Дневник Микеланджело Неистового

Чем более работа продвигается, тем более я убеждаюсь, насколько верен избранный путь, которому и буду следовать. Моя живопись современна, как, впрочем, современен любой мыслящий человек, живущий интересами своего времени. Не допускаю никакой мишуры в искусстве, ибо она мало что значит в жизни человека. Не верю в живопись, которая пленяется атласом, бархатом и драгоценными каменьями. Такая живопись не в силах помочь человеку познать самого себя и суть его бытия, ибо она отвлекает его от окружающей жизни с ее нуждами и интересами. Художники, заостряющие свое внимание на роскоши тех, кто лишен чувства простоты, прячут от нас подлинный облик человека и дают неверное представление о жизни общества.

Чтобы не иметь ничего общего с таковыми и подалее держаться от живописи, плененной суетой нашего века, я исповедую искусство, цель которого - выражать сущность человека. Пусть меня корят за неумение создавать богобоязненные образы для набожных людей. В ответ на подобные обвинения я отвечаю, что творю для всех людей и меня интересует только человек во плоти, а остальное не трогает мое воображение.

Утверждая этот взгляд на искусство и желая добраться до самой его сути, как и до сути самого бытия, я отказался от жалкого детского подражательства жизни. Долой фальшь и сюсюканье в искусстве! Долой все то, что искажает сущность человека и его бытия! Мы не нуждаемся в добрых наставлениях наших всезнающих мастеров. Научимся же наконец сами выражать подлинную сущность человека и понимать его...

Любой, о донна, истинный ваятель,

Желая чей-то облик в камне воплотить,

Стремится лишнее из глыбы удалить

И вырвать замысел из каменных объятий.

И точно так же доброе начало

Нам должно вызволить из скорлупы

Житейских мелочей, обид и суеты,

Чтоб плоть его пред нами в наготе предстала.

К тебе душой стремлюсь я. Где ты?

Придай мне силы, вразуми,

Как выбраться из плена тщеты!

Как бы хотелось, чтобы все мастера прониклись таким сознанием, хотя дело это непростое. Куда вольготнее забавляться игрой в искусство. Оно спокойнее и доходнее. А ведь все воспитаны на преклонении перед искусством, на верности старым добрым традициям. И боже упаси отступить от них! Но я все же хочу спросить: как сочетаются благочестивые мадонны, которые создаются в римской мастерской Рафаэля, с образом жизни мастера? Меня интересует и другое: верно ли, что из его мастерской выходят непристойные рисунки на потребу самым низменным вкусам?

Могу с гордостью признать, что храню верность собственным принципам. И пусть мои фрески в Сикстине раскроют подлинную сущность моих принципов для всех тех, кто отрицает или страшится их. Одного желаю, чтобы именно этим воззрениям более всего повезло в искусстве.

Война всколыхнула души и в Риме. Мне не раз приходилось видеть толпы возбужденных людей, а иногда даже и уличные беспорядки. На днях произошли стычки с властями, в которых принимали участие простолюдины, подстрекаемые уличными предводителями. Но в самом Ватикане эти волнения незаметны.

Сегодня отправил письмо Буонаррото, напомнив ему, что он, остальные братья, наш отец и все они, вместе взятые, живут во сто крат лучше меня. Необходимо почаще напоминать об этом моим домашним, ибо у них память слишком коротка.

* * *

Ходит слух, что папа оставил Болонью, а герцог Урбинский бежал из Эмилии после исчезновения кардинала Алидози. Кажется, испанцы вышли из игры, а тем временем папское войско беспорядочно бежит на юг под натиском наседающих французов под предводительством Тривульцио *. Порою здесь можно услышать самые невероятные слухи. Например, некоторые божатся, что герцог Урбинский собственноручно заколол в Равенне папского легата Алидози, обвинив его в измене. Не могу поверить, чтобы кардинал изменил Юлию II. Ведь Алидози - один из самых преданных друзей папы. Помню, как года два назад в Риме Рафаэль писал его портрет *. У меня до сих пор перед глазами этот высокий сухопарый прелат с четкими чертами лица и волевым взглядом вопрошающих глаз.

* Тривульцио, Джанджакомо (1441-1518) - маршал на службе Миланского княжества, а затем французских королей.

* ...Рафаэль писал его портрет - находится в музее Прадо, Мадрид (ок. 1511).

Тем временем Медичи сеют крамолу во Флоренции против республики, полагаясь на испанцев, которые вот-вот должны вторгнуться в Тоскану. Говорят, что во многих наших городах появились воззвания, извещающие о предстоящем созыве в Пизе Вселенского собора, в котором примут участие кардиналы, отколовшиеся от Юлия II. Эти вести доподлинно отражают царящий ныне по всей Италии хаос, последствия которого все мы начинаем ощущать.

Постоянные мысли о бедствиях войны глубоко печалят меня. Но в то же время напоминают мне, что прежде всего я человек, а затем уж художник. Однако оба они составляют во мне единое целое и стремятся полнее себя выразить. В той же Сикстинской капелле я выступаю как художник и человек. Мои гражданские чувства и мысли, мой художнический дар и умение - все это отражено в плафонных росписях. Это дано увидеть и понять только тем, кому не чужды страдания народа, зажатого в тисках войны.

На днях я закончил сцену сотворения человека. Обнаженный, он почти распростерт на голой земле, а парящий в небесах создатель вдыхает в него жизнь, касаясь своей дланью...

Кто создал целое, тот сотворил любую часть.

И, выбрав лучшую из них,

Явил творенье рук своих,

Искусства дивного пленительную власть.

Впервые появившийся на свет человек вроде бы предвидит, что его ждет в жизни. Протягивая руку создателю, он, кажется, не собирается порывать с землей, из которой рожден. Весь его облик полон грусти, а сам он вряд ли еще понимает смысл и значение дарованной ему жизни. Он наделен богатырским сложением, и от самой его фигуры веет героическим. Он человек, а посему его ждут трудности и лишения. Новорожденный предстает перед создателем и себе подобными в естественной первозданной наготе. Нет даже фигового листка, прикрывающего его мужское естество, - еще один признак, осуждающий наше лицемерие. Человек одинок. Вокруг него нет деревьев, растительности или чего-либо другого, что могло бы отвлечь внимание зрителя, смотрящего на перворожденного из реальности собственного бытия. Он силен лишь собственными мускулами и жизнью, которую был вынужден принять, дабы вырваться из небытия. Пока его единственная спутница - земля, на которой жизнь не существовала до его появления. Вот отчего он одинок. Но этот человек не вызывает еще жалости, ибо он силен. Вскоре он поднимется во весь рост и начнутся его муки мученические.

Мне еще предстоит написать сцены, в которых господь бог отделяет твердь от воды и сотворяет светила. Под конец изображу отделение света от тьмы, и мой труд будет завершен.

* * *

Вчера, 12 июня, папа Юлий возвратился в Ватикан после почти десятимесячной отлучки. Все это время он провел в Болонье, чтобы быть ближе к местам боев против французов. Брошенный испанцами и венецианцами и потерявший почти все войско, Юлий II вернулся в Рим больной и изможденный, но, видимо, не утративший решимости бороться до конца, дабы изгнать французов из Италии. Говорят, что он вынашивает планы мести, желая со многими расправиться. Но возможно, это только слухи, поскольку здоровье его настолько расшатано, что вряд ли он сможет выехать из Рима. Папа потерял Болонью, а захват Феррары так и остался его несбыточной мечтой. В довершение ко всему отколовшиеся от него кардиналы съезжаются в Пизу на Собор, который должен низложить его. В ходе этой войны папа Юлий лишился многих друзей, среди коих был кардинал павийский Франческо Алидози, чья смерть от руки герцога Урбинского подтверждена.

Здесь говорят, что все с тех пор было против папы Юлия и его планам не суждено было сбыться. Римляне, сохраняющие папе преданность, встретили его с холодком. Кто же может быть из них доволен исходом кампании? В Ватикане, а особенно среди придворных, царит растерянность и все ходят с унылыми лицами. Двор утратил былую беспечность.

И все же папа счастливо отделался, поскольку король Франции приказал своим войскам не вторгаться на территорию, находящуюся под господством Ватикана. К сожалению, этот жест великодушия по отношению к церкви со стороны Людовика XII обернулся подлинной трагедией для Флорентийской республики. Видя, что французы прекратили наступление, испанские войска получили свободу действия и двинулись на Флоренцию.

Сегодня папа Юлий побывал в Сикстине, осмотрев перед этим росписи Рафаэля в соседних залах. Он долго разглядывал мои фрески, открытые для обозрения с прошлого сентября, когда я покинул Рим. Судя по выражению его лица, он остался доволен живописью, которая произвела на него впечатление. Пока папа находился в Сикстине, к нему вновь вернулось утраченное спокойствие. Возможно, в эти минуты он забыл об ужасах войны и утраченных землях, а может быть, вновь обрел себя.

И хотя я работаю теперь, полный веры в свое дело, меня не покидает беспокойство за моих домашних, которым во Флоренции грозит серьезная опасность. Беспокойство мое возрастает по мере продвижения испанских войск по нашим землям. Особенно боюсь за отца, которому уже немало лет, да и братья еще молоды и неопытны. Напишу им на днях, чтобы пока где-нибудь укрылись в надежном месте и не думали о расходах. Тут уж придется на все пойти. Жизнь и здоровье родни для меня дороже всяких денег. Сегодня День тела господня 1511 года.

* * *

Наступили дни торжества для Рафаэля. Он закончил расписывать один из трех залов, предназначенных под покои Юлия II. Вся ватиканская знать и придворные эрудиты смогли увидеть ею творение. Все в один голос считают его верхом совершенства, все находят, что новое произведение Рафаэля не идет ни в какое сравнение с другими подобными росписями, существующими в Риме. Всеобщее восхищение и похвалы восходят до небес, а сам Рафаэль расхаживает, пряча удовольствие под маской подлинной или деланной скромности, которая всегда ему присуща.

Тем, кто знает толк в живописи, нетрудно, однако, понять причину столь шумного успеха в свете и оценить достоинства и недостатки самого произведения. В этом зале Рафаэль написал фресками крупные сцены, следуя традициям флорентийской школы. Но я не вижу в них подлинного шага вперед в развитии нашей живописи. Молодой художник действует здесь робко и очень осторожно, хотя по изощренности таких мастеров мало в наше время.

Вот написанные им две сцены - "Диспут" и "Афинская школа". Что же сказать по их поводу? Я мог бы долго говорить, но, как мне кажется, в этом нет нужды. Там, где нет новизны и смелости, я вижу лишь стройность, красоту форм и увлеченность перспективой. Маркизанец явно перебарщивает, прибегая к помощи перспективы. Видимо, в "советчиках" он не испытывал недостатка, да и портретов написал немало, хотя особой необходимости в них не было. Зато на обеих фресках людская спесь запечатлена с поразительной силой. Немало известных мне людей изображено здесь с редкой точностью. И уж конечно, портреты эти изобилуют золотом, пышными одеяниями, выразительными позами.

При виде этих сцен у меня создалось такое ощущение, словно одержимые манией величия люди специально собрались здесь вместе, дабы себя показать и своей роскошью похвастать. Неужли роскошь и тщеславие способны возвысить живопись? Нет, все это меня не трогает, и маркизанцу никогда не удастся ввести меня в заблуждение. В следующий раз я ему открыто скажу об этом, где бы мы ни встретились. Скажу даже в присутствии папы Юлия, чей портрет он поместил рядом с алтарем в сцене "Диспута". Разве мог он упустить такой случай и не поместить портрет папы среди стольких изображений! В другой сцене маркизанец изобразил самого себя и Браманте.

Если глаза мне не изменяют, он даже позволил себе шалость изобразить и меня *, сидящим в одиночестве на ступенях лестницы. К этому одинокому человеку никто из остальных персонажей не проявляет никакого интереса; он сидит в уединении, забытый всеми, словно его мысли недостойны внимания. В отличие от толпящихся за его спиной людей, он одет кое-как, выделяясь убогостью своего одеяния.

Вне всякого сомнения, этот погруженный в думы человек - Микеланджело. Все остальные персонажи ведут друг с другом оживленные разговоры, но только не он. И здесь, как и всегда, я один на один с собственными мыслями. Мои идеи об искусстве и взгляды на жизнь никто не разделяет, ибо все остальные считают меня безумцем и человеком ершистым. Ну что же, маркизанец неплохо задумал, изобразив меня одного на переднем плане. Так меня всяк безошибочно узнает. Но одиночество меня не удручает, и этот портрет правильно выражает мое состояние. Я на нем вполне похож на себя, да и задумка верна.

Рафаэль изобразил также и Леонардо *, который заметно выделяется со своей пышной бородой среди прочих ученых мужей "Афинской школы". Он идет с серьезным видом и оживленно разговаривает с собеседником. Я бы даже сказал, что он занимает привилегированное положение, будучи изображенным в центре всей композиции. Думаю, когда Леонардо окажется в Риме, ему будет приятно увидеть столь щедрое проявление к себе почтения со стороны маркизанца.

* ...позволил себе шалость изобразить и меня - Рафаэль изобразил Микеланджело на фреске "Афинская школа" в образе Гераклита, древнегреческого философа-материалиста, одного из основоположников диалектики, отдав тем самым дань уважения мастеру. Фигура Гераклита отсутствовала в подготовительном картоне и была написана Рафаэлем в последний момент.

* ...Изобразил также и Леонардо - Рафаэль изобразил на фреске "Афинская школа" Леонардо да Винчи в образе древнегреческого философа Платона.

Но я еще не все сказал. Более того, мне кажется, я несколько увлекся чисто внешней стороной "Диспута" и "Афинской школы". Не скрою, Рафаэль прекрасно справился с задачами симметрии и перспективы. Но что означают сами по себе симметрия и перспектива, как не подручное средство для достижения стройности произведения? Рафаэль нуждался в поводыре, и таковым оказались для него общепринятые правила. Однако, сослужив ему службу, они подавили в художнике стремление к свободе выражения. Вот отчего обе его фрески отмечены печатью спокойствия и соразмерности. Все в них устремлено к единой точке: и персонажи, и архитектурные детали, и даже изображенные облака. А человеческое чувство проявляется чисто формально, ибо его суть подавляется законами геометрической перспективы.

