Два года СВО. Философский дневник крымчанина

Важное предуведомление. Будущее народа формулируется либо при помощи фантастики (стихов, прозы, фильмов, песен, живописи), либо при помощи философского текста. Иногда, правда, очень редко, эти две реальности переплетаются друг с другом, например, в философских очерках Н. Федорова, романах И. Ефремова, фильмах А. Тарковского. Без мечты нет Будущего-для-Нас. Без иррациональной тяги к Будущему, через мечту в словах или картинках нет, пожалуй, и народа, а есть стадо и скучный «обычный человек», «буржуа», «офисный планктон», «дорогой россиянин».

В разделе представлены рецензии на те фантастические и философские книги, которые прошли через мой философский дневник за два года СВО и на которые я, так или иначе, отреагировал своими заметками. Но в данной книге я публикую не весь материал. И не половину, и даже не четверть. Его основная часть в работе, являясь становым хребтом моей следующей книги о роли социальной фантастики в осуществлении СВО.

Фантастика

В двадцатом и двадцать первом веках (да и только ли в них одних?) историческая романистика — это жанр, который нацелен не столько в прошлое, сколько в настоящее, а иногда и в будущее. Классический тому пример «Лезвие Бритвы» И. Ефремова — целиком и полностью покоящееся в битве за реальность настоящего на художественном приеме: слиянии событий прошлого и сиюминутных элементов бытия в деятельности главного героя — психиатра по профессии. Или ефремовский же «Час Быка» который, по сути, является историческим романом того, что можно было бы назвать психоисторией. А сам «Час» просто немыслим вне исторического сюжета, например, «Таис Афинской».

В качестве сатирического примера исторической романистики можно вспомнить Салтыкова-Щедрина с его «Глуповским летописцем», Оруэловский «1984» или масштабный плевок в лицо современности в тотально-историчной прозе Стивена Кинга «11/22/63».

В этом смысле любой исторический роман есть апология или обвинение настоящего, говорим ли мы о «Хрониках проклятых королей» или обращаемся к «Истории государей Московских». Но выше уже упоминались попытки сформировать историю не столько Прошлого, сколько историю Будущего. Причем именно историю как свершившийся факт, а не фантастику, с ее обилием вероятий и событийной условности. Масштабный проект братьев Стругацких — это именно история Будущего, что позволило такому тонкому аналитику, как С. Переслегин, составить серию научно-популярных исторических очерков о Вселенной братьев Стругацких с позиций мира после Волн, которые так и не погасили Ветер. На наш взгляд, это существенный и важный момент исторического знания, который игнорируется консервативным большинством историков, но очень востребован, очень нужен, очень желателен думающей и читающей России. Из последних нашумевших имен, создавших историю Будущего, стоит упомянуть В. Пелевина и Д. Глуховского.

Но в 2020 году вышел в свет роман гораздо менее раскрученного автора — А. Еременко, который мы относим именно к этому новому (хотя и имевшему обильные прецеденты в прошлом) направлению исторической романистики.

Роман называется достаточно лаконично и в традициях классической драматургии — говорит сам за себя: «2024». Его фабула довольно проста (но как и в любой литературной вещи этого автора — простота не означает «простетства»): мистическая тьма, концентрат которой — кровавый гранит мавзолея и его насельника — ленинской мумии, становится сфокусированной силой, удушающей реальность, где важным инструментом является кошмарное око Гиперборея. Кошмар, страх и их визуализация — важный момент в романе. Фактически читатель видит великое и ощущает онемение в момент уничтожения исторического Прошлого и исторического Будущего: немеют эмоции, память, логические рефлексы. В противоборство с этим воплощением Зла вступают отчаянные и явно имеющие проблемы с психикой, а отчасти и с логикой, сверхэмоциональные и притом нереально решительные люди родом с Украины. Их борьба оканчивается в Нью-Гулаге, а их беседы — в камере перед расстрелом — связывают в смысловое единство довольно ахронологические элементы текста.

Роман, в нашей классификации, сугубо историчен, он выстраивает четкую логику определенных элит на Украине. Логику, по которой строится историческое сознание современной украинской нации (или, если будет угодно, «фейковой» нации, или некогда братского украинского народа, или «укров», или «западенцев») и делаются определенные выводы о будущем, которого быть не должно. Вне истории, вне исторических пассажей роман (как и логика украинской элиты определенного формата) попросту не будет работать.

Очевидно, что роман — результат глубокого потрясения украинского интеллектуала, крайне болезненно воспринявшего события 2014 года. Но он демонстрирует (и делает это великолепно) образ России со стороны честного и порядочного украинца, искренне верящего в определенный формат Европейской мечты. Золотой фонд романа — его диалоги и отдельные реплики героев. Вот, например, очень лубочный украинский патриот говорит не менее гротескно выведенному «московскому» патриоту: «Врешь, москаль! Фашисты — вы». Это характерный момент — тот, кто восхищается и ставит своей иконой наравне с Христом офицеров СС, искренне уверен, что они были СС-понарошку, а вот настоящие фашисты — это Сталин и Путин (в терминологии автора романа — «Президент»). Или вот еще один пример логических лакун, когда тот же украинский деятель говорит «москалю»: «Как бы вы посмотрели, если б наши ребята захватили админздания в Ростове или Краснодаре?». Очевидный намек на Крым и Донбасс. Нет ни слова во всей дискуссии (даже со стороны «Москаля») о государственном перевороте в Киеве, когда несколько тысяч человек захватили административные здания в столице, нарушили с десяток норм украинской же Конституции в попытке обеспечить себе власть над силами МВД и украинской армией. Ни слова о заявлениях, что «Крым будет зачищен от «москалей», или об обстреле силами украинских ВВС мирных жителей в центре Донецка, что и запустило массовые протесты и политические реакции в Крыму и Донбассе. Значительные куски прошлого как бы исчезают из исторической памяти, вместо них появляются эрзацы в формате бытовой очень простой логики, которая не может работать в сложнейших вопросах государственной и национальной жизни. Как тут не вспомнить великую фразу из Стругацких: «Умные нам не надобны. Надобны верные». Простые люди, с простой бытовой логикой, с очень обрезанной и крайне примитивной исторической памятью. Это, собственно, и есть ментальное поле для рождения нацизма. Или в терминологии Стругацких серости: «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные». Роман как раз рисует фактуру той серости, которая стала основой для прихода к власти на Украине черных — нацбатов.

Рецензируемый роман не просто историчен, он мифичен в том смысле, что представляет собой удивительный сборник как мифических сюжетов, так и фольклорных элементов восприятия немалой частью украинской интеллигенции России: Россия переделает не только Украину, а весь мир, у луганчан «Ненависть к Украине намного превосходила любовь к России», «боязливо-покорные лица», но верх мифической фольклористики это, конечно, черная поэтика Мавзолея, мумии Ленина, приобретающей черты демонического преследования и сакрального поедания демократических душ.

Даже церковь в этом плане воспринимается очень своеобразно, в историческом духе Митрополита Андрея (Шептицкого): все, что ведет к террору ради уничтожения России (в терминологии героев книги — освобождению русского народа от Зла), является богоугодным. Причем торжествует мысль очень нацистская, под которой подписался бы любой Гитлер или Салазар, мол, если Бог поддерживает моих врагов, я буду против Бога: «… если Бог на стороне Ленина или Президента, я буду против Бога».

Автор рисует омерзительную структуру в лучших традициях кинговских триллеров: Прошлое держит мистической хваткой Настоящее, проникает в разум, в психику и логику настоящего, уничтожает реальность будущего, и это прошлое нужно осквернить (любимое словечко героев романа) уничтожить при помощи физического террора. Вообще, насилие — это то, чем любят и живут герои романа. Да, на словах они говорят о том, что лицемерить ради Родины — это извращенная любовь к Родине, но готовы осуществить мощный взрыв в Москве и даже умереть не ради чего-то, а ради ненависти к чему-то. И это они считают «нормальной» любовью. Кровавый альпеншток в черепе личного врага — это сладостная мечта и предел душевной свободы героев-либералов. И в этом они ничем не отличаются от объекта своей ненависти, сливаясь с ним в экзистенциальном оргазме мечты о правильном будущем. Причем всеобщий апокалипсис ради удовлетворения своей злобы вполне естественен для главных героев книги: «Мы гнилой небоскрёб (так, с точки зрения героя, якобы утверждают «москали» — примечание О.Ш.), вы нас не трогайте. Мы, если рухнем, всех вокруг себя погребём»… А если погребёт — туда всем и дорога. Главное, чтоб монстр развалился. Другого пути у нас нет».

И это будущее наступает. Это будущее можно назвать хроникой распада реальности. Распада историчности и логической взаимосвязанности внешних событий, целиком базирующейся на психологической целесообразности, на которой и строится история современной Украины. И завершающие аккорды книги символичны: свобода России возможна только через ее распад, через самоуничтожение державы, возрождение отдельных локальных очагов бытовой власти в формате городского округа или области, только через смерть, скорбь и трупное разложение, удастся услышать «незримый колокол, собравшийся из осколков, когда-то разлетевшихся на валдайских кручах».

Отдельного упоминания (а по сути, отдельной, самостоятельной рецензии!) требуют скрытые шарады и постмодернистские намеки, обильно рассыпанные в тексте, позволяющие не только более выпукло оценить фактурность ткани описываемого исторического «со-бытия», но и доставляющие значительное эстетическое наслаждение.

