Экзегетические ошибки

Понятие «время» весьма условно применимо к древнегреческим глаголам. Обычно время глагола соответствует времени действия: настоящее время, будущее время и т. д. Но в греческом языке время — это только морфологическая характеристика глагола, поэтому глагол в настоящем времени может обозначать действие, произошедшее в прошлом: в таком случае мы имеем дело с прошедшим настоящим временем. Запутаться здесь очень просто, поэтому сразу скажу, что в дальнейшем под «временем» я буду подразумевать морфологическую форму глагола, которая не связана со временем действия.

Традиционно принято считать, что в древнегреческом языке в изъявительном наклонении морфологическая форма времени соотносится со временем действия, а в остальных наклонениях она указывает на акционсарт, то есть на способ протекания действия. Я с этим не согласен. Сегодня все больше грамматистов считают, что более важную семантическую роль выполняет категория аспекта, или вида времени: именно она отражает, как автор хотел бы представить действие. Время действия не показывает ни морфологическая форма времени (с этим согласны все, по крайней мере, когда речь идет не об изъявительном наклонении), ни способ протекания действия. Время можно определить только исходя из представления автора об этом действии: например, он может считать действие «завершенным», даже если оно происходило в течение долгого периода времени, и употребить для его описания аорист[98].

Уяснив эту тонкость, посмотрим, какие точки зрения по вопросу времен греческого языка высказываются в современной науке (напомню, речь идет о морфологическом времени). Я буду говорить и о традиционной грамматике, о трудностях, которые в связи с ней возникают, и о новом аспектном подходе.

1. Аорист

Более двадцати лет назад Фрэнк Стэгг написал статью о неправильном толковании аориста[99]. По его мнению, проблема заключается в том, что ученые считают использование глагольной формы аориста указанием на завершенность действия: если глагол стоит в аористе, значит, действие, которое он описывает, завершилось. Многие думают, что аорист употребляется для обозначения действия, не имеющего длительности (так называемое пунктивное время). Но хорошие грамматисты даже в рамках традиционного подхода всегда обращали внимание на то, что аорист может использоваться не только для описания точечных действий. Аорист недаром называется аористом: в переводе с греческого его название означает 'неограниченный', 'неопределенный'. Это время лишь указывает на факт действия, не уточняя, было ли оно единственным в своем роде, повторяющимся, начавшимся, мгновенным или законченным. Лучшие грамматисты понимали эту тонкость и поэтому предпочитали использовать термин «пунктив». Он означает практически то же, что термин «точка» в геометрии — объект, не имеющий измерения. Но подобно тому, как значение математического термина интуитивно неочевидно, понятие пунктивного действия также вызывает затруднение у многих толкователей. Стэгг в качестве примера напоминает, что многие исследователи грамматики и комментаторы уверены, что словосочетание «все согрешили» (ήμαρτου, «гэмартон») в Рим. 5:12 обозначает однократное завершенное действие, скорее всего, грехопадение Адама; призыв представить тела в Рим. 12:1 означает один раз и на всю жизнь принять посвящение; покаяние, о котором говорится в Откр. 3:19, — это тоже однократное завершенное действие, поскольку в тексте используется глагольная форма μετανόησον («метаноэсон»); форма аориста Έτύθη («этютхэ») в 1 Кор. 5:7 («ибо Пасха наша, Христос, заклан за нас») означает, что смерть Христа является свершившимся однократным событием. А если даже специалисты по грамматике и комментаторы позволяют себе так ошибаться, то что уж говорить о бедном вечно занятом пасторе, который иногда злоупотребляет грамматикой, чтобы обосновать свои богословские позиции.

Далее Стэгт перечисляет множество примеров того, что форма аориста не обязательно означает однократное завершенное действие. Приведу несколько из них.

«Итак, возлюбленные мои, как вы всегда были послушны (ΰττηκουσατε, «гюпэкусате»)», Фил. 2:12) — речь явно не идет об однократном свершившемся или пунктивном действии.

«Ты же, когда молишься, войди (εϊσελθε, «эйселтхе») в комнату твою» (Мтф. 6:6) — здесь также предполагается повторяющееся действие.

«…что вы слышали (ήκούσατε, «экусате») от начала» (1 Ин. 2:24) — однозначно действие продолжалось во времени.

«Пять раз получал (ελαβον, «элабон») по тридцать девять ударов» (2 Кор. 11:24).

«Они ожили (έζησαν, «эдзэсан») и царствовали (έβασίλευσαν, «эбасилевсан») со Христом тысячу лет» (Откр. 20:4).

