Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты

Очерк 1. Политический строй Руси первой половины XI в. "Ряд Ярослава"

В науке давно обращено внимание на то обстоятельство, что до второй половины ХI в. киевские князья не сажали своих сыновей в Чернигове и Переяславле, которые, на момент "завещания" Ярослава Мудрого (1054), занимали высшую ступень в иерархии русских городов, после самого Киева. Удовлетворительного объяснения этот феномен не получил. Особый интерес представляет позиция А.Н. Насонова, увидевшего в таком порядке наследования одно из оснований своей точки зрения о существовании южнорусского государства — "Русской земли", которое предшествовало Киевской Руси, а потом стало политически господствующим ядром Древнерусского государства. В пользу своей концепции исследователь приводит и другие доказательства, ряд из которых представляют интерес и в настоящее время: "первые епископии после Киева и Новгорода были устроены не в Чернигове и Переяславле, а в Белгороде и Юрьеве, поблизости от Киева"; и после распада "Русской земли", с выделением Чернигова, "мы видим явные признаки стремления сохранить на первых порах целостность "Русской земли"", в частности, в действиях триумвирата Ярославичей. Попытался А.Н. Насонов определить и ту "социальную среду", которая охраняла политическое единство "Русской земли", которая стояла за борьбой, направленной на сохранение такового. По его мнению, это была "местная дружинно-родовая, преимущественно киевская знать"[1365].

Согласно другой распространенной точке зрения, князья не сажали своих сыновей в Чернигове и Переяславле до середины XI в. потому, что эти города, наряду с Киевом, входили в великокняжеский домен[1366].

Несколько особняком стоит точка зрения Н.Н. Коринного. Отмеченный феномен, по его мнению, "свидетельствует либо о том, что эти города входили в великокняжеский домен, либо о том, что позиции в них Рюриковичей были шаткими, непрочными". Сам автор склоняется ко второй точке зрения[1367].

Несомненно, что все рассмотренные точки зрения имеют право на существование. Однако возможна и другая трактовка. Прежде всего, необходимо проследить основной ход событий на территории Восточной Европы IХ–ХI вв., и рассмотреть в его контексте интересующую нас проблему[1368].

В 1015 г. умер Владимир Святославич, после чего разгорелась кровопролитная борьба между его сыновьями. Победителем вышел Ярослав Владимирович, который с помощью новгородцев и варягов окончательно закрепился на Киевском столе в 1019 г. Его основной противник, "сын двух отцов"[1369], Святополк, погиб при неясных обстоятельствах[1370]. В живых же из многочисленных сыновей Владимира оставались сам Ярослав, Судислав Псковский да Мстислав Тмутараканский. Судислав никакими подвигами отмечен не был и, видимо, не представлял угрозы великому князю. К другой категории людей принадлежал Мстислав, возмужавший на далекой окраине русских владений и успевший прославиться как храбрый и умелый воин в боях с касогами. Это был ярко выраженный сакральный вождь, личность, как бы мы сейчас сказали, "харизматическая". Показательно, что ПВЛ содержит только два рассказа о единоборствах. Один из них — о поединке (явно сакрального характера) Мстислава с Редедей[1371].

В 1023 г.[1372], по сообщению ПВЛ, Мстислав выступил из Тмутаракани с "козары и касогы" по направлению к Киеву. Киевляне, несмотря на отсутствие Ярослава (он "сущю Новегороде"), "не прияша" Мстислава, после чего "онъ же шедъ, седе на столе Чернигове…"[1373]. Тем временем Ярослав подавил мятеж волхвов в Суздале, и, возвратясь в Новгород, послал по варягов. Получив помощь, он, вместе с Якуном, "княземь варяжськимь", двинулся на Мстислава. Войска встретились на Листвене. Грозовой ночью Мстислав начал сражение и одержал победу. Из летописи следует, что в бою участвовали только три силы: варяги (на стороне Ярослава), северяне и хазаро-касожская дружина (на стороне Мстислава)[1374]. Казалось бы, Ярослав, бежавший с Якуном, повержен. Однако победитель, через послов, великодушно обратился к брату: "Сяди в своемь Кыеве: Ты еси старейшей братъ, а мне буди си сторона". Но и после этого "не смяше Ярослав ити в Кыевъ, дондеже смиристася". Создалась ситуация, когда Ярослав сидел в Новгороде, Мстислав в Чернигове, а в Киеве "беяху… мужи Ярославли". Только в 1026 г. (1025 г. в ПВЛ пропущен) "Ярославъ совокупи воя многы, приде Кыеву, и створи миръ с братом своим Мьстиславом у Городьця. И разделиста по Днепръ Русьскую землю: Ярославъ прия сю сторону, а Мьстиславъ ону. И начаша жити мирно и в братолюбьстве, и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли"[1375]. По смерти Мстислава в 1036 г., "перея власть его всю Ярославъ, и бысть самовластець Русьстей земли"[1376].

В летописном материале много неясного. Летописец описывает события сквозь призму деятельности князей[1377]. Однако, при таком подходе возникает масса вопросов, на которые нельзя получить ответ, если следовать буквально тексту источника. Непонятно, например, почему Ярослав, когда Мстислав подошел к Киеву, оказался в Новгороде. Находился ли он там по каким либо иным делам, либо, узнав о походе брата, отправился на Волхов за помощью? Вопрос не праздный. Если Ярослав знал о походе заранее, то тогда непонятна его медлительность. Вместо того, чтобы собирать войска и отстаивать Киев, он отправляется к Суздалю, якобы для подавления мятежа волхвов, и только потом посылает за помощью к варягам.

Другое дело, если Ярослав отправился в Новгород, ничего не подозревая о походе Мстислава. В этом случае он мог узнать о произошедшем достаточно поздно, может быть, даже по возвращении из похода на северо-восток. Узнав же — отправил своих мужей по варягов. Такое предположение тем вероятнее, если учесть, что Ярослав в первую половину своего княжения достаточно часто бывал в своей северной столице на берегах Волхова (согласно ПВЛ в 1021, 1024–1026, 1030, 1036 гг)[1378]. Однако все поездки, за исключением интересующей нас 1024 г., согласно летописи, были обусловлены каким-либо конкретным обстоятельством: нападением Брячислава на Новгород (1021 г.), поход на чюдь и основание Юрьева (1030 г.), посажение сына Владимира на новгородском столе (1036 г.). И лишь причины пребывания Ярослава в Новгороде в 1024 г. летописец не объясняет (нахождение там князя длительное время после поражения на Листвине понятно). Однако вряд ли можно утверждать, что все поездки князя в Новгород нашли отражение в источниках. Скорее наоборот. Летописца интересует не сам факт поездки князя в Новгород, а обстоятельства ее вызвавшие. Не случайно в сообщениях под 1021 и 1030 гг. летописец не говорит конкретно о пребывании князя в городе; о таковом мы можем догадываться исходя из контекста известия. В таком случае пребывание князя в Новгороде в 1024 г. было отмечено летописцем только в той связи, что Мстислав начал боевые действия в момент отсутствия Ярослава в Киеве.

Но и такой вариант ответа не проясняет ситуации. В битве на Листвене со стороны Ярослава упомянуты только варяги. Даже после того, как Мстислав, "великодушно", уступил ему Киев, он "не смяше ити в Кыевъ", в котором оставались его мужи. Лишь спустя 2 года после поражения, если верить летописи, Ярослав уже не с варягами, а с "воя многы" (т. е. — с народным, в основе, видимо, новгородским, ополчением) пришел к Киеву: "…И створи миръ с братом своим… оу Городьця"[1379]. В свою очередь, Мстислав, победив соперника, не только не торопится занять Киев, но и "уступает" его побежденному, который не спешит этим воспользоваться. Из текста только ясно, что Ярослава он не боялся.

Определенной зацепкой для распутывания клубка вопросов может послужить позиция киевлян, которые отказались принять Мстислава. Однако считать их верноподданными Ярослава на том основании, что там сидели мужи последнего, тоже нельзя[1380]. Ясно одно, что с позицией киевской общины Мстислав вынужден был считаться. Но в чем она заключалась? Если киевляне стояли за Ярослава — непонятны ни пассивность самих горожан, со стороны которых не видим даже малейшей попытки оказать помощь своему князю[1381], ни медлительность последнего. Чтобы собрать на севере народное ополчение, нужно было время, но не столь долгое. В событиях 1036 г., когда весть об осаде Киева печенегами застала Ярослава в Новгороде, он был куда расторопнее, и вовремя поспел на помощь стольному городу вместе с новгородцами и варягами[1382]. К тому же, оставлять Киев на длительное время при таких условиях — грозило потерей власти. Возможно, Ярослав не полагался на киевлян и, так сказать, "на всякий случай", решил подстраховаться привычным способом — позвать варягов. Не ясна и позиция новгородцев, о которых не упоминается в качестве участников сражения на Листвене.

Позиция Новгорода — разговор особый. О конфликте между новгородцами и Ярославом в это время могут свидетельствовать сообщения ряда относительно поздних летописей под 6527/6528 гг. (1019/1020 гг.) о том, что Ярослав разгневался на новгородского посадника Константина Добрынича[1383] "и поточи и Ростову; на 3 лето повеле оубити и въ Моуроме, на Оце реце"[1384]. ПВЛ об этих событиях молчит, Н1Л (в перечне новгородских князей) упоминает только что "разгневася Ярослав на Коснятина, и заточи и; а сына своего Владимира посади в Новегороде"[1385]. Историки по-разному датируют эти события. В.Л. Янин, например, вслед за М.Н. Тихомировым, усомнился в точности приводимой в летописях даты, относя заточение Константина, приблизительно, к 1034 г.[1386]. Другие — склонны доверять летописям. Так, по словам А.В. Назаренко, "пока критики не представили опровержения 1019/21 гг. как даты конфликта между Ярославом и Константином". По его мнению, известия о конфликте "входят в корпус "лишних" сравнительно с "Повестью временных лет" и "Новгородской Первой летописью" известий, имеющихся в "Софийской Первой" и "Новгородской Четвертой" летописях, которые (известия) могут быть возведены к древнейшему новгородскому владычному летописанию и… в целом не вызывают сомнений"[1387]. Если данная точка зрения верна, Константин погиб где-то в 1023/24 гг.[1388] То есть накануне или в начале выступления Мстислава. Учитывая то обстоятельство, что Константин был заточен в Ростове, а убит в Муроме, можно предположить, что суздальский поход Ярослава имел к этому какое-то отношение. Ярослав должен был опасаться возможного (а может, уже и реального) альянса Мстислав— Константин. Альянса — которому он, скорее всего, противостоять не мог, учитывая огромное влияние Константина в Новгороде и популярность его отца — легендарного Добрыни[1389]. Но этим загадки суздальского похода не исчерпываются. Ярослав, по логике вещей, учитывая предстоящую схватку с братом, не мог не предпринять попытки набора на северо-востоке "воев". Однако ни малейшего намека на этот счет источники не содержат. Видимо, попытка не удалась. Неудача могла объясняться противодействием местных общин, которые, вероятно, уже находились в сфере влияния Чернигова[1390]. Интересно, что и Н1Л и, в значительной степени, ПВЛ устроили заговор молчания вокруг событий того времени. Не значит ли это, что Ярослав подвергся сильному шантажу, о котором не хотели вспоминать?[1391] Или городские общины просто выжидали, чем закончится противостояние двух харизматических вождей?

Вероятно, как и в событиях 1016–1019 гг., Новгород смог выхлопотать себе какие-то уступки, так как потом мы видим "воев" в войске Ярослава 1026 г. Большинство их, несомненно, должны были составлять новгородцы. О характере льгот новгородцам судить преждевременно. Возможно, в числе прочего, им передавались в сферу влияния соседние финно-угорские племена. Неслучайно, быть может, Ярослав в 1030 г. ходил на чудь и поставил там город Юрьев[1392]. В распространении влияния на территории чуди прежде всего был заинтересован Новгород.

В свою очередь, Чернигов принял Мстислава, после чего тот посчитал себя вправе претендовать на Левобережную, если считать по Днепру, Русь. Видимо, два года после битвы прошли в напряженных переговорах не только между князьями, но и черниговской и киевской общиной, возможно, с участием новгородцев. Вокняжение в Чернигове Мстислава делало город независимым от старейшего Киева, и давало ему старейшинство над доброй половиной русских земель. Естественно, это не входило в планы Киева, который хотел сохранить прежний статус и подыскивал удобные варианты, не спеша встать стеной за Ярослава. В итоге, был заключен мир, который юридически оформил случившийся раздел Руси. Единственно чего смог добиться Киев — сохранения статуса старейшего города, что подтверждалось и княжением в нем "старейшего" в княжеском роде. Это обеспечивало взаимодействие двух центров по отношению как к заграничным походам (в 1031 г. Ярослав и Мстислав "идоста на Ляхы")[1393], так и, вероятно, возможному сепаратизму со стороны русских земель. Возможно, и поэтому Киев не решился открыть ворота Мстиславу, так как в противном случае Чернигов мог принять старейшего — Ярослава, еще больше упрочив свои позиции по отношению к Киеву. Не исключено, что межкняжеский конфликт накладывался на противостояние 2-х (Киев и Чернигов), а может быть и 3-х (Киев, Чернигов, Новгород) общин.

О драматизме событий, не исчерпывающемся сражением на Листвине, говорят и цитировавшиеся строки летописи: "И начаша жити мирно и в братолюбстве, и уста усобица и мятеж, и бысть тишина велика в земли".

Из вышесказанного можно сделать вывод, что вокняжение в Чернигове давало Мстиславу право на Левобережную часть Руси и, наоборот, с его смертью все приходит в прежнее состояние. Как русо-полянский город, Чернигов имел право на участие в данях с подвластных племен[1394]. Окончательное разграничение сфер влияния, видимо, связано с занятием Чернигова Мстиславом. Не в последнюю очередь этим, наверное, и объясняются длительные переговоры и князей, и представителей заинтересованных городских общин. В пользу того, что не только обладание Киевом, но и Черниговом, и Переяславлем давало право власти над определенной частью Русских земель (соучастия во власти), свидетельствует также завещание Ярослава[1395].