Приведу лишь один подобный пассаж. Крестьянин Корягин, который замыслил бросить камень в саркофаг, когда ищет камень, «шадрит глазами» по железнодорожной насыпи? Это не опечатка от «шарить». Ибо когда он пытается вывернуть камень, он принимает позу рабочего скульптуры И. Шадра «Булыжник — оружие пролетариата». И этот образ сразу же заставляет читателя ощутить дрожь мускулов пролетариата, а обширная символика булыжника в революционной сакральной вселенной коммунизма придает сюжету обостренную историческую ценность.

Еще раз повторимся, роман исторически рационален, но той особой рациональностью, которая сейчас доминирует в головах многих представителей украинской элиты, и тотально внедрен в учебные программы школ, вузов. Тотален в сфере научнопопулярных изданий и телепередач и, пожалуй, стал нормой в популярной культуре масс населения. Но автор романа, как я сказал выше, — человек честный и относится к интеллектуалам высшего разряда. Он способен на диалог с той, другой реальностью. И благодаря этому ярче выражается механизм формирования новой украинской НЕОНАЦИСТСКОЙ историчности, ее мифические аксиомы, ключевые фобии и так называемые красные линии, преступить которые новая историческая самобытность Украины — не в состоянии.

Представляется, что перед нами знаковый роман, без знакомства с которым понять социально-эмоциональную, политико-психологическую и логико-историческую суть конфликта НЕОНАЦИСТСКОЙ Украины с Русским миром — невозможно. Безусловно, эту книгу надо читать, анализировать и делать собственные выводы. Книга заслуживает этого как в силу своей черной мистической поэтики, так и богатства историконравственных критических замечаний (соответствующих реальности или являющихся реальностью только в головах противников Русского мира) в отношении Славян, России и Православия. Ведь мир будет оценивать нас, обращая внимание именно на наши слабости (мнимые или реальные — не важно, а важно, что в реальность этих слабостей многие верят), ибо, как говорил Квентин Тарантино: «Наши слабости говорят о нас больше, чем наши достижения, не правда ли?».

Ничего не существует «просто так». Все существует для чего-то и ради чего-то. Стакан не существует «просто так». Он создан для чего-то, и им пользуются ради чего-то. А если он, стакан, существует подставкой для пирожка, то он уже и не стакан вовсе. И его существование прискорбно и уныло.

Не существует «просто так» песня, книжка, поцелуй. Даже человек, если он «просто человек», то есть если он не мужчина и не женщина, не сын и не дочь, не отец и не мать, не чиновник и не студент, а «просто человек», — зрелище грустное, а порой и вызывающее брезгливость.

Подобные чувства вызывает страна, государство, держава, если она существует «просто так». Существует как территория, на которой, быть может, располагается армия, где функционирует чиновничье. Быть может, все это имеет единый флаг и там, может быть, обширное население. Но, не обладая живым, — все и вся пронизывающим ощущением сродства с территорией, с чиновничьем, армией и миллионами смальт, составляющих население, — то есть, не обладая национальной идеей, такое государство теряет смысл.

Я — гражданин, Я — подданный, Я — носитель идеи, которая через меня открывается Миру. Это то, что мое государство, моя нация готовы подарить Миру, показать Миру, чем удивить Мир, и без чего Меня, Общества и Государства быть не может. То есть того, что называется национальной идеей.

Она, национальная идея, может быть разной. У Франции это красота. Отнимите идею красоты у французов, дискредитируйте ее, объясните, что не они несут красоту миру, — и Франции не будет. А вот, например, США без этой идеи останутся тем же, чем они есть. Ведь у США национальная идея это миссионерская жажда нести миру свободу. Даже когда мир этой свободы совсем не жаждет. Отнимите эту идею у США, — и американской нации не будет. А вот, например, Германия прекрасно проживет и без этой идеи…

Ну, а что же Россия? Русский мир? Русь в ее единстве, но неслиянности со всеми своими этническими составляющими? Что она несет миру? Идею «Экономического роста», «Консерватизма»», «Стабильности»? Очевидно, что это совсем не национальная идея. А что тогда? Что двигает Русь в Будущее? Какая мечта заставляет радостно трепетать Русь и трепетать от ужаса ее врагов?

Во времена Ивана Грозного это идея осколка, православного острова в море тьмы.

Во времена Екатерины Великой или Александра III это имперская всевозможность, бурная мощь — от Варшавы до Аляски — от Таймыра до Афганистана.

Во времена Советского Союза это жажда справедливости и тяга в Космос, мечта об открытой Вселенной, эпохи великого Кольца разумной справедливости.

А сейчас? Мечты о прошлом, которое могло бы стать другим? Но прошлое уже прошлое, а жить надо все-таки будущим, коль мы говорим об идее и мечте.

В чем наша тоска по Будущему? Что внушит нам мужество перед Будущим? Или мы окончательно погрязли в экстазе от сиюминутного, тянущегося всю нашу жизнь, мгновения настоящего?

Во все времена национальную идею формулировали поэты, философы, фантасты. Последние — особенно часто: утопии, реалистичные проекты в формате романов…

Наше будущее — это гнусная реальность глуховского «Метро-2033»? Вызывающий рвотные позывы пелевинский мир «Transhumanism Inc.»… или кретины бароны верхом на брутальных драконах, где и седока, и крылатую тварь сжигают половые причуды, как это прорисовывается у многочисленных графоманов «author.today»?

Это что, — наша идея и наше Будущее? А ведь их читают, ими наслаждаются, в них играют сотни тысяч тех, кто еще способен читать, мечтать и… играть.

Не пора ли менять? Или, быть может, наша идея — это российское вседиктаторское полновластие на основе нейролингвистического программирования дивовской «Выбраковки»? Вот уж не думаю, — скорее, фирменный дивовский стеб на реальность, чем проект для всех Нас (а сдается мне, что фиксация реального проекта это его «Закон фронтира», где так сладостно и так ужасающе регулярно терять память… Впрочем, жизнь показала, что это осуществленный проект только для части Русского мира — того самого — от Донбасса до Львова).

Может, пора перестать лениться и взяться за создание национальной идеи? Она не придет сверху как нормативноправовой акт, она не сможет быть принята большинством голосов на собрании партии… Она родится в наших спорах, наших повестях, наших противоречиях. Надо просто захотеть и вполне по Стругацким начать «желать странного» (повесть — «Попытка к бегству»). Того странного, что весь «цивилизованный» мир отчаянно не хочет знать, не хочет видеть, от чего он бежит в концлагерь твиттеров и фейсбуков. Может, по словам историка, доцента Я. А. Иванченко (г. Ялта), это должен быть двуединый рывок: «Поиск и Утверждение Русской ПРАВДЫ?», о чем говорил еще известный киногерой?

Сейчас, в эти грозные дни, мы должны твердо и четко сказать себе и миру, Что мы, как Россия, как Русь несем человечеству, Что мы дарим здесь и сейчас такого, без чего Будущее станет отвратным и серым, и что может заставить нас жить и умереть… В наступившую эпоху имперских сражений Россия должна поднять знамя собственной исключительности и приготовить свой имперский дар планете, как это уже сделали Китай и США. Без этого нас сомнут, скомкают и выбросят в мусорный бак истории.

Вопрос поставлен, ответ — за всеми НАМИ.

Если и не все, то многие слыхали про «451 градус по Фаренгейту». А много ли таких, кто слыхал, читал краткие заметки о книге? Наверняка, их число значительно. А кто читал саму книгу? Мало, уверен, что ничтожно мало. А кто из неанглоязычных читал в оригинале? Наверное, мизерное количество от ничтожной величины вообще читавших произведение.

А почему? Ответом, собственно, является сама книга. Стоит ли пересказывать ее идею и сюжет, когда ее можно просто прочитать? Очевидно — не стоит. Я просто перескажу свое понимание уничтожения Будущего, на которое меня наталкивает Рэй Брэдбери.

Мы сами, своими ежечасными поступками, создаем ищущих церберов, которые, найдя мыслишку, вызывают пожарных, призванных сжечь наше «Я». Время на гаджет, время на новость, «убийство» времени — вот те церберы, которые вынюхивают наш душевный трепет, наши волевые усилия создать мечту. Они своим воем вызывают специалистов по огню: жажду наживы, страсть выглядеть, а не быть, здравый смысл, который говорит, что лучше не читать произведение, а послушать аудиоверсию.

Можно и сокращенное. Пресловутые брэдбериевские 15-минутки выжимок из классики. Сколько есть возможности прочитать? Масса. Человек едет полтора часа в электричке и… смотрит видосики, слушает примитивные там-тамы современной эстрады. Почему? Ему жаль своих глаз, ему не хочется «забивать мозги» и т. д. Первое спорно (учитывая, сколько времени он пялится в смартфон), а второе смешно. Дикий примитив и сопливый сентиментализм, замешанный на чернушной эротике, которая льется с экрана или через наушники, — забивает мозги гораздо круче. В мире Брэдбери внешние силы охотятся за книгами, а социально-экономический и социальнопсихологический климат делает читающего — изгоем.

Но наш мир создан нами. Я убежден, что мы несем ответственность за наше настоящее и наше будущее. У нас нет изгоев. У нас есть онемение, забвение, равнодушие, безразличие и вязкая тина, поглощающая то человеческое, которое со времен Шумеров немыслимо без книги.

У Брэдбери трагедия, пламя, герой, мучительная боль и прорыв к свету на фоне всеобщей колыхающейся серой массы. А мы пришли к той же серой массе (нивелировка «человеков» в индивидуумов со «своей точкой зрения») путем заморозки — без возможностей на прорыв к свету. Право же, уж лучше пламя мира Брэдбери.

Может, пора начать читать большие, серьезные, важные и хорошие книги? Читать и думать?