«Все сии умерли (άπέθανον, «апетханон») в вере» (Евр. 1 1:13) — естественно, что не одновременно!

«…по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили (περιεπατήσατε, «периэпатэсате»), по обычаю мира сего» (Еф. 2:1–2).

«Храните (φυλάξατε, «фюлаксате») себя от идолов» (1 Ин. 5:21) — если мы уберегли себя один раз, это не значит, что опасность миновала.

«…дабы явить (ένδείξηται, «эндэйксэтай») в грядущих веках преизобильное богатство благодати Своей» (Еф. 2:7) — конечно же, это не означает, что Бог явит Свою благодать лишь однажды за всю вечность и не вспомнит о ней больше никогда.

Даже в изъявительном наклонении, в котором аорист обычно обозначает действие, произошедшее в прошлом, бывают исключения.

«В Тебе Я обрел удовольствие» (εϋδόξησα, «эвдоксэса», Мр. 1:11).

«…засохла трава» (έξηράνθη, «эксэрантхе», 1 Пет. 1:24).

Стэгг признает, что глагол в форме аориста может обозначать однократное, завершенное действие, совершенное в прошлом, или действие, не имеющее длительности. Когда мы читаем о том, что Сапфира упала (επεσεν, «эпесен») к ногам Петра, из контекста понятно, что это действие произошло мгновенно. Аналогичным образом, на основании контекста, можно предположить, что в момент грехопадения Адама умерли все люди (см. Рим. 5:12), но глагол ήμαρτον («гэмартон») в форме аориста не является стопроцентным доказательством этого предположения. Ни один христианин не сомневается в том, что Христос единожды принес Себя в жертву (1 Кор. 5:7), потому что об этом четко и ясно говорят некоторые отрывки (например, Евр. 10:12); тем не менее основой для этого богословского вывода, при всей его значимости, никак не может служить употребление формы аориста.

Не только Стэгг пишет о неправильном понимании формы аориста[100], тем не менее эту грамматическую ошибку допускают не только проповедники, но и признанные экзегеты. Например, в своем комментарии на Послание евреям Филип Хьюз пишет: «Аорист употребляется, когда говорится о сказанном Богом через пророков (λαλήσσς, «лалэсас») и сказанном через Христа ('ελάλησεν, «элалэсен»). Это означает, что Бог закончил говорить и в первом случае, и во втором»[101]. С богословской точки зрения, такое заключение верно, но конкретно этот библейский пример не может являться для него основанием. Комментируя в Евр. 1:4 слова о том, что Сын «стал» превосходнее ангелов, Хьюз пишет: «Аористное причастие γενόμενος («геноменос», 'ставший') означает, по словам Спика, „конкретное событие в истории"»[102]. Наконец, последний пример из статьи Хейкки Рясянена, в которой он комментирует фразу из Рим. 3:27: «Где же то, чем бы хвалиться? Уничтожено»: «Так или иначе, аорист (έξεκλείσθη, «эксэклэйстхэ», 'уничтожено') не оставляет сомнений в том, что уничтожение причин похвальбы произошло однажды и навсегда»[103].

Но можно впасть и в другую крайность. Приведу пример из свежей статьи Чарльза Р. Смита[104]. Он пишет о выводах Стэгга, соглашается с ними, сетует, что с ними пока мало кто знаком, и идет еще дальше: он предлагает отказаться от выделения видов аориста (констативного, начинательного и других). По мнению Смита, аорист есть аорист, это просто «время», которое автор использует в тех случаях, когда хочет сказать о действии в общем, без конкретики.

Но так может говорить только дилетант в языкознании. Давайте на минуту предположим, что мы приверженцы традиционной школы грамматики. Смит, обосновывая свою позицию, приводит к каждому виду аориста, названному в учебнике, контрпримеры из библейского текста. Но его примеры подтверждают только то, что, во–первых, не каждый аорист означает тот вид действия, который ему приписывается, и во–вторых, некоторые аористы все же означают тот вид действия, который им приписывается. Другими словами, его примеры свидетельствуют, что существуют разные виды аористов, о чем пишут Стэгг и другие, а потому неправомерно настаивать, что все аористы обозначают один вид действия. Если морфологическое время совпадает со временем действия, то как же тогда быть с глаголами в настоящем времени, которые могут обозначать и продолжительное действие, и действие в прошлом, и повторяющееся действие, и действие в будущем. Морфологическая форма одна, а смысл разный. Конкретное значение глаголу в настоящем времени придает контекст. Как лексическое значение слова во многом определяется другими словами, использованными в контексте, так и грамматическое значение слова определяется его грамматическими связями в этом контексте. Слову невозможно придать абсолютно любое значение, каждое слово имеет определенный семантический объем, словарные значения, которые практически не меняются (за исключением случаев, когда слово приобретает новые значения). Точно так же не обладает неограниченной семантической пластичностью и грамматическое время; оно также имеет определенный и практически неизменный диапазон значений.