Согласно ПВЛ и Н1Л младшего извода, Ярослав, незадолго до кончины, поручил Киев "старейшему сыну" Изяславу, Чернигов — Святославу, Переяславль — Всеволоду, Владимир-Волынский — Игорю, а Смоленск — Вячеславу[1396]. В уста умирающему князю летописец вложил такие слова: "Се азъ отхожю света сего, сынове мои; имеите в собе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матере. Да аще будете в любви межи собою, Богъ будеть в васъ и покоривыть вы противныя под вы. И будете мирно живущее. Аще ли будете ненавидно живущее, в распряхъ и которающеся, то погыбнете сами [и] [погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ, иже налезоша трудомь своимь великымъ […]. Се же поручаю в собе место столъ стареишему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушаите. Яко послушасте мене, да то вы будеть в мене место[…]. И тако раздели грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя…"[1397].

Перед нами не юридический документ, а литературный текст позднейшего происхождения, на что давно обратили внимание исследователи. Например, В.Л. Комарович, ведя речь о родительских поучениях, как одном "из весьма распространенных жанров средневековой литературы", писал: "И в Византии, и на Западе, и у нас к нему охотно прибегали при изложении тогдашней несложной морали, как к простейшему средству придать ей требовавшуюся внушительность. Родительский авторитет, с точки зрения средневекового миросозерцания, был ведь всесилен. Недаром поэтому уже один из первых продолжателей Древнейшего свода влагает в уста умирающему Ярославу ряд наставлений, предусматривающих желанную во второй половине XI в. упорядоченность междукняжеских отношений"[1398]. С. Франклин показал, что многие фразы завещания представляют собой устойчивые формулы. Он установил заимствования, содержащиеся в тексте завещания, восходящие, через посредничество текстов типа "Изборника" 1073 г., к 28 вопросам Анастасия Синаита. Речь, прежде всего, о заимствовании у Анастасия идеи богоданности и нерушимости "братского жребия" при разделении земель[1399].

Следует отметить, что идея нерушимости "братнего жребия", необходимости жить братьям в мире и слушаться старшего — широко распространена от Святого писания[1400] до фольклорных сюжетов. У Константина Багрянородного, например, содержится интересный рассказ о разделении страны Святополком Моравским. По словам Константина, "архонт Моравии Сфендоплок был мужественен и страшен соседним с ним народам". У него были три сына, и, умирая, он разделил свою страну на три части и оставил трем сыновьям [каждому] по одной части, первого определив великим архонтом, а двух других — подчиняться слову первого сына. Он убеждал их не впадать в раздор и не идти один против другого", показав на примере трех палок: связанные вместе три палки ни один из сыновей не смог сломать, тогда как по одной "они тотчас переломили их". После этого отец сказал: "Если вы пребудете нераздельными, в единодушии и любви, то станете… непобедимыми для врагов, а если среди вас случится раздор и соперничество, если вы разделитесь на три царства, не подчиненные старшему брату, то разорите друг друга и окажетесь… добычей… врагов". По смерти Святополка сыновья впали в раздор и были завоеваны венграми[1401]. Исследователи спорят об источниках этого пассажа у Константина Багрянородного[1402]. Ясно одно — поднятые им тема и сюжет не только широко распространены, но и вечны. Поэтому аналоги ряду Ярослава и завещанию Святополка можно найти у других славянских народов". Например — завещания Бржетислава чешского и Болеслава Кривоустого польского[1403].

Как бы там ни было, завещание Ярослава, несмотря на более позднее происхождение, "действительно соответствует тому порядку, который установился" между Ярославичами после смерти отца[1404].

В статье "А се по святомъ крещении, о княжении киевьстемъ" включенной в Н1Л дополнительно сообщается, что три старших брата, по смерти отца, "разделиша землю": Изяслав взял Киев, Новгород и "иныи городы многы киевьскыя во пределех"; Святославъ — "Черниговъ и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростовъ, Суздаль, Белоозеро, Поволжье"[1405].

Таким образом, Новгород оказывается в "пределех" градов киевских, но не на рядовом положении, поскольку особо упоминается наряду с Киевом. В то же время, выражение "иныи городы многы" показывает, что не все "городы киевьскыя" оказались у Изяслава. К числу таковых, скорее всего, как увидим далее, следует отнести волынские города вместе со старшим городом Владимиром. К Чернигову тянула вся страна въсточная и до Мурома. Восточная — по отношению к Днепру. Наконец, сложно сказать, входили ли попавшие в сферу влияния Переславля Ростовъ, Суздаль, Белоозеро, Поволжье в страну въсточную. Сообщение можно понять двояко: 1) не входили; 2) Святославу отошла часть страны восточной, до Мурома (Остальная оказалась в руках Всеволода и в сфере влияния Переяславля).

Исследователи давно обратили внимание на это сообщение Н1Л. Одни с доверием отнеслись к нему[1406], другие — со скепсисом[1407]. Думается, первая точка зрения выглядит более обоснованной. Поскольку, по замечанию Н.Ф. Котляра, "подобный раздел… отразился в позднейших летописных известиях, а также в "Поучении" Владимира Мономаха"[1408].

Как и в случае с Мстиславом Владимировичем, видим, что киевский князь обладает властью над всеми землями до тех пор, пока нет князя в Чернигове и, как в последнем случае, в Переяславле. При этом к каждому городу "тянет", помимо собственной волости, определенная часть русских земель. Относительно более позднего времени известно, что в Новгороде к каждому из пяти концов, "тянула" одна из пятин, что отражало, вероятно, более раннюю практику деления сфер влияния в волости между городскими концами. Возможно, такая практика имела место и в других городах и волостях. Думается, это явления одного порядка. И ни то, ни другое не имеют отношения к процессу формирования домена, а лежат в плоскости, возможно, еще межплеменных отношений. По крайней мере, они зарождаются на стадии разложения родоплеменного строя и связаны с процессом становления городов и городовых волостей. Немаловажно, что территория, которая оказалась под властью Мстислава Владимировича, контролировавшего Чернигов и Переяславль, совпадала, судя по всему, в общих чертах с владениями Чернигова и Переяславля, обозначенными по ряду Ярослава. Вероятно, тогда же (1054 г.) было юридически оформлено выделение Переяславльской федерации из состава Черниговской.

Особого внимания заслуживает выделение Волыни и Смоленской земли. Как представляется, эти территории самостоятельной роли не играли, а находились в сфере влияния трех федераций-митрополий. Волынь, в силу своего расположения по правую сторону от Днепра, оставалась в сфере влияния Киева (относилась к городам киевским). Поэтому когда в 1057 г. умер Вячеслав Ярославич, на его место, в Смоленск, был переведен из Владимира-Волынского Игорь Ярославич. Волынь же оказалась в составе Киевской федерации.

Несколько сложнее со Смоленском. Большая часть Смоленской земли находилась на Левобережье, входившем некогда во владения Мстислава. В то же время, северо-западная часть Смоленщины (более ⅓ всей территории) находилась по правую сторону Днепра и, согласно Городецкому договору, должна была входить в долю Ярослава. Там же, на Правобережье, находился и древний Смоленск (Гнездовское городище). Однако в XI в. происходит смещение политических центров в сторону Левобережья. Так называемый "княжеский Смоленск" строится во второй половине XI в. в 16 км выше по течению Днепра. Л.В. Алексеев данное строительство связывает с вокняжением здесь в 1054 г., согласно ряду Ярослава, Вячеслава Ярославича[1409]. "Смоленск княжеского времени располагался по обеим сторонам Днепра"[1410]. Однако начинал строиться он на левом берегу Днепра. К сожалению, степень археологической изученности Смоленска оставляет желать лучшего. До настоящего времени ведутся споры, например, о том, где располагался детинец. Большинство исследователей помещают его на Соборной горе[1411]. Однако имеются и противники такой локализации[1412]. Как бы там ни было, кажется, все сходятся в том, что древнейшая и наиболее развитая в социально-экономическом плане часть города находилась на левом берегу Днепра. Здесь же располагался и административно-политический центр Смоленска — детинец[1413].

Таким образом, Смоленская земля располагалась по обе стороны Днепра. Возможно поэтому, после смерти Игоря в 1060 г., Смоленская земля не перешла целиком, подобно Волыни, в подчинение одного из трех центров. Старшие Ярославичи, если верить более поздним летописям, поделили между собой "Смоленескь… на три части"[1414]. Речь здесь шла, конечно, не о разделе земли, а о разделе доходов с нее[1415]. Несмотря на такой "братский раздел", соответствовавший устоявшемуся делению сфер влияния основных центров "Русской земли" по Днепру, определенное преимущество в плане влияния на Смоленск получал Переяславль, поскольку до 1136 г. эти территории находились в ведении Переяславльской епископии[1416]. Н.Н. Коринный на основании этого ведет даже речь о том, что и Вячеслав, и Игорь Ярославичи, княжившие поочередно в Смоленске, "очевидно, находились в вассальной зависимости от старшего брата Всеволода — верховного властителя княжества"[1417].

Думается, все же, это натяжка. Вряд ли бы младшие братья состояли в вассальной зависимости от третьего по старшинству Всеволода, а не от старейшего Изяслава. Кроме того, Смоленская земля, как мы видели, находилась под совместным протекторатом триумвирата князей и земель. Неслучаен и раздел доходов на три части[1418]. Поэтому речь можно вести о преимуществе Переяславля и не более того. Другое дело, что это преимущество в итоге было реализовано и не только благодаря церковно-административному фактору. Во второй половине XI в. созрел еще один мощный "игрок", влиявший на расстановку политических сил в этом регионе — смоленская городская община. К концу столетия она уже настолько окрепла, что могла принимать или не принимать в город князей[1419]. В этих условиях все большее значение приобретал субъективный фактор — умение князей договариваться с общиной. И здесь, как увидим, на высоте окажутся Всеволод и, особенно, его сын Владимир Мономах.

В связи с устоявшимся делением по Днепру значительный интерес представляет запись в Ипатьевской летописи под 1195 г., когда Рюрик, Всеволод и Давыд "послаша моужи своя ко Ярославоу и ко всимъ Олговичемъ, рекше емоу: "Целоуи к намъ крестъ со всею своею братьею, како вы не искати отчины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими детми, и подо всимъ нашимъ Володимеримь племенемь, како насъ розделилилъ дедъ нашь Ярославъ по Дънепръ""[1420]. Однако по ряду Ярослава Всеволоду достается та же cторона Днепра, что и Святославу, а правая — Изяславу. Смоленская земля, как мы видели, большей частью находится на Левобережье. На левом берегу находилась и основная, древнейшая часть Смоленска[1421]. Более того, Ярослав раздает сыновьям столы, но намеков на раздел по Днепру нет. Тем не менее, сам факт раздачи столов в общественном сознании, как видно из летописи, мог отождествляться с разделом по Днепру. Вспомним, что по Днепру делилась Русь между Ярославом и Мстиславом Владимировичами. Такое деление, судя по всему, отражало реальное соотношение сил городов и связано с исторической традицией. На помощь Киеву Претичь в 968 г. пришел с "оноя страны Днепра"[1422]. Мстислав говорит о границе по Днепру как естественной, само собою разумеющейся: "Сяди в своемь Кыеве: ты еси старейшей брат, а мне буди си сторона"[1423]. Так можно сказать как о чем-то реально существующем. Киевская, правая сторона Днепра — исконная территория полян и земли к ней тянувшие. Левая, черниговская сторона — территория, колонизованная полянами за счет северян, и тянувшие к ней земли. Днепр, таким образом, разделял сферы полянского влияния на западную (Киевскую) и восточную (Черниговскую).

Вероятнее всего, никакого раздела Ярославом по Днепру не было. Упоминания же о разделе были вызваны исторически сложившимся делением и попыткой распространить его на межкняжеские отношения. Имя Ярослава, в данном случае, должно было использоваться как внешняя санкция для обоснования политических устремлений Мономашичей[1424] и не только на Киев, но и на Смоленск. При этом реальные "границы" левобережной и правобережной территорий, как видим, в воображении потомков Всеволода Ярославича определялись не столько историческими реалиями, сколько собственными амбициями.

Таким образом, Киевская, Черниговская и Переяславская земли в ХI в. предстают как союзы (федерации) земель[1425]. Киевская Русь ХI в. в целом — предстает как сложный союз (федерация) земель, состоявший из "федераций" (союзов) земель — Киевской (Киевская, Туровская, Волынская и будущая Галицкая земли), Черниговской (Чернигово-Северская, Муромо-Рязанская земли, Тьмутаракань с волостью), Переяславской (Переяславская, Ростово-Суздальская земли и тянувшие к последней территории). Новгородская и Полоцкая земли обладали особым статусом, при этом первая входила в сферу влияния Киевской федерации. Что касается Полоцка, то Киев претендовал, с разной степенью успеха, на его включение в орбиту своего влияния, хотя, судя по сообщению Лаврентьевской летописи под 1128 г.[1426], мало был уверен в положительном результате и исторических правах на него. Смоленская земля, судя по всему, находилась под общим протекторатом, или, иными словами, в "общерусском" владении. Сложная федерация держалась на триединстве трех главных полянских центров, при сохраняющемся старшинстве Киева[1427].

Вместе с тем, ряд Ярослава создавал прецедент для легитимации сепаратистских устремлений не только Чернигова и Переяславля — по отношению к Киеву, но и Волыни, и Смоленска — по отношению к старшим городам. Сам факт передачи Ярославом этих земель в княжение своим сыновьям играл роль внешней санкции как для их потомков[1428], так и для самих городов[1429].

Как видим, на основе Северного суперсоюза образовались Новгородская, Полоцкая, Ростово-Суздальская и Муромо-Рязанская земли (к Северному суперсоюзу, судя по всему, относилась Муромская земля). При этом две первые сохранили свой особый статус, а две последние были разделены между Черниговским и Переяславским союзами. Ядром Киевской федерации стала западно-полянская территория, в сферу влияния которой вошли земли на западном и северном направлении полянской экспансии.