Читать, думать и чувствовать?

Читать, думать, чувствовать и мечтать?

Читать, думать, чувствовать, мечтать и делать?

Может, пора возвращать утерянную в мире идиотов и гаджетов собственную человечность?

Или хотя бы добрым словом помянуть Рэя Брэдбери, который — даже после смерти — позволяет нам оставаться людьми?

Наш противник все чаще и чаще называет нас орками, а себя эльфами. Началось это не сегодня и не вчера. Еще во времена майданов толпа, живьем сжигающая бойцов Беркута и забивающая железными арматурами всех, кто был с ней, толпой, не согласен, гордо именовала себя «Воинами света». Но с начала СВО слово: «орк» стало буквально вездесущим. Толкиеновское определение орков (строго мифологичное, талантливо укорененное в сознание и развесистую гирлянду мифологем) показывает их как коллективное стадо мерзких, кровожадных, хитрых, но совсем не умных, омерзительных полуживотных, полуэльфов — темный эталон испоганенного тьмой и жаждой власти света. И да, кстати, живут они на Востоке, откуда полчища сих монстров накатываются на людские, эльфийские и гномьи королевства. Причем эльфы это практически святые в христианском смысле этого слова: мужественные, беззлобные, мудрые, ориентированные на вечность, скорбящие за грехи людей и не желающие мириться со злом. Объяснять, почему нас противник назвал орками? Есть ли среди нас такие наивные ребятишки, кому непонятно, что это эффективный спусковой крючок в психологической войне и пропаганде? Думаю, что нет.

Но вот что меня радикально удивило, так это радостное принятие многими нашими бойцами и идеологами сего факта. Да! Заявляют они, мы орки! ОРКИ! И пошли вещать военкоры, штамповаться смачные шевроны. Скоро уже вполне полуофициально мы — Мы! Русское воинство! Наследники святых князей и полководцев! — стали врагов именовать эльфами, а себя — чудищами, отрыгивающими человеченку. Откуда такой перекос сознания? Ну, что касается язычников, воюющих в наших рядах, у меня особых комментариев не будет. Это дело не краткого очерка, а солидного исследования. Но остальные-то верующие и атеисты — неужто не раскусили всю омерзительность такого уподобления?

Многие цитируют известную песню: «Да, мы орки, но не орки Толкиена, а Варкрафта»[99]. Отсылая нас к игре и кинофильму, где орки: сильные, жесткие (но не жестокие), умелые бойцы (но не кровавые чудовища), любящие семьянины, стремящиеся уйти из зоны экологической катастрофы. В результате трагического недопонимания при рывке на так необходимую им чистую землю — колоссальный конфликт с людьми.

Но попытки вывернуть наизнанку христианскую мифологию Толкиена начались, как минимум, с книги «Последний кольценосец»[100]. Когда автор объясняет читателям, что сага Толкиена — это уродливое искажение истины, где эльфы - жестокие и циничные манипуляторы человечеством, а Мордор — технологическая цивилизация, бросившая вызов ретроградам из Гондора. Причем миром правит «обычная» корысть, пошлость, подлость, хитрость и предательство. Роман рушит представления о самой возможности добра (добро у каждого свое, добро — это когда мне хорошо, и вообще, добро — это фантазия из поэтических сборников). Соответственно, реальностью наделяется исключительно зло. И орки — это просто технократы с социалистическим уклоном — наименьшее зло Средиземья. К. Еськов породил целую традицию уничтожения света и преклонения перед тьмой (так я называю ментальную реальность, которая отказывается видеть в добре реальную и абсолютную ценность). Можно припомнить яркие романы Виталия Зыкова из серии «Дорога Домой» или целый колбасный ряд[101] разных романов от разных авторов о попаданцах в тела орков. Одно неизменно: светлого мира нет, а есть лишь навозная груда интриг и личный успех, который должен пожрать все, что находится вокруг.

Несколько поколений талантливых, читающих ребят воспитано на таких сюжетах. И конечно, в такой ситуации поднять на ура «обзывалочку» противника решили многие. Только вот сами ли? Или это глубокая закладка умных профессоров (детских психологов, практикующих психиатров, умненьких философов с солидным стажем в западных спецслужбах), которые с конца 90-х годов начали нам прививать мысль о нас самих как о чудовищах?

Враг любит красть наши заслуги, извращать наши имена, порочить идеи, растлевать наши мечты. По сути, мы именно что эльфы, а они, безусловно, именно что орки. И даже если я не прав в этом своем абзаце, со всей ответственностью заявляю: Я не желаю быть Орком, но и Они совсем не Эльфы!

В настоящее время Россия формирует новый облик своего будущего. Как писал Александр Проханов: «Россия сама — грандиозный корабль, севший на мель. Нужен огромный прилив, непомерная волна, чудовищный удар океана, чтобы Россия сошла с мели»[103]. Тремя волнами, которые от раза к разу все набирают мощь, стали: Крымская весна, отчаянная жажда ЛДНР войти в Россию и, последняя на момент февраля 2024 года, — СВО. Впереди еще пять волновых сотрясений, пока не придёт он, прохановский девятый вал. Но сошедшему с мели кораблю куда направить курс? Без штурманской проводки, без лоций рифов, мелей и течений корабль обречен.

Очевидно, что советские или постсоветские представления о России и ее роли в мире либо уже претерпели существенную трансформацию, либо отброшены в сторону как потерявшие всякое значение для нашего общества. Эти процессы регулярно пытаются остановить, исказить, перенаправить в иное русло значительные информационные силы коллективного Запада. В разных информатаках: музыка, юмор, кинематограф, экспертные мнения и т. п., проводится мысль о том, что сильная Россия, Россия, как лидер человеческой цивилизации, это нонсенс, омерзительная пропаганда Кремля и т. д. К сожалению (или к счастью?!), наше государство так и не предложило стратегический, на столетия, идеал будущего России, к которому могут стремиться разные слои населения, разных возрастов и политических убеждений, как это сделал Китай, как это пытаются сделать США, как это сделала Европа. Однако вне стремления к идеальному будущему не появится жажда обрести свое будущее, а без такого целеполагания осуществляемое ныне тотальное возрождение России как государства-цивилизации, формирующего вне- и антизападный проект человечества, — обречено на позорный провал. Без мечты, фантазии, ярких, светлых эмоций ни один рациональный, технократический план реализован быть не может.

Это прекрасно понимали выдающиеся умы России тогда, когда созидался советский проект. Планы пятилеток, планы индустриализации или электрификации, имевшие сугубо прагматичный аспект, подкреплялись, насыщались живой реальностью мечты через фантастическую литературу. А. Платонов, А. Казанцев, А. Беляев, И. Ефремов, братья Стругацкие предлагали обществу и государству облик советского будущего: проекты советских человеческих отношений, советских социальных структур, советской эстетики и этики, советского хайтека, в конце концов. Это была колоссальная интеллектуальная и духовная лаборатория по осмыслению советской мечты. На ином полюсе социального бытия, на Западе происходили схожие процессы, но уже в рамках проектирования и ментально-эмоционального анализа мечты американской. Компартия Китая также оказывала (и оказывает по сей день!) вызывающую зависть финансовую и административную поддержку национальной китайской фантастики, исследующей будущее человечества на страницах романов, повестей и рассказов. Проект «Аниме», начатый в далеком 1945 году военно-политическими стратегами в Токио, в 80-ые уверенно подчиняет ментально-эстетическому идеалу Японии мечты миллиардов подростков о возможном будущем мира.

В эту область на излете 80-ых-начале 90-ых годов ХХ века мы вступили не как субъекты, а как объекты воздействия на мир. Злые гении разработали проект по развалу советского проекта и убийства советского человека как стартовой площадки для изничтожения Русского мира. Отечественная фантастическая литература приняла в этом самое активное участие: высмеивались и унижались любые проявления чести, совести, долга. Рисовались миры, где одинокие, маниакально заточенные на развлечения психопаты создают галактические империи, формируют преступные картели, развивают синдикаты убийц или контрабандистов. Единственный шанс не умереть от голода в таких мирах — это уход человека в неофеодальную структуру корпораций, кланов с интригами и предательством как нормой повседневной жизни. Значительный вес фантастики ушел из области конструирования научно-технического будущего в сферу созерцания неоязыческих мифов кельтского или германского происхождения: бароны на драконах, ворующих сексапильных девиц, стали идеалом подростка вместо капитана фотонного звездолета, ценой своей жизни спасающего население далекой планеты. О христианской фантастике, не говоря уже о православной, было предпочтено забыть наглухо, как о никогда не существовавшем жанре.

В нашу ментальность, в наши, родные мечты проникли агрессивные идеологические конструкты, перенасыщенные чуждыми православной, русской цивилизации мифами. Эти ментально-духовные паразиты стремятся создать из русских инфантильных идиотов, неспособных к оригинальным мечтам и не желающих воплотить эти мечты в своей повседневной жизни. Формируемые конструкты убеждают, настаивают, демонстрируют, что из этой реальности нужно бежать. Я имею в виду крайне развитый жанр: «Попаданцы». Согласно уже сформированному канону: забитый сверстниками трус с дряблыми мышцами и отсутствием успеха в России, переносится в иной мир (капсула погружения в виртуальную реальность, переселение в тело императора орков и т. д.). И там, в этой реальности, он достигает феноменальных успехов. Главная мораль таких текстов: ты, читатель, являешься гением и талантом. Вот только похабная русская действительность мешает тебе раскрыть себя: беги из современной России или забейся в угол и жди чуда переноса в иной мир, пусть даже и при помощи наркотиков. Стоит ли говорить, к каким перекосам морально-волевых аспектов у молодого характера ведет запойное чтение этих книг подростком? А такую фантастику слушают или читают миллионы молодых людей, тратя на это времени больше, чем на учебу. Молодежь гораздо лучше разбирается в иерархии орков, особенностях половых извращений у эльфов, способах «прокачки» персонажа в бояр-аниме, чем в истории Новороссии, политическом своеобразии Ближнего Востока или поэзии Н. Гумилева. Интернетплатформы забиты книгами о попаданцах, клановыми войнами («боярка»), возвышениями мафиозных гениев в промышленномагическом мире… и доступ к ним либо бесплатен, либо составляет незначительные суммы. На циклы, состоящие из 10-15-20 книг этого жанра, подписываются сотни тысяч уникальных аккаунтов, количество скачанных файлов уже уверенно перевалило числа с восемью нулями. Игнорировать эти факты — преступление против русского будущего.