В верхней части сцены "Диспута" Рафаэль, не мудрствуя лукаво, скопировал "Страшный суд" фра Бартоломео из флорентийской часовни Санта Мария Нуова. Могу с уверенностью утверждать, что все написанное им в этой сцене поверх алтаря заимствовано у флорентийского мастера.

И не только это. Под стать нашему флорентийскому монаху-живописцу Рафаэль проявляет себя истым ревнителем догмы, не позволяя себе малейшего отступления от принятых канонов и строго следуя традициям. Начав все в той же сцене "Диспута" с целого сонма ангелов, парящих вокруг Всевышнего духа, он изобразил Христа, Богоматерь и Иоанна Крестителя, увенчанных золотым нимбом с ангелочками, а под ними поместил голубку в окружении младенцев со священными книгами. Еще ниже нарисованы облака, образующие полукруг с восседающими по обе стороны от Троицы патриархами веры и пророками. А в этих облаках все те же вездесущие ангелы.

Я нахожу смехотворными столь глубокую привязанность к традициям и верность советам теологов. Какое дело искусству до церковных догм? Художник не может и не должен выступать в роли их хранителя. Бросаясь в объятья церковников, он тем самым предает искусство. Видимо, молодой живописец из Урбино до сих пор не познал свободу творчества, ибо, судя по его работе, вполне без нее обходится.

Но зато его считают "благоразумным", а меня - "безумцем", поскольку я мыслю по-иному. Что бы обо мне ни говорили, я ни за что не отрешусь от своих взглядов на искусство и на роль художника. Знаю лишь одно, что искусство это каждодневный поиск свободы выражения, не имеющей ничего общего с ханжеством.

* * *

Хотя мои глаза вновь обрели способность смотреть только вверх и мне трудно засесть за эти записки, я все же вынужден пересилить себя и поведать об одном событии, которое привело меня в ярость. Недавно я узнал в Ватикане, что статуя папы Юлия, которую я изваял несколько лет назад, подверглась дикому глумлению. В который раз приходится видеть, как на моих собственных делах сказывается эта война.

Подстрекаемая местными правителями, толпа оголтелых фанатиков, вооружась ломами и веревками, сбросила статую папы с фасада собора св. Петрония. Несмотря на мягкую подстилку, которую распорядился положить на паперть главный зачинщик расправы (негодяй по имени Ардуино Арригуцци, которого я давно знаю), бронзовая статуя весом в четырнадцать тысяч либров * врезалась в землю и погнулась. Затем канальи разложили большой костер, расплавили статую и разнесли ломами и кирками на куски. Такова вкратце история этой дикой сцены.

* Либра - старинная итальянская мера веса (1 либра=300-350 г).

Многие болонцы решили таким способом отомстить за то "унижение", которое им пришлось вынести, когда статуя была водружена на фасаде их главного собора. За этой оргией наблюдал Франческо Франча с учениками и своим сыном.

В художественных кругах Болоньи было известно, что для отливки статуи понадобилось в свое время снять большой колокол с фамильной башни правителей Бентивольо. Еще один предлог, пусть даже бессмысленный, чтобы разделаться со скульптурой.

Мне приходят теперь на память слова Франчи, произнесенные им в тот самый момент, когда готовая статуя уже стояла на паперти и вскоре должна была быть водружена на отведенное ей место. В этом деле мне помогали мои подмастерья, тот же Франча и другие местные мастера, среди коих был Арригуцци, выдававший себя за архитектора. Помню, кто-то спросил Франчу, можно ли считать статую произведением искусства. Тогда он сказал в ответ:

- Бронза отменного качества.

- А статуя тирана? - вновь спросил кто-то из присутствующих.

- В ее брюхе колокол наших повелителей, - таковы были слова Франческо Франчи.

В те дни обстановка в городе была настолько накалена, что даже такой разговор мог перерасти в стычку, которые тогда то и дело вспыхивали в Болонье. И хотя Франча явно подзадоривал собравшихся, я сделал все возможное, чтобы дело обошлось миром. Как же он был тогда язвителен. Когда я узнал о случившемся, его слова вновь обожгли мое сознание. Пишу, а сам опять их слышу. Словом, Франча, Арригуцци и их сторонники могут ликовать *.

* ...Франча, Арригуцци и их сторонники могут ликовать - обломки статуи Юлия II были отданы феррарскому герцогу, который приказал отлить из них пушку, назвав ее "Юлия".

Бывшие правители Бентивольо вернулись в Болонью благодаря французам и мстят за ограбление их дворца и уничтожение (вернее было бы сказать исчезновение) многих произведений искусства, которые в нем были собраны. Со своей стороны Юлий II горит жаждой мести за надругание над ним, а я обращаюсь мыслями к создателю, дабы он умерил страсти и положил конец войне. Декабрь 1511 года.

* * *

Если никакие дела мне не помешают, если я и далее буду работать так же споро, как и в последние месяцы, то надеюсь к сентябрю все закончить. Я уже написал фигуру господа бога, отделяющего воду от земли. Вокруг этой сцены изобразил четырех рабов, предпринимающих отчаянные усилия, чтобы не погибнуть в буре, разразившейся по воле создателя. Они взывают о помощи, но изображенные рядом пророки и сивиллы не внемлют этим крикам, звучащим словно проклятия, и продолжают листать толстые фолианты, находясь во власти собственных дум. У меня такое ощущение, что эхо этих криков разносится только в Сикстине и к ним глух даже сам создатель.

Что касается самих фресок, могу добавить, что сцена сотворения солнца и луны была почти закончена, когда я заставил себя отправиться домой.

Вопреки обыкновению папа весьма редко появляется в Сикстинской капелле. Придет, второпях взглянет на фрески и на прощанье не преминет поторопить меня.

Постоянно получаю из дома письма. Сегодня написал отцу и пообещал, что отвечу Буонаррото, как только смогу. Ничего с ним не стрясется, если потерпит немного. Больше всего опасаюсь, что мои домашние начнут совать нос в дела, навалившиеся теперь на нашу республику. Пусть заткнут уши, наберут в рот воды и поболе думают о своих заботах, а уж Синьория как-нибудь без них управится с политикой. Да и мне будет спокойнее, если они будут помалкивать. Когда мои домашние во главе с нашим родителем Лодовико принимаются судить и рядить о политике, они несут несусветную чушь. Неотесанными мужланами их не назовешь, но им не хватает твердых убеждений, чтобы уметь соразмерять свои чувства и здраво судить о политике.

* * *

В последнее время работаю с огоньком и дело спорится. Надеюсь закончить роспись через несколько месяцев. Эта уверенность окрыляет меня и преумножает силы. Чувствую, что почти прирос к своду Сикстины. По утрам не успею проснуться, как тут же смотрю наверх, словно над головой у меня фрески, а руки тем временем тянутся к ящику с кистями и красками и я уже кличу подмастерьев. Такое состояние длится какое-то мгновение, когда я действую не по собственной воле. Затем я прихожу в себя и начинаю вновь обретать ощущение реальности, а потом опять оказываюсь в Сикстине.

В бытность мою во Флоренции мне не раз приходилось слышать разговоры о том, что время от времени художник должен отходить от работы, дабы дать душе "отдохновение". Оно необходимо, считает Альберти, ибо дает возможность художнику отвлечься и хорошенько поразмыслить над новыми идеями. То же самое случается с атлетами, которым передышка необходима, чтобы мускулы набрались сил.

Должен признать, что мне ни разу не удалось еще следовать такому совету. Хотя порою мне приходилось пребывать в бездействии, но это всегда происходило не по моей доброй воле. Более того, я вынужден был отдыхать лишь тогда, когда на меня обрушивались серьезные неприятности. Словом, я никогда не мог себе позволить такое "отдохновение" для души.

После завершения работы над фресками рассчитываю немного отдохнуть и побыть в спокойствии. Хотя уже теперь частенько подумываю о новом деле, которое мне представляется еще более сложным и значительным, нежели фрески в Сикстинской капелле. Это должно быть такое произведение, в котором живопись и скульптура явили бы собой единое целое, и я смог бы тем самым положить раз и навсегда конец вечным спорам о превосходстве одного вида искусства над другим. Пока это всего лишь мечта, но я надеюсь осуществить ее когда-нибудь. Какая заманчивая идея - перечеркнуть в сознании людей прочно укоренившееся мнение о том, что живопись и скульптура развиваются, якобы следуя по разным орбитам.

Как бы я хотел показать в одном произведении, что между этими формами искусства нет границ...

Теперь же я должен поведать о горестном известии. На днях узнал, что во Флоренции уничтожены мои картоны к "Битве при Кашина". Вот до какой низости дошли мои завистники и недруги! Некоторых из них я, кажется, знаю. Своими гнусными поступками молодые негодяи получили печальную известность в городе. Уничтожение или исчезновение этих рисунков лишило меня последней надежды написать фреску во дворце Синьории.

Не хочу более об этом думать. Надеюсь, что злодеи будут вскоре опознаны и предстанут перед судом. Их будет судить вся Флоренция.

И все же мне представляется странным, что злоумышленники не проявили никакого интереса к картонам Леонардо * для "Битвы при Ангьяри" и польстились именно на мои рисунки, которые в "целях предосторожности" хранились под замком и не показывались публике.

* ...не проявили никакого интереса к картонам Леонардо - картоны постигла та же судьба.

* * *

Испанские полчища вторглись в Тоскану, подвергли дикому разграблению Прато и восстановили власть Медичи во Флоренции. Ничего более не хочу добавить к сказанному, дабы не терзать душу. Слезами горю не поможешь.

Эта запись всегда мне будет напоминать о том, что в августе 1512 года вновь были растоптаны флорентийские свободы.

* * *

Сегодня, в День всех святых, папа Юлий II спустился в Сикстинскую капеллу и освятил мои фрески. Он лично отслужил торжественную мессу со всей помпой, полагающейся для столь знаменательного события.

Папа сильно сдал и с трудом передвигается. Лишь благодаря своей железной воле ему удается как-то держаться на ногах. Страдания и несчастья последних месяцев вконец доконали его, и придворные лекари уже не скрывают опасений за его здоровье. Однако могу с удовольствием отметить здесь, что папа долго разглядывал расписанный фресками свод и остался им явно доволен. Наконец осуществилась его заветная мечта почтить достойным произведением память папы Сикста IV, его родного дяди. Именно по распоряжению папы Сикста была построена эта огромная капелла, которая и носит его имя.

Юлий II питает глубокую признательность к папе Сиксту, который возвел своего тридцатилетнего племянника в сан кардинала, присвоив ему титул Сан Пьетро ин Винколи, и тем самым открыл ему путь к ватиканскому престолу.

Видел сегодня утром, как вокруг папы тесным кольцом стояли Джульяно да Сангалло, Браманте со своими приспешниками, включая Джульяно Лено, и Рафаэль с неизменной свитой почитателей и учеников. Чуть поодаль толпились знатные придворные, кардиналы и множество других знакомых мне лиц. Пышное великолепие собравшихся в зале никак не вязалось с рубищем и наготой изображенных на своде моих героев, которые родились в бедности и умерли в нищете. В связи с этим хочется напомнить, что Юлий II вышел из бедной семьи * и в раннем возрасте вошел в нищенский монашеский орден св. Франциска.

* ... Юлий II вышел из бедной семьи - действительно, будущий папа родился в Савоне в семье бедного рыбака, которая возвысилась благодаря стараниям его родного дяди, папы Сикста IV.

После торжественной церемонии Сикстина была открыта для всеобщего обозрения. Пополудни началось паломничество простого люда. И в последующие дни капелла будет открыта для римлян, которые будут приходить сюда молчаливыми толпами. Все смогут увидеть мои фрески, созданные по воле папы. Уже сегодня я видел первых посетителей из простонародья. Должен заметить, что римляне проявляют живейший интерес к моим росписям. Мне доставляет большое удовольствие слушать, как они обмениваются мнениями при осмотре свода, или рассматривать их живописные лохмотья. Это уже совсем иная картина, отличная от той, что можно было видеть утром. Но она более подходит к самому духу моих фресок.

Опускаю все восхваления и "поздравления", которых вдоволь наслушался утром. Самую верную похвалу выскажет время, ибо только оно способно по достоинству оценить произведение искусства. Так что к этому разговору мы еще вернемся позднее, через тысячу лет, и не забудем при этом упомянуть и моего Давида.

Когда фрески были закончены в середине прошлого месяца, папа Юлий тут же распорядился немедленно убрать леса и начать подготовку Сикстины к предстоящим торжествам. Перечить ему не хотелось, и я не стал возиться с разборкой, ибо дело это кропотливое и потребовало бы немало времени. Такого же мнения был и плотник Антонио. Поэтому леса были не разобраны, а в спешке повержены. Увидев груду досок, крюков, скоб и веревок, я тут же поспешил освободиться от хлама, разделив добро поровну между Антонио и его подручными.

Что еще добавить к сказанному о сегодняшнем дне? Мне немало пришлось натерпеться от назойливости слишком пылких почитателей. Завтра уезжаю домой, во Флоренцию. Чувствую, что мне просто необходимо свидеться с братьями и нашим отцом Лодовико.

Теперь, когда дело позади и фрески написаны, считаю полезным отметить здесь, что Сикстинская капелла имеет тринадцать метров в ширину и тридцать шесть в длину, а высота ее насчитывает около двадцати метров. Я здесь написал почти триста фигур, начиная с мая 1508 по октябрь нынешнего года. Если отсюда вычесть время, потраченное на поездки в Болонью и устройство других дел, то в общей сложности на роспись свода у меня ушло почти три года.