Способность аориста во взаимодействии с контекстом описывать самые разнообразные виды действий объясняется его высокой пластичностью. По сравнению с другими временами он имеет менее определенную семантическую форму. Даже в рамках традиционной грамматики можно говорить, что аорист в Евр. 11:13 («все сии умерли») — констативный: из контекста понятно, что при помощи этой формы глагола автор констатирует факт. Отвергать деление аористов на виды на том основании, что значением аорист наполняет исключительно контекст, может только тот, кто не понимает, как функционирует язык: сам по себе контекст не «констатирует» факт, он лишь наделяет значением стоящий в аористе глагол. Говорить о том, что глагол имеет форму констативного аориста, так же допустимо, как и о том, что он может иметь форму футуристического настоящего времени или что существительное контекст может наделять несвойственным ему значением. Возьмем, к примеру, предложение «это место — сущая дыра». Вне контекста слово «дыра» не ассоциируется со значением, которое оно принимает в предложении; контекст «это место — сущая…» также не создает у нас впечатления, что речь идет о захолустье и глухомани. Но в результате взаимодействия существительного и контекста у слушателя рождается негативное представление; для тех же, кто незнаком с метафорой, «дыра» продолжает оставаться семантически нейтральным словом. Аналогичным образом, вне контекста άπέθανον («апетханон», 'умерли') не является констативным аористом; само по себе словосочетание «все сии» также не констатирует факт. Но в контексте Евр. 11 становится понятным, что утверждение «все сии άπέθανον» обобщает произошедшее за длительный период времени, что позволяет толкователю совершенно оправданно считать άπέθανον примером констативного аориста. Однако всегда нужно помнить, что определить констативный аорист на основании морфологического анализа или семантического анализа конкретного глагола в форме аориста невозможно. Это можно сделать только проследив, как словарное значение глагола, стоящего в аористе, сочетается с контекстом. Смит прав в том, что аорист как морфологическая форма не может самостоятельно принимать конкретное значение (быть начинательным, либо афористическим, либо каким–нибудь другим). Попробуйте записать на листке бумаги греческий глагол в аористе, а затем определить его вид — у вас ничего не выйдет, потому что без контекста это невозможно. С другой стороны, сравнивая разные контексты, понимающий грамматист (а таких, увы, немного) может увидеть интересные различия, которые возникают в результате взаимодействия морфологической формы аориста и контекста.

Все это указывает на необходимость различения «семантики» морфологической формы (т. е. ее значения) и ее «прагматики» (т. е. ее связи с контекстом). Если не проводить границу между семантикой и прагматикой, можно легко совершить одну из двух ошибок. Первую из них совершают те толкователи, которые утверждают, что использование глагола в форме аориста наделяет этот глагол особым значением (обычно выгодным для толкователя). Есть масса доказательств того, что это не так. Вторую ошибку совершают те, кто считает, что морфологическая форма аориста при наличии контекста и во взаимодействии с этим контекстом не несет дополнительного семантического значения, кроме информации о том, что аорист имеет неопределенное семантическое значение. Поэтому некорректно говорить так: «Поскольку это начинательный аорист, следовательно он означает…» Нужно говорить иначе: «Из контекста следует, что это начинательный аорист; следовательно, данный глагол означает…»

Если глагол не имеет контекста, мы не можем точно определить, что значит время, в котором он используется. Сегодня все больше грамматистов склоняются к следующему: значение аориста зависит от общего представления автора об описываемом событии (как о законченном событии). По сути сказанное означает, что в древнегреческом языке не существует прямой связи между морфологической формой времени и временем действия, а также между морфологической формой времени и способом действия (когда каждому способу действия должно соответствовать только определенное морфологическое время). Автор выбирает то морфологическое время, которое, по его мнению, лучше всего будет отображать суть описываемого действия. Временные ограничения в предложении или повествовании создаются иными методами (как, например, в древнееврейском, китайском и многих других языках). Я подозреваю, что через несколько десятилетий нормативные грамматики и комментарии по древнегреческому языку Нового Завета будут включать в себя разделы, посвященные лингвистическому анализу и, в частности, теории аспекта (вида).