Черниговская и Переяславская земли формировались в зоне поляно-северянского синтеза. На первых порах здесь главную роль играл Чернигов, в сферу влияния которого входили земли на восточном направлении полянской экспансии. Первоначально к восточно-полянскому ядру тянули, видимо, племенные территории северян и вятичей (может быть — часть племенной территории муромы). Со временем, не ранее конца второй — начала последней трети Х века, в сферу влияния вошли Ростово-Суздальская и Муромская земли. Это объяснялось как удобством координации полянского господства в восточнославянском мире, так и, возможно, стремлением раздробить территории бывшего Северного суперсоюза, которые "единым фронтом" могли весьма эффективно противостоять южному этнополитическому ядру. Со времен Мстислава Владимировича, по крайней мере, сюда вошла и Тмутаракань со своими владениями. Не позднее середины 50-х гг. ХI в. происходит разделение Черниговской федерации на собственно Черниговскую и Переяславскую. При этом территории и той, и другой не составляли единого цельного ядра, а были разорваны владениями друг друга и кочевых народов. Такое выделение было осуществлено, видимо, не без влияния Киева, пытавшегося ослабить влияние своего основного соперника — Чернигова. Это естественное деление полянской экспансии на западную и восточную (по Днепру)[1430], могло быть подкреплено внешней санкцией, исходившей от Ярослава или приписываемой ему.

Принцип раздела земель Ярославом был двояким. С одной стороны, по трем старшим городам и тянувшим к ним землям. С другой, в отношении князей — по доходам[1431]. Подобное деление имеет исторические параллели. Например, "…после смерти короля Хлодвига его королевство перешло к четырем его сыновьям: Теодориху, Хлодомеру, Хильдеберту и Хлотарю, которые разделили его между собой на равные части"[1432]. По словам В.Д. Савуковой, "сыновья Хлодвига поделили между собой королевство и власть таким образом, что имущество и доходы с каждой части по возможности были одинаковы"[1433]. Поскольку на Руси при делении владений руководствовались принципом недробления земель, то разницу в доходах могли выравнивать за счет их перераспределения. Это могло происходить в тех условиях только посредством передачи доходов с отдельных волостей в пользу того князя, доход которого с полученных в управление земель был ниже, чем у братьев. Таким образом, получалось "взаимопроникновение" поборов и сопряженной с ними власти[1434].

Очерк 2. На пути к новой политической системе: от восстания в Киеве 1068 г. до Любечского съезда

В 1067/68 гг. на Руси произошли события, существенным образом повлиявшие на расклад политических сил в стране. Началось все с авантюры Всеслава Брячиславича Полоцкого, захватившего Новгород. Ответная акция Ярославичей не заставила долго ждать. Их войска взяли Минск и устроили в городе страшный погром: мужчин перебили, а женщин с детьми увели в рабство. Всеслав попытал было счастья в открытой битве… По слежавшемуся глубокому мартовскому снегу противоборствующие полки пошли в атаку… Победили Ярославичи. Целовав крест Всеславу на том, что не причинят ему зла, они позвали полоцкого князя на переговоры. Но — коварно обманули, "преступивше крестъ". Всеслав был доставлен в Киев и брошен в поруб вместе с двумя своими сыновьями[1435]. Таким образом, Ярославичи свершили неправый суд. Но, как тогда верили, ничто не проходит мимо всевидящего ока Всевышнего. Расплата была не за горами.

Под 1068 г. летописец сообщает о нашествии на Русь половцев. Рати Ярославичей "изидоша противу им на Льто", и… "грех же ради нашихъ пусти Богъ на ны поганыя. И побегоша Русьскыи князи, и победиша Половъци"[1436]. И летописец, и Всеслав, и, видимо, значительная часть киевлян восприняли поражение как кару Господню за преступление Ярославичами креста[1437]. В Киеве вспыхнуло восстание, завершившееся бегством Изяслава Ярославича и посажением на киевском столе Всеслава. Это был первый случай не только изгнания, но и избрания киевлянами князя[1438].

Интересно, что Святослав и Всеволод, если верить летописи, оставались безучастными свидетелями событий в Киеве. Мы не знаем никаких попыток с их стороны выбить Всеслава из отчего града. Это тем более странно, что и силы у них имелись, да и решительности, особенно Святославу, хватало. Может быть, Святослав и Всеволод на первых порах после поражения на Альте и изгнания Изяслава были деморализованы свалившимися на них несчастьями и явно связывали таковые с Божьей карой за преступление крестного целования? Или князья вынуждены были учитывать позицию жителей старейшего русского города? Или, как предполагал В.А. Кучкин, они вступили в сговор со Всеславом? Точно уже никто не в состоянии ответить на эти вопросы.

Более деятельным оказался Изяслав. Заручившись поддержкой польского короля Болеслава Смелого, он двинулся на Киев. Воспринимал ли Изяслав свои мытарства как Божью кару за грехи? Вероятно, да. Однако старший Ярославич мог надеяться, что Господь его уже достаточно наказал (поражение от половцев и изгнание киевлянами). К тому же, изгнание из Киева он вполне мог считать несправедливым[1439]. Не будем забывать, что это был прецедент, который тяжело переживали и князь, и кияне.

В связи со сказанным возникает вопрос, насколько правомочным, по понятиям того времени, выглядел поступок киевской общины, изгнавшей Изяслава и посадившей в его место Всеслава? Если верить летописи, то даже сами киевляне не были до конца уверены в легитимности своих действий[1440]. Конечно, случай был на тот момент далеко не рядовой, и вызван не рядовыми причинами: русские потерпели тяжелейшее поражение от половцев на Альте. Причина такой кары Божьей лежала и для летописца, и для населения на поверхности: незадолго до этого, как мы помним, Ярославичи вероломно нарушили крестное целование, данное Всеславу[1441]. В свою очередь, изгнание одного князя и посажение на стольном столе другого — тоже прецедент, богоугодность которого могла быть проверена последующими событиями. А они складывались неблагоприятно для киевлян: Изяслав вел на Киев польскую рать. Всем миром "испеченный" князь Всеслав, с киевским ополчением выступил навстречу противнику, однако дойдя до Белгорода, ночью, тайно, бежал в родной Полоцк оставляя, тем самым, киевское войско и "мать городам русским" на произвол судьбы. Небеса, таким образом, выносили свой вердикт и явно не в пользу Киева.

Бегство князя деморализовало киевлян. Видимо, многие из них и ранее задумывались о богоугодности своего поступка и возможных последствиях оного. Теперь смутные сомнения, терзавшие их смятенные души, стали приобретать рельефно-зловещие очертания. Вот в этой то чрезвычайной ситуации они собрали вече и обратились за помощью к Святославу и Всеволоду. Признавая, что "уже зло створили есмы, князя своего прогнавшее", вечники просили о защите от Изяслава и ляхов, грозя в противном случае зажечь город и уйти в Греческую землю[1442]. В серьезности последствий такого шага сомневаться не приходиться. Киев — старейший град на Руси, "мать градам русским". Гибель Киева, означала гибель не только старейшего города, но и главного сакрального центра Руси с глобальными катастрофическими последствиями. Но насколько реально выполнимой была эта угроза? Скорее всего, озвучивая ее, киевляне сигнализировали о своей внутренней готовности на самые отчаянные действия в случае отказа в их просьбе.

Как бы то ни было, "первый блин" вечевого изгнания и избрания князя вышел для киевлян "комом". Несмотря на заступничество Святослава и Всеволода, в жесткой форме предупредивших Изяслава о недопустимости ввода ляхов в Киев[1443], без эксцессов не обошлось. Ввести поляков в город Изяслав не решился, однако и обиды киевлянам не простил. Посланный вперед Мстислав Изяславич устроил расправу над горожанами, освобождавшими Всеслава из поруба. Досталось, по словам летописца, и невиновным, которых князь "без вины погуби, не испытавъ"[1444]. Расправа, следовательно, проходила спешно, без какого либо предварительного расследования. Данное обстоятельство позволяет предполагать, что инициаторами освобождения Всеслава и главными исполнителями оного были люди, известные князю. Таковыми, вероятно, могли быть, прежде всего, представители городских верхов — общинные лидеры. Казнь же "невинных", видимо, должна была запугать и деморализовать киевскую общину. Акция удалась. Киевляне смиренно приняли Изяслава: "Изидоша людье… с поклоном и прияше князь свои Кыяне…". Пытаясь развить успех, Изяслав "възгна торгъ на гору", а Всеслава изгнал из Полоцка[1445]. Однако правление его было неспокойным. Половцы продолжали терзать русские рубежи, а недобрые знамения и слухи[1446] предвещали новые бедствия. Да и силы уже были не те: Новгородская и Волынская земли, входившие ранее в сферу влияния Киевской федерации, судя по всему, вышли из подчинения Изяславу и оказались под властью его братьев. Когда и каким образом это произошло?

В.А. Кучкин, пытаясь объяснить пассивное поведение Святослава и Всеволода в отношении Всеслава, обратил внимание на фразу из "Слова о полку Игореве": "Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше…"[1447]. По его мнению, рядить грады князьям Всеслав мог только во время своего непродолжительного киевского княжения. Продержаться в Киеве "в течение семи месяцев" он смог "благодаря политическим компромиссам": Святославу уступил Новгород, а Всеволоду — Волынь, за что "и был признан ими киевским князем"[1448]. Помимо прочего, эти выводы В.А. Кучкина основываются и на том убеждении, что "став киевским князем, Всеслав должен был получить в свои руки все то, чем владел до него Изяслав, т. е. помимо Киева еще Новгород и Волынь"[1449]. Но такая ситуация — идеальна, воображаемый плод воображенной модели. Вряд ли она возможна в реальной жизни. Падение Изяслава означало падение его власти повсеместно, а не только в Киеве. Но означало ли избрание Всеслава киевлянами то, что его власть должны были признать и земли, подвластные Киеву? Как уже говорилось выше, легитимность действий киевской общины в плане перемены князей была неоднозначной. К тому же, подобные пертурбации — всегда удобный повод для сепаратизма. Причем, самый удобный из вариантов — признать власть черниговского или переяславского князя. Тем самым, в случае возможных военных акций со стороны Киева, противостоять не в одиночку, а в союзе с одним из старших городов "Русской земли". Это был и верный способ перессорить князей и главные городские общины и тем самым развалить существовавший политический порядок, державшийся на союзе Киева, Чернигова и Переяславля. (Кроме того, освободиться из под власти двух последних в будущем могло казаться легче и психологически, и физически).

Не были обязательны решения киевского веча 1068 г. и в отношении оставшихся на Руси Ярославичей. Вече, фактически, разрушало сложившуюся после 1054 г. систему межкняжеских отношений, строившуюся на старшинстве Изяслава и открывало для младших братьев широкие перспективы. Ведь законной очереди, в порядке родового старейшинства, на стольный град можно было и не дождаться. В то же время, у того, кто последним из Ярославичей займет отчий стол, появлялись важные преимущества для обеспечения позиций своего рода, что наглядно видно будет на примере Всеволодова княжения. В любом случае, и Святослав, и Всеволод могли воспользоваться случаем и посадить своих сыновей во Владимире-Волынском и Новгороде. Таким образом, в тот момент интересы младших Ярославичей — с одной стороны, Владимира-Волынского и Новгорода — с другой, совпадали. И вряд ли этому мог помешать Всеслав, который, судя по всему, не знал толком, что ему делать даже с Киевом. Показательно, что Изяслав, вернувшись опять в Киев, не рискнул восстановить справедливость и вернуть под свой контроль Новгородскую и Волынскую земли. Впрочем, вполне вероятно, что они оставались, формально, в составе Киевской федерации и под юрисдикцией Изяслава, но княжили в них Владимир Мономах (Владимир-Волынский) и Глеб Святославич (Новгород)[1450], "кормясь" сами и отдавая положенную дань в Киев.

Ведя речь о вокняжении во Владимире-Волынском и Новгороде, соответственно, Владимира Мономаха и Глеба Святославича необходимо учитывать еще одно возможное обстоятельство, способствовавшее этому: уступка со стороны самого Изяслава. В этой связи следует обратить внимание на выводы А.А. Гиппиуса, сделанные на основе текстологической реконструкции так называемой "летописи путей" из "Поучения" Владимира Мономаха. Исследователь следующим образом восстанавливает ход событий осени-зимы 1068–1069 гг.: "Из охваченного восстанием Киева Всеволод направляется в Курск, посылая сына еще дальше… — в Ростов; затем сам Всеволод (очевидно, собрав войско в Курске) отправляется с Изяславом к Берестью, приказав Владимиру двигаться… к Смоленску". Изяслав и Всеволод взяли и сожгли Берестье, которое "последовало за мятежным Киевом, отказавшись признавать власть Изяслава", и послали затем "юного Мономаха охранять устроенное ими пожарище"[1451].

Конечно, в этой реконструкции имеются натяжки (особенно эпизод с "мятежным Берестьем"). Тем не менее, думается, саму возможность совместных действий Изяслава и Всеволода в течение определенного времени после изгнания старшего Ярославича отвергать не следует. Не будем забывать, что Всеволод в момент восстания находился в Киеве и бежал из него вместе с Изяславом. Естественно, что они должны были обсудить возможность каких-то действий, а, следовательно, могли начать практическое осуществление договоренностей. Все же, когда Изяслав вернулся на Русь с поляками, Всеволод уже действовал в связке со Святославом, предъявляя Изяславу, фактически, ультиматум.

Сами ли Святослав и Всеволод посадили своих сыновей во Владимире-Волынском и Новгороде, уступил ли им их Изяслав, ясно одно — второе княжение Изяслава в Киеве было менее прочным, чем первое. Фактически, с потерей Волыни и Новгорода Изяслав становился слабее и Святослава, и Всеволода. Такая ситуация не могла понравиться и старейшему городу — Киеву, которому грозила потеря реального лидерства в этом триединстве русских городов. Все это происходило на фоне охлаждения к князю Изяславу киевлян (не забывших, видимо, ни ляхов[1452], ни казней, ни изгона торга) и продолжающего обострения его отношений с братьями. От полной безысходности Изяслав даже, судя по всему, готов был пойти на союз со своим заклятым врагом Всеславом[1453]. Однако ни в чем не преуспел. Видя объединившихся против него Святослава и Всеволода, не надеясь на киевлян, Изяслав, если верить ПВЛ, отказался от сражения и покинул Киев: "Изiде Изяславъ ис Кыева, Святослав же и Всеволодъ внидоста в Кыевъ… и седоста на столе на Берестовомъ, преступивша заповедь отню"[1454]. Произошло это в марте 1073 г.