Всем тем, кому, возможно, попадут в руки эти мои записки, хочу еще сказать, что мне немало пришлось попотеть и померзнуть, лежа на лесах под самым сводом. Летом жара была там несусветная, а зимой зуб на зуб не попадал от холода. 1 ноября 1512 года.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Рим, май 1513 года.

Вернулся в Рим из дома, где провел почти полгода. За время моего отсутствия произошло немало событий, о которых следует здесь вспомнить.

Прежде всего хочу сообщить о том, что более всего меня опечалило. 21 февраля умер Юлий II, почти через четыре месяца после освящения моих фресок в Сикстинской капелле. Всем было известно, что папа давно хворает, но никто не мог предположить, что конец его так близок. Даже я, хотя и знал покойного очень хорошо. Он ушел от нас, не дожив до своего семидесятилетия.

Сейчас принято говорить, что человек он был строптивый, и такое мнение широко бытует среди людей. Но оно не отвечает действительности. Юлий II обладал железным характером и человек был своевольный. Но его своеволие не следует путать с довольно распространенным самодурством. Оно, скорее всего, было порождением его собственного нрава; порою он был способен пересмотреть принятое решение и отрешиться от него, коли это диктовалось интересами дела. Но уж если им овладевала какая-нибудь идея, он становился непоколебимым и упрямо противился каким бы то ни было возражениям. Таким он был в государственных делах, в отношениях с другими странами и даже в общении с друзьями. Таким он был и по отношению ко мне.

Будучи еще во Флоренции, я неожиданно для себя узнал, уже после его кончины, что в своем завещании он распорядился, чтобы я продолжил работу над его монументом. Таким образом, он никогда не расставался с этой идеей, хотя я думал иначе, особенно когда папа поручил мне расписать свод в Сикстинской капелле. Итак, Юлий II пожелал, чтобы его монумент был завершен лишь после того, как будет расписана капелла папы Сикста IV из рода Делла Ровере.

Возможно, он принял обет в память папы Сикста, своего родного дяди, а может быть, просто дал самому себе такой зарок. Но я выполню его волю и создам невиданный доселе и ни с чем не сравнимый монумент. На днях подписал контракт с наследниками папы Юлия. Работа меня ожидает колоссальная. Мне надлежит вернуться к первоначальному замыслу, когда я впервые взялся за это дело, пересмотреть все старые рисунки и наброски, а затем уж все заново обдумать и переделать. Придется отправиться в горы, в Каррару, вновь заделаться каменотесом, вспомнив былой опыт. На сей раз все будет гораздо проще. По новому контракту я должен закончить всю работу за семь лет. Монумент будет водружен у внутренней стены собора св. Петра, а посему придется несколько сократить его размеры и пересмотреть первоначальный проект.

Как ни тяжело вспоминать, но все же должен признать, что мои отношения с папой Юлием не всегда складывались гладко. Порою некоторые его слова обращались для меня подлинной драмой, бередившей мне душу. А вот папа Юлий никогда не принимал всерьез кое-какие мои слова, сказанные в сердцах. Он, как никто другой при дворе, прекрасно знал мой нрав. Даже если он бывал не прав по отношению ко мне, то потом всегда сам откровенно признавал свою неправоту.

В марте сего года новым папой был избран кардинал Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного. За его избрание особенно ратовал кардинал Содерини, брат бывшего гонфалоньера Флоренции, который ныне пребывает в изгнании в Риме, пользуясь покровительством тех же Медичи... Сам по себе этот факт настолько странен, что вызывает у меня серьезные сомнения относительно верности республиканским идеалам низложенного гонфалоньера. Он находился во главе Синьории, когда Медичи вошли во Флоренцию. Говорят, что они убедили его оставить город, пообещав сохранить ему жизнь. Что же, свое обещание они сдержали. Но не будем говорить об этих вещах. При одном воспоминании о них у меня сердце разрывается на части.

Я хорошо знаю вновь избранного папу. Помню, что, будучи еще мальчиком, нередко сидел с ним за одним обеденным столом во дворце. В ту пору я посещал школу ваяния в садах Сан-Марко. И поскольку я хорошо его знаю, могу сказать, что никогда не питал к нему большой симпатии. Видимо, и с его стороны ко мне проявляется некоторая скрытая неприязнь. Мне прежде всего претило в кардинале Джованни Медичи то, что многие называли, да и по сей день называют, "обходительностью". Но для меня он всегда оставался человеком изворотливым, способным на лицемерие и коварство. Именно это я и презираю в нем. Однако благодаря своему обхождению и добрым милым манерам новый папа Лев X наверняка заполучил себе в союзники Рафаэля, в чем я нисколько не сомневаюсь. Мне известно, что он ставит выше всех этого "любезного сына". Доподлинно знаю, что меня он всегда старался не замечать. По крайней мере так было до сегодняшнего дня.

Итак, пока я был во Флоренции, умер один папа и на смену ему пришел другой. Но за эти прошедшие месяцы произошло такое, о чем я должен постоянно помнить. Коли говорить начистоту, то, уезжая из Рима, я оставил там папу, который ценил меня, а вернувшись, нашел там другого, очень непохожего на предыдущего и не желающего считаться со мной. Возможно, я сам себе навредил. Ведь, будучи во Флоренции, я не кривил душой и открыто возмущался "геройством" испанских захватчиков против мирного населения Тосканы.

Стоит лишь вспомнить о насилии, учиненном в Прато, как гнев застилает мне очи и я загораюсь ненавистью к испанцам, друзьям и заступникам семейства Медичи. Им явно пришлось не по нутру, что я, не таясь, говорил повсюду правду о событиях в Прато.

Очевидно, Медичи чувствуют свою вину и предпочитают забыть о зверствах и бесчинствах. Но неужели я мог трусливо помалкивать? О зверствах в Прато всем известно. Наш народ должен знать о них правду и извлечь для себя урок. Если бы камни могли говорить, то и они возопили бы. Обесчещенные женщины, девушки, многодетные матери, разграбленные дома, оскверненные храмы, где насильники искали золото. Войско Кардоны оставило Прато, когда все слезы были выплаканы.

Медичи хотели бы замолчать эти и другие вопиющие факты. Но я, как и всякий истинный республиканец, не могу молчать, и правда для меня дороже всего. А тем временем новые правители разогнали Большой совет, заменив его ассамблеей из двадцати пяти членов во главе с Паоло Веттори, и изъяли все оружие. Вначале испанцы надругались над Тосканой, а затем Медичи поставили ее на колени. Теперь они объявили об амнистии всем гражданам, пострадавшим во времена прежнего правления, как будто этим можно заставить забыть, что гражданские свободы растоптаны.

Если во Флоренции я ополчился против Медичи, то только потому, что считаю их душителями свобод. Не удивительно, что новый папа Медичи не замечает меня. Но и мне не до него: я настолько поглощен сейчас монументом папе Юлию, что вряд ли смог бы еще чем-либо заняться. Буду вовсю трудиться над заказом семейства Делла Ровере.

Хочу поведать и о другом. Когда в ноябре прошлого года я приехал на побывку к своим во Флоренцию, то нашел наш дом пустым и заброшенным. Мне пришлось прождать более двух часов, прежде чем появился отец, а потом уже и мои братья Буонаррото, Сиджисмондо и Джовансимоне. Из дома, оставленного без присмотра, выкрали всю одежду и белье. Мне даже не во что было переодеться после долгого пути. Но это позволило мне воочию убедиться, как моя родня печется о нашем добре.

Чтобы не продолжать неприятный разговор о семействе Буонарроти, скажу лишь что мне обошлось в копеечку наплевательское отношение моих родственничков к нашему дому. На следующий день я накупил одежды и белья, расплатившись наличными, и вручил покупки отцу. Надеюсь, что в следующий мой приезд найду все в целости и сохранности. Виделся также и со старшим братом, Лионардо.

* * *

Вначале война, а затем болезнь и кончина Юлия II вконец опустошили ватиканский двор. Спасаясь от здешнего уныния, многие поэты, музыканты, ученые постарались найти пристанище в другом месте. Рим оставили и многие придворные, выдвинувшиеся еще во времена папы Борджиа. Но следует признать, что двор очистился от многих авантюристов, бездельников и прожигателей жизни и теперь здесь дышится значительно легче. Уже в последние месяцы войны в Ватикане воцарился более здоровый климат. Появилась большая простота в общении и манере одеваться, да и официальные приемы обрели более скромный характер.

Однако после избрания папой кардинала Джованни Медичи, рьяного защитника интересов собственного семейства, прежние бездельники вновь вернулись к папскому двору. И не только они. За ними потянулись в Рим молодые честолюбцы, число которых растет изо дня в день. И хотя в Ватикане теперь воцарился новый дух, но в сравнении с временами Юлия II положение не изменилось к лучшему. Новая атмосфера весьма благоприятна для верхоглядов всех мастей, выскочек и горлопанов, то есть людей, склонных пойти на любую сделку с совестью, лишь бы добиться желанной цели. Здесь тоже есть белые вороны, но таковые живут на отшибе.

Среди вновь прибывших выделяется своей находчивостью и изысканными манерами один молодой человек. Родом он из Ареццо, сын бедного сапожника *. Благодаря своему литературному дару он обрел известность при дворе банкира Агостино Киджи, а теперь блистает в Ватикане. Пишет сонеты и скабрезные сцены, пользующиеся большим спросом. Кажется, на них падок и Рафаэль, с которым молодой литератор вначале переписывался, а затем и подружился. Стиль вновь прибывшего литератора по душе Рафаэлю. Его писания тешат самолюбие и будоражат вновь чувства, угасшие после краха честолюбивых надежд. До переезда в Рим этот юноша посещал художественную мастерскую в Перуджии. Но живописец из него не вышел, и теперь он старается с лихвой наверстать упущенное на литературном поприще.

* ...сын бедного сапожника - имеется в виду Пьетро Аретино (1492-1556), литератор и памфлетист, прозванный "бичом государей".

При дворе папы Льва выдвинулось немало молодых людей, среди коих процветает один ломбардец по имени Паоло Джовио *, медик и литератор. Но особенно повезло мантуанцу Кастильоне *, который обрел известность еще при княжеском дворе в Урбино. Он слывет образцовым дворянином и безупречным придворным. За ним признаются немалые достоинства. Его верными союзниками неизменно выступают грация, спокойствие духа, тактичность, терпение и так далее и тому подобное. А при таких талантах ему не составило труда завоевать расположение Льва X. Но прежде всего он друг Рафаэля. Ничего не поделаешь, чтобы заручиться милостью папы, нужно вначале подружиться с живописцем из Урбино.

В эти месяцы я немало насмотрелся на этих людей, обладающих даром завоевывать расположение ближнего и умеющих жить.

Вот, к примеру, один венецианец по имени Пьетро Бембо *. Он несколько постарше остальных, отличается веселым нравом и за короткий срок сделал блестящую карьеру. Опытный царедворец с замашками авантюриста, Бембо прошел жизненную школу при княжеских дворах Феррары и Урбино. В бытность свою в Ферраре он пользовался особым расположением Лукреции Борджиа *, что принесло ему большую известность. Да и в Урбино ему сопутствовал успех у тамошних знатных дам.

Теперь он завел здесь любовную интрижку с некой Фаустиной. И несмотря на это, папа возвел его в церковный сан. Своим возвышением Бембо обязан прежде всего хорошему знанию латыни. Папе Льву хотелось, чтобы папские буллы составлялись на изысканном языке в стиле Цицерона, и он призвал Бембо к своему двору. Однако он не назначил его писарем апостольских указов, поскольку эта должность давно уже принадлежит Рафаэлю. Смирившись с этим, Бембо блестяще справляется со своей ролью главного придворного латиниста, вызывая всеобщую симпатию.

* Паоло Джовио (1483-1552) - медик и историк, автор Итальянской хроники с 1494 по 1547 г.

* Кастильоне, Бальдассарре (1478-1529) - писатель, обрел известность изданием сборника "Придворный" (книги 1-4, 1528), написанного в форме бесед, своеобразного кодекса воспитанного и всесторонне образованного человека.

* Бембо, Пьетро (1470-1547) - писатель, историк, лингвист; кардинал с 1539 года. Сторонник создания национального литературного языка на основе флорентийского диалекта ("Рассуждения о прозе и народном языке", 1525). Написал на латыни историю Венеции 1487-1513 гг. и перевел свой труд на итальянский язык.

* Лукреция Борджиа (1480-1519) - дочь папы Александра VI, покровительница поэтов и художников, была трижды замужем, последний раз за феррарским герцогом Альфонсо I Д'Эсте.

Узнал на днях, что в Рим скоро пожалует кардинал Джулиано Медичи, родной брат папы. Он привезет с собой Леонардо, который оставил Ломбардию, захваченную французскими войсками. Видимо, Леонардо надеется преуспеть здесь благодаря своему новому покровителю. Но ему придется считаться с Рафаэлем, которого папа ни в чем и никогда не обделит. Вряд ли Лев X решится рисковать своим любимцем и противопоставлять ему такого прославленного мастера, каким является Леонардо. Иного мнения здесь быть не может, ибо папа очарован "грацией" своего придворного живописца.

Любой художник, желающий быть в фаворе при дворе, вначале должен заручиться расположением Рафаэля, а затем уж его рекомендуют папе. Не думаю, что протекция Джулиано деи Медичи может сослужить службу Леонардо. В этих кругах безраздельно господствует молодой маркизанец, этот великий фаворит. Он здесь делает погоду, но поступает тонко и тактично, не злоупотребляя своим особым положением. Он может себе такое позволить, ибо папа для него в лепешку расшибется.

Новые веяния при ватиканском дворе во многих вселяют надежду. Я уже говорил о Леонардо. Многие из вновь прибывших, успевших войти в "конгрегацию" Рафаэля, нередко посещают и мой дом, находящийся в двух шагах от Ватикана. Боже, как они докучают мне своими обходительными манерами, в которых они подлинные мастера. Но я не симпатизирую этим болтунам, поднаторевшим в искусстве "умения жить". Хотя все они молоды, но мне кажутся дряхлыми старцами. Нет, они никогда не знали молодости, им неведома девственная красота простого чувства, способного пленить наше воображение...