2. Первое лицо аориста условного наклонения

Этот раздел я пишу как пример — пример тех вопросов, которые могут возникнуть в ходе углубленного грамматического анализа.

Используя программу GRAMCORD[105], один из моих студентов, Пол Баргер, нашел все случаи употребления в Новом Завете глаголов в форме первого лица аориста условного наклонения. Затем он разделил все эти случаи на две группы (единственное число и множественное число) и при помощи полученных результатов попытался проанализировать сведения из учебников по грамматике и комментариев.

Мы не будем углубляться в сами результаты, поскольку моя задача — выявить ошибки, а не сформулировать новые грамматические правила. Однако изучение только одной этой грамматической формы показывает, что работы в изучении греческой грамматики непочатый край, и, возможно, некоторые открытия будут иметь большое экзегетическое значение.

Сначала зададимся вопросом: что такое делиберативное сослагательное наклонение (сослагательное размышления) и когда оно используется? Как правило, глагол в форме делиберативного сослагательного наклонения первого лица единственного или множественного числа употребляется в вопросительных предложениях, выражающих необходимость, желательность, возможность или неопределенность. Иногда они связаны с принятием решения о дальнейших действиях, иногда это риторические вопросы, а иногда это вопросы, предполагающие определенный ответ.

Приведенный далее пример является не совсем ошибкой, его скорее можно отнести к тем неоднозначным грамматическим категориям, в которых больше неизвестного, чем известного. Принято считать, что делиберативное сослагательное наклонение может использоваться в трех разных речевых ситуациях. Реальное делиберативное сослагательное наклонение, так же как и увещательное, употребляется тогда, когда говорящий обращается сам к себе, задает себе же вопрос. Хозяин виноградника спрашивает у себя: «Что мне делать?» (Лк. 20:13); поразмыслив, он решает послать своего сына. В Новом Завете форма реального делиберативного сослагательного наклонения встречается лишь семь раз[106].

Вторая и третья речевые ситуации являются псевдоразмышлениями. Субъект действия в первом лице в форме сослагательного наклонения задает вопрос не себе (иначе это был бы пример настоящего делиберативного сослагательного наклонения), а другому лицу, ожидая прямого ответа (так называемое псевдоделиберативное сослагательное наклонение прямого вопроса), либо посредством этого вопроса подготавливает почву для утверждения, не ожидая стороннего мнения и не останавливаясь для размышления (риторическое псевдоделиберативное сослагательное наклонение).

Фарисеи и иродиане спрашивают у Иисуса: «Позволительно ли давать подать кесарю или нет? Давать ли нам или не давать?» (Мр. 12:14). Формально вопрос похож на делибератив — форма первого лица в сослагательном наклонении (δώμεν η μη δώμεν, «домэн э мэ домэн»). Но это не настоящий делибератив[107], потому что фарисеи задают вопрос не себе — они хотят принудить Иисуса к определенному ответу. Это псевдоделиберативное сослагательное наклонение директивного вопроса. То же самое можно сказать и о Мр. 6:24, где Саломия произносит τί αΐτήσωμα. («ти айтэсомай», 'чего бы мне попросить'). В вопросе использована форма не изъявительного, а сослагательного наклонения, он выражает некую неуверенность, кажется, будто над ответом надо поразмыслить, однако этот пример нельзя считать настоящим делиберативом, потому что субъект действия на самом деле ожидает ответа от другого лица, в частности от Иродиады[108].

В качестве еще одного примера приведу вопрос Павла в Рим. 6:15: άμαρτησωμεν όότι ούκ έσμέυ ΰπό νόμον («гамартэсомен готи ук эсмен гюпо номон», 'станем ли грешить, потому что мы не под законом'). Это сослагательное наклонение, потому что вопрос открыт для размышления. Но это и не настоящий делибератив, потому что Павел задает вопрос, зная ответ и нисколько в нем не сомневаясь, ему не надо размышлять над ним. Также это не псевдоделибератив директивного вопроса, потому что Павел не спрашивает мнения римских верующих. Скорее всего, он использует риторический прием, с помощью которого вовлекает слушателя в рассуждение и подводит к искреннему μή γένοιτο («мэ генойто», 'никак!'). Другими словами, это пример формы риторического псевдоделиберативного сослагательного наклонения.