Убежден, что есть настоятельная необходимость сформировать национальный проект по интернетпубликации патриотической фантастики. Но ни в коем случае слово «патриотизм» не означает книг-лозунгов или занудных нотаций под обложкой «Фантастический роман». Это должна быть интеллектуальная, социальная фантастика, талантливо и ярко формирующая образ России, который должно воплощать в жизнь. Такой национальный проект призван стать активнейшим центром для экспериментов с векторами возможного развития человека и общества в будущем нашего государства-цивилизации. В рамках национального проекта могут и должны конкурировать разные концепции, идеи ради того, чтобы практика повседневной жизни выбрала из этого богатства тот единственно верный вариант, который и будет овеществлен в социальной жизни. Если мы в кратчайшие сроки не сможем насытить читателя, а особенно читателя молодого, качественной, яркой, патриотической фантастикой, литературой, которую хочется читать, а о литературных героях которой — стремиться мечтать, то мы потеряем молодежь, и русская мечта останется уделом стремительно стареющих и уходящих в небытие акторов Русской весны. А молодежь будет иметь своим идеалом лайт-формат американской мечты в обертке из языческих мифов и мафиозно-феодальных социальных отношений.

Философия

Ныне многие убеждены, что философия есть нечто воздушное, принципиально далекое от повседневных нужд человека. Нечто, что находится в хрустале собственных мечтаний, фантазий… да еще и написано все это восхитительное сумасбродство непонятным «птичьим» языком специальных терминов. Подобное убеждение, конечно, утвердилось не без помощи самих философов. Но стоит ли считать, что любой философский текст — тот самый хрустально-воздушный замок далеких от жизни «кабинетных червей»? Вот уж нет! Философия, если она настоящая философия, а не жалкая подделка под нее, всегда современна, жизненна и касается любого человека, любой культуры, в любое время. Ведь философия ориентируется на вечность, где находит свое место любой «моментик» времени. И настоящий философский текст, написанный, например, гомосексуалистом, врачом и наставником Александра Македонского (речь идет об Аристотеле) будет востребован католическим средневековым монахом (Фома Аквинский), русским православным мыслителем (Алексей Лосев) или, например, политтехнологом в Вашингтоне, который много почерпнет для себя важного по политическим играм внутри закрытого общества (Генри Киссинджер).

Но есть тексты, которые касаются не только читающих интеллектуалов., но вообще всех, если они попадают в определенные ситуации. Например, рассуждения Платона о любви будут важны для любого, кого охватило это чувство, или размышления Сунь-Цзы найдут отклик у любого военного.

В этом смысле очень востребованным и важным в текущем мире будет вопрос: что такое война? Многие используют его бездумно, понимая под ним все, что угодно: от любой формы насилия до юридических формулировок Совета Безопасности ООН. Рождаются страхи, прогрессирующие фобии, появляются мании преследования, рождаются чувства угнетенности, потери свободы.

А почему? Видимо, потому что нет ориентира, якоря, зацепившись за который человек успокоит свое сознание и трезво посмотрит на мир и на свое место в этом мире в условиях расширяющихся вооруженных конфликтов.

Существуют глубокие и серьезные работы, всесторонне изучающие указанную тему.

Но такие тексты объемны, сложны и являются достоянием профессионалов-философов. А время требует иного. Яркого, философского, глубоко русского. Требует не столько научного, сколько мировоззренческого якоря для мятущейся человеческой души.

Хрестоматия «Русская философия войны»[104] как раз и представляет такой якорь. Ее составитель — офицер и философ Андрей Коробов-Латынцев.

Хрестоматия ориентирована, в первую очередь, для бойцов в зоне СВО, но, пожалуй, подойдет каждому, кто считает себя частью Русского мира, Русской цивилизации. В ней собраны небольшие тексты — от Ф. Достоевского до А. Дугина. Есть цитаты священников-философов: П. Флоренского, С. Булгакова. А есть и цитаты светских мыслителей: Н. Федорова, Л. Гумилева.

Шаг за шагом выдающиеся мыслители прошлого и современности раскрывают грани войны. Ее сокровенные смыслы, подоплеку, изнанку бытия.

В этой книге можно найти ответы на вопросы, которые бурлят в информационном потоке, часто сливаясь с нечистотами англосакской пропаганды.

— Ты же верующий, как можешь быть за войну? — глумясь и ерничая, вопиет бес с якобы пацифистского СМИ.

А вот в хрестоматии и ответ Святителя Филарета Московского: «… Бог же благословляет праведную брань. Война - священное дело для тех, которые принимают ее по необходимости — в защиту правды, веры, отечества».

— Зачем воевать, что это дает обществу. Ведь у нас было хорошо, а стало плохо, — с умным видом кивает утонувший в западных грантах эксперт.

А вот и ответ Владимира Эрна: «Война — большой экзамен. Она разоблачает скрытые язвы и вдруг показывает, до какого болезненного состояния дошел организм народный; но она выявляет и скрытые достоинства, и скрытые здоровые силы».

В начале каждого отрывка авторы буквально в двух строчках приводят биографии философов. Это шокирует многих неподготовленных. Так, скажем, священник, эстет, тонкий богослов Павел Флоренский, оказывается, был полковым лекарем.

Интеллектуал, поэт, художник, публицист, философ Алексей Хомяков — офицер, участник русско-турецкой войны 1827-1828 гг.

Ярчайшая философская звезда с барскими повадками Владимир Соловьев — военный корреспондент.

А русский/советский офицер, генерал-лейтенант и командарм Андрей Евгеньевич Снесарев, оказывается, был тонким философом и оригинальным мыслителем.

Русская философия всегда интересовалось войной, размышляла о войне, а военные часто шли навстречу интеллектуальным усилиям гражданских профессоров, осмысляя роль философии исходя уже из своих профессиональных знаний. Это ясное и нелицемерное дело. Там вы не встретите стеснительного лукавства и вранья: «Пусть воюют где-то, но нас это не касается», «Им можно, а нам нельзя», «Есть нации, которые живут без войны» и т. п.

Русская философия честно ставила вопросы: «Православие и война совместимы?», «Война — это зло?», «Есть ли праведники на войне?». И отвечала на них так же честно и открыто.

Хрестоматия, о которой я пишу, это холодный ушат свежей речной воды, очищающей от помоев псевдопацифистов из Вашингтона, от скулежа отечественных «нет-войнистов». Это ответ нашей философии на теоретические вбросы западной пропаганды через разнообразные фонды. Это та платформа, опираясь на которую стоит пересмотреть многие личные и общественные взгляды.

В конце концов, это нужное, правильное и хорошее дело.

Но любая война заканчивается миром. Поэтому мы не удивлены, что авторы хрестоматии уже анонсировали следующий том, который посвящен Русской философии мира.

Вышла прекрасная книга. Очень важная и нужная книга в наше непростое время. Книга, которая открывает нам Будущее, строит и созидает его: «Русская мысль живет…» Сборник философской прозы и поэзии памяти Дарьи Дугиной (Платоновой). — Симферополь: ИТ «АРИАЛ», 2023.

Название книги «Русская мысль живет…» взято из известной цитаты журналиста и философа Дарьи Дугиной (Платоновой). Вот ее полный текст:

Русская мысль живет там, где ночь расстается с днем: в холодном сумраке русского леса.

Сборник посвящен Дарье Дугиной, но он не ставит перед собой цель рассказать о Дарье Дугиной, раскрыть отношение авторов к ее личности и всему тому, что обычно понимают под заголовком «Сборник в память.». Под одной обложкой собраны разнообразные литературные жанры: рассказы, короткие повести, эссе-рефлексии, стихи, интервью, наполненные поиском фундамента, предельных оснований того, что является русскостью. Именно это, как нам представляется, искала, осмысляла и страстно желала помыслить-прочувствовать Даша — Инфанта русской философии.

Что есть Россия? Ответ найдем в Конституции РФ. Кто такие русские? Ответ найдем в этнографической справке. Что такое русская культура, политика, экономика? Ответы будут в диссертациях и монографиях. Но сие есть ответы об инструментальной применимости, предметных свойствах неуловимой, единой, соборной, интуитивно понимаемой и врагами, и друзьями, но не подверженной быть спрятанной в карман или коробку реальности, — русскости. Точно так же, как красивость несводима к набору букв алфавита в поэзии Тютчева, как гармония не исчерпывается музыкальными значками в партитурах симфоний Римского-Корсакова, как Православие не есть только лишь сухая догматика высокоученых теологов, так и русскость не может быть исчерпана этнографией, экономикой или государственным устройством. Но кто скажет, что предметная неуловимость красоты свидетельствует об отсутствии красоты как реальности? И кто скажет, что красота не есть источник всего красивого во Вселенной? Наверное, только не русский.