Благословенный дух зерцалом отражает

Твой лик божественной красы,

Самой природой сотворенной для любви,

Что равной на земле себе не знает.

Тот дух сулит надежду на блаженство,

Порой прорвавшись изнутри дыханьем ветерка.

Тогда в очах любовь и состраданье вижу я,

Как точное подобие земного совершенства.

Как бы хотелось отвадить от себя этих вертопрахов. Готов переехать даже подалее от Ватикана. Хоть на Воронью бойню у колонны Траяна *. Ведь для папы Льва я как бы не существую. Он даже не удосужился принять меня приличия ради. Видимо, ему претят мои республиканские убеждения, и он до сих пор еще помнит мои смелые высказывания о том, какой ценой Медичи вернули себе власть. Но все дело в Рафаэле, к которому папа питает глубокую привязанность и одаривает его высочайшей милостью. Недавно он распорядился выделить средства на поездку в Афины учеников Рафаэля, дабы те привезли своему учителю рисунки со скульптур в Акрополе.

* ...на Воронью бойню у колонны Траяна - в начале XVI века глухой римский район, занятый виноградниками и огородами, расположенный по соседству с Бычьим рынком на месте форума императора Траяна.

А я тем временем сижу со своими обидами. Скрепя сердце вынужден терпеть, хотя многое мне не по нутру.

Если бы я обладал красноречием и не был букой, то мог бы, на худой конец, попытать счастья среди здешних недалеких дам или же, как это принято, покаяться...

Пишу об этом лишь для того, чтобы указать причину, вынуждающую меня покинуть жилище у церкви Санта-Катерина близ Ватикана, о чем не говорится ни в каких документах. Одному лишь мне известна суть дела, и она глубоко упрятана в морщинах, избороздивших мой лоб. Но я еще вернусь к этой теме.

* * *

Хотя мне самому пришлось побывать в Карраре и изрядно повозиться там, до сих пор не получено ни одной глыбы мрамора для монумента папе Юлию, а ведь я отдал четкие распоряжения Бальдассарре. Видать, этот болтун, владелец каменоломен, решил прикарманить мои денежки. Он даже на письма не отвечает. Если в течение месяца мрамор не будет доставлен, придется прибегнуть к более жестким мерам, и тогда ему не отвертеться. Не помогут никакие разговоры о непогоде или нехватке денег, чтобы расплатиться с рабочими.

Не могу понять одного: всякий раз, когда я ожидаю прибытия заказанного мрамора из Каррары, возникают непредвиденные трудности и проволочки. Я даже начинаю подозревать, что кто-то искусственно создает такие помехи, желая помешать мне в работе над заказом семейства Делла Ровере.

К счастью, мне удалось отыскать часть пропавшего мрамора, вывезенного мною много лет назад из Каррары. Но пока я в полном неведении относительно судьбы остальных партий мрамора. А мне приходится считаться с наследниками папы Юлия, особенно с кардиналом Леонардо Делла Ровере, который давит на меня и постоянно поторапливает.

Кардинал настаивает, чтобы я нанял побольше каменотесов и ускорил дело. Словно искусство - это какое-то штукарство. Думаю, что наследники папы Юлия опасаются какого-то нависшего над их заказом злого рока или противостоящей мне силы. Но я заверил кардинала в самых решительных выражениях, что непременно завершу эту работу. И все же он и его родственники в чем-то сомневаются. Все это начинает меня раздражать, и я не могу понять, в чем тут дело. Однако новых помощников нанимать не собираюсь, ибо не вижу в них никакого толка. Я сам должен изваять Моисея, рабов и другие скульптуры. Никто не сможет меня заменить, да и сам я никогда не потерплю, чтобы мой замысел искажали какие-нибудь ремесленники, сколько бы их ни было.

Кардиналу Леонардо давно бы следовало это понять и оставить меня в покое. Он должен верить мне, ибо других заказов у меня нет. Могу признать, что никогда еще я не был так свободен, как при нынешнем папе Медичи.

Среди чужестранцев, работающих в Риме, выделяется молодой венецианский художник по имени Бастьяно Лучани, прибывший сюда еще в 1511 году. Он был учеником знаменитого венецианского мастера Джорджоне да Кастельфранко. Я постоянно слежу за успехами молодого Лучани * и поддерживаю с ним самые добрые, если не сказать дружеские, отношения. Он лет на десять моложе меня, но я проникся к нему уважением за его независимость по отношению к Рафаэлю. Бастьяно всегда держался в стороне от последователей и учеников маркизанца, никогда не пользовался расположением Юлия II, да и нынешний папа к нему не больно благоволит. Все это дает основания полагать, что венецианец должен обладать иным характером, отличающим его от жаждущих славы молодых бездарей, обосновавшихся при папском дворе. При всем том юноша он искренний и душевный. Следуя нынешней моде, играет на различных музыкальных инструментах и неплохо поет. Кажется, именно за эти его таланты банкир Агостино Киджи пригласил юношу к своему двору.

* Бастьяно Лучани (1485-1547) - венецианский мастер, известный под именем Себастьяно дель Пьомбо (от итал. piombo - свинец), так как в 1531 г. получил должность прикладчика папской печати; друг Микеланджело. Из работ наиболее известны росписи в церкви Сан Пьетро ин Монторио и во дворце Фарнезина (Рим), "Пьета" (городской музей, Витербо).

Как бы там ни было, Бастьяно Лучани на хорошем счету в римских кругах. Думаю, что если он будет следовать моим советам, то вскоре сможет соперничать с самим Рафаэлем. Но превзойти его ему не удастся, хотя он и мечтает об этом. Ему явно недостает тех качеств, которыми в избытке наделен маркизанец. Они оба - совершенно разные типы. Насколько прост и даже грубоват венецианец, настолько тонок и изящен маркизанец.

Теперь, когда я не бываю при дворе, мне необходим человек, который рассказывал бы мне обо всем, что там творится. Бастьяно поистине незаменим в этом деле. Я ему во многом помогаю, и он мне отплачивает, как может. Между нами существует негласное соглашение, к обоюдной нашей выгоде...

Пора наконец написать моему другу Франческо Боргерини, флорентийскому купцу, чтобы он имел в виду молодого венецианца, коли надумает расписывать свою часовню в римской церкви Сан Пьетро ин Монторио. Венецианец мечтает заполучить такой заказ и как-то в разговоре со мной признался:

- Хочу помериться силами с Рафаэлем в деле, которое у всех было бы на виду.

- Довольствуйся тем, что тебе дадут такую работу... И не думай состязаться с первым придворным художником.

- Но я надеюсь на вашу помощь, мастер!

- Я могу снабдить тебя только рисунками.

- А остальное я сделаю сам, - прервал меня венецианец.

- Это не пустячное дело, коли придется тягаться с Рафаэлем, - ответил я ему, а про себя подумал: "Не очень-то, братец, задавайся. Не то что состязаться, а и знать-то тебя маркизанец не захочет".

Впрочем, я и не надеюсь, что из Бастьяно может выйти художник, способный противостоять маркизанцу в искусстве или оспаривать при дворе его положение. И все же я не отказываюсь поддерживать его, особливо если он будет оттачивать свое мастерство. Ноябрь 1513 года.

* * *

Нередко можно слышать такие советы: не гнушайся ближним, ибо он может сослужить тебе полезную службу; коли подберешь ключ к сердцу женщины, почитай ее своей, и т. д.

Но все это общие слова и примитивные советы, идущие на пользу одним лишь бездарям. Правда, Рафаэля бездарем никак не назовешь, и все же он инстинктивно следует таким советам, хотя и прислушивается к ним по-своему, с высоты своего положения. У меня из головы не идут залы, которые он заканчивает расписывать фресками.

Когда в начале нынешнего года умер Юлий II, маркизанец уже успел написать два его портрета и работал над третьим - в сцене "Пленение Аттилы". Но едва на престол взошел Лев X, как Рафаэль тут же замалевал почти завершенный третий портрет покойного папы, заменив его изображением вновь избранного. Это звучит почти анекдотично. Но Рафаэль именно так поступил. Более того, он явно рассчитывал на то, что никому не удастся проявить такую прыть и за столь короткое время создать высокохудожественное изображение.

Когда несколько дней спустя после своего избрания Лев X увидел собственное изображение - а художник представил его верхом на белом коне, увенчанным тиарой и с поднятой в момент благословения рукой, - он настолько был поражен и растроган, что чуть было не расцеловал Рафаэля, присутствовавшего тут же в зале. Папа Лев не просил живописца изобразить себя вместо Юлия II, да ему пока и в голову не могло прийти требовать, чтобы ему оказывали такие знаки почтения, тем паче что пришел он посмотреть росписи, заказанные его предшественником. Поэтому, когда он увидел собственное изображение на стене, оно предстало перед ним как "приятное и неожиданное виденье".

Это был первый, можно сказать, коронный номер Рафаэля, благодаря которому он тут же добился расположения Льва X. Ив этом шаге я вижу отраженными, словно в зеркале, основные его черты человека, а именно: умение уловить подходящий момент для любого поступка, способность льстить без зазрения совести и отсутствие истинного душевного величия. Все в нем нацелено на достижение конечных результатов, коими для него являются слава, почет, деньги. У меня не умещается в сознании, как он мог проявить такую неблагодарность к тому, кто нам так помогал! А ведь Юлий II относился к Рафаэлю с поистине отеческой лаской. Не успел он умереть, как маркизанец забыл его и начал лихорадочно думать, что бы ему такое предпринять, дабы расположить к себе нового папу, пусть даже путем показного преклонения...

Племянник покойного папы, кардинал Леонардо, видимо, испытывал те же чувства, что и я, когда рассказывал мне о превращениях, которые случились с портретом его дяди. И если своим поступком Рафаэль сумел одним махом заручиться симпатией нового папы, то ему придется считаться с неприязнью влиятельного кардинала Леонардо и всего клана Делла Ровере.

Однако эта неприязнь была недолговечна. Как-то на днях, к моему великому изумлению, кардинал Леонардо завел со мной разговор об этом "любезнейшем сыне", которому он заказал собственный портрет. Хитрый маркизанец согласился исполнить его просьбу и тем самым заручился покровительством кардинала, хотя в нем особенно и не нуждается.

И пока я нахожусь здесь, на Вороньей бойне, терзаемый тревогой о моих делах и житейскими заботами, Рафаэль купается в славе. К нему благоволят даже кардиналы, враждующие друг с другом не на жизнь, а на смерть. От него без ума целая армия придворных художников и литераторов. При одном упоминании его имени все они готовы забыть о своих обидах, распрях и жадной зависти. Вот какого положения добился в Ватикане этот апостольский живописец.

По отношению ко мне кардинал Леонардо постоянно проявляет недовольство. Он не удовлетворен ходом работ, то и дело напоминая об условиях контракта и прочих бесполезных вещах. Когда ему самому становится невмоготу, он напускает на меня своих родственников. Но я всем неизменно отвечаю одно и то же: "Прошу не мешать мне работать".

Я действительно изваяю монумент папе Юлию. Мои намерения не изменились. Но если семейство Делла Ровере будет давить на меня, я брошу все и вернусь к себе во Флоренцию. Кстати, если бы у меня не было этого заказа, в Риме мне нечего было бы делать.

По мере сил работаю над фигурами рабов и Моисеем. Но из головы не идет мрамор, который до сих пор не прибыл. Я постоянно должен думать о лодочниках и владельцах каменоломен - всех этих болтунах, отравляющих мне существование. В то же время мне то и дело приходится увещевать моих домашних, умоляя их не ссориться из-за денег. На днях написал им о своем решении поделить между ними четыреста дукатов, высланных для поддержания дел в нашей лавке. Каждому выделяю по сто дукатов: отцу, Буонаррото, Джовансимоне и Сиджисмондо. Именно так, всем поровну, дабы никому не было обидно. Одному только Лионардо никогда ничего не перепадает от меня. Но он уже вознагражден тем, что тишину его монашеской кельи в Сан-Марко не нарушают отголоски скандалов в отчем доме.

* * *

Насколько мне известно, Лев X недоволен проектом нового собора св. Петра. Папа сам завел этот разговор с Браманте, но высказался при этом весьма неопределенно. Главный архитектор выслушал его нарекания с невозмутимым видом и не стал утруждать себя какими бы то ни было объяснениями и обещаниями.

В Ватикане среди папских приближенных считают, что критика исходит от Рафаэля. Одного не могу понять, зачем этому синьору понадобилось совать нос не в свои дела? Что он смыслит в архитектуре? Коль говорить по совести, проект Браманте вовсе не плох. Свое мнение я высказал когда-то Юлию II и готов его подтвердить и папе Льву. Меня не устраивает в нем один лишь купол. Но это совершенно другое дело.

* * *

Дня не обходится без неприятностей, которые чинят мне помощники, обрабатывающие мрамор для монумента папе Юлию. Видимо, все кончится тем, что я отправлю их назад во Флоренцию. А это еще более разозлит кардинала Леонардо. Но у меня уже нет сил терпеть, видя, как они калечат мрамор, который мне достался слишком дорогой ценой. Когда прибудет остальная партия мрамора, не знаю.

Ни за что не потерплю, чтобы они жаловались на меня всей округе и поносили всяческими словами. Какие только обвинения не сыплются на мою голову! Оказывается, я надул их, заставляю гнуть спину до изнеможения, никого ни в грош не ставлю. Хотя, по правде говоря, одному лишь мне приходится денно и нощно возиться с мраморными глыбами, а этим лежебокам наплевать на мою работу. И они же позволяют себе порочить меня! Их послушать, так я и чудак, и вовсе безумец. Боже, как я устал от возводимой на меня напраслины. Причем терплю ее от людей, которым, кроме добра, ничего не сделал.

