Джеймс Блэйлок БУМАЖНЫЕ ДРАКОНЫ [28]

Джеймс Блэйлок родился в 1950 году в Лонг-Бич, Калифорния. В течение двадцати пяти лет он был профессиональным писателем и преподавателем. Преподавать начал в Фуллертонском колледже в 1976 году и в том же году напечатал свой первый рассказ. В настоящее время доцент кафедры английской литературы в университете Чепмена (округ Ориндж, Калифорния) и директор Консерватории литературного мастерства в Школе искусств округа Ориндж. Наряду с Тимом Пауэрсом и К. У. Джетером, Блэйлок считается одним из первопроходцев стимпанка. Он лауреат Всемирной премии фэнтези за сборник «Тринадцать фантазмов» («Thirteen Phantasms») и за рассказ, предлагающийся вашему вниманию. Его роман «Гомункулус» («Homunculus») получил премию имени Филипа Дика. Блэйлок выпустил множество романов, в том числе такие, как «Последний сребреник» («The Last Coin»), «Бумажный Грааль» («The Paper Grail»), «Машина лорда Кельвина» («Lord Kelvin's Machine»), «Все колокола Земли» («All the Bells of Earth») и «Сезон дождей» («The Rainy Season»). Среди его последних книг роман «Рыцари краеугольного камня» («The Knights of the Cornerstone»), повесть «Отлив» («The Ebb Tide») и сборник «Тень на пороге» («The Shadow on the Doorstep»).


Говорят, в этом мире случались всякие странности — а кое-какие, говорят, случаются и до сих пор, — только вот половина из этих разговоров, насколько я могу судить, — пустая трепотня. А иногда не вдруг и поймешь. Над северным побережьем уже которую неделю нависает низкое серое небо — сплошные, без просветов, облака метрах в двадцати над головой, нанизанные на верхушки деревьев, мамонтовых, ольхи и гемлока, словно ворсистая шерсть. Воздух набряк туманом, который затянул бухту и океан, изредка приоткрывая концы пирса и волнолома, обычно теряющиеся в серой дымке, так что не поймешь, где кончается море и начинается небо. Когда же отлив обнажает идущие к оконечности мыса рифы, покрытые коричневыми комками фукуса пузырчатого и резиновыми листьями бурых водорослей, розовым кружевом багрянки, скользкими полотнищами ульвы и взморника, нетрудно вообразить скопища темных рыб, зависшие в глубоководных садах и поднимающиеся на рассвете к бледно-зеленым отмелям, позавтракать.

Не исключено, разумеется, что крылатые твари — их аналоги, если угодно, — населяют облака, что в долинах и ущельях тяжелых, низких небес живут невообразимые существа. Иногда мне приходит в голову, что, если бы можно было без предупреждения развести облачную кулису, укрывающую небеса, взять ее и отдернуть, — вспугнул бы мириады летучих экзотов: живые дирижабли с крошечными, как плавники иглобрюхов, подрагивающими крылышками, и жилистые, кожа да кости, создания с зубастыми клювами длиной в половину шипастого тела.

Иными ночами я был уверен, что слышу их, — когда облака висели в древесных кронах, за мысом ревели туманные сирены и по железной крыше гаража Филби барабанили капли, стекающие с иголок гемлока за окном. Тогда до меня доносились приглушенные крики и хлопанье далеких крыльев. В одну такую ночь я гулял по прибрежным утесам, и облака на миг разошлись, явив россыпь звезд, головокружительно раскинувшуюся, как огни карнавала, а затем неторопливо, будто кулиса, облака сомкнулись вновь и уже не расходились. Уверен, что-то — тень, намек на тень — мимолетно застлало звезды. Следующим утром крабы и пошли.

Проснулся я поздно и сразу услышал, как Филби долбит в своем гараже молотком, — наверно, рихтует когти из медного листа. Какая, впрочем, разница — стук и стук. Достаточно, чтобы меня разбудить. Я всегда засыпаю примерно за час до рассвета, не раньше. Какая-то птица — представления не имею, какая именно, — оглушительно трещит последний предрассветный час и умолкает, когда восходит солнце. Даже не догадываюсь, зачем ей это. В любом случае время было уже к полудню, и Филби колотил молотком как оглашенный. Я приоткрыл левый глаз — и увидел на подушке кроваво-красного краба-отшельника с глазами на стебельках, гордо вскинувшего клешни. Я взвился как ужаленный. Другой краб забирался ко мне в ботинок, еще два удирали с моими карманными часами — волочили их за цепочку к двери спальни.

Окно было распахнуто, противомоскитная сетка разодрана. Пока я спал, твари карабкались по сложенной под окном поленнице и, перевалив через подоконник, вовсю хозяйничали в моих вещах. Я отправил их восвояси, но вечером явились следующие, их были десятки. Согнувшись под тяжестью морских раковин, они ковыляли к дому, имея серьезные виды на мои карманные часы.