Цель книги (для нас это очевидно) — найти русскость, предощутить, интуитивно ее обнять. Это есть соборный смысл философско-художественного слова разных авторов вышедшего сборника: левых радикалов, правых консерваторов, имперцев и умеренных анархистов, которых объединяет вместе всеединство русского мира. Сборник нам видится как треугольник смыслов, о которых писала Дарья Дугина:

— Русская философия (интуитивная метафизика в логически завершенных формах русского литературного языка)

— Русская мысль (эмоциональный разум как специфика русского человека)

— Русская эстетика (красота как мерило истинности, подлинности и божественности, взятая в своем органичном всеединстве божественного, человеческого и природного).

Будущее не придет само. Его надо строить. Либо его строим мы, либо его строят чужие нам. В первом случае мы будем жить в нашем будущем, во втором варианте, — мы будем лишними в чужом будущем. Авторы сборника сделали свой активный выбор!

Год назад украинские специальные службы нанесли удар в самое сердце юного русского Мира. Удар тщательно готовили и планировали. Его цель — уничтожить русскую Мысль, русское Слово, русскую Мечту. Как это сделать? Очень просто — максимально жестоко осуществить убийство человека, который создавал и проговаривал русскую идею. Жертвой стала Даша Платонова (Дугина).

Волна негодования, всколыхнувшая общественность, смутила организаторов террористического акта. Запугать и заставить замолчать русских интеллектуалов — не удалось. Тогда были предприняты покушения на убийства Владлена Татарского и Захара Прилепина. Но убийство Даши Дугиной стало первым событием, которое свидетельствовало о страхе Запада и их ручных песиков из Киева перед Русской мечтой.

В течение года в память Даши Дугиной вышел целый ряд проектов, — от сборника философской прозы и поэзии, до фильма[105] о ней.

Но совершено особым событием стала публикация уникальной для современного нам культурного бытия книги: Дарья Дугина: «Топи и выси моего сердца. Дневник».

Это очень искренний, крайне парадоксальный текст, вне сомнения, являющийся одним из эталонов дневниковой прозы.

Даша предстает и как тонкий эстет, живущий бешеными эмоциями, и как хладнокровный аналитик, не знающий пределов своих расчетов. В книге можно прочитать и о православных молитвах, и про совершенно дионисийские отношения с алкоголем и сигаретами. Лиричные заметки об осеннем романтическом замке соседствуют с ошеломляющими рассуждениями о гробах, кладбищах, мертвечине самого разнообразного пошиба. Эрос и Танатос буквально насыщают смыслами личные записи молодого философа, публициста и музыканта. Становится понятным, почему смог получиться такой шедевр политической метафизики, как «Танатология европейской политики: опыт французского противостояния смерти»[106].

В дневнике много французской поэзии и музыки, вообще много европейской литературы и до ужаса мало литературы российской: Н. Гумилев, А. Платонов, несколько советских и российских поэтов. В дневнике крайне много европейской философии: от Лакана до Хайдеггера и совершенно нет философии русской. Но при этом Даша именно что русская девушка: со всеми ее англицизмами, французскими эпатажами и богемной респектабельностью. Последнее особенно может задеть сермяжного провинциала. Даша родилась и выросла в кругу элитарной тусовки. Так, миллиардер Константин Валерьевич Малофеев для нее просто «дядя Костя». А внимательно прочитав дневник и просмотрев иллюстрации, понимаешь, что знаменитейший Пелевин вывел (и вполне узнаваемо!) Дашу в качестве одной из героинь своего романа: «Трансгуманизм».

Согласитесь, это многого стоит. А такие «мелочи», как год жизни во Франции, регулярные поездки за границу, плотное общение с лидерами мнений разных европейских и африканских стран, только подкрепляют образ некой золотой девочки, становящейся светской львицей.

Но Даша такая трудяга, что многим и не снилось: сон по пять часов, утренние пробежки по десятку километров, многочасовые марафоны на радио, десятки статей в крупнейших информационных изданиях. Постоянная усталость, временами головокружение от недосыпания, иногда потеря в пространстве от измотанных нервов. И регулярные планы, задачи, варианты их решений. Железная воля при очень слабом и болезненном теле заставляет только хмыкнуть на заявления диванных экспертов, что «… все этой девочке преподнесли на блюдечке».

Конечно же, Даша не святая. Совсем нет. Это девушка из тусовки золотой молодежи — со всеми ее грехами и, на мой взгляд, мистицизмом, соприкасающимся с язычеством… Но при таком раскладе Даша — это и стремление вырваться в лазурь небес через пост, молитвы, добродетельную жизнь. Это бьющее через край эмоциями и логическими интуициями бытие очень необычной, очень несчастной в своей личной, интимной жизни русской девы.

Причем ее личная жизнь и Россия связаны совершенно неразрывно. Хочется буквально забить текст эпитетом «русский»: русская флейтистка, русский философ, русский журналист, русский мечтатель… Из дневника можно убрать и танатолюбие, и сигаретный дым, и демонические видения… но не получится убрать Православие и русскость в ее предельных законченных формах.

Судьба России решается в борьбе, считала Даша, Русь может жить, только борясь и через страдания возвышая себя и мир вместе с собой. Русский — это тот, кто не боится смотреть на Ад (Запад) потому, что крест у него на груди — не ювелирное украшение, а сосредоточение его жизни.

Для русского — как это стало понятно с началом СВО — нет времени, для него «… каждый день — вечность…», — писала Даша Дугина в своем дневнике.

Полагаю, Дневник Даши Дугиной — это серьезнейшее событие нашей культуры. Он полезен всем: и маститым философам, и студентам-первокурсникам, и православной молодежи, и респектабельным иерархам. А особенно нужен, полезен и необходим русским, которые в мучениях, страхе, сомнениях, падениях и взлетах созидают Русскую мечту нашего нового, Русского мира. Для тех, кто обуреваем эсхатологическим оптимизмом[107] и желает жить чуть-чуть впереди настоящего — в будущем.

Масштабные события запускают в небесную лазурь вечности масштабных личностей. Мелкие ситуации отрыгивают в серую жижу безвременья мелких людишек. Владлен Татарский был разным, но он был масштабная личность. Он не существовал, а именно что бытийствовал, то есть полноценно обнимал своими поступками все плоскости и вертикали мира, куда он властно врывался: от литературы до военного дела.

Здесь и сейчас я остановлюсь на этой характеристике и не буду более возвращаться к телу и биографии Владлена. Но мне важно понять и донести вам понятое мною о следующем: как живут, цветут, развиваются и заполняют мир идеи, которые рождал, проговаривал Владлен, как эти идеи прорастают в наших делах и мыслях. Лучшим источником для этого служит недавно опубликованная книжка, посвященная памяти Владлена Татарского: «Всем всего светлого и ясного»[108].

Книга небольшого формата, с небольшим количеством страниц и крупным шрифтом. Она создана для того, чтобы читать, и очень дружелюбна к читателю (а это такая редкость в наши дни!).

Редактором выступил крайне яркий и энергичный человек: философ, офицер армии ДНР, Андрей Коробов-Латынцев.

Авторы книги: епископы, баристы, офицеры, блогеры, музыканты… фактически социологический срез нашего большого Русского мира. Они опубликовали небольшие, на две-три странички, заметки о Владлене и его идеях.

Итак, что можно узнать, прочтя книгу? Обозначу ряд знаковых для меня цитат, которые либо принадлежат Владлену, либо появились благодаря общению с ним. Принципиально не буду разделять речь Владлена и осмысление сказанного им тем или иным человеком. Если человек помнит, цитирует и соглашается с Владленом, значит это уже слова не просто Владлена Татарского, но не(?) неотъемлемая часть цитирующего человека. Каждая приведенная цитата — это фактически идея для большого романа, повести или рассказа. Каждая цитата — это дающий пищу нашему уму ироничный сарказм Владлена. Александр Тимофеев, протоиерей Русской Православной Церкви:

Нынешняя война — это противостояние в области владения человека Словом.

Россия дает возможность менять реальность.

Паника не дает выхода. Давайте обратимся к Библии. Покаяние — это когда человек видит выход и возвращается к Богу.

А сатанинское чувство вины — это когда Иуда идет и вешается. И если тебе от новостей хочется вешаться — это от сатаны. А тот, кто понимает, что выход есть — он от Бога.

Дни лукавы. Может наступить совсем не то будущее, о котором мы мечтали.

Александр Дугин, философ, доктор политических наук, доктор социологических наук:

…настоящие истины рождают люди высокого стиля, которые имеют мужество ошибаться. И вот это очень важно — мужество ошибаться!

Анастасия Кашеварова, журналист, общественный деятель:

Заниматься тем, в чем вы наверняка провалитесь, и доказать, что поражение — это еще не конец света.

Сергей Рязанов, журналист, публицист, автор и ведущий ютуб-канала «Русский в хорошем смысле»:

Пока идёт война, мы должны всех убить. Когда война закончится, мы должны всех простить.

Когда ты воюешь за Россию, будь готов, что именно Россия тебе подкинет испытаний.

Евгений Норин, военный историк и публицист:

«Я хочу написать книгу, она будет называться «Военная шизофрения», — Макс сказал это на ночной дороге под Луганском. Мы ехали с гуманитаркой, джип был набит коробками, и туда с трудом влезали люди, к которым теперь присоединился Владлен Татарский, — в качестве проводника и гида.

Боевой колобок.

Пират на службе Короны.