Из всего вышесказанного напрашиваются четыре вывода. Древнегреческая грамматика как непаханое поле; вполне возможно, некоторые грамматические открытия окажутся экзегетически значимыми; нужно более четко и на системном уровне проводить разграничение между семантикой (морфологической формой) и прагматикой (контекстом); к тому же следует помнить, что в древнегреческом языке немало грамматических категорий, пока до конца не выяснено.

3. Средний залог

Повсеместно считается, что средний залог используется или для обозначения возвратного действия, или для обозначения такого действия, которое субъект совершает для себя. Но это не всегда так. Компетентные грамматисты, конечно, знают этот нюанс, тем не менее во многих книгах мы встречаем эту ошибку, обычно ее совершают те, кто хочет защитить свое учение любой ценой.

В частности, некоторые авторы настаивают на том, что глагольная форма среднего залога πσύσονται («павсонтай») в 1 Кор. 13:8 имеет большое экзегетическое значение[109]. Пророчества упразднятся (καταργηθήσονται, «катаргэтхэсонтай»), знание упразднится (καταργηθήσεται, «катаргэтхэсетай»), но языки прекратятся (πσύσονται, «павсонтай») — иными словами, не будет необходимости их упразднять (страдательный залог), поскольку средний залог, как утверждают эти толкователи, указывает на то, что они прекратятся сами собой по причинам внутреннего характера. Использованную здесь форму среднего залога используют для доказательства того, что языки выполняли важную функцию в церкви, пока канон не был завершен (некоторые считают, что τό τέλειον («то телейон», 'совершенное') в ст. 10 означает 'канон'); после этого в них отпала необходимость и они сами по себе прекратились. Отсюда делается вывод, что истинного дара языков сегодня не существует.

Какими бы ни были достоинства данного экзегетического анализа 1 Кор. 13:8–10 (их немного), придавать такое большое значение форме среднего залога παύσονται («павсонтай») ошибочно. Для начала вспомним, что диапазон употребления среднего залога достаточно широк. Иногда это отложительный средний залог (например, έρχονται, «эрхонтай»), иногда он выражает возвратное действие, то есть действие, которое субъект совершает над самим собой (например, Мтф. 26:46; 27:5; хотя в Новом Завете случаи возвратного действия встречаются довольно редко). Иногда средний залог выражает действие, которое субъект совершает в своих интересах (например, Мр. 10:38, τί αίτείσθε, «ти айтейстхе» - 'чего просите [для себя]'). Иногда он указывает на то, что субъект позволяет произойти какому–то действию (например, Лк. 2:5, άπογράψασθαί, συν Μαριάμ, «апограпсастхай сюн Мариам», 'записаться с Марией'). Ряд глаголов принимает в некоторых временах форму действительного залога, а в некоторых — отложительного среднего (в частности, в будущем времени); а иногда глаголы в действительном залоге имеют совсем другое лексическое значение, чем в среднем. И никакого общего правила не существует; каждый отдельный случай необходимо рассматривать отдельно.

Например, глагол παύω («паво») в Новом Завете регулярно встречается в форме среднего залога. В действительном залоге он означает 'прекратить, остановить, освободить'; в среднем залоге - 'остановиться' (возвратное действие) или 'прекратиться' (то есть становится непереходным отложительным глаголом). Он никогда не используется в значении 'самостоятельно прекратиться', 'прекратиться по причине внутреннего характера'; это значение исключают из семантического диапазона глагола в среднем залоге некоторые отрывки. Так, в Лк. 8:24 мы читаем, что Иисус укорил ветер и бушующие волны, и они прекратились (έπαύσαντο, «эпавсанто»), что никак не может означать, что они прекратились сами собой по причинам внутреннего характера. Похожий пример мы находим в Деян. 21:32: иудеи перестали (έπαύσαντο) бить Павла, не потому что почувствовали к этому внутреннее побуждение, а потому что увидели солдат (см. также 1 Пет. 4:1).

1. Придаточные предложения условия

В этом разделе следует отметить три ошибки. Чаще всего встречается первая из них. В условных предложениях первого класса условие, выраженное протазисом (придаточным предложением с союзом «если»), принимается как истинное, отражающее реальность. Поэтому многие, объясняя условные предложения первого класса, заменяют слово «если» словом «поскольку». Например, в одном комментарии на Первое послание коринфянам относительно 1 Кор. 15:12–16 сказано: «Условные предложения в этом отрывке начинаются словами εϊ δε, значит, они описывают реальный факт: „Если же о Христе проповедуется (а так оно и есть), что Он восстал из мёртвых…" (ст. 12). То же самое можно сказать и о стихах 13, 14, 16, 17 и 19»[110].