Сезонная миграция. Доктор Дженсен говорит, что раз в сто лет все крабы-отшельники на свете заболевают охотой к перемене мест и устремляются на берег. Дженсен поставил палатку в бухте у самой воды и занялся наблюдениями. Все крабы направлялись к югу, как перелетные птицы. К концу недели берег буквально кишел ими — несколько миллионов особей, если верить Дженсену, — но мой дом они не трогали. В течение следующей недели поток иссякал: крабы, все в меньшем количестве, выбирались на берег со все большей глубины и все более крупные: сперва размером с кулак, потом с человеческую голову, а потом один огромный, с хорошую свинью, загнал Дженсена на дерево. В пятницу вылезли всего два краба — и каждый больше автомобиля. Дженсен, бессвязно лопоча, отправился домой и допился до ступора. Впрочем, надо отдать ему должное: в субботу он вернулся. Но берег был пуст. Дженсен предположил, что из какой-нибудь глубоководной расщелины, куда не проникает ни лучика света, до сих пор выкарабкивается курсом на сушу совсем уж исполинский краб, слепой, в кривом от чудовищных давлений панцире, весь обросший ракушками.

Иногда по ночам до меня доносятся беспорядочные отзвуки далекого лязга, смутные и приглушенные, тогда я внутренне подбираюсь и прилипаю взглядом к раскрытой книге, а от близкого камина в хрустале отставленного стакана пляшут огненные блики, и мглистая ночь полна звуков, среди которых то и дело мерещится клацанье невозможного дженсеновского краба, вот его тень наползает на крыльцо, он охотится за моими карманными часами. Ночью после того, как были отмечены крабы величиной со свинью, один из них забрался к Филби в гараж — взломав как-то дверь — и в клочья искромсал его дракона. Понимаю, о чем вы сейчас думаете. Сперва я тоже не поверил. Но с тех пор успело случиться всякое, и теперь я думаю, что это правда. Ведь Филби и вправду знал Огастеса Сильвера; он был прислужником, подмастерьем, а Сильвер — мастером. С драконом же, говорят, дело не только в механике. Дело в правильной перспективе. Это-то Филби и подкосило.

В прошлом году к нам приезжал на телеге цыган. Будто бы немой. За доллар он проделывал самые невероятные штуки. Только явившись, вырвал свой язык и бросил его на дорогу. Сплясал на нем, втоптал в пыль, затем поднял и сунул обратно в рот — язык прирос как новенький. Затем принялся разматывать свои кишки, метр за метром, как сардельки на мясокомбинате, а потом смотал все обратно и крепко защипнул края прорехи в животе, которую только что сам и разодрал. Полгорода стошнило — но они ведь сами заплатили за показ. Вот так же у меня с драконами — я в них не верю, но готов немного потратиться, чтобы увидеть дракона в полете, даже если это будет ловко наведенная иллюзия.

Но дракон в гараже Филби, тот, которого он берег для Сильвера, являл собой печальное зрелище. Краб — наверное, краб, кто ж еще, — располосовал дракона вдоль и поперек, выпотрошил из него набивку. Получилось немного похоже на чучело аллигатора в лавке антиквара — изъеденное жучками, грустное и усталое, с надломанным хвостом и выбивающимися сквозь прореху в шее комками ваты.

Филби обезумел от горя. Неприятно, когда взрослый человек так сокрушается. Он схватил разлохмаченный кусок препарированного крыла и занялся самобичеванием. Он хлестал что есть сил и крыл себя последними словами. Мы тогда еще не были близко знакомы, так что всю сцену я наблюдал из окна кухни: открытая дверь гаража хлопала на ветру, Филби за ней выл в голос и метался из угла в угол, то и дело театрально замирая, потом дверь на полминуты затворялась, отрезая печальную картину, а потом снова распахивалась, являя Филби, который с рыданьями ворошил на полу обломки того, что недавно было драконом из, так сказать, плоти и крови, построенным вездесущим Огастесом Сильвером много лет назад. Тогда еще я, конечно, и понятия не имел. Огастес Сильвер, ну надо же. Даже можно понять — ну, почти, — отчего Филби так сокрушался. Я и сам с тех пор немало посокрушался, хотя, как уже говорил, многое из того, что и втянуло меня в это дело, теперь кажется обманом, а шепоты в ночном тумане, шелест крыльев, жужжанье и лязг похожи скорее на едва сдерживаемый смех, от месяца к месяцу все более тихий, испускаемый облаками, ветром и мглою, никем и ничем. Даже редким письмам от самого Сильвера прежней веры нет.

Филби из породы эксцентриков. Это я сразу понял. Откуда он берет деньги на всякие свои начинания, ума не приложу. Наверно, подрабатывает по мелочи — ремонтом и тому подобным. Руки у него как у архетипичного механика: лопатовидные пальцы, грязь под ногтями, множество царапин, происхождение которых он не может вспомнить. Стоит ему лишь коснуться груды деталей на верстаке, взмахнуть над ней руками — и там сразу будто зарождается упорядоченное шевеление и станина ритмично гудит. А тут в гараж пробрался огромный краб и за одну ночь искромсал шедевр, чудо, вещь, которую невозможно собрать из обломков заново. Даже Сильвер не стал бы с этим возиться. И кошка побрезговала бы.

На несколько дней Филби погрузился в ступор, но я знал, что рано или поздно он придет в себя. Будет слоняться по дому, беспорядочно вороша вчерашние газеты, и вдруг заметит краем глаза блеск медной проволоки. Проволока наведет его на какую-нибудь новую мысль — и пошло-поехало. Так всегда и бывает. Мало того что он самым возмутительным образом способен сосуществовать с железным хламом, тот еще и говорит с ним, нашептывает идеи.