В историю мировой культуры эта война рискует войти не как Донбасская или российско-украинская, или еще какая, а как Первая Постмодернистская.

А что же русский? Как это быть русским? Ниже приведу опять-таки цитаты из книги воспоминаний, которые были адресованы Владлену, но, на мой вкус крымского славянина, очень хорошо обобщают глубинный образ русского во всем его масштабе.

Роман Антоновский, публицист, радиоведущий, автор телеграм-канала «Сыны монархии»:

Военный богослов.

Дарья Дорохина, кандидат философских наук, доцент:

Главный герой, русский Иван-дурак с татарскими корнями, проницательный, остроумный, но не очень удачливый, преодолевает череду испытаний: тюрьму, войну и комфорт семейной жизни. Благодаря смекалке и волшебным помощникам герой, как в старой русской сказке, проходит огонь, воду и медные трубы, чтобы в конце, пережив духовную трансформацию, обрести себя.

Екатерина Лымаренко, внештатный корреспондент интернет-издания «Ваши новости»:

«Мужское начало — это не завоевание, а защита. Воинская природа мужчины — это восстановление Божьей Справедливости, защита не только себя, но и всех, кто не в состоянии защититься по каким-либо причинам… бескомпромиссная война с любой нечистью.

Вук Задунайский, российский писатель-фантаст:

… после взрыва в питерском кафе во мне нет ненависти. Зато есть четкий императив: сделать всё, чтобы такое больше не повторилось нигде и никогда.

И, наконец, немного парадоксов, философских изысков для любителей наслаждаться сутью вещей и приводить мир вещей в соответствие с миром идей.

Владимир Варава, философ, доктор философских наук, профессор:

Теология войны и есть подлинная философия мира.

Философское измерение теологии войны — это метафизика неслучайности.

Андрей Коробов-Латынцев, философ, кандидат философских наук, офицер армии ДНР:

… это не их война, а война их руками. Потому что Украина не понимает существа этого конфликта, не понимает, кто с кем воюет, за что воюет и что на кону.

… Русская идея — это идея мира, в котором сосуществуют все прочие идеи.

… Русская идея — это идея продолжения истории. И посредством Русской идеи история берет сегодня реванш.

Прочитав книгу воспоминаний «Всем всего светлого и ясного», убеждаешься в том, что Слово нельзя убить. Можно уничтожить тело, можно насмеяться над памятью, можно даже попытаться заблокировать публикацию биографии человека, но слово, если, оно конечно СЛОВО, ни уничтожить, ни заблокировать — нельзя. Владлен Татарский таким словом обладал.

P.S. Лично для меня после прочтения книги (уверяю, каждый из вас получит какую-то идею ради изменения бытия) стала очевидной необходимость реформы русского языка. Слово «Мир» уже не отражает всей той палитры, которую мы вкладываем в него в двадцать первом веке. До революции семнадцатого года было две формы написания слова, две реальности, два смысла. И следовало бы их снова вернуть в русский язык:

Словарь Даля.

Мiръ — вселенная; вещество в пространстве и сила во времени; одна из земель Вселенной, наша Земля, земной шар, свет; все люди, весь свет, род человеческий; община, общество крестьян.

Мiръ — отсутствие ссоры, вражды, несогласия, войны; лад согласие, единодушие, приязнь, дружба, доброжелательство; тишина, покой, спокойствие.

Но не только! Сейчас напрашивается третья форма слова, которая должна существовать наравне с двумя другими. Мир — как состояние вражды и несогласия, но имеющий своей целью любовь и справедливость. Ведь в громыхающей первой Постмодернистской войне стало очевидным, что такое состояние должно быть у любого нормального человека.

А вторая форма (Миръ) — отсутствие несогласия, всемирная дружба и тишина есть очень прямой и короткий путь в Ад и катастрофе человеческого в человеке, который таким образом теряет волю к сопротивлению злу. Он становится к нему всецело толерантен.

Это-то я и взял из идей Владлена, живущих теперь в умах уже сотен и тысяч людей…

В свое время И. Сталин сделал неожиданное для практика и политического прагматика заявление:

— Нам нужная хорошая теория, иначе нас сомнут.

В условиях набирающей обороты Первой Мировой Постмодернистской войны эти слова выглядят куда как более актуальными. Но кто будет создавать эту теорию? Я считаю, до начала теории необходим эмоциональный порыв, чудачество, фантазия на грани поэтического безумства, нужен полет литературных приключений и социально-мистической фантастики. А значит, такой мир должны делать литераторы. Но тут у нас, в России что-то не все в порядке. Литераторы сплошь инфантильные либералы, поющие о сексе, деньгах, олигархах, но не строящие мир. Эти изнеженные одноплоскостные мечтатели оживают только тогда, когда звучит ревом смертей тысячеголосый вопль: «Родина в опасности. Все в ружье!!!». Вот тогда они начинают двигаться и получают даже «боевые» награды: «За Верхний Ларс», «Либераст I степени», «Либераст II степени», «Почетный Netвойнист» и прочее. Но так ведь было далеко не всегда! Этому-то и посвящена книга Захара Прилепина «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы»[109]: демонстрация того, как ковалась русская литература, идя рука об руку с боевыми офицерами и ошеломляющим героизмом поэтов.

А что же ФИЛОСОФИЯ? Философия у нас всегда была крайне литературна. Они, как сиамские близнецы, следуют один за другим, — и в очаровательном величии, и в омерзительной низости. Стоит ли говорить, что широкие слои профессионального философского сообщества — молчат. СВО для них не существует. Угрозы утраты русского бытия — не замечают. О войне вообще стараются не говорить с точки зрения философской аналитики происходящей событийности!

Нужен был ответ. Необходимо было силами самой философии создать доказательство того, что война — это естественное занятие русского философа. Ибо практически ни один значительный русский философ не избежал либо аналитики войны, либо самого непосредственного участия в военных действиях. Захар Прилепин своей книгой нанес мощный апперкот чванливым литераторам из модного клуба акуниных, а донецкий офицер, профессиональный философ Андрей Коробов-Латынцев отвесил полновесную затрещину современным утонченным «чистым» философам совей книгой: «Философ и война. О русской военной философии»[110].

Перед нами отнюдь не хрестоматия и совершенно не фундаментальный теоретический труд. Эта книга далека от навязывания кому бы то ни было мнения автора, и при этом она совершенно точно не умственное соплежуйство проблемы. Это крепко сбитый, насыщенный плотной, густой информацией аналитический сборник философских биографий русских мыслителей. Биография идей, смыслов, интеллектуальных интуиций, эстетических озарений, этических метаний, которые кружатся, вертятся, распаковывают свои глубины вокруг феномена войны. Перед нами если и не великий, то уж точно очень важный синтез российской имперскости, социал-демократичности, коммунистичности и персонального анархизма русских философов войны: от Петра Чаадаева до Александра Зиновьева и далее — к Александру Захарченко и Захару Прилепину.

Совершенно нет желания пересказывать книжку или вбивать цитаты. Текст книги надо вкушать сугубо индивидуально, увязывая отдельные пассажи с современными событиями. Ведь книга именно что современная. Она нацелена на повседневность русского бытия в любую эпоху.

Но не могу не привести два сюжета, которые меня глубоко поразили и заставили о многом задуматься.

Великий (без всяких натяжек — великий) советский философ, потрясающий стилист, педагог, романтик и убежденный коммунист Эвальд Ильенков. Дошел до Берлина (офицер-артиллерист), сфотографировался на фоне руин сердца Третьего рейха.

А что потом? Потом он идет на могилу Гегеля, чтобы почтить его память и поблагодарить философа за то, что наше, левое гегельянство оказалось надежнее, правдивее и величественней правого гегельянства нацизма. Для него вообще Великая Отечественная Война была битвой непримиримых идеалов: левого и правого прочтения Георга Гегеля. Наше прочтение было истинным — о чем и свидетельствует советский флаг над Рейхстагом.

Один из самых читаемых советских философов, мастер философской биографии, знаток немецкого языка Арсений Гулыга был офицером разведки, военным переводчиком, начал войну в 1942-ом, а закончил в 1945-ом в Кенигсберге.

Взят штурмом Кенигсберг, только-только начали остывать орудийные стволы победоносных советских армий. И куда идет молодой офицер, за плечами которого несколько лет кровавейших сражений с немцами? Он идет на могилу немецкого философа Канта. И, что он там видит? А на памятнике Канту надпись, мелом, на русском языке: «Теперь-то ты видишь, старик, что мир материален». Не один Гулыга в Советской армии, взявшей город-крепость, видимо, знал, где похоронен крупнейший философ планеты, и не один он стремился поставить точку в споре между идеей вечного мира нацизма и идеей вечного мира как общечеловеческого братства в советском ее понимании.

Эти несколько сюжетов, я считаю вполне достаточными, чтобы объяснить необходимость русскому философу прочитать книгу Коробова-Латынцева. А после ее прочтения уже не получится уйти от образов русского философа и офицера Хомякова, попивающего кофе в ожидании высадки англофранцузского десанта в Керчи во времена Крымской войны. Военного корреспондента и светоча русской философии Вл. Соловьева; священника-медбрата в военном госпитале и создателя изысканной русской философской метафизики Павла Флоренского; летчика, с азартом штурмующего немецкие колонны на Ил-2, впоследствии значительнейшего логика и социального философа Александра Зиновьева.

Это достойная книга, чтобы ее прочитать, запомнить и… применять в нашем повседневном философском житии-бытии.