Одного из каменотесов, у которого язык особенно длинен, я уже выгнал из дома, лишив его возможности похваляться перед другими за моей спиной. Теперь будет рассказывать обо мне небылицы всем тем, кто желает моей погибели.

У меня уже нет мочи ладить с этими бездельниками. Мои привычки, убеждения, требовательность в работе - все, что называют чудачеством, вынуждает меня распрощаться с ними.

Стоит мне среди ночи вскочить и приняться за работу, как они тут же принимаются судачить о моем чудачестве. Хотя пробудила меня ото сна внезапно осенившая мысль, откровение моего гения, и, чтобы не упустить такое наитие, я тороплюсь что-то изменить в наброске статуи. Мой гений часто недоволен мной, ворчит, и, дабы успокоить его, мне приходится будить каменотесов и просить их пособить мне.

Не дай бог, если я принимаюсь наблюдать за ними, когда они бегают по комнате нагие в поисках своих лохмотьев и начинают одеваться. Вот вам еще одно чудачество. А я смотрю на них с единственной целью - чтобы уловить какое-то новое и незнакомое мне движение тела, которое способно поразить мое воображение.

Многие наброски к рабам появились в результате таких наблюдений за движениями моих подручных в самое неурочное время. И все это выглядит чудачеством, которое вовсе превращается в безумие, когда я вынужден держать ответ перед моим гением... Подручные подслушивают такие разговоры, а затем бегут передавать их тем, кто проявляет к моей персоне нездоровый интерес. Как бы я хотел никого не иметь подле себя, быть свободным и совершать любые чудачества, ибо они идут мне только на пользу...

- Скажи, Любовь, в чем сущность красоты?

О ней все помыслы, ищу ее везде.

А может быть, она заключена внутри, во мне,

И только в камне суждено узреть ее черты.

Тебе ль не знать, коль с нею заодно

Терзаешь душу, гонишь прочь мечту.

Как ни велик соблазн, подачек не приму.

Скорее заживо сгорю - мне все равно.

- От девы юной красота, пленившая тебя,

Что, ослепив, дух бренный окрыляет

Полетом сладостной мечты.

Она божественно прекрасна и чиста.

Себе нетленная душа ее уподобляет.

Такую красоту узрел и ты.

Несколько месяцев кряду не получаю писем от отца и братьев. Видать, осерчали, что я высылаю мало денег. Будь я чуть пощедрее, мои милые братья со своим родителем обобрали бы меня до нитки. А как бы они жили, если бы меня не было на свете? Январь 1514 года.

* * *

Почти закончены две статуи из скульптурной группы рабов для монумента папе Юлию. Я уже вижу, как из камня вырастают их крепкие тела, всей своей плотью выражающие рабство, каким оно мне представляется. Когда вся скульптурная группа будет высечена, одни статуи отразят порыв к свободе, другие - смирение с рабской участью. Но все они будут объединены общим для них выражением силы духа и чувством боли. Я не мыслю себе искусство в отрыве от людей и мира, в котором они живут. Для меня искусство и человек составляют нерасторжимое целое.

Распространяюсь сейчас об искусстве и человечестве, совсем забывая, что мне надлежит изваять дюжину скульптур рабов, а также шесть статуй для верхней части монумента, из коих пока лишь высечена одна только фигура сидящего Моисея, но над ней еще нужно немало потрудиться. А скульптуры, олицетворяющие победу над варварами? Когда же я за них примусь? В общей сложности я должен изваять тридцать две статуи, не считая бронзовых барельефов.

Но как я смогу далее работать, если до сих пор не прибыл заказанный мрамор из Каррары? Едва подумаю о всех этих неурядицах, как мой пыл тут же охладевает. Именно пыл, ибо работать нужно с полной отдачей сил и с огоньком, чтобы продвинуться в деле. К сожалению, придется расстаться с каменотесами, так как мрамор у меня на исходе.

Держу себя в руках, стараясь не поддаваться отчаянию. Всем своим существом противостою превратностям судьбы, хотя порою побаиваюсь, что не выдержу. У меня такое ощущение, словно тысячи рож воззрились на меня в ожидании моего неминуемого провала, и я чувствую, что начинаю задыхаться. Это болезненное ощущение порождает во мне самые мрачные мысли.

Но несмотря ни на что, работаю с ожесточением, ибо только в труде обретаю самого себя. Однако порой чувствую, что столь мрачный настрой способен погубить меня самого и все замыслы, которые владеют мной безраздельно. И хотя работаю, не щадя живота, вижу, что не поспеваю по времени. Одним словом, не знаю, когда смогу завершить работу над монументом папе Юлию.

* * *

Благодаря покровительству брата нынешнего папы Леонардо удалось устроиться в Бельведерском дворце. Он поселился там с четырьмя молодыми учениками, которых привез с собой из Ломбардии. Но как же он заблуждается, надеясь заполучить какой-нибудь важный заказ от Ватикана с помощью кардинала Джулиано Медичи. Неужели он не знает, что папа Лев X очарован своим кумиром Рафаэлем и любую работу поручает только ему?

Леонардо прибыл в Рим в самый неподходящий момент, когда Рафаэлю удалось заворожить Агостино Киджи и стать кумиром его двора, который по значению считается здесь вторым после папского. Кроме того, на Джулиано Медичи косо посматривают даже в Ватикане. С молодых лет он болен страшной галлийской болезнью, от которой все шарахаются, как от скверны. Его считают мотом, человеком с гнильцой, по уши погрязшим в пороках. Ко всему прочему, он увлекается алхимией, что и послужило, видимо, причиной его сближения с Леонардо, для которого кардинал добился солидного вознаграждения.

Но как бы там ни было, и я это хочу вновь повторить, Лев X не желает ничего знать о присутствии Леонардо и не выказал ни малейшего интереса к его опытам, к которым тот приступил в Бельведерском дворце, и даже относится к ним с подозрением. Если нынешнему папе удалось полностью отгородиться от меня, то вскоре он развеет и все надежды Леонардо. И в этом я более чем уверен. На ватиканском небосклоне должна блистать лишь одна звезда Рафаэля.

Мы с Леонардо потерпели поражение на одном и том же поле боя - во флорентийском дворце Синьории, где фортуна от нас отвернулась. Причины были разные, но итог один: мы оба остались ни с чем. Когда недавно я встретил его в Риме, мне тут же вспомнилась его проигранная "Битва при Ангьяри", а он, видимо, подумал о моем поражении в "Битве с пизанцами", и в этот момент мы подошли друг к другу.

Сегодня Леонардо навестил меня в моем новом жилище на Вороньей бойне. Он пожаловал в сопровождении своего молодого друга Мельци *. Говорил он непрерывно, и я старался не мешать ему. И все же должен сознаться, что никогда не смогу найти общий язык с Леонардо, о чем бы ни шла речь: об искусстве, правителях, народе. Особенно во мне вызывает неприязнь его способность устраиваться, пользуясь услугами покровителей.

* Мельци, Франческо (ок. 1493-1570) - миланский живописец, ученик Леонардо да Винчи, которому великий мастер завещал все свои бумаги и рисунки.

Рассуждая нынче у меня дома, Леонардо ратовал за свободу. Но о какой же свободе может он говорить, если постоянно занят поисками все новых покровителей? Мне достаточно подписать контракт, как я уже чувствую, что моя личная свобода ущемлена.

Из Тосканы вернулся Джульяно да Сангалло. Вчера я побывал у него во флорентийском квартале. Мой друг сильно сдал, и камни в печени его совсем замучили. Но он не утратил бодрости духа и все еще полон желания осуществить свои замыслы и намерения. Мы поговорили о новом строительстве собора св. Петра, о папе Льве, Браманте и о многом другом. Джульяно все еще не расстается с собственным проектом собора св. Петра, теша себя несбыточными надеждами. Во Флоренции он виделся с моим отцом, который расспрашивал его обо мне. Мой друг привез мне письмо от Буонаррото.

* * *

На днях мне пришлось побывать в Ватикане, дабы утрясти с папским казначеем некоторые платежи за мою работу в Сикстинской капелле. Поскольку канцелярия казначейства расположена рядом с залами, расписанными Рафаэлем, я решил еще раз мельком взглянуть на его фрески и убедиться, насколько верны слухи о наличии сходства с моими росписями в Сикстине.

Нельзя сказать, чтобы я был в полном неведении. За Рафаэлем давно уже водится такой грех, и мне хорошо известна его манера работать. Знаю, что он без стеснения черпает полными пригоршнями, где только можно. Кажется, я уже писал об этом. Недавно ко мне заходил Паоло Джовио, чтобы специально поговорить о "заимствованиях" Рафаэля из моих работ. Оказывается, маркизанец особенно усердствовал в последнее время.

Должен признать, что "любезный сын" неплохо поработал над моими обнаженными рабами, которые, видать, сильно пленили его воображение. Однако он еще не дошел до того, чтобы полностью копировать моих героев со свода Сикстины, как меня уверял Джовио. Нет, Рафаэль привнес нечто свое, тщательно разработав детали, которые я оставляю без внимания. Кроме того, он кое-где подправил рисунок, приведя его в соответствие с академическими требованиями. Я уж не говорю об игре светотени и его увлеченности глубокими тенями, которые меня обычно мало интересуют, хотя именно они вызвали удовлетворение Леонардо, о чем он мне сам сказал.

Заимствуя мои образы и решения, Рафаэль действовал весьма осторожно, изменяя рисунок и прибегая к другим уловкам, дабы все было шито-крыто. На сей раз он вел себя иначе, чем когда-то во Флоренции. Копируя тогда моих обнаженных купальщиков, юный живописец старался не столько показать свой талант, сколько передать верность оригиналу. Понадобились годы труда, прежде чем он смог набить руку в этом деле. Что греха таить, изображение обнаженного тела вызывает некоторую неприязнь к художнику, а порою порождает нелестные отзывы.

В первом и во втором залах нет изображения обнаженных тел, все герои облачены, как того требует традиция. Будучи художником ортодоксальным, Рафаэль действовал так, чтобы не дать Юлию II малейшего повода для неудовольствия. Зато после смерти папы живописец с лихвой отыгрался за былую сдержанность.

Как бы ханжество глубоко ни укоренилось в душах, мои фрески в Сикстинской капелле продолжают вызывать всеобщее восхищение. А посему, приступая к росписи третьего зала, Рафаэль собрался с духом и решил изобразить, пусть даже с некоторым запозданием, несколько обнаженных фигур, придав им вполне "пристойные" позы, дабы нагота не выглядела "вызывающе". Но как он ни старался, я никак не могу назвать его фреску "Пожар в Борго" триумфом наготы или чем-то вроде этого. Рафаэлю куда более дороги яркие одеяния, и в передаче их цвета он знает толк лучше, чем я.

Ему не хватило здесь смелости. А может быть, он не захотел раскрыться до конца? Но если бы он даже пожелал действовать иначе, то, вне всякого сомнения, вызвал бы неудовольствие папы, своих советчиков и придворных эрудитов. Словом, росписи третьего зала, посвященного Льву X, таковы, какими их задумал автор. Уверен, однако, что если бы Рафаэль был волен в своих поступках, то наверняка расписал бы этот зал сплошь обнаженными фигурами. Отсутствие свободы - такова цена, которую он вынужден платить, дабы не разочаровывать своих заказчиков и советчиков. Я никому ни в чем не уступаю, а советчики как таковые для меня вовсе не существуют.

По-моему, Рафаэль - образцовый церковный служка, незаменимый при богослужении. Могу ошибиться, но нутром чувствую, что, вдохновившись моими фресками, он пошел по неверному пути. Мое искусство не терпит никаких сделок с совестью и советов извне. И тот, кто подражает мне, рано или поздно выдает себя с головой, и тут уж ничего не поделаешь.

Рабская приверженность к писанию портретов и здесь служит удобным спасительным средством. Но даже если бы он пожелал, никто из изображенных им титулованных особ не согласился бы лицезреть собственную наготу. Рабство для Рафаэля стало привычным состоянием. Дорого же ему приходится платить за растущую славу! А между тем все эти знатные синьоры, чьи портреты красуются на его фресках, без устали расхваливают его на все лады. Еще бы, их тщеславие полностью удовлетворено. Как никто другой, Рафаэль умеет порадеть нужным людям. Но, не будь этих портретов, вряд ли он имел бы столь рьяных поклонников, прославляющих его "божественные достоинства".

Хочу сказать и о другом. В отличие от моих героев, все его обнаженные фигуры лишены жизненной силы и бесплотны. Они лишь заполняют пространство в чисто декоративных целях. Достаточно взглянуть, как неестественно напрягается молодой человек, несущий на спине невесомого старца, словно вылепленного из воска, или как картинно другой юноша преодолевает высокую стену...

Да и сама нагота здесь неоправданна. И хотя Рафаэль использует богатство колорита и оттенков, все это не спасает положение. Его герои не озарены внутренним светом, а посему выглядят надуманными. Чтобы добиться высокой художественной правды, нужна предельная искренность, и только она позволяет художнику полностью выразить себя. Для подлинного мастера не может быть иного выбора, и он не должен идти ни на какие сделки в ущерб собственным идеалам. Даже вопросы целесообразности не должны его занимать. Над чем бы я ни трудился, никогда не считаюсь ни с какими обстоятельствами. Главное для меня - выразить себя, свое художественное кредо. Я готов безбоязненно поступиться любой прекрасной идеей, коли таковая исходит не от меня самого, и прихожу в бешенство, когда кто-нибудь суется с советами.

Рафаэль очень расчетлив. Вот отчего написанные им обнаженные фигуры утратили непосредственность. Он постоянно вынужден делать уступки всем тем, кто его восхваляет. Став рабом и господином им же созданного положения, Рафаэль как художник лишен свободы в подлинном понимании слова. И это можно заметить не только во фресках, но и в его прославленных мадоннах.

Меня же никто и никогда не сможет заставить создать произведение, которое шло бы вразрез с моим видением. Кто живет в согласии только с собственным гением, то есть ревностно сохраняя верность своим мыслям, тому незачем черпать их у других. Такой мастер все находит в самом себе, подчиняясь собственному воображению.