Уже скоро однажды утром он будет стучать себе молотком — и к черту всех крабов, — прилаживать чешуйку к серебристой чешуйке, десяток тысяч, пока не выйдет крыло, собирать из самоцветных деталей фасеточный глаз, разглядывать в лупу сплетенный жгутом пучок тончайшей проволоки, бегущий вдоль хребта создания, которое, будучи однажды выпущено в туманную ночь, может за секунду раствориться в облаках и уже не вернуться. По крайней мере, об этом грезил Филби. И признаюсь, я верил в него безоговорочно, в него и в дракона, постройкой которого он грезил.

Ранней весной (если это можно назвать весной), через несколько недель после нашествия крабов-отшельников, я махал себе тяпкой в огороде. Заморозков больше не ожидалось. Помидоры уже неделю как завязались, но огромный червяк, зеленый и шипастый, объел с них все листья. Остались одни стебли, вымазанные какой-то слизью. Однажды в детстве, копаясь в земле после дождя, я раскопал червяка толщиной в палец и с человеческим лицом. Раскопал — и закопал обратно. У нынешнего любителя помидоров такого лица не было. Собственно, по червиным меркам он был довольно симпатичным, с подслеповатыми свиными глазками и вдавленным носом. Так что я перебросил его через забор, во двор Филби. Червяк по-любому заберется обратно, тут и к бабке не ходи. Приползет откуда угодно, хоть с луны. А раз никуда я от него в конечном счете не денусь — какой смысл лезть из кожи вон и убирать его совсем уж далеко, понимаете? Но помидорам от этого не легче. Я выдрал их с корнями и тоже забросил к Филби во двор, который все равно весь зарос сорняками, но именно в этот момент Филби угораздило подойти к самому забору, и клубок недогрызенных помидорных стеблей облапил его ухмыляющуюся морду горгульи, словно кальмар щупальцами. Но Филби — крепкий орешек. Он и бровью не повел. В руке у него было письмо, отправленное Сильвером откуда-то с юга месяц назад.

Тогда я почти ничего еще не знал о Сильвере. Конечно, я слышал его имя — а кто не слышал? Я смутно припоминал фотографии лохматого и бородатого великана с горящим взором — в те далекие времена, когда еще только открыли изменчивость материи, Сильвер был связан с лигой механовивисекторов. Это он и трое других университетских профессоров были в ответе за недолгое нашествие единорогов — некоторые, говорят, до сих пор бродят по окрестным холмам, интересные мутанты, конечно, только это совсем не то чудо, которым удовлетворился бы Огастес Сильвер. Судя по фотографиям, он был из тех, кто сигает с головой в холодный пруд на рассвете и ест дробленую пшеницу с медом ложками.

И вот Филби с письмом в руке, отряхивая с лица остатки погубленных помидоров, так и сиял от счастья. Послание от учителя! Сильвер провел долгие годы в тропиках и повидал немало. В холмистых джунглях востока ему встретился дракон с бамбуковой, судя по всему, грудной клеткой. У дракона была голова, как у огромной ящерицы, хвост с шипом, как у ската — морского дьявола, заводные крылья из серебряной проволоки, бечевы и чешуи карпа, а в полете он позвякивал, подобно ксилофону. Он навел Сильвера на кое-какие мысли. Сильвер уверился, что лучшие драконы придут из моря. Он готовился отплыть курсом на Сан-Франциско. В тамошнем Чайна-тауне можно было приобрести определенные вещи — «первой необходимости», как говорилось в письме, полученном Филби. Еще Сильвер писал о вечном движении, о сборке бессмертного существа из частей, позаимствованных у десятка разных животных.

Я же продолжал ждать появления того последнего краба, как и Дженсен. Он написал монографию, в которой с безукоризненной научной строгостью доказал корреляцию между уменьшающимся числом крабов и увеличением их размера вплоть до гигантского. Теперь он со своим сыном Бамби обосновался в палатке на прибрежном утесе, буравил взглядом туман сквозь специальную подзорную трубу — позволяющую видеть, как он выразился, особенно ясно — и ждал, когда же из серых валов высунется облепленная водорослями дрожащая клешня исполина, с которой стекают каскады воды, а за ней последует и само почтенное ракообразное, влекомое на юг неведомым инстинктом невесть к чему. Но либо краб миновал берег под покровом тумана, либо Дженсен ошибся — последний краб так и не вылез.

Письмо от Огастеса Сильвера, как говорится, окрылило Филби, и он занялся сборкой своего дракона, буквально порхая по гаражу, а также отправил на восток письмо, вложив в конверт сорок долларов — просроченные членские взносы Драконьего общества. Помидорный червь — бескрылый дракон, если подумать, — приполз обратно в огород через четыре дня и, набросившись на полдюжины свежевысаженных растений, выгрыз в листьях замысловатую филигрань. Перекидывать его снова через забор Филби — явно ничего не даст. Колоссально целеустремленный червяк попался. Я посадил его в банку — здоровенную, галлонную, из-под маринованных огурцов, никаких огурцов там уже, конечно, не оставалось, — накрутил на место крышку и проделал в ней дырочки для воздуха. И он прекрасно там устроился, в миниатюрном садике из листьев, земли, прутиков и гладких камешков, а порой я баловал его помидорным листом.

В те дни, после получения первого письма, я все больше времени проводил с Филби, глядя, как соединяются механические кости, суставы и органы дракона. В отличие от своего учителя, Филби почти ничего не смыслил в вивисекции. Мне даже казалось, он испытывает к ней отвращение, соответственно, все его творения были чисто механическими — и совершенно невероятными. Но он излучал такую уверенность, такую полную и бескомпромиссную убежденность, что рядом с ним самое невероятное начинание загадочным образом казалось вполне осуществимым.