Летописец, настроенный дружелюбно к Всеволоду и Изяславу, всю вину возлагает на Святослава, якобы, прельстившего Всеволода и положившего "начало выгнанью братнюю, желая болшее власти"[1455]. Однако показательно, что он же говорит не только о совместном вхождении Святослава и Всеволода в Киев, но и совместном вокняжении их на "столе Берестовомъ". Это должно было символизировать восстановление власти рода и сохранение единства Русской земли. Следовательно, княжение Изяслава каким-то образом, по мнению его братьев, нарушило общеродовое владение княжеского дома[1456]. Этим могло быть, действительно, соглашение со Всеславом[1457], принадлежавшим к другой ветви Рюриковичей, выведенной за рамки общерусского родового владения. Таким образом, виновный изгонялся, а власть и нарушенное было единство рода восстанавливались совместным вокняжением Святослава и Всеволода[1458].

Согласно ПВЛ, как мы видели, Изяслав без боя уступил Киев и "иде в Ляхы со именьем многы, глаголя, яко "Сим налезу вои""[1459]. Однако все это не похоже на поспешное бегство. Изяслав ушел "со именьем многы". Следовательно, в отличие от событий 1068 г. у него было время подготовиться к уходу а, следовательно, и на приведение Киева в осадное положение. Речь не идет о полной готовности к обороне, а хотя бы о том, чтобы не дать противнику застать себя врасплох и попытаться сесть в осаду. И если князь этого не сделал, а предпочел покинуть город и уйти за кордоны Руси и там нанять воинов — значит для этого имелись веские причины.

Несколько проясняет и уточняет ситуацию "Житие Феодосия". В нем говорится, что Святослав и Всеволод, войдя в Киев, послали за Феодосием, приглашая его к себе на обед, дабы приобщить к своему неправедному делу[1460]. Но им не удалось заполучить себе союзника в лице влиятельного игумена: напротив, тот резко осудил изгнание Изяслава. Не смея гневаться на Феодосия, Святослав со Всеволодом "устрьмистася на прогънание брата своего, иже от вьсея тоя области отъгнаста того, и тако възвратистася въспять. И единому седшю на столе томь брата и отьца своего, другому же възвративъшюся въ область свою"[1461].

Сообщения жития свидетельствуют, что Изяслав не уступил без боя, а пытался вести борьбу и после вынужденного оставления Киева. Это обстоятельство потребовало специального похода братьев. ПВЛ, видимо, сознательно недоговаривает о тех событиях, сводя все к заговору Святослава с Всеволодом и занятию ими Киева.

В обоих известиях за кадром остается позиция киевлян. Между тем она решала многое. Вспомним, например, события 1024 г., когда кияне, несмотря на отсутствие Ярослава, "не прияша" Мстислава и несколько лет городом управляли наместники первого[1462]. После ослепления в 1097 г. Василька Теребовльского, именно жесткая позиция киевлян не позволит Владимиру Мономаху и Святославичам изгнать Святополка из Киева[1463]. Показательна в этой связи и позиция черниговцев, которые в 1024 г., в отличие от киевлян, приняли Мстислава. Особенно красноречивы события 1078 г., показывающие, насколько степень сопротивления города противнику (либо, напротив, бездействия), зависела от отношения горожан к князю. Так, Всеволод, потерпев поражение от Бориса и Олега, вынужден был покинуть Чернигов. Но когда рати двух Ярославичей (Изяслава и Всеволода) и их сыновей (Ярополка и Владимира Мономаха) подошли к городу, черниговцы, несмотря на отсутствие Бориса и Олега, затворились в граде и сели в осаду[1464]. Следовательно, у черниговцев имелось достаточно сил для сопротивления. Только вот за Всеволода они воевать не хотели, а за Олега и Бориса готовы были сражаться даже с объединенной ратью нескольких князей, возглавляемой великим князем киевским.

Примеров можно привести еще немало, и не только в отношении Киева и Чернигова. Ясно одно, что киевляне в 1073 г. не захотели сражаться за Изяслава. Может быть, у князя и теплилась надежда, что город сядет в осаду и выиграет время, пока он соберет войско в подвластных землях. На попытки собрать войско по волости, возможно, и указывают приводившиеся свидетельства из "Жития Феодосия". Однако ни киевляне Изяслава не поддержали, ни братья развернуться не позволили.

Вокняжение Святослава в Киеве, судя по всему, привело к некоторым изменениям в княжеских волостях и в расстановке сил в федерации. Однако с распределением владений нет полной ясности. Если исходить из логики "лествичного восхождения", то Всеволод, с переходом Святослава в Киев, должен был занять Чернигов — следующий по старшинству стол. Так, собственно, и думали многие исследователи (С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, Б.А. Рыбаков, О.М. Рапов и др.) несмотря на отсутствие на сей счет каких бы то ни было свидетельств[1465]. Другие (С.М. Грушевский, Б.Д. Греков, П.П. Толочко и др.) историки, тоже без особых доказательств, полагали, что Святослав удержал за собою свою черниговскую "отчину"[1466]. Последняя точка зрения в последнее время находит все больше сторонников. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, в 1073 г. "под властью Святослава оказались Киевская, Черниговская, Муромская, Новгородская и Псковская земли, а также Поволжье и Тмуторокань". Поволжье, по его мнению, Святославу уступил Всеволод "в обмен на Волынь и Туровскую область"[1467].

Недавно специальную статью этому вопросу посвятил А.В. Назаренко. Он весьма скептически отнесся к попыткам использовать свидетельства В.Н. Татищева в качестве аргумента в пользу вокняжения Всеволода в Чернигове после изгнания Изяслава, справедливо отметив как заведомые содержащиеся в сообщении В.Н. Татищева ошибки, так и то, что оно является "плодом рассуждений самого историка"[1468]. Одним из аргументов в пользу предположения о сохранении Чернигова за Святославом, по мнению А.В. Назаренко, является "тот факт, что Святослав Ярославич предпочел быть похороненным не в Киеве", а Чернигове[1469]. О том же, полагает исследователь, свидетельствует и Поучение Владимира Мономаха, согласно которому из чешского похода в 1076 г. Всеволодович возвращается в Туров, откуда весной идет в Переяславль, а потом опять в Туров. Из факта поездки Мономаха в Переяславль А.В. Назаренко заключает, что "именно Переяславль, а не Чернигов, был стольным городом Всеволода Ярославича в 1076 г."[1470]. Предположив, что Святославу досталась еще и Ростовская земля[1471], бывшая ранее в распоряжении Всеволода, А.В. Назаренко вынужден задаться вопросом: "Что же в таком случае приобрел Всеволод в результате изгнания Изяслава?"[1472]. "Выявленные противоречия" "толкают" исследователя, в итоге, к сомнительному выводу: "Черниговская земля — в том виде, в каком она была владением Святослава после 1054 г. — после перемещения Святослава в Киев была поделена: собственно Чернигов с какой-то частью земли остался за новым киевским князем, а оставшаяся часть оказалась переданной Всеволоду. Последняя должна была быть не малой, так как ее выделение переяславскому князю потребовало от него, в свою очередь, территориальных уступок старшему брату"[1473].

Показательна эволюция взглядов В.А. Кучкина. В свое время он писал: "…Святослав… отдал Всеволоду свой Чернигов, а также Туров, где в 1076 г. сидел… Мономах. Со своей стороны, Всеволод поддержал притязания Святослава на Киев и Волынь, а также уступил ему северные земли Ростовской области, составившие единое целое с новгородскими владениями Святослава". По смерти Святослава, полагал исследователь, "Белоозеро и Поволжье вновь оказались в руках Всеволода"[1474]. В одной из своих последних работ В.А. Кучкин пишет: "После изгнания в 1073 г… Изяслава Киев достался Святославу, который сохранил за собой и свой отчинный Чернигов. Всеволод на первых порах из Киевской земли получил Волынь, а затем вместо Волыни Туров; ему, вероятно, был передан Смоленск, он также получил право наследовать киевский стол после смерти Святослава. Волынь… в 1076 г." перешла к Олегу Святославичу (по возвращении его "из похода на чехов")[1475].

Картина, обрисованная В.А. Кучкиным в последней работе, выглядит, в целом, достаточно убедительной. Правда, как отмечал в свое время сам исследователь, Волынь еще раньше оказалась под властью Всеволода. Серьезные сомнения вызывает тезис о том, что Всеволод "получил право наследовать киевский стол после смерти Святослава". ПВЛ связывает такое право Всеволода с порядком наследования, который установил Ярослав Мудрый. Так, подчеркивая особую любовь отца к Всеволоду, летописец влагает в уста Ярослава следующие слова: "Сыну мои. Благо тобе яко слышю о тобе кротость, и радуюся, яко ты покоиши старость мою. Аще ти подасть Богъ прияти власть стола моего, по братьи своеи, с правдою, а не насильемь, да ляжеши идеже азъ лягу оу гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее"[1476]. Конечно, перед нами литературное осмысление событий, освящение особого статуса Всеволода внешней санкцией. Но, как представляется, для летописца здесь важно было подчеркнуть особую любовь Ярослава к Всеволоду и право его быть погребенным в Софийском соборе рядом с отцом, а не легитимировать порядок замещения столов. Иными словами, важен не сам порядок наследования, а то, что Всеволод его соблюл. Тем самым исполнил завет отца и получил право лечь рядом с ним в св. Софии[1477]. Все это свидетельствует в пользу существования в то время принципа родового старшинства при занятии столов, и именно такой способ ассоциировался "с правдою"[1478]. В этой связи договор Святослава и Всеволода о наследовании после смерти Святослава выглядел бы странным: Всеволод и так имел преимущество перед племянниками в силу закона, а находившегося в изгнании Изяслава, естественно, такой договор ни к чему не обязывал.

В.А. Кучкин, как и А.В. Назаренко, в качестве одного из важных аргументов в пользу сохранения Святославом за собой Чернигова указывает на факт похорон Святослава в этом городе[1479]. Вряд ли такой аргумент может быть признан основательным. Если мы проанализируем общую картину княжеских захоронений, начиная с Ярослава Мудрого, то увидим интересную тенденцию: у гроба Ярослава, дом которого (за исключением Полоцкой земли) княжил на Руси, были положены только Всеволод и его сыновья (Ростислав и Владимир Мономах). Это подчеркивало особую связь "рода Всеволодова" с родоначальником и тем самым на сакрально-генеалогическом уровне легитимировало его особое право на Киев. Таким же образом захоронение Святослава в Чернигове (в церкви св. Спаса, где лежал Мстислав Владимирович — первый черниговский князь-Рюрикович) должно было символизировать исключение прав Святославичей на Киев.

Возвращаясь к территориальным потерям и приобретениям князей, попытаемся выяснить вопрос, менялись ли синхронно оным границы Киевской, Черниговской и Переяславской земель (федераций). Что касается Новгорода, то он, как мы видели, изначально находился на особом положении по отношению к Киеву. Волынская и Смоленская земли первоначально входили в состав Киевской федерации. Однако по "ряду Ярослава" они получили особый статус (Волынь, правда, на короткое время): входили в сложную федерацию, но сами, в отличие от трех собственно "русских" земель, федерациями не являлись.

Более сложен вопрос о переходе части (или, возможно, даже всех) Ростовских земель Святославу Ярославичу. Основным аргументом в пользу данной точки зрения является сообщение ПВЛ о восстании волхвов на Белоозере. Оказавшийся в тех краях Ян Вышатич быстро и сурово разобрался со смутьянами. Но, дело, собственно, не в административных и военных талантах Вышатича, а в том, что он в тех краях оказался в качестве сборщика дани для Святослава Ярославича. Исследователи отмечали, что такое было возможно только в киевское княжение Святослава[1480]. Но вся ли Ростово-Суздальская земля в это время принадлежала киевскому князю? В.А. Кучкин обратил внимание на то обстоятельство, что Ян Вышатич не сразу покарал волхвов, а "лишь выяснив, что это смерды его князя, что они подсудны Святославу". Отсюда исследователь сделал вполне логичный вывод: "Подобное определение юридического статуса волхвов было бы совершенно излишним, если бы вся Ростовская земля и ее население находилось под юрисдикцией Святослава Ярославича". К владениям Святослава В.А. Кучкин относил "Белоозеро, которое было, по-видимому, центром владений Святослава на Северо-Востоке, и Ярославль, а также погосты по Шексне и Волге между названными городами"[1481]. Правда, в более поздней работе В.А. Кучкин, касаясь территориальных изменений последовавших за изгнанием Изяслава, проблему Северо-Восточных земель не рассматривает[1482].

Думается, что вопрос о принадлежности Святославу Белоозера и Ярославля остается спорным. Волхвы, как следует из ПВЛ, пришли из Ярославля[1483]. Их окружала свита из 300 человек, понятно, жителей "Ростовстеи области", в том числе Поволжья, района Шексны и Белоозера. В то же время, Ян требует от них: "Выдаите волхва та семо, яко смерда еста моя и моего князя"[1484]. Как видим, к окружению волхвов Ян обращается не как к смердам, что было бы логично, будь они данники Святослава. Настораживает и необычайно малый отряд сборщиков дани, возглавляемый Яном — 12 отроков и поп[1485]. Вряд ли этого было достаточно для того, чтобы собрать дань с такой большой территории, которая очерчена В.А. Кучкиным. Скорее всего, речь шла о праве Святослава взимать доходы с отдельных волостей. Упоминавшиеся же княжеские смерды могли быть из личных домениальных владений Святослава[1486].