Вокруг себя я вижу глупость и пустоту. А Рафаэль дорожит этим окружением, вынужден с ним считаться, дабы утвердиться как художник и человек. Боже, как он ценит дружеское расположение, связи, бесчисленные знакомства, как нуждается в поддержке. Ко всему прочему, для него крайне необходимо знакомиться с работами других мастеров, дабы почерпнуть в них заряд бодрости, а иногда и выудить полезные для себя идеи...

Но обо всем этом Джовио не упомянул, когда вел на днях долгий разговор о Рафаэле. Хотя этот медик и сочинитель модных стишков склонен порою передергивать, он не в пример остальным оценивает искусство маркизанца с некоторыми оговорками. Словом, Джовио полагает, что небывалым успехом маркизанец во многом обязан своим качествам ловкого царедворца. Но я не совсем с ним в этом согласен, иначе мне пришлось бы ставить Рафаэля на одну доску с другими, не менее опытными царедворцами, к которым фортуна менее благосклонна, нежели к маркизанцу.

Но хватит разговоров о заимствованиях Рафаэля, его умении устраиваться в жизни и болтовне Джовио. Всем уже достаточно воздано по заслугам. А вот сам я в полном отчаянии: работа над монументом подвигается медленно, мрамор на исходе, и трудностей невпроворот. Хотя я еще не вижу, как окончательно будет выглядеть сама гробница, но уже чувствую, что вконец буду раздавлен ею...

Здесь сердце потерял я, от любви сгорая.

А вскоре страсть и жизнь мою взяла.

Там, все улыбкой озаряя, надежда снова завлекла.

Но и ее утратил, сам того не зная.

То раб закованный, то снова господин.

Как горько я рыдал над собственной судьбой,

Когда из камня вышло чудо, созданное мной,

И в вечность кануло. Остался я один.

Скоро должен прийти Бастьяно Лучани, венецианский художник. Он собирается что-то сообщить мне. Видимо, сызнова примется болтать о Рафаэле. Как же я устал от него. Боюсь, что на сей раз венецианцу придется тут же отправиться восвояси. Не хочу более слышать никакой болтовни.

* * *

Всякий раз, когда я задумываюсь над собственным одиночеством, меня одолевают мрачные предчувствия и мысли. Живу бобылем на Вороньей бойне, вдали от Ватикана и даже, если вдуматься, вдали от Рима. Вечный город словно не существует для меня. Все мне в нем опостылело, даже друзья, живущие здесь. Как ни горько сознавать, но я вконец одичал от такой жизни. В последнее время меня все раздражает. Надоели даже мраморные глыбы, наваленные повсюду. Не могу видеть ни помощников, ни подмастерьев. Одна лишь горечь наполняет меня. Но отчего? Попробуем разобраться.

Любой мало-мальски мыслящий человек сказал бы, что причину хандры следует искать в самом себе и нечего, мол, пенять на других. Таких умников сейчас немало развелось в Ватикане, а некоторые из них даже заручились расположением папы Льва. На днях папа заявил в присутствии своих приближенных:

- Микеланджело меня пугает, с ним невозможно общаться... Человек он дикий и неотесанный. Я люблю его, но он какой-то необузданный...

Эти слова тут же разнеслись по Риму и дошли даже до Флоренции. Мне передали их Бастьяно Лучани и мой старый друг Джульяно.

Если разобраться, то папа Лев не такой уж простак, как его приближенные. Выбрав подходящий момент, он сделал точный выпад. Теперь его никто не будет корить за невнимание ко мне. Ведь человек я ужасный, а посему лучше всего держаться от меня подале...

Даже флорентийской голытьбе из квартала Сан-Никколо был бы понятен смысл таких действий и некоторых слов, пусть даже звучащих вполне невинно. Там папу Льва сразу бы назвали человеком "себе на уме".

А копаться в душе, о чем я говорил вначале, право же, не вижу никакого толка, ибо совесть моя чиста. Поддерживая во всем своего фаворита, папа сам вынудил меня покинуть апостольский дворец и удалиться из Ватикана. Разумеется, все это было обставлено по всем правилам приличия, так что придраться не к чему. И все же меня выпроводили. Следуя примеру папы, двор тоже отвернулся от меня. И если в былые времена со мной считались в Ватикане, то при папе Льве я оказался персоной non grata. Кажется, мой переезд на Воронью бойню пришелся папе по душе, и "вопрос" тем самым был исчерпан.

Но для "ужасного" человека, каковым меня считают, не было другого выхода. Кто я такой? Бедный человек, навеки соединивший свою судьбу с искусством, как святой Франциск, давший обет нищеты. Этот нерасторжимый союз наложил отметину на мое бренное тело, мозолистые руки и заполонил всю мою душу. Я живу достойной жизнью человека и художника. Так чего же более? Опять я себе противоречу. Не хватало только дать им лишний повод, чтобы меня считали не только диким, но и объявили безумным. Насколько мне известно, пока папа Лев X не сказал об этом вслух.

Отчего меня нынче потянуло на откровения, не знаю. Но по правде говоря, в последние месяцы до меня доходили кое-какие слухи. Причины, в силу которых я оказался в полном одиночестве, волнуют меня. Как бы ни были они серьезны, мне необходимо самому в них разобраться. Не исключено, что однажды ими заинтересуются потомки, которым будет дорога память обо мне. Верю, что время все расставит по своим местам. Конец февраля 1514 года.

* * *

То и дело приходится слышать: "Не верь, все это болтовня". Но порою "болтовня", "сплетня", "выдумка" подтверждаются, приводя в недоумение даже скептиков. Например, когда однажды художник Бастьяно Лучани сказал мне, что рано или поздно Рафаэль заменит больного и старого Браманте и станет руководить строительством собора св. Петра, я скептически отнесся к его словам. Помню, что даже спросил его тогда:

- Какое отношение имеет любимчик папы к архитектуре?

- Пусть будет по-вашему, мастер. Но ходит слух, - ответил Бастьяно.

- Где ты слышал такие разговоры?

- При дворе, мастер. В самом Ватикане.

Когда же я спросил, от кого именно слышал, глаза у него забегали и он промямлил:

- Этого я не знаю, мастер... Не упомню.

Я не поверил тогда "секретной" информации венецианца, но меня взяло сомнение. "Чем черт не шутит, - подумал я тогда. - Для Рафаэля все возможно, и я не удивился бы, если..."

Позднее мой друг Джульяно тоже намекнул мимоходом на это. Но как мне тогда показалось, он был плохо осведомлен. Но сегодня сам Джульяно явился ко мне, чтобы подтвердить эти слухи.

Оказывается, Рафаэль "временно" назначен главным архитектором собора св. Петра с годовым жалованьем в триста золотых дукатов. Назначение было подтверждено вчера, 1 апреля 1514 года, спустя несколько дней после скоропостижной кончины Браманте.

Я не очень подивился рассказу Джульяно, ибо мне известно, что папа Лев ни в чем не может отказать своему "прелестнейшему" Рафаэлю. Дабы потрафить его амбиции, папа готов пожертвовать кем бы то ни было. Однако Джульяно не был особенно огорчен этой вестью, хотя она доставила ему мало приятного.

- А ведь назначить должны были меня, - сказал он. - В архитектуре Рафаэль дилетант.

- Назначить? - спросил я. - А кто его назначил архитектором собора?

- Не знаю... Тут пока не все ясно.

- Но ведь должен существовать официальный документ о назначении.

- Такового еще нет, - прервал меня Джульяно. - Но бумагу можно заготовить когда угодно.

- Ты сказал, что назначение временное.

- Оно действительно временное.

- А где это записано? - воскликнул я, теряя терпение.

- Откуда мне знать... Но при дворе все говорят, что назначение временное и окончательное решение еще не принято.

- Стало быть, у тебя есть надежда, - сказал я Джульяно, желая ободрить его и вселить в него веру. - Временное назначение всегда можно пересмотреть.

- Но только не тогда, когда в деле заинтересованы сам папа и его любимец, - ответил Джульяно, взглянув на меня в упор. - И ты это знаешь лучше меня.

Если говорить о смерти Браманте, то добавить мне к этому нечего. Я давно его не видел, хотя мне рассказывали, что, несмотря на уйму дел, старикан продолжал бражничать и роскошествовать. Знаю, что в юности он учился рисованию в Урбино у доминиканского монаха по имени фра Карневале. Затем переехал в Ломбардию, где подвизался на поприще живописи, работая в традиционной манере мастеров прошлого века, но не снискал себе славы. Более того, для тех, кто этого не знает, скажу, что живописец из Браманте не вышел. Но отчаиваться он не стал и занялся архитектурой, где фортуна оказалась к нему более благосклонной.

Никогда не питал к нему симпатии. Он всегда становился мне поперек пути, а частенько старался выставить меня в дурном свете перед Юлием II, который высоко его ценил. Раза два ему удалось поставить меня в столь неприятное положение, что мне было туго. Без преувеличения могу сказать, что меня он страшился, как тени, видя во мне врага, каковым я вовсе не был. Безусловно, Браманте внес свою лепту в нынешнее лицемерное ко мне равнодушие со стороны Льва X.

Все свои замыслы, за исключением строительства собора св. Петра, он завещал своему фавориту Джульяно Лено. Такое наследство делает честь молодому архитектору, хотя я не уверен, что он сможет с ним достойно справиться. Достояние это велико и, пожалуй, не по плечу любимому ученику. Ведь учитель поистине обладал недюжинной силой и подлинным талантом.

По воле папы Льва X Браманте был похоронен в ватиканском гроте *, и это высокая честь для покойного архитектора.

* ... похоронен в ватиканском гроте - лабиринт склепов под полом собора св. Петра, место захоронения римских пап и знатных людей.

* * *

Хочу отметить, что нынче ко мне заходил Леонардо. Ему, видите ли, понадобилось, чтобы я просветил его относительно давнего поручения бывшего гонфалоньера Содерини расписать фресками зал Большого совета во дворце Синьории. По правде говоря, я не понял вопроса Леонардо, а посему не смог дать сколько-нибудь вразумительный ответ. Как и он, я уже не помню всех тонкостей дела. Тогда Леонардо принялся рассуждать о рисовании на публике, словно вопрос, приведший его ко мне, вдруг утратил для него всякий интерес.

Мне известно, что он часто пишет в присутствии посторонних, да и своих учеников призывает не стесняться. Работа на публике, как считает Леонардо, помогает художнику чувствовать себя более раскованно и прислушиваться к мнению окружающих. Хочу сразу же оговориться, что я не выношу, когда кто-нибудь наблюдает за моими действиями. Возможно, работа при посторонних означает проявление доброго к ним расположения. Но я никогда не способен на это. А потом, к чему такая снисходительность? Помню, что лишь мальчиком я рисовал при посторонних, копируя чьи-нибудь работы, и более никогда. И Леонардо это прекрасно знает. Но нынче его словно разобрало, и он пустился рассуждать, но не убедил меня ни в чем. Под конец я все же сказал:

- Кто хочет рисовать при посторонних, пусть занимается этим делом, сколько ему угодно, лишь бы дома ему не докучали.

- Оставим этот разговор, бог с ним, - ответил Леонардо. - Послушай, что я хочу рассказать... Этот случай я записал на днях.

Я хорошо знаю Леонардо, и мне известна его манера прерывать беседу на полуслове, с кем бы он ни разговаривал, чтобы обратить все в шутку.

- Буду краток, - предупредил он и продолжал: - Как-то одна женщина стирала белье, а проходивший мимо священник спросил, отчего у нее такие красные ноги. "Оттого, - ответила женщина, - что внизу у меня все горит огнем". Тогда священник сказал: "Так зажги мне эту свечу!"

Когда мы вдоволь насмеялись, мне вдруг вспомнилась фреска Рафаэля в церкви св. Августина, на которой изображены пророк и два херувимчика. Папский фаворит целиком скопировал мой сюжет с фресок в Сикстинской капелле. Мне захотелось воспользоваться случаем и выслушать мнение Леонардо на сей счет. Он тут же с готовностью ответил:

- Не оправдываю художников, которые вдохновляются чужими сюжетами или копируют для собственной выгоды, забывая при этом о своем "я".

Тогда я сказал, что, коль скоро Рафаэль так поступает, он обманывает и беднягу Горитца *, который заказал ему работу.

* Иоганн Горитц - член римской Коллегии кардиналов, выходец из Люксембурга.

- Когда художник становится плагиатором, он, безусловно, изменяет заказчику, - сказал Леонардо, а затем, помолчав немного и словно вспомнив нечто важное, добавил: - Во фреске "Пожар в Борго" Рафаэль изобразил женщину, подающую воду, которая очень похожа на разносчицу фруктов из росписей Гирландайо в Санта Мария Новелла...

Я полностью согласился с ним, ибо тоже заметил такое сходство. Ведь в свое время мне с Граначчи довелось переносить рисунок этой разносчицы на свежую грунтовку, прежде чем Гирландайо написал саму фреску. Это было в бытность моего ученичества в мастерской старого флорентийского мастера.

- И все же Рафаэль - творец несравненных форм, - заметил Леонардо.

Я не стал возражать ему, однако заметил, что Гирландайо в свою очередь позаимствовал эту фигуру из одной работы фра Филиппо Липпи, который тоже изобразил разносчицу то ли фруктов, то ли еще чего, не упомню. Я не раз видел это тондо во Флоренции во дворце Питти.

- Что ни говори, - заключил я, - а рафаэлевская разносчица несколько старовата... И появилась на свет еще в прошлом столетии.

- Зато Рафаэль омолодил ее, - возразил Леонардо с улыбкой.