Одна суббота помнится мне особо отчетливо. Впервые за много недель вышло солнце. Трава накануне вечером не кишела улитками и слизнями — это означает, решил я, что погода меняется на более сухую. Прав я был только наполовину. Утро субботы выдалось ясным. В прозрачно-голубом небе пестрили точки — воробьи или вороны, кружащие над самыми верхушками деревьев, но с тем же успехом это могло быть что-то совершенно другое, например драконы или еще какие экзотические обитатели дальнего поднебесья. Солнечные лучи били в окно моей спальни, и, готов поклясться, я слышал, как распрямляются в огороде помидоры, лук и горох посевной, стремясь к небу. Но около полудня из-за Берегового хребта накатились черные тучи, заволокли тенью луга и рощи секвой, частоколы и чапарель. Усилившийся бриз принес дождевые брызги, а от асфальтовой подъездной дорожки Филби сладко повеяло озоном, необъяснимо суля надежду и сожаление: надежду на неминуемое чудо, сожаление об остатках потерянного времени, удаляющихся, как мигрирующие крабы-отшельники, строем в туман, неумолимо и безвозвратно.

Так что во второй половине субботы разворачивались радуги и зонтики, а Филби, по-прежнему оживленный мыслью о приближении Сильвера, решил показать мне свои сокровища. Дом его, настоящее чудо света, был похож, скорее, на музей. Со стен пристально смотрели головы из мыльного камня, слоновой кости и железного дерева — странные сувениры дальних странствий. Булькали аэраторами аквариумы, набитые водорослями и старыми крапчатыми тварями; там были пятнистые угри и платаксовые рыбы, бычки, зарывшиеся в песок по самый нос, юркие четырехглазки, удивительным образом умеющие смотреть одновременно над водой и под водой, а потому, в отличие от обычных рыб, склонные к философии. Так я и сказал Филби, но не уверен, что он понял. Полдесятка шкафов были набиты книгами, трубками и кустарными безделушками, на стенах висели карты звездного неба. Я увидел рабочие эскизы ранних сильверовских проектов — торопливые наброски, покрытые густой вязью неудобопонятных расчетов и пометок.

В понедельник пришло следующее письмо от Сильвера. Он отправился на восток за большой герпетологической редкостью — змеей «слоновий хобот» [29], легкие у которой, писал он, идут по всей длине тела. Но к нам на западный берег он точно прибудет, и точно в Сан-Франциско. Может, через неделю, может, через месяц — как пойдет. В общем, ждите писем. Мы договорились, что я выберусь в город — проеду пять часов на юг по прибрежному шоссе и встречу дорогого гостя: у меня была машина.

Филби из кожи вон лез, чтобы достроить свое существо к приезду Сильвера. Ему ужасно хотелось услышать от учителя одобрительные слова, увидеть, как в сильверовских глазах блеснет искорка удивления, восторга. Наверняка тут не обошлось и без доли зависти. Филби столько лет проторчал в университете в тени Сильвера, а теперь был буквально в шаге от того, чтобы и самому стать мастером.

Так что в гараже Филби, прислонившись к стене из нетесаных еловых стоек и соединенных взакрой секвойных досок, безмолвно покоились драконьи плечи, шея и правое крыло, а на верстаке в мягкой резиновой хватке тисков была зажата драконья голова — мешанина фасеточных кристаллов пастельных тонов, струнной проволоки и кости. Утром в пятницу, когда пришло третье письмо, Филби сомкнул кончики микроскопических медных стерженьков, и глаза дракона очень медленно провернулись на осях и дважды моргнули, озирая тесный, тускло освещенный гараж взором древним и мудрым, прежде чем контакт был разорван и жизнь угасла.

Филби ликовал. С радостными воплями он пустился в пляс по гаражу, выкидывая коленца. Я предложил объявить по такому случаю выходной, съездить в Форт-Брэгг, пообедать, выпить пива, но Филби категорически отказался. Сильвер уже вроде бы маячил на горизонте. Я должен выехать в Сан-Франциско следующим же утром. Вероятно, мне придется провести там несколько дней. Нельзя же торопить самого Огастеса Сильвера. А Филби тем временем продолжит возиться с драконом, сутки напролет. Я решил прихватить с собой за компанию помидорного червя, но тот зарылся в грунт на дне банки и дрых без задних ног.

Проснувшись в субботу рано утром, я задумался о своей роли как эмиссара Филби, и чем дольше думал, тем более сомнительной она мне казалась: сосед, запутавшийся в паутине аномального увлечения. Вот я натягиваю теплые носки и сонно спотыкаюсь по кухне, волоконца тумана тянутся через подоконник, за мокрыми стеклами призрачно маячат гемлоки, — а в это время корабль Огастеса Сильвера переваливается с волны на волну где-то в Тихом океане, приближаясь к проливу Золотые Ворота с полным трюмом драконьих костей. Что я скажу Сильверу? «Меня прислал Филби»? Или как-нибудь позагадочней: «Привет от Филби». Может, в этих кругах при встрече принято просто подмигнуть, или сделать особый знак, или напялить специальную кепку с футовым козырьком и вышитым спереди глазом в пирамиде. Я чувствовал себя полным дураком — но я же обещал Филби. На рассвете в его гараже уже горел свет, и посреди ночи меня разбудил металлический визг, резко смолкший, а затем я услышал злорадный гогот Филби и обрывок песни.

