Дочь врага для Темного

38

НАДЯ

С окровавленными ногами я грязная и абсолютно потерянная прошла ровно три метра, а дальше начала оседать. Если бы не Никита, который подхватил меня на руки и вынес. Я вдыхала родной запах и беззвучно плакала. Черная футболка брата была насквозь пропитана слезами за короткий промежуток времени.

— Шшш, тихо, все хорошо, я тебя нашел. Все хорошо.

Всю дорогу до дома он только гладил меня по спине и крепко-крепко прижимал к себе, пока я сидела у него на руках, утыкаясь носом в ключицу.

В голове была пустота. То есть я понимала одно, что еду куда-то, я понимала, что передо мной брат, я все понимала, но как будто следила со стороны.

— Я никому тебя не отдам, все хорошо, все будет хорошо.

Не знаю, что конкретно тогда сломалось во мне, но я смотрела на все абсолютно потерянным взглядом. Меня держало на плаву только одно — ощущение дома, которое дарил Никита. Он меня просто запер в колбе, не выпуская, не давая расплескаться.

Так же заботливо он позже вынес меня из машины. Какие-то люди калейдоскопом мелькали передо мной, я сжимала онемевшими от напряжения пальцами шею Никиты, цепляясь как будто за последний шанс к выживанию.

Меня осмотрел врач, все это время Никита коршуном следил за манипуляциями дряхлого старичка. Это был наш семейный доктор, который уж точно будет молчать. Я словно в вакууме находилась, не слышала ничего. О том, что все закончилось, поняла исключительно со звуком закрывающейся двери.

— Ничего страшного, опасного. Надя, тебе надо помыться. А потом обработать раны. Я помогу тебе.

Все коротко. Надо обработать раны. Настолько погрузилась в себя, что затерялась. Раны и правда смотрелись скверно, саднили. Никита аккуратно подхватил меня на руки, стараясь не цеплять открытые участки кожи.

— Я помогу тебе забраться в ванную, а потом выйду, но буду прямо за дверью, — брат перехватил мое лицо и четко проговорил. Я смотрела на него и одновременно в никуда.

Сил не было ни на что, но я кивнула. Заботливые руки осторожно усадили меня в наполненную до краев пеной ванную. Прямо в одежде. И как только Никита скрылся за дверью, я стянула через голову мокрое и прилипающее к телу тряпье и швырнула его в угол. Все тело словно налилось сталью. Каждая клеточка молила о пощаде, но я не знала ее. Упорно намыливала воспаленную от царапин, синяков кожу, намеренно причиняя себе боль. Слезы высохли. Но душа рыдала внутри, остервенело царапаясь наружу.

Я натянула старую пижаму-сорочку и укуталась с ног до головы. Так теплее. Мне было безумно холодно.

Никита вынес меня полностью закутанную в полотенце спустя минут десять. Бережно обработал синяки и ссадины. Уложил в кровать, а сам расположился в кресле напротив, не сводя с меня внимательно-обеспокоенного взгляда. Только сейчас я заметила, что костяшки у него были содраны в мясо, а на скуле виднелся синяк.

Мы смотрели друг на друга, пока я не забылась сном, зыбучими как песок.

Пробуждение было тяжелым, но по щелчку. Просто я проснулась одновременно с тем, как открылась комнатная дверь.

— А вот и блудная дочь, — он прошествовал внутрь. Называть его отцом теперь было еще более тяжелым занятием, чем раньше. Никита резко подскочил, срываясь на ноги. Брат мгновенно оценил обстановку и встал перед Макарским старшим.

Вся ненависть, плескавшаяся до того во мне, грозилась вылиться наружу. Я смотрела в глаза родителя и не понимала, как можно быть таким человеком. Нет, человеком его точно нельзя было назвать. В голове моментально всплывали слова Никольского. То, как они все спланировала, все вчерашние эмоции вновь ударили по мне, вынуждая снова беззвучно плакать. На осколках, на пепелище.

— Она не в состоянии сейчас разговаривать, — грубо припечатал, продолжая закрывать меня собой.

— Мне плевать, бра-тик, — по слогам прошептал, заглядывая через плечо.