Что касается размена владений между Святославом и Всеволодом, то речь, скорее всего, шла о переделе доходов. Вероятно, в качестве главной компенсации за лояльность Святослав уступил Всеволоду свою и Изяславову часть в Смоленской земле. Тем самым вся Смоленщина оказалась в сфере влияния переяславльского князя. Впоследствии произошел "размен" Владимира-Волынского и Турова. К тому времени городовые общины достигли такой степени зрелости, которая позволяла им, при необходимости, нейтрализовывать активность князей. Показательны в этом плане события, связанные с княжением и гибелью Глеба Святославича в Новгороде. Изяслав не стал его выводить из Новгорода даже после того, как умер Святослав, а сам старший Ярославич во второй раз возвратился в Киев. Но, несомненно, желал этого. Не вдаваясь в расследование загадочной смерти Глеба в 1078 г.[1487], обратим внимание на обстоятельства вокняжения его преемника. ПВЛ просто констатирует: "Седящу Святополку в него место Новегороде, сыну Изяславлю"[1488]. Более интересные сведения содержит Киево-Печерский патерик (далее — КПП): "Посылает же Никита [Никита Затворник. — В.П.] ко Изяславу, яко: "Днесь убьен бысть Глеб Святославич в Заволочьи, скоро посли сына своего Святополка на стол Новугороду". Якоже рече, тако и бысть: по малехъ же дьнех уведана бысть смерть Глебова…"[1489].

Чем объясняется такая поспешность? Кто мог еще претендовать на Новгород и какова была роль самого Новгорода? Складывается впечатление, что тот же Всеволод, например, мог послать своего сына в Новгород и новгородцы вполне могли его принять, что уже в это время возможности Киева воздействовать на Новгород были достаточно ограничены, особенно, если Новгород принимал князя из Чернигова или Переяславля (то есть — входил, тем самым, в союз с Черниговом или Переяславлем). Однако и сам по себе Новгород представлял силу. Не потому ли того же Глеба, у которого после смерти отца, фактически, не было сколько-нибудь серьезной поддержки, ни Изяслав, ни Всеволод не рискнули вывести из Новгорода. И только после того, когда новгородцы сами изгнали Глеба (если верить списку новгородских князей), Изяслав спешно послал туда своего сына[1490].

Вряд ли можно предполагать, что Новгород в княжение там Глеба входил в состав Черниговской федерации. Глеб был просто наместником великого князя киевского и не более того. Но, не оспаривая власти Киева, новгородцы уже, видимо, имели возможность, при благоприятном стечении обстоятельств, высказываться в пользу того или иного наместника[1491]. Первым шагом на этом пути, вероятно, было стремление добиться того, чтобы наместником в Новгороде мог быть не только сын великого князя киевского. Вторым — начало "вскармливания" собственных князей.

Смерть Святослава в 1077 г. и возвращение в Киев Изяслава привели к новому перераспределению столов[1492] и, фактически, к восстановлению деления сфер влияния по Днепру. На положении изгоев оказались родные племянники Изяслава и Всеволода, их двоюродный брат Давыд Игоревич, внучатые племянники (Ростиславичи), что привело к оформлению жесткого дуумвирата Ярославичей. Однако дуумвират в таком виде просуществовал недолго. В 1078 г. Изяслав погибает при загадочных обстоятельствах в сражении с племянниками на "Нежатине ниве"[1493]. Занявший великокняжеский стол Всеволод Ярославич, как будто, меняет прежнее отношение к подразросшейся родне. Согласно ПВЛ, "печаль бысть ему от сыновець своихъ, яко начаша ему стужати, хотя власти [ов сея, ово же дроугие; сей же омиряя и раздавая власти] имъ"[1494]. Однако главной заботой Всеволода было укрепление позиций собственного семейства, обеспечение будущего своего дома. Показательно в этой связи, что: 1) волости он дает на Правобережье, в "отчине" Изяслава; 2) проявляя заботу о "сыновцах", раздавая им волости, он, одновременно, пытается нейтрализовать наиболее старших из них в родовой иерархии (Роман Святославич и Ярополк Изяславич погибают при загадочных обстоятельствах[1495], а Олег Святославич не только лишается Чернигова и Тмутаракани, но и оказывается в византийском заточении[1496]) и, тем самым, наиболее опасных для его сыновей; 3) фактически, делает Владимира своим соправителем[1497].

Решил для своей семьи Всеволод и "новгородскую проблему". Под 6596 (1088) г. в ПВЛ содержится загадочная запись: "Того же лета иде Святополкъ из Новагорода к Тоурову жити"[1498]. Не вполне ясно, было ли это следствием распоряжения киевского князя Всеволода. Согласно перечню князей в Н1Л младшего извода, Святополкъ "иде Кыеву. И присла Всеволод внука своего Мьстислава…"[1499]. Данное свидетельство позволяет предполагать, что Всеволод вызвал Святополка в Киев и дал ему, вместо Новгорода, Туров, где в свое время сидел Изяслав, отец Святополка. На его же место послал своего внука. Однако перечень — источник поздний. Под 6610 (1102) г. ПВЛ сообщает о том, как новгородцы, отвергая предложенный Святополком обмен князей (Мономашича на Святополчича), говорили: "Не хочем Святополка, ни сына его. Аще ли 2 главе имееть сынъ твой, то пошли и; [а] сего ны [Мстислава. — В.П.] далъ Всеволодъ, а въскормили есмы собе князь, а ты еси шелъ от насъ"[1500]. Это известие подтверждает версию о посажении Мстислава Всеволодом, но не проясняет обстоятельства ухода Святополка. Действительно, как можно было его упрекать в том, что он покинул Новгород, если Изяславич исполнял волю своего дяди, великого князя Киевского? Неужели Святополк ушел самовольно? Но тогда почему не последовало санкций со стороны Всеволода? Конечно, он мог быть доволен тем, что представилась возможность посадить представителя своего дома в Новгороде, но вряд ли потерпел бы самоуправство с занятием туровского стола. Тогда возникает другое предположение. А не предлагали ли новгородцы Святополку остаться, заявляя о готовности постоять за него и перед самим князем киевским? Если это так, то тогда "сепаратизм" Новгорода уже в то время зашел достаточно далеко. И Всеволод, и Мономах, несомненно, до определенного момента, исходя из интересов собственного дома, потакали этому, чем, отчасти, может объясняться такая любовь новгородцев к Мстиславу, которого они, буквально, "вскормили" для себя.

Мстислав Владимирович княжил в Новгороде 5 лет, после чего сел в Ростове. На новгородском столе утвердился Давыд Святославич[1501]. Обстоятельства и точная дата такой ротации нам неизвестны. Исследователи давно обратили внимание на существенные темпоральные противоречия в летописях. Так, ПВЛ под 6603 г. сообщает, что в конце года (январь — февраль 1096 г.) "иде Давыдъ Святославич из Новагорода Смолиньску. Новгородци же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича [и] поемше ведоша и Новугороду, а Давыдови рекоша: "Не ходи к нам". [И] пошедъ Давыдъ воротися Смолиньску, и седе Смолиньске"[1502]. Н1Л под тем же 6603 г. дает иную информацию: "Иде Святопълкъ и Володимиръ на Давыда Смольньску, и вдаша Давыду Новъгородъ"[1503]. Сведения Н1Л, как будто, подтверждаются "Поучением" Владимира Мономаха, в котором, после сообщения о походе на Олега к Стародубу и на половцев, читаем: "…И Смолиньску идохомъ с Давыдомь смирившеся"[1504].

Исследователи по-разному решали эту проблему. Прежде всего — смещением дат в ПВЛ на год вперед, а в Н1Л — на год назад[1505]. Т.Л. Вилкул, автор одной из новейших работ, затрагивающих данную проблему, полагает, что посажение Давыда в Новгороде могло произойти как в 1095, так и в 1096 г.[1506]. Время вокняжения Мстислава в Новгороде она датирует 1097 г.[1507]. Как бы там ни было, исследователи сходятся в том, что Давыд появился в Новгороде вследствие похода Святополка и Владимира на Смоленск, о котором сообщает Н1Л[1508]. Некоторые исследователи, чтобы согласовать хронологически известия "Списка князей великого Новгорода" (далее "Списка") о пятилетнем княжении Мстислава, с вышеуказанными известиями ПВЛ и Н1Л, пытаются сместить начало княжения Мономашича в Новгороде. Основательно ситуацию запутал В.А. Назаренко. Предположение, что Святополк уходя в 1088 г. в Туров сохранил на время (до 1091/1092 мартовского года) и Новгород, по его мнению, устраняет и все другие противоречия источников, за исключением одного — двухлетнее княжение Давыда в Новгороде. Но это противоречие, по словам автора, "легко устранимо". Н1Л под 6603 г. сообщает о вокняжении в Новгороде Давыда, а ПВЛ, под тем же годом, что "лета исходяща" "Давыд отправился из Новгорода в Смоленск, после чего новгородцы "идоша Ростову по Мьстислава Володимерича и поемеше ведоша к Новугороду, а Давыдови рекоша: не ходи к нам". Для того, чтобы новгородское посольство добралось до Ростова, уговорило Мстислава… и вернулось с ним в Новгород, потребовалось… немалое время, так что посажение Мстислава" в Новгороде "совершилось уже в следующем 6604 г. О том же говорит и другой эпизод, описанный в "Повести" под 6604 г. В начале июня, после мира у Стародуба, Олег Святославич отправился в Смоленск, но "не прияша его смоляне". Вряд ли это было бы возможно, если бы Давыд находился в Смоленске. Это значит, что решение… о возвращении ему смоленского стола взамен Новгорода еще не было принято (ближе к концу лета Давыд уже сидел в Смоленске". Если допустить, "что составитель списка новгородских князей располагал датой повторного вокняжения Мстислава, то для срока правления Давыда он по обычному древнерусскому счету (учитывавшему как начальный, так и конечный год, т. е. считавшему начавший год как полный) и обязан был получить два года"[1509].

Столь подробное и объемное цитирование понадобилось для того, чтобы избежать упреков в искажении точки зрения А.В. Назаренко. Из цитированного текста, например, неясно, где находился Давыд с конца 6603 мартовского года, когда он, по ПВЛ, пошел в Смоленск, до конца лета 6604 г., когда он, согласно автору, наконец-то, вокняжился в Смоленске. Сидел в Новгороде, и ждал пока новгородцы ходили за Мстиславом и шло согласование его кандидатуры с Мономахом и Святополком? Но ведь ПВЛ прямо говорит, что Давыд, на исходе года, пошел все-таки в Смоленск (т. е., ушел из Новгорода). Что касается утверждений о том, что в июне 6604 г. Давыда еще не было в Смоленске, а "ближе к концу лета" он, якобы, "уже сидел в Смоленске", то они являются плодом недоразумения. А.В. Назаренко просто из одного события (мир у Стародуба на условии, что Олег отправится за Давыдом и вернется с ним для заключения "поряда") сделал два, не разобравшись в том, что ПВЛ о нем говорит дважды. Вот и получилось, что вначале Олег пошел в Смоленск и его "не прияша", а потом во второй раз пошел, когда там уже якобы находился Давыд. На самом деле, речь идет об одной поездке Олега в Смоленск к брату Давыду[1510]. Следовательно, Давыд в июне уже сидел в Смоленске[1511].

На наш взгляд, распространенная ошибка исследователей заключается в том, что они, вольно или невольно, исходят из положения, согласно которому имеющиеся в нашем распоряжения известия о занятии новгородского стола являются исчерпывающими, что известия разных источников говорят об одном и том же событии. Поэтому и выходит, что Давыда, в соответствии с данными Н1Л, в Новгороде посадили Святополк и Владимир в 1095, или 1094 гг. Возникающие в связи с этим несостыковки с показаниями других источников каждый пытается решить по-своему, но отталкиваясь от этих исходных данных. На самом деле, имеющиеся показания источников отнюдь не являются исчерпывающим перечнем княжений в Новгороде, кроме того, нет никакой гарантии, что сведения скажем, "Списка" о двухлетнем княжении Давыда в Новгороде, и известия Н1Л под 1095 г. имеют в виду одно и тоже событие. Кроме того, как отмечалось в литературе, нельзя забывать, что "Список" — памятник все-таки поздний, а "расхождение летописных записей в один год — явление обычное"[1512].

Если же мы будем отталкиваться не от 1094/1096 гг., а от 1088 г. (когда Святополк ушел из Новгорода), то хронология ПВЛ оказывается достаточно логичной и практически не противоречит данным других источников. В итоге, реконструируется следующая картина[1513].

В 1088 г. Всеволод переводит Святополка из Новгорода в Туров и садит в городе своего внука Мстислава. Через 5 лет, согласно "Списка", его сменил Давыд Святославич. Сразу же встают вопросы, кто являлся инициатором такой ротации и с какой целью она осуществлялась? Инициатором мог выступать как Всеволод, стремившийся закрепить за своим родом Чернигов, так и Святополк, которому Святославичи могли быть нужны как союзники против усилившегося Владимира Мономаха. Договариваясь с Владимиром о выводе Мстислава из Новгорода, Святополк мог обещать Всеволодовичу, в качестве компенсации, признание прав на Чернигов. Тем самым Святополк сталкивал Всеволодичей и Святославичей, благодаря чему обеспечивал собственную безопасность и даже получал возможность играть роль "третейского судьи". Однако последовавшее вскоре изгнание Олегом Владимира из Чернигова непомерно усиливало Святославичей, что и заставило Святополка сблизиться на время с Мономахом. Данное предположение легко согласовывается со "Списком", согласно которого "по двою лету" новгородцы Давыда "выгнаша"[1514].