Хотя и рассказал он мне презабавную историю про священника и прачку, настроение у него было непривычно подавленное, и ему не удалось его скрыть. Видимо, нынешний римский климат ему тоже не по нутру. В Ватикане его имя вызывает пересуды разного толка. При дворе его считают лишним. Этот папа Медичи пожертвовал ради своего любимца не только им, но даже престижем собственного брата. Кардиналу Джулиано Медичи до сих пор не удалось добиться для Леонардо ни одного заказа на фрески или картину.

Прощаясь со мной, Леонардо обмолвился:

- Боюсь, что скоро оставлю Рим.

А ведь тогда ему придется отказаться от денежного вознаграждения, которое он получил благодаря хлопотам родного брата папы. Но от "покровителей" не так легко отделаться. Коли свяжешься с ними, потом никогда не разделаешься. Наверное, Леонардо устал от кардинала Джулиано, раз сам заговорил об отъезде. Может быть, подумывает о другом благодетеле, если уже не нашел такового.

Сегодняшнее появление у меня Леонардо послужило причиной этой записи. Если бы он не пришел, я, вероятно, не взялся бы за перо, поскольку по горло занят работой над монументом. Кстати, на днях прибыл наконец мрамор из Каррары, но не в том количестве и не того качества, какого бы хотелось. Представляю, как вытянутся физиономии у наследников папы Юлия, которые вновь примутся "увещевать" меня, требуя соблюдения подписанного контракта.

Хочу, однако, точно подсчитать, сколько уже получил за работу от самого папы и от его племянника, кардинала Леонардо. Хотя меня не покидает желание продолжать, пусть даже урывками, работу над усыпальницей, но, будь у меня деньги, вернул бы их семейству Делла Ровере, дабы не чувствовать себя более связанным никакими обязательствами. Но денег нет, а посему не отвертеться мне от наследников Юлия II. Ничего у меня нет, даже здоровья. Будущее представляется мне сплошь в черном цвете. Я как загнанная лошадь, которая припала на ноги и не в силах более подняться.

Только что был весел, разговаривая с Леонардо. А теперь сызнова во власти ставшего привычным для меня состояния, которое не знаю, как определить...

Кто скачет, ночь оставив позади,

Тому грядущий день сулит отдохновенье.

О господи, мне силы ниспошли

И дай покой за все мученья.

Где зло царит - добра не жди,

Хотя одно в другом находит отраженье.

* * *

Оказавшись в одиночестве, тоскую в тени колонны Траяна. Даже друзья, которые навещают меня, не в состоянии разогнать моей тоски. Ничего с собой не могу поделать. И все же не согрешу против истины, коли скажу, что, сидя затворником в, этом доме, "вижу" и знаю обо всем происходящем в мире придворных художников.

Меня интересует все, что имеет отношение к искусству. Но более всего занимает судьба проекта собора св. Петра, оставленного Браманте. Чувствую, однако, что идея удлинить базилику все настойчивее пробивает себе дорогу. Стало быть, прежние слухи были небезосновательны. Эту идею Льва X всячески поддерживает Рафаэль, который разрабатывает новый план собора, стараясь угодить своему благодетелю. Во имя этого весьма спорного решения готовы поступиться памятью Браманте, чей проект оказался не отвечающим более веяниям нового времени. А Рафаэль, видите ли, способен привести его в соответствие с такими веяниями.

И этот дилетант "милостью божьей" будет отныне работать над проектом собора, равного которому нет в мире. А то, что он дилетант в архитектуре, ни для кого не секрет, и даже папа знает об этом. Но вместо того, чтобы поучить своего любимца уму-разуму, он призвал ему на подмогу из Вероны старого монаха Джокондо *, умудренного опытом по части строительства. Папский любимчик во всем теперь слушается монаха и даже засел за изучение трудов Витрувия, дабы нахвататься азов. Книги Витрувия * перевел для него с латыни Фабио Лысый, известный при дворе толмач. Но архитектура - это не похлебка, которую можно состряпать, листая поваренную книгу.

* Фра Джокондо, Джованни Монсиньори (1433-1515) - веронский архитектор и гуманист, прокомментировал и издал в 1511 г. в Венеции труды Витрувия. Строил Правительственный дворец в Вероне и Немецкое подворье в Венеции.

* Витрувий, Марк Витрувий Поллион (I в. до н. э.) - римский архитектор времен Цезаря и Августа, автор трактата об архитектуре в 10 книгах (см. Марк Витрувий. Десять книг об архитектуре, т. I, M., 1936).

Перед Рафаэлем раскрыты все двери. В его распоряжении все, чего душа пожелает. А коли тебя всячески поддерживают, то и работа спорится. Кажется, все уже готово, чтобы окончательно объявить маркизанца главным архитектором строительства собора. Никто уже в этом не сомневается: ни мой старый друг Джульяно да Сангалло, ни Леонардо, питавший на сей счет кое-какие надежды, ни Перуцци, которому покровительствует Агостино Киджи.

Что там ни говори, а этот Рафаэль поистине как "вездесущий дух". Диву даешься его прыти. Он всюду хочет поспеть и, перекраивая прежний проект собора св. Петра, готов растоптать гений Браманте. Ему чужды какие бы то ни было угрызения совести, и он без робости берется за осуществление грандиозного начинания.

Я уже говорил, что мне доподлинно известно обо всех делах, происходящих в мире искусства. Однако должен признать, что все это ровным счетом ничего не значит. Известно мне о чем-то или нет, со мной более не считаются в этих кругах, где все решается и делается без меня.

Незыблемо лишь положение Рафаэля, к которому фортуна столь щедра. Порою мне кажется, что я грежу. Для маркизанца нет ничего недозволенного, и он идет по пути успеха. Порукой тому - высочайшее покровительство, само время и его собственный характер. Все ему на руку, словно по милости божьей. Ему уже тридцать, но он до сих пор выглядит эдаким робким юнцом, вступающим в жизнь. Кто же осмелится обидеть такого? Говорят, что скоро его произведут в кардиналы. Что ж, красная кардинальская шапочка ему будет особенно к лицу. На днях слышал эту последнюю о нем новость.

Сейчас Рафаэлю самое бы время жениться. Но он не особенно торопится, хотя ему явно недостает женщины - "законной" женщины, с которой он мог бы появляться в свете. Пока он предпочитает держать подле себя смазливую потаскушку из Трастевере, имея на то свои причины. Зато многие из здешних синьоров горят желанием выдать за него своих дочерей и нянчить еще одного кардинальского "племянника". Итак, мечтающие видеть маркизанца в обличье кардинала надежд не теряют. Вот отчего их не особенно смущает, что молодой человек продолжает жить "неустроенной" жизнью. Но если бы ему вздумалось жениться на своей Маргарите, его тут же отговорили бы. Возможно ли, чтобы Рафаэль взял в жены дочь простолюдина? Никогда!

Все эти советы исходят от изысканного общества, которому он служит и ублажает на свой лад. Но сколько бы ни было этих корыстных советов, маркизанец действует безошибочно, во всем исходя из своих выверенных расчетов практичного человека. Он заранее знает, что ему нужно. Вот и теперь порешил, что ему лучше жить, не обременяя себя семейными узами, а посему предпочитает не утруждать себя никакими обязательствами.

Однако молодая римлянка стала ревнивой, прослышав о намерениях оженить ее возлюбленного. Кажется, на днях ему было сделано такое предложение. Она закатывает ему сцены ревности и никакой соперницы не потерпит, желая сама выйти замуж, чего добивается и ее родитель.

Все чаще пишу о Рафаэле и более тому не удивляюсь. Этот молодой человек поистине неотразим. Он родился во время, которое подогнано под его мерку, и с этим нельзя не считаться. Без него не обходится ни одно крупнейшее начинание в искусстве. К нему благоволит папа и самый последний римский ремесленник. Он всюду, как ходячая легенда. Думаю, что Джовио часто бывает не прав, рассказывая мне о нем, а Бастьяно следовало бы заново родиться, чтобы помышлять соперничать с ним.

* * *

Видимо, семейству Делла Ровере придется составить новый контракт на сооружение монумента Юлию II. Не хочу более строить никаких иллюзий. Монумент, который я первоначально задумал, потребовал бы от меня всей жизни. Слишком много статуй и слишком велика поверхность, которую следует украсить. Кроме того, для возведения столь грандиозного монумента мне понадобилась бы целая гора мрамора, которую не вывезти ни из Каррары, ни из других мест.

Такие мысли одолевают меня не с сегодняшнего дня, но я никак не мог собраться с духом, чтобы объяснить свои сомнения наследникам папы Юлия. Коли они действительно хотят видеть воздвигнутым монумент своему знаменитому родственнику, им следует убедиться в моей правоте и пойти мне навстречу, то есть помочь мне. Ну а коли они не пожелают войти в мое положение, все брошу и вернусь во Флоренцию. Пусть тогда пеняют на себя и ищут другого исполнителя. Я даже готов передать все слепки и рисунки тому, кто меня заменит в этом деле. При одном воспоминании о монументе мне становится не по себе. Не могу же я каждый божий день терзаться, а тем паче не собираюсь губить себя. Родственники покойного папы, видимо, полагают, что я готов лечь костьми, лишь бы выполнить их заказ. Они глубоко заблуждаются.

Джовио, который подвизается при дворе в качестве лекаря, на днях сказал мне напрямик, чтобы я немедленно оставил работу хотя бы на несколько недель, иначе мне придется худо и все мои усилия окажутся бесплодны. Но принесут ли мне пользу все эти снадобья, травы и настои, которые предлагает Джовио?

Что бы там ни было, я намерен серьезно переговорить с кардиналом Леонардо Делла Ровере. Решение мое окончательно и бесповоротно. Монумент следует уменьшить - такова непреложная истина, которую должны принять родственники папы Юлия. Я уже начал обдумывать эту идею, хотя контракт еще не пересмотрен. Иного выхода у меня нет, а на помощников особенно полагаться не приходится. Уж если и на сей раз кардинал Леонардо сунется со своими советами, придется его обрезать.

Мне одному известно, как нужно наладить работу, и никому не позволю вмешиваться в мои дела. Я уже говорил кардиналу и вновь повторю, что высекать каменные истуканы - это не мой удел. Мой дом не ярмарочный балаган, где можно за деньги что угодно заказывать или торговать под зазывные удары барабана. Если он иного мнения, то пусть обращается к кому угодно другому. Уверен, что всегда найдутся охотники, более ловкие на руку, чем я, которые мигом соорудят ему любой монумент.

Как бы ни был образован заказчик, его невежество в вопросах искусства непременно сказывается. Мне первому неловко писать об этом. Было бы куда естественнее, если бы другие испытывали неловкость за свои поступки, и тогда незачем было бы заводить этот разговор. Хочу, чтобы мне верили и поняли правоту моих доводов. Я всегда говорю только правду, ибо иначе поступать не могу в силу собственных убеждений. Такова уж моя натура. Я никогда не представлю заказчику безобразную работу, даже если иные будут от нее в восторге. Прежде всего я сам должен быть ею удовлетворен, а затем все остальные. Пусть говорят, что я вечно брюзжу, впадаю в крайности и прочее. Но я остаюсь при своем мнении, будучи "пленником собственного упрямства", как порою меня называют.

Никогда не склонюсь ни перед чьей волей. Меня не интересует, что хотят другие от искусства, и скорее продам себя в рабство, чем кому-либо уступлю. Мне чуждо лицемерие любой формы. Никогда и никому не стараюсь понравиться, а тем паче угодить. И пусть это зарубят на носу представители семейства Делла Ровере, живущие здесь и в Урбино. Может быть, тогда мы сможем договориться. Ничего не хочу более добавить к сказанному.

* * *

То, что должно было случиться, стало явью. Вчера Лев X подтвердил назначение Рафаэля главным архитектором нового собора св. Петра. Сам документ, то есть папский указ, был составлен на латыни Пьетро Бембо. Папа несколько месяцев вынашивал свое решение и для его объявления выжидал наиболее благоприятный момент, чтобы оно не вызвало особого шума. Но со вчерашнего дня в Риме только и говорят об этом назначении, а имя Рафаэля у всех на устах. Совершен явный произвол, и этот акт прямого пристрастия Льва вызвал неодобрение и критику разного толка, даже если она высказывается под сурдинку. Никто не верит в Рафаэля как архитектора.

Своим распоряжением папа Лев сосредоточил в руках одного человека, хотя и номинально, всю полноту власти в делах строительства. И этот человек стал всесильным, не имея особых заслуг в архитектуре. Чтобы как-то замять скандал, вызванный этим назначением среди многих заинтересованных и причастных к строительству нового собора лиц, папа Лев назначил монаха Джокондо "magister operis" *, как и Рафаэля. Таким образом, внешне приличия соблюдены, и папский любимец занимает один и тот же пост вместе с францисканским монахом, которому, однако, в будущем году стукнет восемьдесят - возраст, вскрывающий истинную подоплеку этого дурно пахнущего дела.

Во всей этой истории действительно пострадал Джульяно да Сангалло, единственный стоящий архитектор, оставшийся в Италии после смерти Браманте. Чтобы как-то пощадить самолюбие заслуженного зодчего и не отпугнуть вконец от строительства нового собора, папа назначил его "operis administer et coadiutor" *. Итак, для Джульяно найдено хоть маленькое, но утешение. Но он очень расстроен и даже слышать не хочет о своем новом назначении. Сегодня он признался мне, что не согласился бы даже делить должность главного архитектора вместе с папским фаворитом. И хотя ему семьдесят, но старым его никак не назовешь. Именно то, что еще в течение ряда лет он мог бы плодотворно работать на строительстве нового собора св. Петра, держа в тени Рафаэля, вынудило папу назначить его на эту почетную, как здесь говорят, должность. Словом, его задача - "освещать" путь другому.

* ... magister operis - руководитель работ (лат.).

* ... operis administer et coadiutor - распорядитель работ и помощник (лат.).

- Вернусь во Флоренцию, - сказал мне нынче Джульяно.

- И я собираюсь вернуться домой.

- Проведу остаток жизни в кругу семьи.

- Леонардо тоже хочет уехать отсюда во Флоренцию, - сказал я другу.