«На наших глазах творится история» — избитое нынче выражение. Поэтому спешу разочаровать читателей. Нет. Не творится. Происходит иное. На наших глазах кривда выпрямляется в правду, слетает фальшь с европейских лозунгов последних 500 лет. Мир пробуждается от интеллектуальной спячки и требует верных слов, верного логоса. Наступает эпоха, когда требуется привести больные вещи в соответствие с их здоровыми именами.

Задача не нова. Это проект Великого исправления имен[111].

Цзы-лу спросил: «Вэйский правитель намеревается привлечь вас к управлению государством. Что вы сделаете прежде всего?» Учитель ответил: «Необходимо начать с исправления имен». Цзы-лу спросил: «Вы начинаете издалека. Зачем нужно исправлять имена?» Учитель сказал: «Как ты необразован, Ю! Благородный муж проявляет осторожность по отношению к тому, чего не знает. Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. Если дела не могут осуществляться, то ритуал и музыка не процветают. Если ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Если наказания не применяются надлежащим образом, народ не знает, как себя вести. Поэтому благородный муж, давая имена, должен произносить их правильно, а то, что произносит, — правильно, — осуществлять. В словах благородного мужа не должно быть ничего неправильного.

В 2022 году начала решаться эта задача и у нас в стране: Культурное Пространство «Солнце Севера» — совместно с Донецким философским обществом, Издательским Домом «Русская философия», Донецким высшим общевойсковым командным училищем, Координационным центром помощи Новороссии — открыли Философский Собор. Итогом этой работы стало уникальное для России книжное издание[112].

Сборник практически полным тиражом уходит на фронт, пополняя походные библиотеки наших батальонов, выбивающих врага с великого Дикого поля, Гуляйполя русской истории, со святой земли Новороссии. Будучи в Донецке, когда наши войска сжимали клещи под Авдеевкой и готовили прорыв в промзону, я получил в подарок один из экземпляров этой раритетной книги. Учитывая ее труднодоступность, я проведу экспрес-анализ наиболее значимых тезисов представленных в ней авторов.

Первые две статьи сборника как бы дополняют друг друга. Даша Дугина и Александр Дугин.

Дочь и Отец. Дочь говорит, что позиция Запада: «Война — отец всех вещей», для славян же: «Мир есть отец всех вещей» (с. 18), и мы в отличие от загипнотизированных мишурой Европы украинцев воюем во имя живых и ради жизни, а не ради смерти другого, а следовательно, и самого себя (с. 16). Отец Дарьи усиливает эту мысль, вводя термин «Украина как территория Армагеддона» (с. 23). Дугин обозначает СВО как поворотный путь мировой истории, подобный тому, когда Рим сумел остановить Молоха Карфагена и избавить мир от первой попытки сотворить либеральный капитализм без Бога и без Человека (с. 31–33). Украина, утверждает философ, это граница «между двумя онтологическими армиями, граница между двумя базовыми векторами истории человечества… земля, бывшая колыбелью Древней Руси, нашего народа, стала областью великой битвы, еще более значительной и масштабной, чем мифическая Куракшетра» (с. 36).

Владимир Варава ставит определенный рубеж в книге. Он открывает серию статей, где рассматривает грани той цветущей сложности, которая являет миру СВО. Задача его текста — вывести из тени лжи, лицемерия, эстетических бирюлек и рюшечек омерзительное и целиком искусственное для человека понятие: «пацифизм». Он отнюдь не воспевает и не восхваляет войну:

«Человеческая история — это драма грехопадения, в которой такие «злые»! вещи, как смерть, война и предательство, являются «нормой», а не «аномалией». Но патологической нормой, поскольку грех — это патология» (с. 44).

Но современная война — это особая война. Это война против постчеловеческого бытия. А пацифизм это эфтаназия духа, предательство человека. Отрицание смерти при помощи химических или компьютерных средств, мечта избежать физической смерти через сочленение человека с машиной — это уже не просто грех, а скорее, смертный грех против самого Духа. Ведь только через смерть тела человек может пройти преображение, путь, указанный Христом. Повестки дня современных трансгуманистов о фактическом бессмертии человеческого тела — это путь антихриста. И пацифизм, оборотной стороной которого является иммортализм (борьба против смерти), есть путь антихриста. По крайней мере, такие мысли приходят после прочтения сложного и богатого смыслами текста Владимира Варавы.

Александр Секацкий повышает философский пафос предыдущих текстов. Его статья о точной топографии души и государства. Вернее, о единой пространственной протяженности этих двух явлений. А еще вернее, о том, что

«… правильно настроенная лира согласуется с правильно настроенным полисом. И это вопрос истинной топологии человеческого присутствия» (с. 64).

Федор Гиренок бросает читателя в гущу социальнополитической грани Русского мира. Он пытается выправить имена в этой крайне несимметричной реальности, где золотое сечение между Правым и Левым — отсутствует напрочь. А значит, и жизнь тоже можно поставить под сомнение. Какая же это жизнь без гармонии золотого сечения?

«Чем отличается Запад от России? Тем, что в России много добрых людей, а добра нет. А на Западе наоборот: добрых людей нет, а добро есть. Что лучше: жить среди добрых людей или жить с добром?» (с. 65).

Разрыв между капиталом и трудом, разрыв между собственностью и трудом, разрыв между собственностью и свободой… разрыв между…. разрыв между… разрыв между Богом и Человеком. Необходим новый проект социальности, новый социализм (с. 76).

Анатолий Черняев предлагает конкретный проект суверенизации русской ментальности. Но для начала он вскрывает ключевые опорные пункты врага, который ментально оккупировал русскую интеллигенцию: этика ненасилия, теория справедливой войны, гендерная теория, экологическая этика, глобалистика, аналитическая философия, эстетика постмодернизма, теория тоталитаризма, мультикультурализм, постгуманизм (с. 84–87). Далее автор предлагает план очищения истории философии, логики, философии природы, социальной философии, политической и правовой философии, философии человека, этики, эстетики, философии культуры, философии религии от Западных пришельцев и восстановление русского суверенитета над русской же мыслью и духом (с. 90–96).

Игорь Евлампиев поднимает старый тезис о закате Европы, о противоестественности Европы (с.98-101). Он заявляет, что нынешняя Европа ушла с траектории цивилизованности и ныне является конгломератом варварских культур, а люди в ней утратили облик человека и неспособны ясно сформулировать, чем человек отличен от животных (с. 101–102). В свою очередь, «русские — единственные подлинные европейцы, которые продолжают традиции великой европейской культуры» (с. 107).

Василий Ванчугов работает в области этнософии, он, как опытный хирург, проводит философское вскрытие межнациональных и межэтнических конфликтов, определяя то скрытое, что движет в межэтническом противостоянии. Как соотносится французская философия с «французами», и можно ли определить французскую же политику, выстроив из этих трех терминов семантический треугольник? Что это за коллективные сущности? — задается вопросом исследователь (с. 117). Конфликт делает из финна — чухонца, из русского — орка, из американца - пиндоса или янки. Каждый конфликт обертывает иной народ в самые разные словесные упаковки (с. 119–120).

Виталий Даренский актуализирует повестку идеологической обороны России. И выстраивает узловые пункты этой обороны. Сердцем ее является тезис: «Россия как цивилизация совести» (с. 126–129). Есть в тексте и уязвимые узелки. Например, бункер под названием «Ложь о «русификации» с наиболее одиозным представлением об украинцах и белорусах — как нонсенс, как об искусственных этносах (с. 131).

Философ определяет блаженных миротворцев как тех, «кто уничтожает сам источник войны, а не тех, кто предательски плюет им в спину» (с. 133).

СВО в этом смысле — война за мир, а бойцы — самые, что ни на есть православные миротворцы, пытающиеся выкорчевать угрозу миру как таковую.

Алексей Скворцов ставит задачу рассмотреть войну и СВО, в частности, с точки зрения моральной философии — титанический труд! Но, увы и ах! В процессе чтения статьи понимаешь: автор не смог взять заявленной планки. Он ушел в лубочные и простенькие смыслы, о которых не говорит разве что ленивый: война цивилизаций, необходимость защиты Донбасса. Это все верные слова, но для кого? Для политолога и политика, для экономиста и обывателя. Где же здесь моральная, да еще философия? Ее нет. Несколько «реабилитируется» автор, приводя интересные суждения о менторстве Запада по отношению к России. Высокомерии Запада как моральном источнике всех бед Юго-Западной Руси (с. 141). Еще более приближается автор к заданной планке, говоря о войне как трагедии совести в русской культуре. Для европейца или американца война — это часть политики, экономики или приключения, а для русского — всегда трагедия. Для него война — это путь подвижничества и жертвенности, по которому идешь(!) греховным путем. Отсюда и пафос трагизма (с. 144). Но потом опять спад великолепного накала мысли и уход в хорошо всем известные детали текущего военного противостояния. Но в любом случае, БРАВО автору за то, что он потребовал поставить тему моральности СВО, заявил о своей готовности ее решить! Ждем. Быть может, этот текст мы вскоре еще будем иметь честь рецензировать.

Юрий Пущаев сразу бьет наотмашь:

«Очередной парадокс русской истории сегодня может состоять в ее своеобразном закольцевании: в месте, откуда пошла Русская Земля больше тысячи лет назад, она подвергается теперь опасности там же и закончиться» (с. 152).

СВО, заявляет философ, это бунт против постмодерна, не признающего страдания как важнейшего и необходимейшего элемента жизни, почти ценности человеческого бытия (с. 155).