Это ошибка. В условных предложениях первого класса говорящий, ради цели рассуждения, только предполагает, что условие, выраженное протазисом, истинно, независимо от того, истинно оно на самом деле или нет. Говоря иначе, предположение реально, а не предполагаемое реально. В Мтф. 12:27 Иисус спрашивает: «И если Я Веельзевулом изгоняю бесов, сыновья ваши кем изгоняют?» Здесь мы сталкиваемся с допущением истинности ради аргументации: это допущение на самом деле не соответствует действительности, потому что Иисус не изгонял бесов Веельзевулом. В 1 Кор. 15:12–16 истинными являются и факт предположения, и само предположение, но не потому, что в тексте используется условная конструкция с протазисом первого класса.

Вторая ошибка заключается в убеждении, что условие в условных предложениях третьего класса (έάν, «эан» плюс глагол в форме сослагательного наклонения в протазисе) вероятно, но не обязательно исполнится. Джеймс Бойер показал, что условия третьего класса просто выражают будущность, независимо от возможности–невозможности, вероятности–невероятности осуществления[111].

Тем не менее Бойер допускает третью ошибку, утверждая, что в аподозисе (главной части) условных предложений третьего класса нет указания на время действия. По мнению автора, аподозис всегда указывает на будущее время, независимо от того, в какой форме стоит глагол: в повелительном наклонении аориста, в сослагательном наклонении с οϋ μή («у мэ»), настоящем времени изъявительного наклонения, будущем времени изъявительного наклонения, аористе сослагательного наклонения с Ίνα («гина») или любой другой форме.

В предыдущем издании этой книги я писал, что Бойер прав, если в центре отсчета времени находится пишущий или говорящий; в этом случае аподозис условных предложений третьего класса всегда будет относиться к будущему. Далее я отметил, основываясь на исследовании одного своего студента, что если точкой отсчета является не говорящий, а осуществление сказанного в протазисе, то временные отношения будут определяться временем глагола в аподозисе. Глаголы настоящего времени изъявительного наклонения указывают на то, что действие в аподозисе происходит одновременно с действием в протазисе; глаголы будущего времени изъявительного наклонения указывают на то, что действие в аподозисе следует за действием в протазисе (аналогично аподозису с ου μη плюс сослагательное наклонение).

Все это верно, если допустить, что в изъявительном наклонении времена глагола совпадают со временем действия. Но, как мы уже отмечали, это допущение сомнительно. Бойер неправ, утверждая, что аподозис условных предложений третьего класса всегда относится к будущему времени; я был неправ, предложив упрощенную систему соотношения времен аподозиса и протазиса. Например, в Мр. 3:24–25 Иисус говорит: «Если царство разделится само в себе [условное третьего класса], не может устоять царство то (οΰ δύναται [наст, вр.] σταθήναι, «у дюнатай статхэнай»); и если дом разделится сам в себе [условное третьего класса], не может устоять дом тот (οϋ δυνήσεται [буд. вр.] ή οικία σταθήναι, «у дюнэсетай гэ ойкиа статхэнай)». Конечно же, «Иисус не подразумевает, что если царство разделится в настоящем, то дом рухнет только в будущем»[112]. Существует несколько толкований изменения времени глагола δυναμαι («дюнамай»), но с временем действия это никак не связано. Похожий пример в Мтф. 18:13: «…и если случится найти ее [условное третьего класса], то… он радуется о ней» — форма настоящего времени в ападозисе выражает действие, которое произойдет позже времени протазиса, не одновременно с ним. Можно привести и множество других примеров.

2. Артикль: общие сведения

Очень трудно дать исчерпывающее определение функциям определенного артикля древнегреческого языка. Я полагаю, что в некоторых случаях автор устной или письменной речи употреблял его скорее по наитию, чем следуя каким–то четко выраженным правилам. Однако определенные основополагающие принципы существуют; и ошибки в основном допускают те, кто этих принципов не понимает или пренебрегает ими. В частности, некоторые ошибочно считают, что функции определенного артикля в английском языке совпадают с функциями определенного артикля в древнегреческом языке. В отличие от английского языка в древнегреческом не было неопределенного артикля; к тому же определенный артикль зачастую выполнял функции совершенно отличные от функций как определенного, так и неопределенного артикля английского языка. Рискуя упростить ситуацию, попробуем схематически представить основные функции древнегреческого артикля (рис. 4). Схема, которую я предлагаю, очень проста. Можно определить два случая употребления артикля. Во–первых, определенный артикль используется тогда, когда нужно уточнить, обособить имя существительное, сделать его определенным. Отсутствие артикля не столько указывает на неопределенность предмета, выраженного именем существительным, сколько на его принадлежность к определенной категории предметов. Во–вторых, артикль может использоваться для обобщения (например, άξιος ό εργάτης τού μ.σθοΰ αύτοΰ, «аксиос го эргатэс ту мистху авту», 'всякий трудящийся достоин награды за труды свои', Лк. 10:7); если артикль не используется, это означает, что существительное означает конкретный предмет (например, 'этот трудящийся'). Большинство случаев употребления артикля попадает в одну из этих двух категорий. В частности, анафорическое употребление артикля (употребление артикля с названием тех объектов, которые уже упоминались) является случаем употребления «а»; использование артикля с абстрактными существительными можно рассматривать как случай «в».