- Кажется, папа Лев имеет зуб... - Тут Джульяно замолчал, не договорив.

- На кого же имеет зуб нынешний папа? - спросил я его.

- Сдается мне, что он терпеть не может флорентийцев, - ответил Джульяно, а затем добавил: - Ведь я, Леонардо и ты - все мы флорентийцы...

- Папа Лев тоже флорентиец, - возразил я, - и дело тут вовсе не в этом. Тебе бы следовало понять.

- Я уже все понял, и не сегодня у меня глаза раскрылись.

- Ну а коли так, скажи же, какова причина?

- Все дело в Рафаэле. Любимец папы Льва должен над всеми главенствовать в любом искусстве... Он должен быть первым и единственным, а все остальные в тени.

Если папа не выйдет из оцепенения, в которое его ввели неотразимые чары Рафаэля, нас ожидает еще большее унижение. Даже не прибегая к козням, самонадеянный маркизанец оказался во главе самого крупного в мире строительства. И на него теперь не найти никакой управы. Любое противодействие выглядело бы смехотворной затеей.

Теперь он сидит не разгибая спины над Витрувием, дабы прилежно заучить урок и выглядеть достойно в глазах старого монаха из Вероны, приставленного к нему в качестве наставника.

"Какой талантливый молодой человек, - говорят о нем. - Какой мягкий и добрый". А он тем временем продолжает свое восхождение к самым, казалось бы, недосягаемым вершинам, с величайшей ловкостью сметая на своем пути любое препятствие.

Папский указ о новых назначениях - еще один удар, лишающий меня всякого желания работать. Все это так несправедливо. А сам указ принят и подписан, чтобы лишний раз посмеяться над нами, несчастными бедолагами и бездарями, которые недостойны такой чести.

Да, я действительно все знал заранее о намерениях папы и предстоящих назначениях. И все же окончательное решение меня вконец обескуражило и доконало. Я словно бы лишился сил, и меня одолевают мысли, о которых лучше умолчать...

Все прошлое всплывает ныне предо мной.

О лживый мир! Чем дольше я живу,

Тем глубже сознаю,

Как много зла таит греховный род людской.

2 августа 1514 года.

* * *

Чтобы лично проследить за отправкой мрамора, пришлось за последние месяцы дважды побывать в Карраре. На вторую поездку в каменоломни у меня ушел почти месяц. Если память не изменяет, в последний раз я выехал из Рима в конце марта. По пути остановился во Флоренции на несколько дней, чтобы уладить кое-какие старые дела и повидаться с семейством Буонарроти.

Все домашние дуются на меня. Отец и братья своим видом выказывают мне недовольство. Они считают, что я вспоминаю о них от случая к случаю, а они между тем едва концы с концами сводят. Мне, мол, следовало бы быть пощедрее и не скупиться на деньги для родственников. Когда же я заговорил о делах в лавке, страсти настолько распалились, что мне с трудом удалось утихомирить домашних. Отец и братья обвиняют друг друга в плохом ведении дел. Лодовико обвиняет сыновей, которые якобы крадут деньги из кассы под прилавком. Братья слезно божатся в своей невиновности, обвиняя отца в нерадивости и требуя, чтобы ноги его не было в лавке. Буонаррото то защищает отца, то встает на сторону братьев. Но как мне кажется, он один болеет душой за дело. Не хочу более распространяться о моем семействе.

Все мои мысли заняты мрамором. Однако, насколько я понял, в Карраре знать не знают о контрактах и письмах, которые из Рима я послал владельцам каменоломен и другим нужным людям. Мне там устроили настоящую обструкцию. Пока не удалось дознаться, кто настроил против меня каменотесов. Такое ощущение, что кто-то из Рима или Флоренции мутит воду, да и вся эта история с мрамором выглядит весьма странно.

У меня закралось подозрение, но пока столь неясное и расплывчатое, что считаю нецелесообразным писать здесь об этом. Если оно подтвердится, придется к нему вернуться.

На сей раз оставил в Карраре своего человека, на которого вполне могу положиться. Это Микеле, каменотес из Флоренции, которого я давно знаю. Человек он надежный и, к счастью, умеет читать и писать. Так что Микеле сможет оповещать меня тайком о всех делах в каменоломнях.

Еще не пришлось поговорить с семейством Делла Ровере о сокращении размеров монумента папе Юлию. Но для меня этот вопрос уже решен. Вся скульптурная композиция будет иметь одну лицевую сторону, а не три, как предполагалось ранее, что должно найти отражение в новом контракте, третьем по счету.

Дела с поставкой мрамора уладились, и у меня наконец появилась уверенность. Думаю, что удастся убедить и заказчиков. Надеюсь, что кардинал Леонардо не столь упрям, каким был папа Юлий, да и остальные наследники считаются с его мнением.

Я еще ни разу не говорил, а теперь, думаю, настала пора сказать, что дата появления на свет моего Давида часто отмечается в официальных документах флорентийских нотариусов, которые проставляют ее рядом с числом текущего дня. Ее высекают даже на фасадах и ведут от нее отсчет при указании времени постройки здания.

Давид стал символом. Флорентийцы и чужестранцы - все смотрят на него с восхищением и любовью, словно он самый замечательный герой нашего времени. Даже Медичи вынуждены преклоняться перед ним. Пожалуй, впервые в жизни произведение искусства стало знамением времени, в чем я глубоко убежден. Более того, считаю своим долгом признать, хотя ранее не сделал этого, что в Давиде отразил самого себя. Твердо верю, что в любом моем творении отражен мой духовный облик...

Коли огонь, клокочущий в груди,

Холодный камень жаром опаляет,

Вгрызаясь, жизнь в него вдыхает,

Его творенью суждено бессмертье обрести.

Чем пуще пламя разгорится,

Тем камню нипочем ни стужа, ни жара.

Так очищается от скверны грешная душа,

Что из объятий ада вырваться стремится.

В горниле жизни закален,

Горю страстями, не сгорая,

И помыслами в вечность устремлен.

Хоть смертна плоть, я буду жить века.

Златые искры кремнем высекая,

Огнем заставлю пламенеть сердца.

* * *

Получил сегодня письмо от Буонаррото. Пишет, что ему позарез нужны деньги, чтобы провернуть одно выгодное дело. Я же ничем не могу помочь, имея лишь самое необходимое на житье. Он просит меня также обратиться за содействием к Филиппо Строцци, чтобы тот пособил в решении дела, которое якобы должно принести немалую выгоду.

Мой брат никак не хочет понять, что такого рода просьбы ставят меня в зависимое положение от людей, к которым приходится обращаться, да и могут причинить немало неприятностей. Не имея времени и желания, я обычно отказываю тем, кто хотел бы получить от меня картину, бюст или статую. А подобные просьбы тут же возникают, коли сам начинаю о чем-нибудь просить. Вижу, однако, что придется обратиться за таким содействием к Филиппо.

Семейство Делла Ровере вновь подняло шум из-за того, что я взялся за статую Христа, которая не упоминается в контракте. Наследники папы Юлия полагают, что я нарушаю договорные обязательства. Но они ошибаются, ибо я почти не работаю над изваянием Христа, а порою даже забываю о нем.

Когда ко мне явились братья Бернардо и Метелло Вари, чтобы уговорить взяться за изваяние Христа в натуральную величину, я поначалу отказался, памятуя о Делла Ровере, но затем все же уступил их просьбам и подписал контракт.

Во время разговора с братьями Вари у меня вдруг мелькнула заманчивая идея. Я вспомнил одного из двенадцати апостолов, которых когда-то должен был изваять для флорентийского собора. Мне настолько отчетливо представились его гордая фигура и спокойное лицо сильного молодого человека, что в моей душе эхом отозвались перенесенные им мучения. Если бы я отказался от предложения, то не внял бы голосу этого призыва, и тут же подписал контракт.

Теперь в углу мастерской стоит эта скульптура, упрятанная в мрамор, из которого мне еще предстоит ее извлечь. Я лишь слегка прошелся по глыбе молотом, наметив формы. А пока мрамор пылится и обрастает паутиной. Вот в каком состоянии работа над изваянием Христа, из-за чего так взволновалось семейство Делла Ровере...

Когда берусь за молот твердою рукой,

Чтобы упрямый камень сокрушить

И нужную мне форму сотворить,

Ударами повелевает гений мой.

Но есть иной божественный творец

Источник вдохновенья, красоты

И праотец всех молотов земли.

Всему начало дал его резец.

И чем взметнется выше к небесам

В порыве молот трудовой,

Тем совершеннее само творенье.

Порою вижу, понимаю сам,

Как слаб бывает творческий настрой,

Коли не движим высшим разуменьем.

* * *

Сколько же поклонников осаждают Рафаэля просьбами! Люди пускаются на всевозможные ухищрения вплоть до того, что подкупают подмастерьев молодого живописца. Но этот красавчик и любимец папы сам нашел выход из положения, дабы осчастливить всех желающих заполучить какую-нибудь его вещь. В своей мастерской он принялся расписывать (а вернее, заставил помощников) терракотовые безделушки, дабы ублажить своих поклонников, мечтающих заиметь хоть малую "реликвию" в память о его искусстве.

Этот молодой человек поистине великодушен. С его легкой руки расписанная терракота стала очень модной. Иметь такое изделие дома и с гордостью показывать гостям - привилегия, которой не всякий может похвастать.

Но Рафаэль не остановился на терракоте. Он делает рисунки для шпалер, которые ткутся во Фландрии, для тканей, ювелирных украшений, ларчиков...

Он даже предается поэзии, но без особого успеха и с рифмой пока не в ладах. Хотя при дворе и в других местах ему прощается эта "прихоть", могу с уверенностью утверждать, что сочинение стихов - не его удел. Правда, Лев X получает истинное наслаждение от декламации стихов своего любимца. Но маркизанцу гораздо более удаются рисунки развалин античного Рима, над которыми он работает по заказу папы. Ему всюду хотелось бы поспеть, но таланта на все недостает. Так произошло не только с поэзией, но и со скульптурой - еще одна безответная любовь папского фаворита.

Эта многогранная деятельность свидетельствует лишний раз о его желании возвыситься над всеми. В любом своем начинании молодой маркизанец находится во власти все того же миража славы. Все его усилия порождены не только желанием первенствовать, но и его отношением к искусству, где он считает для себя все возможным.

Видимо, у него особый взгляд на искусство, лишенный всякой ответственности, коль скоро он хватается с такой легкостью за любые поручения. Он уже не может поступать иначе, а вернее, его подзадоривают и вынуждают торопиться толпы обожателей, каждодневно прославляющие своего кумира. Ему необходим как воздух этот хор похвал. Если бы вокруг него царило молчание, у него пропало бы всякое желание, а его усилия были бы лишены смысла. Как самовлюбленный юнец, дорожащий своим званием первого ученика в классе, Рафаэль хочет во всем быть первым. Удел всех остальных - вносить лепту все в тот же хор восхищения, без которого он уже не может обойтись. Но, став рабом источаемых восторгов, маркизанец может тратить время на сущие пустяки и безделицы.

У меня иное отношение к искусству. Скажу откровенно, что искусство способно целиком меня поглотить и даже подавить своей властью. Меня не обольстит похвала ближнего. Как бы ни был громогласен и единодушен хор одобрения, никогда не поддамся соблазну. Не спорю, произведения искусства могут порождать восхищение, но я к нему глух. Пусть уж лучше меня каждодневно гложет дух сомнения, раздирая мне душу и иссушая плоть. Июнь 1515 года.

* * *

Каменотес Микеле, на которого я целиком положился, оставив его в Карраре, пока ничего толком не добился. Но он не виновен в этой неудаче. Кажется, ему пришлось столкнуться с трудностями при найме лодочников. Ко всему прочему, вновь заартачились каменотесы, подстрекаемые некоторыми негодяями, которые когда-то работали под моим началом.

Вся эта история с мрамором стала известна уже во Флоренции, где о ней судачат незнакомые мне люди. О ней заговорили даже при дворе Медичи. Никак не возьму в толк, какое дело Медичи до каррарского мрамора, интересующего только меня да семейство Делла Ровере? Не могу понять и моего брата Буонаррото, который в последнем письме изъявляет желание помочь мне. Да будет ему известно, что я вовсе не желаю, чтобы он впутывался в эту историю. Поставка мрамора столь важна для меня, что ею не в состоянии заниматься ни он, ни кто другой из домашних. Пусть держится подале от этого дела. Сам обо всем побеспокоюсь, даже если рискую свернуть себе шею или вконец сойти с ума. Конечно, Буонаррото написал мне из самых добрых побуждений, за что я ему благодарен.

Для меня важнее, чтобы ни он, ни остальные домашние ни под каким видом не принимали двух шалопаев, которых я был вынужден прогнать от себя. Не хочу, чтобы повторилась та же история с двумя подмастерьями, которых я прогнал из Болоньи, когда работал над статуей для фасада собора св. Петрония. Словом, мне не хотелось бы, чтобы отец и братья принимали в нашем доме этих бездельников как порядочных людей. Пусть они рассказывают обо мне все, что им заблагорассудится, но только людям своего пошиба.

Если бы я их не выгнал из своего дома, они бы меня с ума свели, ибо способны оба только сплетничать и клеветать. Настоящие предатели. А я-то их специально выписал из Флоренции, так как мне их рекомендовали как надежных парней.

Теперь они уже во Флоренции. Но я своевременно обо всем оповестил письмом Буонаррото. Думаю, что написал обо всем с предельной ясностью. Но послушает ли меня Буонаррото и остальные домашние? А может быть, этих каналий уже пригласили к нам отобедать, чтобы за столом порасспросить их о моем житье-бытье? Знаю, что дома начинают посмеиваться над моими посланиями. Мне известно также, что моим домашним не терпится разузнать о моих "странностях и безумствах". Помимо всего, их страшно удивляет, что в моем доме нет ни одной женщины, и они вбили себе в голову, что мне следует жениться. Как будто женщина способна облегчить мое сложное положение!