Мне было поручено поговорить со старым китайцем по имени Вунь Ло в забегаловке на углу Вашингтон-стрит. Филби назвал его «связным». Я должен был представиться другом капитана Огастеса Сильвера и ждать дальнейших указаний. «Указаний» — что это, черт побери, за жаргон? Прошлой ночью, под тусклой лампой, такой разговор казался разумным, совершенно правильным; на промозглом рассвете же — смехотворным.

Поездка заняла без малого шесть часов, по извилистой прибрежной дороге, местами осыпавшейся после зимних дождей. Из скалистых бухточек поднимался туман и стлался по склонам, заволакивая серым покрывалом набрякшие от росы полевые цветы и прибрежные травы. Из мглы проступали серебристые частоколы изгородей с тут и там насаженными на жерди коровьими или козьими черепами, и пролетали мимо почтовые ящики — по шесть-семь ржавых коробок на столбах, опасно накренившихся к морю бок о бок с перекрученными кипарисами, будто приготовившимися прыгнуть с обрыва.

Время от времени без малейшего предупреждения туман рассеивался, и в мгновение ока передо мной возникала километровая полоса абсолютно чистого шоссе — неестественно четкого, кристально ясного, по контрасту с предыдущей размытостью. Или же вдруг открывалась дорога в небо, противоположный конец которой, обмакнутый в переливчатую лазурь, выглядел далеким и недостижимым, как конец радуги. Поперек одной такой дороги, объявившись в фокусе, может, секунды на три, неуклюже прохлопал крыльями некий силуэт — возможно, огромной птицы, летящей будто против сильного порывистого ветра низко над стелющимся туманом. С тем же успехом это могло быть что-то совершенно иное, гораздо выше. Дракон? Какое-нибудь из творений Сильвера, гнездящихся в густых изумрудных лесах Берегового хребта? Кто его знает. Но, как я уже говорил, летело оно с явным трудом (от старости?), и у меня на глазах что-то от него отвалилось (кусок крыла?) и, бешено крутясь, упало в море. Может, просто смелая цапля выронила веточку, которую несла в гнездо. Туман тут же сомкнулся, или, вернее, машина проскочила узкую прогалину, и шанс опознать, изучить это существо был упущен. Можно было, конечно, повернуть машину и немного проехать назад, но едва ли опять так же развиднеется, а если и развиднеется, наверняка летун уже скрылся. Так что и дальше я рулил как рулил, выписывая вслед за дорогой виражи между заросшими секвойей холмами, которые вполне могли сойти за искусные декорации, развешанные вдоль призрачного края Первого шоссе на скрытых в тумане крюках. И вот почти без предупреждения мокрый асфальт развернулся в широкую автостраду, а та продолжилась гудящим пролетом моста Золотые Ворота.

Внизу беззвучно боролись с приливом несколько суденышек. Не на одном ли из них плывет Огастес Сильвер, медленно, но верно приближаясь к Эмбаркадеро? Да нет, вряд ли. Судя по виду, это были рыболовецкие суда с полными трюмами кальмаров, креветок и пучеглазых окуней. Я доехал до окраины Чайна-тауна, припарковал машину и нырнул в толпу, которая текла по Джексон-стрит и Грант-авеню к Портсмут-сквер.

Праздновали китайский Новый год. Густо пахло миндальным печеньем и туманом, жаренной на гриле уткой и порохом, чесноком и водорослями. Над головой каскадами крошечных огненных брызг взрывались ракеты, одна из них полетела с горящим фитилем прямо вдоль Вашингтон-стрит, ввинтилась, рассыпая искры, в стену антикварной лавки и недвижно рухнула на тротуар, будто застеснявшись собственного фиглярства. Дым и грохот шутих, роенье толп и все сильнее грызущее под ложечкой ощущение бессмысленности этой затеи погнали меня по Вашингтон-стрит, пока я не ввалился в задымленный дверной проем узкого трехэтажного ресторанчика. Назывался он «Сам-Ву» [30].

Повара в белых халатах рубили овощи. Шипели котлы-воки. На прилавке источали пар до нелепости гигантские чаши с белым рисом. Со сковородки на меня, мигая, уставилась рыбья голова с добрый арбуз величиной. А за столиком из хромированной стали и потертой формайки сидел мой связной. Ошибки быть не могло — Филби описал его удивительно точно. Седая борода свисала до самой столешницы, костюм в тон бороде был велик размера на три, а свой прозрачный бульон китаец прихлебывал так механистично и целеустремленно, будто отправлял некий ритуал. Я подошел к нему, пытаясь задавить в корне всякое смущение.

— Я друг капитана Сильвера, — сказал я с улыбкой и протянул руку.

Китаец поклонился, тронул мою ладонь расслабленным пальцем и, встав из-за стола, двинулся вглубь ресторана. Я последовал за ним.

Хватило нескольких секунд, чтобы понять: моя поездка оказалась совершенно напрасной. Кто ж его знает, где сейчас Огастес Сильвер? В Сингапуре? На Цейлоне? В Бомбее? Буквально два дня назад ему отправили на Восток некие травы. Я тут же осознал весь идиотизм ситуации. Какого черта я делаю в Сан-Франциско? Было нехорошее ощущение, что пятеро поваров за дверью потешаются надо мной и что старый Вунь Ло, глядящий сейчас на улицу, возьмет и попросит денег — пятерку, только до зарплаты. Я же друг Огастеса Сильвера, так?