— Ты не понял? Отойди от нее, — ситуация накалялась. Я понимала, что взрыва уже не избежать, а быть подальше от эпицентра не получится ни у меня, ни у Никиты. И раз Макарский пришел, он добьется своего.

— Никит, не надо, — прошептала сипло. Это были первые слова со вчерашнего дня, они дались мне с трудом, потому что горло драло наждачной бумагой. Наверное, я все-таки заболела.

Я не хотела больше разборок и крови, тем более сейчас, после всего случившегося.

— Рассказывай быстро все, что видела и слышала, — Макарский спешил, словно опаздывал куда-то, но непременно должен был узнать все. Вчера, когда мы приехали домой, последний встретил нас темнотой и оглушительной пустотой. Это точно отпечаталось в моей голове. Лишь охрана кружила по периметру.

— Я ничего не видела.

— Лжешь. Он натягивал тебя с особым удовольствием и точно был разговорчив. Неосторожен, — очередной кол в мое полуживое сердце. Правда? Правда. Она бывает жестокой. Но все это правда. Никита дернулся в нашу сторону на услышанное, но я перевела на него затравленный взгляд, мысленно прося не совершать непоправимого.

— Я. Ничего. Не знаю.

С такой ненавистью я не смотрела, пожалуй, ни на одного человека в своей жизни. Никогда. Душа разрывалась в клочья, но я упорно мысленно испепеляла мужчину.

— Врешь. Но я вернусь позже, и мы поговорим. А пока Никита очень постарается тебя уговорить, да, Никита? Иначе все может закончиться плохо, ведь так?

Глаза были наполнены яростью, я понимала, что исход для меня в любом случае закончится не благополучно, так что уже не боялась. Не надеялась ни на что. Молча смотрела вслед Макарскому и беззвучно плакала. Никита с грохотом закрыл дверь и отборно выругался, вцепившись в свои волосы.

— Почему он такой? — спросила, нисколько не рассчитывая на ответ. Просто вопрос, логичный. Но вселенная решила раскрыть карты.

Никита резво подошел ко мне и сгреб в свои объятия, целуя в макушку. Я разрыдалась, цепляясь пальцами за брата. Впиваясь обломленными ногтями в кожу. Сколько продолжалась моя истерика, я не знала. Чувствовала только, что из меня напором выходило все. А когда первая волна боли отступила, Никита тихо начал говорить мне на ухо:

— Ты помнишь, в какой момент мы перестали воевать? Когда наши отношения изменились?

Я не совсем понимала, к чему этот разговор. Не совсем могла правильно интерпретировать намерения Никиты, но кивнула. Как не помнить…Лет эдак в пятнадцать, по щелчку. Просто он перестал меня цеплять, и, анализируя ситуацию взрослым сознанием, я понимала, что это был переходный возраст. Так бывает. Дети иногда проявляют жестокость, а затем меняются. Такое случается.

— Я тогда раскопал в кабинете отца кое-что, что наверняка перевернуло мою жизнь навсегда. И дало понять, что я не конченный ублюдок, Надя. Отец застал меня в процессе…Пригрозил, что если хоть одна живая душа узнает об этом, то он решит вопрос…радикально. Он грозился самыми страшными вещами в мире. Для меня в пятнадцать это было своего рода шоковой терапией.

Я вслушивалась в тихий голос и отсчитывала удары сердца. Брат нервничал. Потому что сердцебиение ускорялось с каждым произнесенным словом. Моя ладошка покоилась прямо в области сердца, и конечность вибрировала от глубокого баритона и ошалевшего ритма главного двигателя организма.

Никита взял мое лицо в свои ладони и, глядя в глаза, прошептал:

— Мы не родные брат и сестра. Тебя удочерили в младенчестве. Меня мама нагуляла с бывшим. Все было очень хорошо завуалировано, якобы рожала мать в глуши среди чистого воздуха вдали от любопытных журналюг, на деле же…ни ты, ни я не являемся его детьми. Тебя взяли из дома малютки. Тогда было важно иметь ребенка, ты появилась потому, что он шел стремительно вверх по карьерной лестнице. Нужна была семья побольше. Ты никогда ни в чем не была виновата, Надя. Ты не заслужила того, что с тобой случилось.