Рис.4

Изучая таблицу, нельзя не обратить внимание на удивительное пересечение значений, которое схематично изображено на рис.5. Артикль можно было употребить, чтобы указать на обособленность предмета, а можно было не употребить, чтобы указать, что предмет выделяется из ряда других. И с другой стороны, при нежелании обособлять предмет можно было не употреблять артикль, а при желании указать на его общность с другими предметами можно было употребить. Как минимум, это означает, что экзегет должен быть предельно внимательным, делая выводы на основании присутствия или отсутствия артикля. Не считая некоторых устойчивых выражений, во всех остальных случаях нужно руководствоваться контекстом, языковым чутьем и опытом работы с древнегреческими текстами.

Рис.5

Грамматисты этот нюанс знают, но большое количество комментаторов упускает его из виду. Например, Р. Ленски очень часто допускал ошибки при толковании артикля: настаивал на артикле или его опущении в переводе, следуя образцу греческого оригинала, или сужал значение существительного с артиклем (например, νόμος, «номос» с артиклем у него обозначает Моисеев закон, а υόμος без артикля — принцип закона)[113].

3. Артикль: правило Гранвилла Шарпа

В некоторых грамматиках правило изложено в несколько упрощенном виде, например:

Главным образом ошибка состоит в том, что правило Гранвилла Шарпа формулируют слишком упрощенно. На самом деле оно гораздо сложнее, причем настолько, что вряд ли мы сможем его здесь проанализировать. Мы точно можем сказать, что Шарп не применял свое правило к существительным во множественном числе, были у него и другие ограничения. Таким образом, если два имени существительных во множественном числе, связанные союзом καί («кай», 'и'), управляются одним артиклем, нельзя утверждать, что они относятся к одному и тому же предмету, несмотря на то, что формально они объединены одним артиклем и в определенном смысле функционируют как единое целое[115].

Некоторые исследователи упускают из виду этот нюанс и поэтому утверждают, что Матфей искажает исторический факт, касающийся иудейских начальников. В Мтф. 16:1, б и в других отрывках он артиклем объединяет в одну группу фарисеев и саддукеев. Они настаивают, что так о них мог писать только человек, который жил в другое время и не знал, что фарисеи и саддукеи принадлежали к разным религиозным партиям. Они опираются на правило Гранвилла Шарпа, которое, по определению самого автора, в данном случае не применимо. Комментаторы совершают эту ошибку, потому что их вводят в заблуждение учебники грамматики — Шарп в этом не виноват[116]. Я уже неоднократно обращал внимание, что только один артикль управляет парой существительных «эпикурейцы и стоики» в Деян. 17:18[117]. Помимо Евангелия от Матфея словосочетание τών Φαρ.σαίων και Σαδδουκαίων («тон фарисайон кай саддукайон») встречается действительно лишь однажды в Деян. 23:7 в контексте, который не оставляет сомнений об их доктринальных различиях. Авторы объединяют два существительных одним артиклем намеренно. В Деян. 23:7 Лука хочет показать, что между фарисеями и саддукеями возникла распря. В Мтф. 16:1 фарисеи действуют вместе с саддукеями, возможно, по наущению синедриона, дабы искусить Иисуса. В стихах 16:6, 11, 12 словосочетание τών Φαρισαίων καί Σαδδουκαίων свидетельствует не о том, что евангелист путал их учения, а о том, что он видел их сходство, в частности общую антипатию к Иисусу и Его откровению[118].

Возьмем противоположный пример. Из контекста понятно, что словосочетание καί ό νικών και о τηρών («кай го никои кай го тэрон», Откр. 2:26) не обозначает двух разных людей, один из которых побеждает, а другой соблюдает Божье Слово. Скорее, это такое художественное выражение, которое описывает послушного победителя. Данный речевой оборот показывает, что даже если в тексте два существительных не объединены одним артиклем, это не значит, что вторая часть правила Гранвилла Шарпа работает и два существительных обозначают два разных предмета.