Возможно и другое предположение, которое хорошо согласуется с логикой правления Всеволода, однако имеет хронологические натяжки при состыковке со "Списком": Давыду в таком случае отводится на княжение в Новгороде немногим менее 3-х лет. Можно предположить, что Всеволод, незадолго до смерти (наступившей 13 апреля 1093 г.[1515]), переводит своего внука в Ростов, а на его место садит Давыда Святославича. Чем мог быть обоснован такой поступок Всеволода? Думается, все тем же — стремлением обеспечить как можно более сильные позиции своего дома. Всеволод, наверное, не мог не знать, что в Киеве после него вокняжится Святополк. Умудренный опытом князь понимал, что между Святополком и Мономахом, равно как между последним и Святославичами, может возникнуть серьезный конфликт. Принося в жертву Новгород, Всеволод и его сын добивались выигрыша общей стратегической инициативы поскольку: 1) Давыд, занимая Новгород, традиционно находившийся в сфере влияния киевского князя, невольно, таким образом, сталкивался со Святополком; 2) Выделяя Давыда в обход старшего Олега, Всеволод и Владимир пытались, видимо, разбить единый фронт Святославичей. Таким образом, заметно сужался простор для создания антимономаховых коалиций. Более того, вся предшествующая политика Всеволода была направлена на то, чтобы столкнуть лбами Святополка со Святославичами, Святополка с Ростиславичами и Давыдом Игоревичем. Вследствие этого, только к Мономаху у Святополка не могло быть территориальных претензий (Изяслав, как, мы помним, свою часть смоленской земли уступил Всеволоду). Зато таковые имелись у Святославичей. В 1094 г. Олег (правильнее сказать — черниговцы) заставляет Владимира уйти из Чернигова[1516], что существенным образом изменяло расстановку сил на политической сцене. Под боком у Святополка утвердился амбициозный Олег Святославич, взявший под контроль второй по значимости стол на Руси. Другой не менее значимый, более того, знаковый для Руси стол — Новгород, тоже находился у представителя Святославичей — Давыда. Следует отметить, что Олег, как возможный претендент на Киевский стол, представлял для Святополка куда большую опасность, чем Мономах. И в родовой лестнице он стоял повыше Всеволодовича, да и не мог Святополк запамятовать истории изгнания из Киева своего отца отцом Олега и Давыда. Позиция же Святополка была намного уязвимее, чем у его отца. Он не контролировал не только Новгород, но и Волынь и Галичину, где дальновидный Всеволод, как помним, посадил Игоревича и Ростиславичей. Изяславич хорошо сознавал, что в этой ситуации многое определяется позицией Владимира Мономаха, как в свое время — Всеволода. Союз Чернигова и Переяславля был непобедим для Киева, тем более без Новгорода, Галичины и Волыни. Святополк пытается, видимо, перетянуть на свою сторону Владимира, и совместная борьба с Олегом, накладывавшаяся на обострившиеся отношения с половцами, была наиболее оптимальной для этого основой. При этом противостояние с Олегом приобретало высокопатриотическое звучание — Святославичу инкриминировалась связь с половцами, что и стало поводом для известного ультиматума (его звали в Киев, предлагая "поряд" положить "О Рустеи земли") и последующего похода на Чернигов[1517].

На фоне такого обострения противостояния Святополка и Владимира с Олегом, другой Святославич, Давыд, зимой 1095/96 г. уходит из Новгорода в Смоленск[1518], где его, судя по всему, принимают смоляне. Самовольное занятие Давыдом Смоленска и игнорирование ультиматума Олегом[1519], заставили Святополка и Владимира приступить к решительным действиям. Их войска осадили Чернигов. 3 мая Олег бежал в Стародуб. 33 дня Олег, во главе защитников крепости, сдерживал яростные атаки противника, но, в итоге, вынужден был смириться перед превосходящей его силой, запросив мира. Мир ему дали на условиях, что он пойдет в Смоленск к Давыду и приведет его в Киев на заключение "поряда"[1520].

Олег к Смоленску, как и обещал, отправился, но отнюдь не для того, чтобы побудить Давыда к примирению: как заметил летописец, "не прияша его Смолняне и иде к Рязаню"[1521]. Речь шла, конечно, не о том, что Олег пытался сесть на княжение в Смоленске вместо Давыда или хотел получить там убежище (весьма ненадежное). Вероятно, он стремился подвигнуть Давыда и смольнян на большую войну со Святополком и Мономахом. Этого то, видимо, смоленское вече и "не прияша", тем самым связав руки и Давыду. Однако воинов-добровольцев Олег здесь смог набрать. С ними он и двинулся к Мурому, где в открытом бою 6 сентября разгромил Изяслава Мономашича. Последний погиб. Олег же занял Ростово-Суздальскую землю — "отчину" Мономаха, но, в итоге, в решающем сражении на Колокше ("Кулачьце") был разбит Мстиславом Мономашичем, который предводительствовал объединенной новгородско-ростовско-белозерской ратью[1522].

Почему Владимир Мономах не оказал помощи сыновьям, предоставленным самим себе в борьбе с Олегом, и стоившей жизни одному из них (Изяславу)? Только накануне решающей битвы на Колокше к Мстиславу прибыл посланный Владимиром отряд половцев, во главе с Вячеславом Мономашичем[1523]. Ситуацию проясняет отчасти ПВЛ, которая сообщает, что Святополк и Владимир были на время отвлечены четырьмя весьма опасными вторжениями половцев: Боняка (на Киев) — Кури (на Переяславль) — Тугоркана (на Переяславль) — Боняка (на Киев)[1524]. Однако последний поход летопись датирует 20 июля[1525], после чего ПВЛ о "половецких делах" молчит до 1103 г. Следовательно, у Мономаха имелось в запасе полтора — два месяца, чтобы придти на помощь сыновьям. Но он не появился на муромско-ростовском театре военных действий ни в начале сентябре 1096 г. (когда погиб Изяслав), ни к зиме 1097 г.[1526] (когда в решающем противостоянии сошлись Мстислав Мономашич и Олег). Что-то держало Владимира на других направлениях политической жизни того времени. Но вот что?

В "Поучении" Мономаха сразу за известием о походах на Олега к Стародубу и на Боняка за Рось следует сообщение о походе на Смоленск и о примирении с Давыдом Святославичем[1527]. Большинство исследователей полагают, что речь идет о примирении с Давыдом на Любечском съезде, после которого Владимир Мономах возвратил себе Смоленск, чем и была вызвана его поездка в этот город. Вторая поездка, с "Воронице", последовала зимой 1098/1099 г.[1528]. Однако имеется и другая точка зрения, опирающаяся не только на "Поучение" и ПВЛ, но и на известия Н1Л[1529]. Согласно этой точке зрения, поход на Смоленск был осуществлен Мономахом и Святополком в связи с походом на Стародуб. По итогам его состоялось примирение и передача Давыду Новгорода[1530]. Последняя точка зрения, на наш взгляд, более обоснована, поскольку, в отличие от первой, максимально учитывает информацию источников.

Таким образом, поход Владимира и Святополка на Смоленск последовал в связи с нарушением крестного целования Олегом, отказом его и Давыда явиться для заключения "поряда". Он не мог состояться прежде, чем Владимир и Святополк обезопасили свои волости от половцев. Кроме того, их войска не менее двух месяцев вели интенсивные боевые действия и нуждались в отдыхе и перегруппировке. Поэтому поход, скорее всего, начался в конце лета 1096 г. С Давыдом был заключен мир. Согласно достигнутой договоренности, он возвращался в Новгород, тогда как Смоленск, видимо, переходил под контроль Мономаха или Святополка. Только вот к тому времени новгородцы уже привели себе из Ростова князя — Мстислава Мономашича — и не пожелали принять Давыда Святославича, который вынужден был вернуться в Смоленск[1531].

Что касается датировки "новгородских событий", думается, более точной является хронология ПВЛ. То обстоятельство, что летопись повествует о них под одним 6603 годом, не должно вводить в заблуждение. Для летописца было главным, в данном случае, завершить "новгородский сюжет", чтобы больше к нему не возвращаться. Из самого текста следует, что события начались в конце 6603 г. (в конце 1095 — начале 1096 г.) и завершились, естественно, уже в 6604 г. (1096/1097 г.): ведь Давыд успел посидеть на княжении в Смоленске, а новгородцы сходить в Ростов и привести на княжение Мстислава.

Такое поведение новгородцев не могло не бросить тени на Владимира Мономаха, на открытость и честность его политики в отношении Святополка. Получалось, что он действовал за спиной киевского князя. Действительно, трудно поверить в то, что Мономах здесь был не причем, что инициатива исходила от одних новгородцев, выступивших тем самым и против Святополка, и против Мономаха, как считают некоторые исследователи[1532]. Ничего, конечно, нет удивительного в том, что новгородцы были не подвластны Владимиру Всеволодовичу. Но ведь его сын то был в полной отцовской воле. Кроме того, вряд ли кто будет утверждать, что вокняжение Мстислава в Новгороде было не в интересах Мономаха и его дома. Но, в такой же мере, в интересах Давыда было остаться в Смоленске, в который он так стремился из Новгорода. Не произошла ли здесь большая игра за спиной Святополка между Мономахом и Давыдом Святославичем? А вскоре после разгрома Мстиславом Олега Святославича, Владимир проявляет великодушие к поверженному противнику, предлагая примирение в своем знаменитом "Послании" ("Письме") Олегу[1533]. Создается впечатление, что Мономах и Святославичи примирились накануне Любечского съезда. И это примирение было не в пользу Святополка.

Таким образом, вероятнее всего, Давыда в Новгороде посадил либо Всеволод незадолго до смерти, либо Святополк в первый год своего правления. Н1Л под 6603 г. передает события лета 1096 г., когда после похода на Смоленск Святополк и Владимир дали Давыду Новгород. Но сесть там он не смог. Его не пустили новгородцы, успевшие посадить на княжение Мстислава, о чем сообщает ПВЛ. Новгородцы Давыда не изгнали, как обычно принято считать в литературе, а не пустили обратно, после того, как он пытался поменять Новгород на Смоленск. Новгородцы, как известно, к подобным поступкам князей относились очень болезненно. То, что Давыд уходил в Смоленск именно на княжение, не вызывает особых сомнений. На это указывает Ипатьевский вариант ПВЛ: "Иде Давыдъ Святославичь из Новагорода къ Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича и поемъше и приведоша Новугороду, а Давыдови рекоша: "Не ходи к намъ". Пошед Давыдъ оузворотися, и седе оу Смоленьске опять"[1534]. Седе оу Смоленьске опять свидетельствует, что Давыд вернулся на смоленское княжение. При этом такой вариант его, судя по всему, вполне устраивал. Следовательно, после ухода в конце 6603 г. из Новгорода и до упоминавшегося похода против него Святополка и Владимира, Давыд действительно княжил в Смоленске.

Как бы там ни было, ситуация, оставалось настолько нестабильной, что ни Святополк, ни Владимир, ни Святославичи не могли быть уверены ни в своих союзниках, ни, тем более, в окончательной победе. Нельзя было исключать и возможной коалиции князей-изгоев с какой-нибудь из противоборствующих сторон, что существенным образом могло изменить ситуацию (об отношении Ростиславичей и Игоревича к происходящему ничего не известно). К тому же, смерть Изяслава, с одной стороны, и поражение Олега от Мстислава, с другой, могли быть восприняты как знак свыше. Не случайно летописец проводит такую мысль: в противостоянии с Изяславом правда была на стороне Олега, боровшегося за свою вотчину[1535]. Но как только он посягнул на вотчину Всеволодовичей, забыв о правде и понадеявшись на воев, то потерпел поражение[1536]. Казалось, сами небеса кричали: "Кождо да держит отчину свою". В этих то условиях междоусобной брани и половецкого натиска и собрались князья на съезд в Любече.

Очерк 3. Любечский съезд и его последствия

К концу XI столетия процесс формирования городов-государств вступит в заключительную фазу, что приведет не только к ослаблению зависимости Чернигова и Переяславля от Киева, но и поставит под угрозу самое существование федерации. Чернигов и Переяславль окажутся в противоречивой ситуации. Стремлением к ликвидации остатков зависимости от Киева, они разрушали и сложившуюся политическую систему, на которой зиждились и возглавляемые ими федерации, как составные части сложного союза земель. Сепаратистские устремления второй и третьей по значению господствующих общин грозили спровоцировать распад и собственных федераций; т. е. — выход из-под их власти подчиненных волостей, юридически закрепленных "завещанием" Ярослава. И примеры подобного сепаратизма уже имели место. Вспомним хотя бы Ростислава Владимировича, оказавшегося князем-изгоем и нашедшего теплый прием в Тмутаракани, находившейся в сфере влияния Чернигова[1537]. Самостоятельную политику, мы видели, пытались вести Смоленск и, особенно, Новгород. Старались не отставать муромцы (принявшие на княжение Изяслава Владимировича, несмотря на то, что в городе сидел посадник Олега[1538]) и рязанцы (заключившие, после бегства Олега, мир с Мстиславом Владимировичем[1539]). Нарастала напряженность и на юго-западных окраинах Руси, входивших в собственно Киевскую федерацию[1540]. В довершение ко всему, на эти центробежные процессы накладывалось резкое обострение внешней угрозы со стороны степи. В завязавшемся русско-половецком противостоянии русские медленно, но уверенно упускали из рук стратегическую инициативу[1541]. Своеобразие ситуации заключалось в том, что Черниговская и Переяславская земли, наиболее созревшие для окончательного выхода из под власти Киева, более других (наряду с собственно Киевской волостью) страдали от набегов степняков. В этих условиях князья, выражая чаяния населения, страдающего от набегов, и интересы господствующих общин собрались в 1097 г. в г. Любече. На съезде они договорились примириться и объединить усилия в борьбе с половцами. Это было возможно только при соблюдении принципа status quo[1542]. Поэтому съезд юридически закрепил сложившееся соотношение сил между князьями — с одной стороны, отдельными федерациями и волостями Руси — с другой: "…Кождо да держить отчину свою" — решили князья. Святополк Изяславич подтверждал права на земли Киевской федерации, Владимир Всеволодович — Переяславской, Давыд, Олег и Ярослав Святославичи — Черниговской. Кроме того, съезд подтвердил выделение княжений, произведенное Всеволодом Ярославичем в отношении Давыда Игоревича (Владимир-Волынский), Володаря (Перемышль) и Василька (Теребовль) Ростиславичей.

Было бы ошибкой рассматривать любечские решения только через призму междукняжеских отношений и приписывать им судьбоносные последствия, приведшие к формированию нового порядка наследования на Руси. Однако не оправдано, на наш взгляд, и преуменьшать значение съезда или суживать рамки действия достигнутых соглашений территорией собственно Русской земли (в узком значении) и юго-западных волостей. Определялись судьбы всей Руси (другое дело, были ли достигнуты в полной мере поставленные цели). Поэтому решения 1097 г. и последовавшие за ними драматические события следует оценивать в контексте политических процессов, протекавших на всем пространстве Киевской Руси.