Тут я заметил старую фотографию, висевшую над облицованным плиткой очагом, и временно забыл о своих тревогах. Карточка изображала странный бидонвиль где-то на северном побережье. Пейзаж был затянут туманом — не густым, но скрывающим детали рельефа, и фотографировали явно в сумерках, судя по длинным черным теням, отбрасываемым невероятными лачугами. На краю Тихого океана виднелась верхушка маяка, чуть ниже в темных волнах стояли на якоре кораблики. Странный пейзаж, и вдвойне странный оттого, что я был совершенно уверен: маяк, загибающаяся к нему коса, зеленая бухта в окружении кипарисов и эвкалиптов — это мыс Лос-Рейес. Но также я был уверен, что этого бидонвиля там не было, не могло быть.

Длинными неровными рядами, готической лестницей лачуги спускались к самой воде, и я был готов поклясться, что все они построены из останков драконов, огромных крылатых рептилий — из жести и меди, из кожи и костей. Одни косо опирались друг на друга, словно карточный домик, другие взгромоздились на бочки из-под топлива или перевернутые деревянные поддоны. Вот просто изломанное крыло и треугольник тени под ним, а вот почти целый экземпляр, за вычетом, полагаю, того главного, что давало ему жизнь. Вот дымящийся котел, а рядом — китаец, может быть сам Вунь Ло, и Огастес Сильвер.

Борода его была неимоверной — борода горного скитальца, старателя, вернувшегося после долгих лет на заповедных золотых приисках; и спутанная борода, широкополая фетровая шляпа, восточный халат, блеск тайного знания в глазах, странный гарпун в его правой руке, косая сажень в плечах — все это казалось божественными атрибутами, будто он воплощение Нептуна, только вышедшего из волн, или скитальца Одина, решившего выпить чаю из цветочных лепестков в странном прибрежном бидонвиле. Достаточно было посмотреть на него — и мою нерешительность как рукой сняло. Я вышел, оставив Вунь Ло дремать в кресле; судя по всему, тот обо мне уже и забыл.

На улице было дымно. Тысячи звуков — какофония голосов, взрывов, фейерверков, восточной музыки — смешивались, порождая своего рода гармоничную тишину. Где-то к северо-западу лежала деревушка, построенная из драконьих шкур. И даже если ничего не разузнаю о прибытии Огастеса Сильвера, я хотя бы взгляну собственными глазами на этот бидонвиль. Я протискивался через толпу на Вашингтон-стрит, ничего не видя и не слыша. Вдруг как по волшебству толпа расступилась передо мной, будто Красное море, явив широкий асфальтовый проход. Справа и слева — улыбки, выжидательно застывшие. Потом рукоплескания, ликующие выкрики, звон китайских тарелок, пронзительный свист рожков. И вот из-за угла на безумной скорости курьерского поезда выскочила скалящаяся голова бумажного дракона, раскачиваясь вперед-назад и размахивая гривой всех цветов радуги. Зверь был длиной с полквартала и сделан, такое ощущение, из тысячи слоев тончайшей рисовой бумаги пастельных тонов, сотни листов ее угрожали в любой момент оторваться и растаять в тумане. Управляли им с десяток человек, от которых были видны лишь ноги; сгорбившиеся внутри «пилоты» во всю мочь бежали по мостовой, подбадривая себя выкриками и скандированием, а толпа, вновь сомкнувшись за ними, повалила на восток к Кирни-стрит, и опять стало тихо.

Остаток дня прошел в атмосфере совершенной нереальности, что, как ни странно, лишь углубило мою веру в Огастеса Сильвера и его творения, хотя все рациональные свидетельства указывали в строго противоположную сторону. Я выехал из города на север и, повернув у Сан-Рафаэля к берегу, к Инвернессу и мысу Лос-Рейес, принялся петлять между зелеными холмами, а солнце ниже и ниже клонилось к морю. Уже начинало смеркаться, когда я остановился заправиться.

Раскинувшийся передо мной берег был похож на тот, с фотографии, если не как близнец, то как двоюродный брат, а домишки на склоне можно было счесть призраками тех драконьих лачуг, если как следует прищуриться. А может, все было наоборот; я уже не могу сказать, который из миров истинный, а который его призрачное отражение.

Берег окутывала стена тумана, днем накатившего с моря. Если бы не туман, я бы, наверно, разглядел и верхушку маяка, для полного сходства. А так я видел лишь серую пелену, колеблемую слабым бризом. На заправке я попросил карту. Наверняка же, думал я, она где-то рядом, эта деревня, может быть, и в пределах видимости, если бы не туман. Заправщик, табачно-жвачный комок машинного масла и синих бумажных полотенец, о ней и слыхом не слыхивал — в смысле, о драконьей деревушке. Он с подозрением покосился на меня. Вон, мол, карта, на окне висит. Посмотреть не стоит ни цента. Так что я зашел в клетушку из стекла и железа, промозглую от ржавчины и морской сырости, и принялся изучать карту. Ничего она мне не сказала. Повесили ее недавно — изолента, крепившая углы, не успела ни пожелтеть, ни отойти. Справа открывался проход в гараж, где китаец-механик возился с ходовой частью автомобиля, вздернутого на подъемнике.