Автор рассуждает на тему: а может ли быть политика, построенная по моральным ценностям? Допустима ли хитрость для православного государя? (с. 160). Он пытается выявить схожесть и различия современной России с византийским идеалом (с. 168–180). Автор пытается определить: а как можно «дезападизировать» саму Россию, как выиграть в той гражданской войне, в которую мы решительно вошли в феврале 2022 года (с.с. 180–182). И снова автор оглушает читателя. В конце он заявляет страшную, как кирпич, для простых «патриотов» мысль:

«На обеих сторонах грех, пусть и в разной степени… мы в ответе за тех мирных людей, которым эта война причинила страдания. На нас перед ними теперь лежит долг восстановления их мирной жизни» (с. 182).

Анатолий Трухан создает свой текст, максимально сближая философию и теологию, заявляя об эсхатологической логике своего исследования (с. 183). Текст сух, предметен, четок. Он ставит задачи, выводит подпункты задач, а порой и устанавливает критерии выполнимости этих задач. Стержень противостояния, по автору, это два разных вектора развития.

Для русских это духовное преображение через уподобление Христу, для европейцев же — возвращение утраченного рая через созидание общества изобилия (с. 186–187). Украина же для него — несуществующий симулякр реальности (с. 187). В этом смысле хотелось бы напомнить автору известную фразу «Структуры на улицу бунтовать не выходят», а два года СВО показали, что украинцы себя ощущают совсем не симулякром, а ядром цивилизационного противостояния Запада и России. И готовы ради этого чувства жертвовать своей жизнью… какой уж тут симулякр. Автор также возводит Россию на исторический престол, поднимающий русских превыше всех народов (не слишком христианский-то подход!). Он утверждает, что Бог ведет в истории войну за спасение человечества с помощью России (с. 189). Впрочем, эти тезисы не голословны, а укореняются автором — как в истории русской философии, так и в рамках теологической аналитики текущих международных процессов. Заявленная нами дискуссионность тезисов философа совсем не означает их невысокого гносеологического потенциала. Напротив, их стоит рассматривать как сильную заявку для начала религиозно-философского диалога о статусе России и Русского народа.

Отец Дмитрий (Трибушный) заявляет, что негативное чудо совершается на Украине. То, чего не должно было быть, но то, что есть вопреки Божественному Логосу. Иначе, безымянная война. Постмодернистская война (с. 191).

О. Дмитрий предупреждает об опасности платонизма и излишнего возвеличивания своей роли. Он говорит о негативном платонизме и угрозе кражи, то есть десакрализации имен в процессе исправления этого самого имени. Он протестует против унижения и пренебрежения украинской идентичностью, он взывает вспомнить о том, что:

«Разговоры о несуществующей Украине, несуществующем украинском языке типически воспроизводят разговор о былых провалах Константинополя… Готовы ли мы допустить, что отрицание Украины и украинского языка является политическим вариантом ереси арианства, искажением православной политической триадологии? Если в богословии внутритроичных отношений недопустимы идеи о неравенстве Ипостасей… то в политической теологии столь же уязвимы декларации о младших братьях и несуществующих языках.

Греческое высокомерие уже нарушило единство византийского содружества наций… Первопрестольные высокомерие и безразличие, псевдоимперская украинофобия — верный путь к тому, чтобы и Третий Рим, подобно своему предшественнику, стал мифологическим, несуществующим городом» (с. 194–195).

Никита Сюндюков определяет русских как ноль в мировой истории (с. 197). Но этот ноль есть пустота, из которой рождается новое:

«В русском ничто, в нашей русской пустоте, возможно все» (с. 198).

Наша история прерывиста, рваная, дерганная. И это прекрасно! Ибо наша прерывистость всегда рождает чудо нового и властно меняет ход человеческой истории (с. 199).

Александр Бовдунов пишет о перекодировании украинцев. Он составляет обширную и крайне изощренную программу ликвидации украинского языка через целую серию прагматичных операций государственными органами и общественными организациями. Высокомерие и презрение его к украинскому языку просто поражает, а хладнокровный цинизм (декодирование языка) вызывает отвращение, ассоциации (может и не оправданные) и параллели с разнообразными нацистскими приемчиками и ухваточками. Речь не идет об определении автора статьи как нациста, но многие предлагаемые им методы имеют аналогии с разнообразной практикой национал-фашистских движений. В первую очередь, это связано с теориями об унтерменшах. Применительно к данной статье это описание украинского языка как «недоязыка», наделение его статусом парии среди человеческих языков.

По мысли философа, украинский язык — это: «интеллигентский националистический конструкт» (с. 203), в то время как русский язык это: «продукт общего имперского творчества» (с. 204). Поэтому, проглатывая мову, русские проглатывают и украинский национализм. Статья полна противоречий. То автор отказывает украинцам в собственной этничности, то заявляет, что Украина имеет свою культуру, то украинцы не народ, а заблудшие русские, то совершенно иной народ, чем русские (с. 205). Он заявляет, в отношении украинского языка, что «речи, на которой и так говорят дома, не нужны учебники» (с. 206), однако недодумывает эту мысль до конца. Например, в такой логике и русский язык не должен преподаваться в школах, не должно быть учебников русского языка, ведь на нем и так дома говорят (с. 206). И таких неувязок, натяжек в статье великое множество. Но есть в статье и яркие моменты, я бы сказал, попросту блестящие. Например, необходимость написания истории Новороссии, которая не идентична истории Украины (в псевдоимперской архаической терминологии автора «Малороссии»). Крайне важная мысль об инкорпорации определенных лингвоформ из украинского языка в русский язык и тем самым обогащение его такими оборотами, которые усиливают его семантическую точность и пластичность. Не менее важна мысль о серьезной работе в изучении онтики русского мира: наречий, диалектов, языков древних славян. То есть та работа, которую проделал с греческим и немецким Мартин Хайдеггер (с. 207).

И наконец, один из значительнейших его тезисов: «Нахождение единого семантического пространства, которое бы сближало великороссов, малороссов и белорусов, без ликвидации этнического своеобразия… лежит… в обращении… к единому сакральному языку — церковнославянскому… можно было бы предложить сделать церковнославянский государственным языком новой Империи. В конечном счете, о том, о чем нельзя говорить на языке, созданном для трансляции Евангелия и христианского богословия, можно и помолчать» (с. 208).

Да! Три раза ДА! В свою очередь, считаю, что необходим перевод важнейших текстов, которые читает молодежь и которые точно отражают происходящие события литературнофантастическими образами, на церковнославянский язык. В этой связи предлагаю: начать перевод на церковнославянский язык трилогии Толкиена «Властелин колец» и серии книг Ф. Херберта «Дюна».

Алексей Дзермант осуществляет философскую игру с терминами «разрыв» и «прорыв» применительно к аналитике роли СВО в русской истории (с. 209–211). Философ уверен, что СВО запускает созидание (или возвращение? Или восстановление?) внутреннего космоса в человеке. Он ставит вопрос об образе будущего, проекте будущего, мечте будущего в русской философии и справедливо замечает, что таковой работы в украинской философии не проводилось. А значит, правда за Россией (с. 213).

Глеб Эрнье выдвигает амбициозный тезис:

«Одной из основных задач политики будущего является выживание человечества» (с. 215).

Препятствие здесь — феномен национального эгоизма, рожденный в Европе в эпоху Нового времени (с. 218). Национальный герой, он препятствует эгоизму нации или способствует ему? Каков канон героя в эпоху, когда на повестку поставлен вопрос о выживаемости человека? (с. 219–220). Быть может, пора заговорить об освоении Космоса, тех пространств, куда уйдет фронтир, молодые и сильные? Космос, как безбрежная площадка конкуренции и соперничества наций, где можно, все еще можно, избежать тотальности войны? (с. 222).

Завершают сборник два автора, которые выступают редакторами и движителями процесса его создания.

Николай Арутюнов в своем тексте борется за создание интеллектуального пространства, где и левые, и правые, и монархисты, и анархисты могут встретиться и начать соборное соработничество на благо России. Он выдвигает концепт: «Встречи на новом месте» (с. 225–227).

Андрей Коробов-Латынцев ратует и насыщает смыслом великие слова, сказанные безымянным бойцом в 2014 году под Славянском:

«Мы на чистом энтузиазме за онтологические доводы будем сражаться до последнего» (с. 231).

Вторя ему, уже сам автор статьи припечатывает:

«Это война Бытия с небытием. Это русское Бытие возвращается на свои законные места обитания: от Донецка и Луганска в Волноваху и Славянск, в Херсон и Одессу, в Харьков и Полтаву» (с. 238).

Сборник прочтен. Какие же выводы? Война и Мир. Жизнь и Смерть. Момент и Вечность. Цивилизации планеты хрипят и рвутся между этими смысловыми растяжками.

А что же мы, человеки Русского мира? Нас попытались выдавить из этой реальности в сферу интеллектуальной импотенции, ярким примером которой являются «голуби мира» и «герои Верхнего Ларса». Великое исправление имён, затеянное на Донбассе, может вновь поставить нас в экзистенциальную растяжку: Белое или Красное? Ответ видится в стиле соборности и софийности. Но так видится мне. А вот авторы сборника предлагают иную палитру — от великодержавного псевдоимперского якобы абсолюта государственного всесуществования — до открытых просторов Космоса, окружающего нашу планету, и бездну нравственных прорывов, которым государство не очень-то и важно. Разные топосы, разные стили, смешанные хроносы объединены все-таки под одной обложкой. И нет чувства синкретизма, а есть убежденность в верности такого хода. Настоящего шага ферзем от философов Русского мира. Внутренняя напряженность между мыслью и совестью — это наше достояние. Не надо пугаться конфликта и трагического столкновения мнений. Ведь это наш стиль жизни, это наш мир, это наша свобода… это наше все.