Договоренности князей объединиться "въ едино сердце" были нарушены сразу же. В Киеве, если верить ПВЛ, Давыд Игоревич оговорил перед Святополком Василька Ростиславича. Последнему инкриминировался заговор с Владимиром Мономахом, направленный против Давыда и Святополка. Заговорщики, якобы, планировали занять волость Святополкову (Киев, Туров, Пинск, Берестье и Погорину) и Давыдову (Владимир-Волынский). После нелегких колебаний, посоветовавшись с киевлянами, Святополк принял сторону Давыда. Василько был завлечен в Киев, схвачен и ослеплен. Ужаснувшись содеянному, Владимир Мономах, Давыд и Олег Святославичи вступили в стремя и повели полки на Святополка. Последний неуклюже пытался свалить всю вину на Давыда, хотя главным виновником, несомненно, являлся сам. В его городе было совершено преступление и князья-союзники без обиняков указали ему на это обстоятельство. Святополк собрался бежать из Киева, однако ему помешали киевляне. Послав посольство к негодующим князьям, они вынудили их к примирению[1543]. Далее разворачиваются события, не вполне логичные, с точки зрения межкняжеских отношений.

Вынужденные согласиться с позицией киевлян, переяславский и черниговские князья поручили Святополку самому наказать Давыда Игоревича. Но, изгнав последнего из Владимира, Святополк "нача думати на Володаря и на Василька, глаголя, яко се есть волость отца моего [и] брата; и поиде на ня"[1544]. Таким образом, один из соучастников преступления, наказав зачинщика, обращает оружие против пострадавшего. Володарь и Василько сумели постоять за себя. Побежденный, однако, не унимался. Посадив во Владимире своего сына, он решил натравить на Ростиславичей венгров…[1545].

Еще более странной представляется позиция князей, возмущавшихся преступлением и собиравшихся осуществить правый суд. В 1100 г. Святополк, Владимир, Олег и Давыд призвали Давыда Игоревича в Уветичи и заявили ему через доверенных мужей: "Не хочемъ ти дати стола Володимерьскаго, зане вверглъ еси ножь в ны, его же не было в Русскей земли". Впрочем, Давыд получил кое-какую компенсацию: 3 городка и 400 гривен[1546]. Не забыли и о пострадавшем. Послав к Володарю послов, князья-союзники предъявили ему ультиматум в грубо оскорбительной форме: "Поими брата своего Василка к собе, и буди вама едина власть, Перемышль. Да аще [вам] любо, да седита, аще ли ни, — да пусти Василка семо, да его кормим сде"[1547].

Таким образом, мы могли наблюдать, как Святополк из главного обвиняемого превращается в одного из главных судей, а Василько из пострадавшего — в "подсудимого" наряду с "подельником" киевского князя Давыдом Игоревичем. При этом Святополк не только не ответил за содеянное, но и оказался в выигрыше (к нему перешел г. Владимир-Волынский[1548]), Давыд понес наказание, и опять пострадала жертва злодеяния. Воистину, "богатыи, обидоу сътворивъ, и самъ прогневаеть ся: оубогыи же обидимъ, и самъ примолить ся"[1549]. Правда, храбрые Ростиславичи не согласились с отведенной им ролью и проигнорировали требование старших князей. Но, опять же неясно, почему в отношении их, если восстанавливать канву событий по ПВЛ, не последовало силовых санкций со стороны старших князей?

Очевидно, что ПВЛ чего-то недоговаривает, в чем-то "корректирует" события, что не может не сказаться на восприятии читателем логики поведения изображаемых ею исторических персонажей. Но дело не только в этом. Исследователи давно обратили внимание на несостыковку ряда известий ПВЛ с показаниями других источников. Анализ "Поучения" Владимира Мономаха (особенно реконструкция "гадания"), КПП, Н1Л, "Сказания о Борисе и Глебе" и ряда других источников[1550] позволяют по новому взглянуть на сведения ПВЛ и реконструировать сложную картину межкняжеских и межволостных отношений рассматриваемого времени. Особенно важное значение, на наш взгляд, имеет попытка реконструкции внутреннего мира и восприятия складывающейся ситуации одним из главных ее деятелей — Владимиром Мономахом. Тем более, что в распоряжении исследователя имеется важнейший документ, оставленный после себя князем ("Поучение"), в котором, помимо прочего содержится интереснейшее известие о встрече с послами "братьев" на Волге и запись последовавшего затем "гадания" на Псалтири[1551].

Попытаемся разобраться сначала в хитросплетениях межкняжеских отношений. Любечский съезд, как может показаться на первый взгляд исходя из провозглашенной формулы "кождо да держить отчину свою", распорядил столы князьям в том порядке, в каком разделил их Ярослав Мудрый между отцами главных деятелей Любеча. Однако ситуация, благодаря уже упоминавшейся политике Всеволода, оказалась намного запутаннее. Так, съезд подтвердив распоряжения Всеволода в отношении выделения княжений Давыду Игоревичу, Володарю и Васильку Ростиславичам, фактически, выводил их владения из под определения "отчины", хотя Давыд являлся таким же внуком Ярослава Мудрого, как Святополк, Святославичи и Мономах, и сидел на своем "отчинном" столе[1552]. Но "обиженным" мог себя считать не только Давыд, поставленный в один ряд с правнуками Ярослава — Ростиславичами, но и сам Святополк — единственный из старших внуков Ярослава не получивший в полном объеме владений своего отца. Ведь своей "отчиной" он на полном основании мог считать и Новгород, и Волынь с Галичиной…[1553]. Вместе с тем, Любечский съезд, ущемивший права Святополка, в какой-то степени, развязывал ему руки. Ведь теперь тот, в полном соответствии с провозглашенным принципом, мог считать себя в праве "искать" свою "отчину" и под Ростиславичами, и под Давыдом Игоревичем.

Кто же выиграл в Любече? В первую очередь — Владимир Мономах, во вторую — Святославичи. Однако выигрыш Святославичей был тактическим. Как еще недавние князья-изгои, они, конечно, выигрывали. Однако они не только вынуждены были втроем (Олег, Давыд и Ярослав) делить отчину, в отличие от Святополка и Владимира, не имевших к тому времени братьев[1554], но и проигрывали как полноправные участники в общеродовых счетах Рюриковичей. Особенно это касается Олега, который получил не Чернигов, а Новгород-Северский, хотя и был старше Давыда[1555]. Любечский съезд, на котором Святославичам вернули их отчину, фактически, вывел их из круга претендентов на Киевский стол (возможно, это было одним из условий возвращения им отчины). Для пущей надежности, Святополк и Владимир закрепили договоренность запутыванием родовых счетов среди Святославичей. Давыду, в обход старшего, Олега, давался Чернигов, тогда как последнему — Новгород-Северский. Таким образом, из игры выводился самый опасный противник из клана Святославичей, а сам клан, фактически, лишался права на участие в общеродовом старшинстве. Действительно: после смерти Святополка Давыд не мог занять Киев, поскольку не был старейшим среди Святославичей, а старейший, Олег, не мог занять, так как, фактически, в семейной иерархии "уступил" первенство Давыду. Более того, как показал М. Димник, эта "уступка" распространялась и на потомков Олега: Ольговичи оказались в иерархии ниже Давыдовичей[1556].

Возникает вопрос, а не сговорились ли Всеволодович и Святославичи, перетянув на свою сторону Василька, представлявшего Ростиславичей? Ведь последние тоже оказались в выигрыше, подтвердив свои права на княжение в Перемышле и Теребовле. Не этим ли обстоятельством объясняется и ослепление Василька (недовольство Святополка и Давыда, по горячим следам, привело к достаточно опрометчивому шагу), и последовавший в ответ дружный демарш Владимира Мономаха и Святославичей?

Однако Владимир недооценил решимости киевлян, поддержавших Святополка, и переоценил надежность союза со Святославичами. С одной стороны, вряд ли последние могли так быстро забыть свои обиды на Всеволодовича, а с другой — они, как и черниговцы, не могли быть довольны усилением позиций Мономаха и Переяславля[1557]. Эйфория от возвращения своей отчины постепенно сменялась тревогой по поводу усиления Владимира и Переяславской федерации. Ведь в наибольшем выигрыше оказался сын Всеволода. Подконтрольные ему земли подпирали Черниговские и с юга, и с севера (да и Киевские владения, по отношению к Мономаху, находились в ненамного лучшей ситуации). Союз с Новгородом делал Переяславскую федерацию сильнее и Киевской, и Черниговской федераций. Дружил Мономаху и Смоленск, который также оказался под его скипетром[1558]. Об ограниченности ресурсов, бывших в распоряжении Святополка свидетельствует, например, тот факт, что он так и не смог сам, и даже в союзе с Давыдом Святославичем, окончательно изгнать Давыда Игоревича из Владимира, а в борьбе с Ростиславичами потерпел фиаско. Это обстоятельство, видимо, и облегчило перетягивание Святополком на свою сторону Святославичей[1559]. Правда, они все же занимали выжидательную позицию, хотя сын Давыда Святославича участвовал в военных операциях Святополка.

Из неудач Святополка следовал и другой наглядный урок: ни одна из старших общин не могла, оказывается, в одиночку успешно противостоять сепаратизму оформлявшихся городов-государств. Диктату Киева, да и Чернигова, и Переяславля был нанесен серьезный удар. Видимо, опасность сепаратизма осознавалась весьма явственно, что и побудило старших внуков Ярослава вновь выступить единым фронтом в Уветичах. На этом съезде в выигрыше оказались Святополк и Киев, закрепив за собою Владимир-Волынский. Развивая успех, Святополк инициирует ультиматум Ростиславичам, вызывающий по форме и неприемлемый на деле.

Фактически, согласимся с М.С. Грушевским, это был повод для того, чтобы отобрать волости у Ростиславичей[1560]. Усиление Святополка и его союз со Святославичами (по крайней мере, Давыдом) не могли не тревожить Владимира Мономаха, особенно после того, как Святополк инициировал обмен Владимира-Волынского на Новгород[1561]. Обмен был явно не равноценный. Но Владимир, видимо, не мог не принять предложения, под угрозой возросших ресурсов Святополка и поддержки последнего Святославичами. Он соглашается на словах, но на деле принимает все меры для срыва планов своей братьи: целует крест с Ростиславичами; убеждает новгородцев (что было, видимо, не так и сложно, учитывая их давнюю обиду на киевского князя[1562]), не соглашаться на предложения Святополка; отправляется в Ростово-Суздальскую землю (для подготовки возможной мобилизации войск, и, наверное, для того, чтобы оттянуть время и не дать себя вовлечь в немедленные боевые действия против Ростиславичей и тем самым раскрыться).

Святополк и Святославичи хорошо понимали и силу, и уязвимость Владимира Мономаха. Воспользовавшись, как поводом, отказом Ростиславичей выполнить требования Уветичского съезда, они готовятся к походу и, естественно, апеллируют к Мономаху, как одному из гарантов Уветичского соглашения. Но не просто апеллируют, а ставят вопрос ребром: "Ты за нас, или против нас"? Послы, которым поручено передать ультиматум, находят Владимира Мономаха на Волге. И вот здесь Владимир Мономах, видимо, и принимает свое, может быть, самое важное в жизни решение, сыгравшее судьбоносную роль для последующей истории Руси[1563]. Ультиматум, в итоге, оказался блефом. Поход не состоялся, как и предложенный размен Новгорода на Владимир. Весьма кстати для Владимира и Ростиславичей (в том же 1101 г.) "заратися Ярославъ Ярополчичь", отвлекший на себя внимание Святополка. Подоспела и очередная "половецкая проблема". В том же году Святополк, Мономах и Святославичи собрались на Золотче, где выслушали послов от половецких ханов, и потом, собравшись у Сакова, заключили с половцами мир[1564]. А в октябре или декабре 1101 г.[1565] и новгородцы дали ясно понять Святополку, на чьей они стороне. В этих условиях, да еще и в обстановке обострения противостояния с половцами, ни князья, ни главные городские общины не могли себе позволить втянуться в опаснейшую и глобальную междоусобную войну, в которой "урезанной" киевской федерации и черниговской противостояли бы объединенные силы коалиции — Переяславская федерация, Новгородская, Смоленская и Галицкая земли. Даже если бы Святополку и Святославичам удалось привлечь на свою сторону Полоцк, победа для них все равно оставалась проблематичной. Другое дело, что и позиции Владимира были не так уж и прочны. Вряд ли, например, он мог поручиться за поведение тех же смолян[1566]. Фактически, война грозила распадом и всей сложной федерации, и трех ее главных составляющих федераций. Но, главное, она грозила усилением половецкого натиска, противостояние которому население трех главных русских политических центров считало первостепенной задачей.

Владимир Мономах вышел победителем благодаря не только заделу, оставленному ему Всеволодом. Он первым из Рюриковичей почувствовал изменение расстановки политических сил на Руси, вызванной завершением процесса формирования городов-государств и все возрастающей ролью городовых общин[1567]. Владимир первым из князей сумел построить с ними новую систему "равноправных" отношений, принять и провозгласить новые принципы занятия стола, отвечающие в наибольшей степени интересам городов, и, прежде всего, на рассматриваемом этапе, Киева. Активная позиция "матери городам русским" проявляется уже в момент ослепления Василька: Святополк обращается к киевлянам за советом, как поступить с теребовльским князем в свете возведенных на последнего обвинений со стороны Давыда и получает развязывавший ему руки совет: "…Тобе кня[же] достоить блюсти головы своее…"[1568]. Уже некоторые дореволюционные исследователи предполагали, что Святополк советовался с киевлянами на вече[1569]. Более осторожно высказывались в данном ключе И.Я. Фроянов и А.Ю. Дворниченко, полагая, что киевляне (которых они отождествляют с городской массой) выступали "в положении консультирующих князя". В примечаниях исследователи просто констатировали наличие точки зрения о том, что эти события происходили на киевском вече[1570].