4. Артикль: правило Колвелла

Сегодня все признают, что в конструкциях типа καί θεόσ ήν о λόγος («кай тхеос эн го логос», которая обычно переводится как «и Слово было Бог», Ин. 1:1), подлежащим является существительное с артиклем несмотря на то, что оно стоит после глагола[119]. Гораздо сложнее определить, обозначает ли существительное без артикля, стоящее перед глаголом, определенный предмет или обобщенное понятие, можно ли сформулировать какое–то правило в связи с этим, в частности, говорится ли в вышеназванном выражении о конкретном Боге или о боге вообще.

В 1933 году Э. К. Колвелл написал на эту тему статью[120]. Он изучил существительные, обозначающие, как ему казалось, конкретные предметы в составе именного сказуемого, употребленные с артиклем и без артикля, стоящие до глагола–связки и после него. Он обнаружил, что если существительное с конкретным значением предшествует глаголу–связке, оно, как правило, не имеет артикля; если оно следует за ним, то употребляется с артиклем. Если следовать этому правилу, θεόσ («тхеос») в Ин. 1:1 означает не какого–то бога, а определенного Бога, потому что согласно правилу Колвелла 87% всех встречающихся в Новом Завете существительных, имеющих значение определенного предмета, в составе именных сказуемых стоят без артикля.

Исследование Колвелла приобрело широкую популярность, но в нем есть несколько методологических изъянов:

Хотя Колвелл сам признавал условность своего правила, многие им злоупотребляют. Ссылаясь на него, некоторые ошибочно полагают, что Колвелл проанализировал все существительные без артикля в составе именных сказуемых, стоящие перед глаголом–связкой. Если бы это было так, то величина 87% была бы весьма значимой. Но сам грамматист признает, что он проанализировал лишь существительные без артикля, которые, по его мнению, обозначали определенный предмет. Недавно один из моих студентов, Эд Дьюи, используя технические возможности программы GRAMCORD, составил перечень всех новозаветных существительных без артикля (включая существительные, обозначающие определенные предметы, неопределенные понятия, качества, имена собственные, а также не относящиеся ни к одной из этих категорий), предшествующие глаголу–связке γίνομαι («гиномай») и глаголу–связке είμί («эйми»). Он обнаружил, что количество существительных, обозначающих определенный предмет и обобщенное понятие, примерно одинаково.

Таким образом, если существительное в составе именного сказуемого стоит перед глаголом–связкой без артикля, нельзя утверждать, что оно, скорее всего, обозначает определенный предмет. Статистически вероятность определенности и неопределенности в этом случае одинакова. Правило Колвелла с самого начала вводит критерий «определенности» и на его основании затем предлагает классификацию. С этой точки зрения оно не утратило своей ценности и, безусловно, является одним из инструментов толкования фразы «и Слово было Бог» (Ин. 1:1) при наличии других свидетельств контекста, которые в данном случае есть. К данному случаю также применимо правило, выведенное Макгойем, и оно позволяет сделать однозначное заключение[122]. Однако злоупотреблять правилом Колвелла не стоит.

5. Согласование времен

Иногда экзегеты не уделяют должного внимания согласованию времен между главным и придаточным предложениями, которое, как правило, выражается в глагольных формах, и в результате приходят к неправильным экзегетическим и богословским выводам. Например, по мнению Говарда Маршалла, и Евр. 3:6 («дом же Его — мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца»), и Евр. 3:14 («ибо мы сделались причастниками Христу, если только начатую жизнь твердо сохраним до конца») говорят о том, что «настойчивость является условием принадлежности Божьей семье»[123]. С одной стороны, это правильно, но если внимательно проанализировать роль грамматических времен в контексте Евр. 3:14, мы обнаружим в данном стихе дополнительный компонент. Мы сделались (γεγόναμεν, «гэгонамен») — сделались в прошлом, как мне кажется, — причастниками Христа, если сейчас, в настоящем, твердо держимся упования, принятого от начала. Из этого стиха следует, что настойчивость является не только обязательным условием, но и подтверждением того, что произошло в прошлом. Иными словами, настойчивость становится одним из неотъемлемых качеств жизни христианина как причастника Христа. Терпение показывает, что мы (уже) имеем часть в Христе тем, что причастность Христу неминуемо приносит плод терпения.