Когда я повернулся уходить, туманная пелена поглотила солнце и заправка окунулась в тень. Над темными волнами Тихого океана морской ветер закрутил серую дымку, а длинный облачный жгут взметнулся в небо, похожий на выбеленный водами пучок водорослей в отливной луже или на колышущийся хвост огромного дымного дракона, и на миг-другой последние слабые лучи заходящего солнца просияли сквозь прореху в тумане, осветив старые бензиновые колонки, захламленную контору, гараж с разбросанными инструментами.

Карта на окне будто скукожилась по краям, изолента побурела и высохла. Белый фон стал кое-где бледно-охряным, кое-где цвета лежалой слоновой кости, а то, что раньше казалось складками бумаги, на мгновение стало сетью неведомых доселе дорог, ведущих от секвойевых лесов к морю.

Наверняка непривычное сочетание вечернего солнца с накатывающим туманом и заставило меня на миг усомниться, под чем именно возится китаец-механик — под громоздким, аляповатым изделием автопрома образца начала шестидесятых или же под хромированным корпусом дракона, косо замершего в полете над пятнистым от пролитого масла бетонным полом, в обрамлении шлангов обогревателя и штабелей покрышек.

Потом солнце село. Стемнело очень быстро, и все стало как прежде. Я медленно покатил через деревушку на север. Никакого бидонвиля из драконьих останков я, конечно, не нашел. Сплошные склады и заросшие сорняками пустыри, обветшалый бетон, изредка — луженое железо фабричных стен. Вдоль узких улочек выстроились разнородные халупы, некоторые на сваях, будто в ожидании апокалипсического потопа. Но построены они были из фанеры и крыты рубероидом — и ничего драконьего в пределах видимости, ни даже кончика ржавого крыла в зарослях горчицы и дурмана.

В мотеле я решил не ночевать, хотя мысль такая была, — а вдруг дымка рассеется и водянистый лунный свет омоет берег от наваждения, попутавшего меня в закатном тумане на заправке. Но, как я уже говорил, день выдался практически бесплодный, и мысль о том, чтобы потратить двадцать долларов на комнату в мотеле, была невыносима.

Домой я приехал в без малого полночь, уставший как собака. Помидорный червь спал в своем гнездышке. В гараже у Филби еще горел свет, так что я заглянул к нему. Филби сидел на табурете, уперев подбородок в ладони и уставившись на разобранную голову своего дракона. Я вдруг пожалел, что заглянул; он потребует новостей о Сильвере, а сказать-то мне и нечего. Новости — вернее, их отсутствие — подкосили Филби окончательно. Он не спал двое суток. Несколько часов назад заходил Дженсен и молол энтузиастическую невнятицу о безумно высоком приливе, — мол, есть сильное подозрение, что последний краб таки вылезет, и не хочет ли Филби выйти на берег посмотреть? Нет, Филби не хотел. Он хотел одного — собрать своего дракона. Но что-то не заладилось — то ли провода где-то перепутались, то ли какой-нибудь кристалл неправильно огранили, — и ни малейших признаков жизни творение Филби больше не проявляло. Не дракон, а груда хлама.

Я всячески посочувствовал. Запри дверь, чтобы никакой дженсеновский краб не забрался, сказал я Филби; утро, мол, вечера мудренее. Прозвучало банально донельзя, но Филби готов был ухватиться за любую соломинку, лишь бы отвлечься от этой возни.

Мы просидели с ним до рассвета, то предаваясь ностальгическим воспоминаниям, то погружаясь в задумчивое молчание, а то дискутируя, не спуститься ли все-таки к морю проведать Дженсена. Судя по всему, аномально высокий прилив сопровождался невероятным прибоем: в паузах я слышал, как с шипением разбиваются на далеком берегу пенные буруны. Не самая удачная погода для гигантских крабов.

И в следующие дни погода не менялась. Было так же мокро и уныло. Никаких новых писем от Огастеса Сильвера. Дракон Филби оставался мертв. Проблема с течением дней уходила вглубь, словно издеваясь над Филби, который упорно шел по ее следу, пытался ее нащупать, уверенный утром, что вот-вот ухватит ее за хвост, а вечером сокрушаясь, что она опять ускользнула. Дракон — идеальное чудо из множества мелких деталей. Я и не догадывался, что их столько. К концу недели сотни этих деталей были аккуратно разложены на полу гаража, одна за другой в том порядке, в каком их извлекали. Концентрическими рядами, расширявшимися, как круги на воде, — а к следующему вторнику всех их смели по кофейным банкам, стоявшим теперь тут и там на полу и на верстаке. Филби угасал на глазах. За всю эту неделю он провел в гараже меньше времени, чем за любой день прошлых недель, а вместо этого подолгу спал после обеда.

Я же не терял надежды на письмо от Сильвера. Где-то ведь он там странствует. Но меня терзало подозрение, что письмо лишь подпитает определенные иллюзии Филби — или мои, — оттянув таким образом окончательное развеяние этих же иллюзий, которое с каждым днем казалось все более неминуемым. Лучше уж безнадежность, подумал я, чем эта невозможная надежда, это бесплодное предвкушение.

Но однажды вечером, увидев из чердачного окна, как Дженсен вышагивает над обрывом с медной подзорной трубой и деревянной треногой на фоне оранжевого от солнечных лучей редеющего тумана, я подумал, где же сейчас Сильвер, какие неведомые моря рассекает, слухи о каких чудесах влекут его по тропинкам через джунгли в этот самый час.