Несколько лет назад в Киеве были опубликованы две обстоятельные статьи по данной проблеме, попытавшиеся рассмотреть ее в контексте антропологического видения истории. Так, Ю.Г. Писаренко предположил, что ослепление Василька являлось наказанием по принципу талиона. Лишение зрения символизировало смерть Василька и исторжение из княжеского рода. Это было и предупреждение Владимиру Мономаху[1571]. Однако Владимир Мономах, объявив жертву Василька родовой, перехватил инициативу "у ослепителей Василька". В итоге, "ослепление, как насильственное лишение связи с родом и общая травма рода… оборачиваются коллективным "прозрением" — восстановлением нарушенной родовой связи"[1572]. Правда, по словам Ю.Г. Писаренко, сам Василько лично "от этого ничего не выигрывает", поскольку "Уветичский съезд не находит нужным выделять калеке отдельную волость…"[1573]. Киевлянам в построениях Ю.Г. Писаренко отводится не много места: речь идет о совете "Святополка с боярами и киевской знатью". Совете, который "ничего определенного не дал"[1574].

Иной трактовки придерживается А.Г. Плахонин. Как и Ю.Г. Писаренко, он обращает внимание на византийскую природу наказаний в виде ослепления[1575]. Вместе с тем полагает, что "представления о Руси, как общем владении княжеского рода исключали возможность квалификации действия какого-либо князя как политического преступления и возможности суда над ним согласно нормам обычного права. Эти обстоятельства выводили представителей княжеского рода за рамки обычной юридической практики. Однако, увеличение численности княжеского рода и распространение христианских норм, запрещавших взаимное убийство Рюриковичей как братоубийственное, требовали поиска новых правовых путей разрешения конфликтов внутри княжеского рода". Заимствованную из Византии "идею ослепления как наказания", на Руси попытались адаптировать "к местной юридической практике. Такой формой адаптации и стало вынесение приговора ослепления совместным решением веча и князя". Эта практика, впоследствии, была распространена и на смертную казнь для представителей рода Рюриковичей[1576]. По мнению исследователя, "в первоначальном тексте "Повести об ослеплении", очевидно, речь шла о совместном решении киевского веча и киевского князя Святополка наказать Василька[1577]. "Приговором веча в отношении Василька", по мысли автора, "была смертная казнь… Мысль о возможности применения ослепления возникла у Давыда после того, как за Василька вступилось духовенство"[1578]. В этой связи А.Г. Плахонин делает интересное предположение: "Не заключалась ли вина Давыда в том, что он отошел от приговора веча и взял инициативу наказания на себя? Во всех случаях… дело казни или покалечения члена княжеского рода сознательно перекладывалась князьями на вече…"[1579]. Немаловажно и такое наблюдение автора: "Особенностью применения ослепления как формы наказания на Руси стало и то, что здесь, в отличие" от Византии, "так окончательно и не сложилось представление о том, что отсутствие зрения, как и другие формы калечества, лишают жертву прав на светскую власть. В случаях с Васильком, смоленскими Ростиславичами и жертвами феодальной войны XV в., ослепленные и впоследствии сохраняли права на свои удельные владения…"[1580].

Справедливости ради следует отметить, что попытка лишить Василька волости, все же, имела место. Однако, благодаря твердости Ростиславичей, она оказалась безуспешной, что, по-видимому, и послужило прецедентом для дальнейшей практики.

Имеются определенные основания утверждать, что, несмотря на сочувственное отношение к Васильку в ПВЛ, значительная часть киевлян, в том числе духовенства, относилась неблагожелательно к теребовльскому князю. Так, в КПП повествуется, как с началом боевых действий, последовавших после ослепления, прекратился подвоз соли из Галича и Перемышля[1581], что усугубило и без того тяжкие страдания населения от постигшего его голода и ратей: "…Соли не бысть во всю Русскую землю… И бе видети въ велице беде тогда сущаа люди, изнемогша от рати и от глада, без жита и без соли"[1582]. Естественно, что все эти бедствия, казалось бы, должны восприниматься населением как Божья кара за грехи князей, ослепивших Василька. Однако КПП, прямо обвиняющий Святополка в постигших Русь бедах, в перечне грехов не упоминает ослепления. Святополк "домы силних искорени без вины, имения многых отъемъ — егоже ради Господь попусти поганым силу имети на нем; и быша брани мнози от половец, к сим же усобице. Бысть в те времена гладъ крепок и скудота велиа при всем в Рускои земли"[1583]. Более того, явно недоброжелательно относившийся к великому князю автор "Слова о Прохоре черноризце…" пытается обелить его в эпизоде с ослеплением Василька и даже представляет киевского князя в качестве союзника Ростиславичей в борьбе с Давыдом Игоревичем. На последнего и возлагается вся вина: "…Святополкъ съ Давидом Игоревичем рать зачаста про Василькову слепоту, еже ослепи Святополкъ, послушав а Игоревича, с Володарем и съ самим Василком…"[1584]. Можно увидеть и известное недоброжелательство в отношении Василька, из-за ослепления которого началась усобица, вызвавшая прекращение подвоза соли, "граблениа беззаконная" и усугубившая изнеможение людей от рати и от глада[1585].

Странная в непоследовательности позиция христианского книжника-монаха, видимо, объясняется тем, что он выгораживал не столько Святополка, сколько киевлян (в том числе и представителей местного духовенства), принимавших участие в судьбе Василька и без одобрения (а может быть, и приговора, если прав А.Г. Плахонин) которых данное злодейство не могло состояться. Ведь, если быть последовательным, ответственность за ослепление нес не Давыд, а Святополк и вся киевская община, да и киевское духовенство (по-крайней мере — высшее) тоже.

Немного времени спустя киевляне, в буквальном смысле этого слова, как мы видели, спасли Святополка от разгневанной коалиции Святославичей и Мономаха. Позиция Киева объясняется не столько особым расположением горожан к Святополку[1586], сколько совпадением интересов князя и общины. Ведь проигрыш Святополка — это проигрыш Киева, и наоборот. Из решений того же Уветичского съезда пользу извлек не только Святополк, но и Киев. И изменение позиции по отношению к Святополку со стороны переяславского и черниговских князей объяснялось не особым уважением к нему[1587], а требованием киевской общины. Это была борьба фактически не с Васильком и Володарем, а с попытками выхода Перемышльщины и Теребовльщины (где впоследствии оформится Галицкая земля) из состава Киевской федерации. То же самое можно сказать и в отношении Давыда и Волыни. Видимо, переяславская и черниговская общины разделяли позицию Киева (это было и данью традиции, и следствием собственных интересов), что так же не могли не учитывать Рюриковичи. Не исключено, что в какой-то момент все, и старшие общины, и возглавлявшие их князья поняли, что они плывут "в одной лодке" по морю, в котором все большую силу набирает шторм сепаратизма.

В свою очередь понятно, что без мощной поддержки населения Волыни и Галичины ни Игоревич, ни Ростиславичи не могли вести столь успешную борьбу. Более того, последовавшие за Любечским съездом "события показывают, что деятельность князей направлялась в значительной мере общинами волостных городов". Особенно показательно вече 1097 г. во Владимире-Волынском, выразившее готовность биться за Давыда Игоревича[1588]. О настроениях населения в отношении Ростиславичей источники не сообщают. Однако результаты борьбы, завершившейся победой Ростиславичей и достижением независимости от Киева будущей Галичины, красноречивее любых известий. Победа Володаря и Василька, что особенно важно по понятиям того времени, была благословлена свыше: множество воев не помогло Святополку, а крест, поставленный накануне сражения Васильком между ним и киевским князем принес победу Ростиславичам. При этом "мнози человеци благовернии видеша крестъ над Василковы вои, възвышься велми…"[1589]. Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что этим крестом небеса благословили и независимость Теребовля и Перемышля. Символичны и действия победителей: разбив войска Святополка, они стали на рубежах своей волости[1590]. Это должно было символизировать не только победу над Святополком, но и независимость их волости от Киева.

В дальнейших событиях обращают на себя внимание совместные действия Святополка, Владимира, Олега и Давыда (то есть киевских, черниговских и переяславских полков) в борьбе как с половцами, так и с другими русскими князьями. До Любечского съезда Олег находился в весьма враждебных отношениях и со Святополком и, особенно, с Владимиром Мономахом. И вдруг ситуация меняется. В 1098 г. Владимир, Олег и Давыд предпринимают упоминавшуюся совместную акцию против Святополка. В 1100 г. они же и Святополк "створиша миръ межи собою" в Уветичах, а спустя 20 дней, там же, решали все вместе судьбу Давыда, а потом и Ростиславичей. В 1103, 1107, 1100, 1111 гг. — громили половцев. Правда, в походах 1103, 1100 и 1111 гг. из Святославичей участвовал только Давыд. Однако в 1113 г., по смерти Святополка, Владимир ходил на половцев с Олегом. В 1115 г. Владимир, Олег и Давыд вместе переносили в новую, специально построенную Олегом каменную церковь, мощи святых Бориса и Глеба. В 1104 и 1116 гг. киевские, черниговские и переяславские войска (в 1104 г. — совместно с Давыдом Всеславичем Полоцким) совершали походы на Глеба Всеславича Минского. Особенно показателен поход 1117 г. на Ярослава Святополковича Владимиро-Волынского. В нем (наряду с Владимиром, Давыдом и Ольговичами) принимали участие и Володарь с Васильком (первое упоминание Ростиславичей после злополучного Витичевского съезда). Ярослав вынужден был смириться[1591]. Показательно, что почти до самой смерти Владимира Мономаха (ум. в 1125 г.) у Ростиславичей не будет конфликтов со Всеволодовичем (в 1123 г. Ярослав Святополчичь, вместе с уграми, ляхами, чехами и Ростиславичами осаждал в том же Владимире Андрея Мономашича[1592]). В 1124 г., Василько, а за ним Володарь[1593], представились. Как прожили свою бурную жизнь вместе, так и покинули этот бренный мир братья почти одновременно. Их смерти предшествовало затмение Солнца (по крайней мере, летописец расположил события в такой последовательности)[1594].

Рассмотренный материал позволяет сделать вывод, что на Любечском съезде 1097 г. конституируется новый союз Киева, Чернигова и Переяславля ("триумвират"), предусматривавший фактическое равенство сторон и направленный как против половецкой угрозы, так и против сепаратизма оформлявшихся городов-государств, стремившихся выйти из единого политического пространства[1595]. "Триумвират" являлся весьма непрочным образованием, раздираемым как междукняжескими, так и межволостными противоречиями. Тем не менее, он не только способствовал более эффективной борьбе с половецкой опасностью, но и затормозил на время центробежные тенденции. Так, Волынь продолжала оставаться в составе Киевской федерации. Предпринимались совместные действия и на смоленско-полоцком направлении. Однако не все было во власти "триумвирата" полянских городов. События 1117 г. показывают, что "триумвират" вынужден был смириться с фактической независимостью Перемышльско-Теребовльской волости (Галичины) и строить с ней отношения не с позиций господства-подчинения, а, видимо, на основе договорных отношений. Как ни странно, важную роль в этом сыграл Владимир Мономах, который не только поддержал в свое время Ростиславичей, но и вплоть до своего вокняжения в Киеве, играл на антикиевских настроениях отдельных земель (Новгорода, Смоленска, Галичины). По завещанию Ярослава эти земли должны были входить в орбиту влияния Киева, но в рассматриваемое время оказались в союзе с Мономахом либо под контролем Ростиславичей (Галичина). Смоленск, выделенный в качестве отдельного стола самим Ярославом Мудрым, мог считать себя на особом положении в отношении Киева[1596]. Изначально на особом положении был и Новгород.

Однако, заняв стол киевский, Мономах, естественно, изменил свою позицию в отношении свободолюбивых волостей. Прежде всего, он вынужден был поставить на место зарвавшихся новгородцев. В 1117 г. Владимир вывел Мстислава из Новгорода в Белгород, посадив, по примеру отца, там своего внука Всеволода Мстиславича[1597]. На следующий год "приведе Володимирь съ Мстиславомъ вся бояре новгородчкыя къ Кыеву, и заводи я къ честному кресту, и пусти их домовъ, а иныя у себе остави; и разгневася на ты, оже ты грабиле Даньслава и Ноздрьчу, и на сочькаго на Ставра, и заточи и вся"[1598]. Возможно, что уход Мстислава вызвал в Новгороде волнения, последствием которых и стали означенные санкции киевского князя[1599]. Впрочем, вряд ли они были масштабными, поскольку ничего не известно о военной операции со стороны Киева. Как бы там ни было, умерить вольнолюбивый пыл новгородцев, с позиций великого князя, следовало. Момент же был весьма подходящий. Позиции Владимира были прочны как никогда, серьезные потенциальные союзники у Новгорода отсутствовали.

Как бы там ни было, новгородцы, судя по всему, зла на Мстислава долго не держали, да и он всячески подчеркивал свое расположение к ним. Чего только стоила женитьба князя на знатной новгородке, Дмитровне, в 1122 г.[1600], вопреки династическим традициям.

"Триумвират" земель позволил ослабить внешнюю опасность, замедлить процесс распада Киевской Руси, смягчив его негативные последствия. Когда внешняя угроза уменьшилась — ослабли скрепы поддерживавшие единство Руси. Завершение процесса формирования городов-государств привело к окончательному распаду и самой сложной федерации, и федераций, ее составлявших. Со второй трети XII в. центробежные тенденции переходят в решающую, необратимую стадию. Заканчивалась эпоха зыбкого политического единства, начинался новый этап развития древнерусской государственности — этап независимого существования городов-государств.

Сложная федерация распадается. Но продолжает существовать генеалогическая федерация (выражавшаяся в единстве княжеского рода и в праве его на корм в Русской земле), которая накладывается на систему самостоятельных городов-государств и сохраняющиеся элементы былой иерархии городов. Продолжает сохраняться, следовательно, не только единое культурное, идеологическое, социально-экономическое но и, в известной степени, политическое пространство. Продолжается история народа, ощущавшего себя не только "киянами", "смольнянами", "новгородцами" и т. п., или "православными", но и "русскими". Это ощущение этнической общности не забывалось и впоследствии, когда бури XIII–XIV столетий разметали русские земли по разным политическим, социально-экономическим и культурным пространствам.