другого. Сидеть сложа руки, пока этот господин, злоупотребляющий доверием папы, вершит свое грязное дело, и боязливо помалкивать, словно воды в рот набрав, - это не что иное, как трусость, с которой я не могу мириться.

Однако в эти дни я не в силах вплотную заняться таким делом, ибо работа над статуей папы поглотила меня в полном смысле слова. Нахожусь я в состоянии какого-то экстаза. Мой облик изменился до неузнаваемости, все тело покрыто ожогами и струпьями. Изо дня в день бьюсь над бронзовой отливкой, которая на сей раз, кажется, удалась на славу. Когда статуя будет окончательно готова, все мои соперники вынуждены будут поумерить свой пыл и гонор.

Жара стоит несусветная. Нетрудно вообразить, что со мной стало от изнурительного труда, духоты и усталости, накопившейся за последние месяцы. Я вконец измотан, не знаю ни отдыха, ни покоя, сплю мало, даже не раздеваясь, а ем только тогда, когда вспоминаю о еде. Наступила середина беспокойного августа 1507 года.

* * *

Написал сегодня письмо для кардинала Павии, в котором прошу его собственноручно вручить папе мое послание, сохраняя все в строжайшем секрете. Написал - и словно освободился от груза, камнем лежавшего на сердце. Что ни говори, а живущие здесь люди нуждаются в неотложной помощи. Для большей уверенности в успехе моего начинания адресовал письмо на имя моего брата Буонаррото, который лично вручит послание в руки Франческо Алидози, кардинала Павии.

Запечатав написанное письмо, я ощутил вдруг пустоту и, чтобы заполнить ее чем-нибудь, вышел из дома. Давно уже не испытывал такого чувства легкости и спокойствия... Проходя по соборной площади, остановился перед фасадом св. Петрония, чтобы вновь полюбоваться великолепными изваяниями, которыми украсил портал мастер Якопо, сын ювелира из Куэрча-Гросса, укрепленного городка близ Сиены. Своими творениями он показал болонцам, на что способны тосканские ваятели. Уверен, что моя статуя достойно завершит начатое им дело. Мы с Якопо делла Куэрча * навеки оставим память о себе на фасаде главного болонского собора, хотят этого или не хотят местные наглецы и завистники.

* Якопо делла Куэрча (ок. 1374-1438) - скульптор, перешедший от отвлеченной условности готической традиции к гармоничным композициям, передающим драматизм реального мира. Оказал влияние на Микеланджело (рельефы на библейские темы на фасаде собора Сан-Петронио, Болонья; надгробие Иларии дель Карретто, собор, Лукка; мраморная купель в Баптистерии, Сиена).

Кстати, о моей статуе. В последние дни без устали полирую ее, особенно там, где отливка дала некоторые изъяны. Никогда не предполагал, что это занятие столь трудоемко и требует поистине ювелирной точности.

* * *

Этот день, которого я ожидал с таким нетерпением, наконец настал. День еще одной победы, одержанной мной над соперниками. Полная победа, которой я добился благодаря неустанному труду, сметая все, что мешало мне на пути к намеченной цели: злопыхательство, козни соперников, зависть, непонимание. Но победа досталась ценой нечеловеческих усилий. Думаю, что, кроме меня, никто не смог бы ее одержать. Вряд ли кто иной устоял бы в этой схватке, когда за горечью первой неудачи последовали волнения, связанные с повторной отливкой, и нескончаемый изнурительный труд. Никто не выдержал бы такого испытания, да и мои недруги со дня на день ждали моей погибели...

Все это так живо припомнилось мне вчера, когда мой гигант был поднят и установлен в нише фасада св. Петрония. Я стоял и испытывал удовлетворение, доставшееся мне дорогой ценой. Ведь я не работал, как все прочие мастера, задающиеся лишь целью создать обычное произведение искусства и не помышляющие ни о чем другом. Нет, я был вынужден трудиться, словно на поле брани, и во что бы то ни стало победить.

Если говорить о гордости или, скажем, самолюбии, то такого добра во мне хоть отбавляй. Да разве дело в гордости или подспудном самолюбии, не терпящем превратностей судьбы? Скорее всего, виновен в этом мой собственный гений, который каждодневно порождает во мне бойцовский дух и заставляет подходить к любому новому творению как к битве не на жизнь, а на смерть. Все дело в нем - главном спутнике моей жизни. Амбиция, гордость, желание всегда побеждать были бы лишь обычным проявлением характера, если бы над ними не довлел мой гений. Оказавшись в привычной среде, он тут же взрывается и увлекает меня за собой. Мне доподлинно известно: его конечная цель - мое постоянное утверждение в искусстве.

Но сегодня мне хотелось бы сказать о другом. Колокольный звон, трели труб, веселые крики праздничной толпы - все смешалось по случаю открытия моего творения для всеобщего обозрения. А вечером был праздничный фейерверк. Народ ликовал и веселился, словно у него нет иных забот. А назавтра от праздника не останется в памяти следа, и на статую Юлия II будут смотреть со страхом и ненавистью. К сожалению, все в нашей жизни предается забвению...

Едва родившись, каждый обречен.

Недолог век его, и вскоре

Он солнцем будет в прах испепелен.

Уносит смерть и радости, и горе,

И наши мысли, и слова. Уж такова людская доля!

А предки, коих чтим, не боле

Чем тень или развеянный по ветру дым.

Вот перед ними мы стоим.

Они, как мы, любили и страдали.

А ныне от былых страстей, печали

Лишь холмик выжженной земли

У всех дни жизни сочтены.

Их очи видели когда-то белый свет,

Теперь пусты глазницы и страшны.

В них тьма и холод, жизни нет.

Пред бегом времени все смертны и равны.

Февраль 1508 года.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рим, апрель 1508 года.

Когда после стольких забот и треволнений я оказался в своей флорентийской мастерской, теша себя надеждой взяться наконец за незавершенные работы, из Рима пришел приказ немедленно возвращаться к папскому двору. На сей раз пришлось подчиниться, отказавшись даже от лестного предложения Содерини изваять еще большую статую, чем Давид. Дабы скорее вернуться в Рим, я немедленно прервал переговоры с владельцами каменоломен в Карраре о поставке мрамора. Воспоминание о встрече с папой в Болонье было еще столь свежо в моей памяти, что мне никак не хотелось повторения этой сцены.