Когда-нибудь он вернется, я уверен. Сквозь прорехи в тумане блеснут лунные лучи цвета слоновой кости. Над темной гладью океана всколыхнется восточная музыка — китайские банджо и медные гонги. Туман забурлит и разойдется, открыв целую вселенную звезд, планет и северного сияния, пляшущего в прозрачных красках, как тонкая радуга-дуга бумажных фонариков, подвешенных в небе на ветру. Затем туман снова сомкнётся, и тогда из фантомной дымки, вздымаясь на прибойной волне, в гавань войдет его корабль, медленно, разрезая воду, как призрак, и в фосфоресцирующем кильватере будут видны неведомые морские твари, одна за другой разворачивающиеся и возвращающиеся в море, будто сопровождали судно все десять тысяч миль полного загадок океана. Мы выпьем пива, втроем, в гараже у Филби. Мы вызовем Дженсена с его поста.

Но, как я уже говорил, письмо все не приходило и не приходило, предвкушение оканчивалось пшиком. Дракон Филби валялся разобранный — так сказать, тарелка объедков: думая о нем, я почему-то вспоминал обглоданные кости индейки после Дня благодарения. Ничего тут не попишешь. Филби был безутешен. Но вот наконец туман рассеялся. Бархатный дуб во дворе покрывался листьями, помидорные кусты поднялись до высоты колена и пышно зазеленели. Червяк по-прежнему спал, но я надеялся, что весна его разбудит. А вот Филби весны не замечал. Он долгими часами сидел, уставившись на мешанину деталей, и когда однажды меня угораздило пошутить, не послать ли, мол, в Детройт за карбюратором, он бросил на меня такой бешеный взгляд, что я поспешно ретировался и оставил его и покое.

Воскресное утро выдалось ветреным, и дверь гаража Филби хлопала так часто, что мне это надоело. Я заглянул внутрь и отшатнулся в ужасе. Ничто в этой груде мусора не напоминало о драконе, за исключением одного разобранного крыла из шелка и серебра, покрытого отпечатками грязных ладоней. Две кошки неторопливо вышли мне навстречу. Я принялся искать следы дженсеновского краба, надеясь (да, именно надеясь), что удастся как-то рационально объяснить это запустение. Но увы, Филби и вправду совершенно рассыпался вслед за своим драконом. То странное вдохновение, что прежде его питало, окончательно сошло на нет. Его творение рассеялось, ни одна деталька не соединялась с другой. Провода и предохранители торчали из россыпи неопознаваемых кристаллов, а некий сложный механизм, на котором явно как следует потанцевали, высовывался, бездыханный, из-под верстака. На полгаража растеклась лужа масла, и ней увязло хрупкое то да изящное се.

Наконец вышел и Филби — взгляд блуждает, волосы разлохмачены. Он получил последнее письмо. В нем намекалось на долгие — и, возможно, опасные — странствия. Посещение западного побережья снова откладывалось. Филби запустил пятерню в волосы, взъерошил их еще больше. Примерно такими, как он, рисовали узников Бедлама в девятнадцатом веке. Он пробормотал что-то насчет сестры в Маккинливиле и, едва не просияв, добавил ни с того ни с сего, что в сестрином городке, в глубине северного побережья, стоит самый высокий в мире тотемный столб. Через два дня он уехал. Я запер за него дверь гаража и клятвенно пообещал получать его почту, особенное внимание обращая на предательски экзотические марки. Но до сих пор так ничего и не пришло. Я завел привычку проводить вечера на берегу с Дженсеном и его сыном Бамби, которые до сих пор надеются на того последнего краба. Весенние закаты просто невероятны. Бамби в таком же восторге от них, как и я, он умеет видеть схожие цвета и узоры в спиральном завитке морской раковины и в зеленой глубине отливной лужи.

Собственно, когда помидорный червяк вылез из своей норки и развернул огромные полупрозрачные крылья, коричнево-крапчатые, я прихватил банку с собой на берег, чтобы Бамби увидел, как тот поднимает, с позволения сказать, паруса.

Вторая половина дня выдалась совершенно безоблачная, тихо вздыхал прибой. Может быть, крабу по нраву именно такое затишье, настаивал Дженсен. Но Бамби и думать забыл о легендарном крабе. Он завороженно уставился в банку из-под огурцов на оранжевые пятна, испещрившие брюшко огромного бражника, некогда ползавшего в хитроумном камуфляже среди моих помидоров. Зрелище было поразительное и ужасающее, и Бамби никак не мог оторваться от банки — стучал по стеклу, на ходу придумывал и отбрасывал имена.

Когда я отвернул крышку, бражник вспорхнул на метр-другой, описал в воздухе кривую замкнутую петлю и устремился на юг, а Бамби — следом. Картина эта до сих пор стоит у меня перед глазами, ясная, как дождевая вода: Бамби несется вприпрыжку вдоль берега на фоне мшистых утесов, поднимая фонтаны блестящего на солнце песка, а над самой его головой, буквально руку протяни, летит удивительная бабочка, и манит, и дразнит. И вот уже решительно невозможно сказать, что это за уменьшающееся пятнышко в лазурном небе — насекомое, на миг-другой нарисовавшееся на искусственном горизонте нашей бухточки, или же огромная крылатая рептилия, закладывающая вираж над далеким океаном и падающая в пустоту, с края плоской земли.

Загрузка...