Экзегетические ошибки

Для начала следует упомянуть переворот, который произвела в мировоззрении многих людей «новая герменевтика»[185]. До недавнего прошлого в богословии и библеистике герменевтика понималась как искусство и наука толкования. Согласно этому взгляду субъект (толкователь) должен был развить определенные методы и интуитивное понимание, которые бы позволили ему правильно истолковать объект (текст). Каким бы похвальным ни было такое представление о процессе толкования, оно не учитывало те препятствия для понимания текста, которые создает сам толкователь. Понять и концептуализировать эту проблему как раз и помогает новая герменевтика.

Новая герменевтика разрушает классическое противопоставление субъекта и объекта. Она утверждает, что, обращаясь к тексту, толкователь привносит в него определенный багаж своих культурных, лингвистических, этических и других представлений. Даже вопросы, которые он ставит (или не ставит) к тексту, свидетельствуют об ограничениях, которые его представления накладывают; эти вопросы в некоторой степени будут влиять на поступающие от текста «ответы» и на понимание этих ответов толкователем. В свою очередь эти ответы влияют на интеллектуальный багаж толкователя, поэтому на следующем этапе его вопросы к тексту будут несколько отличаться, соответственно, он будет получать несколько иные ответы и так далее. Таким образом возникает «герменевтический круг».

Согласно некоторым теоретикам новой герменевтики, настоящее и объективное значение текста — мираж, гоняться за ним все равно что ловить чеширского кота. Эти идеологи новой герменевтики применяют теорию полисемии к текстам самым наивным образом: они утверждают, что любой текст имеет множество значений, ни одно из которых не является объективно истинным и которые становятся истинными или неистинными в зависимости от воздействия, оказываемого на читателя. Этот абсолютный релятивизм не только необязателен, но и внутренне противоречив, иначе авторы этой концепции не ожидали бы от читателей понимания написанного ими!

Более искушенные специалисты понимают, что ничего порочного в герменевтическом круге нет: в идеале он больше напоминает герменевтическую спираль. Толкователь все больше и больше приближается к пониманию текста, к значению, которое заложил в него автор, пока наконец не поймет его по–настоящему, пусть даже и не во всей полноте. Эти авторы указывают на то, что текст неотделим от автора даже после его написания и опубликования, и считают желание понять авторский замысел на основании находящихся в тексте подсказок вполне обоснованным.

В то же время определенная полисемия характерена для некоторых литературных жанров; в таких случаях она является частью авторского замысла. Одним из примеров является афоризм, с помощью которого автор выражает мысль на нескольких уровнях. Но даже тогда текст неотделим от автора.

Какими бы ни были проблемы, перед которыми нас ставит новая герменевтика, она многому нас учит. В частности, нам пришлось признать, что дистанцирование является важным условием понимания любого текста: толкователю необходимо «отдалить» свое мышление от мышления автора текста. Чем яснее и глубже мы понимаем разделяющие нас различия, тем больше вероятность, что мы подойдем к тексту с большей чуткостью. Φ. Ф. Брюс приводит забавную историю о христианине, который был знаком с рыболовством, но, видимо, совершенно ничего не знал о дистанцировании. Этот христианин был убежден, что ученики ловили рыбу всю ночь и ничего не поймали (Ин. 21:3), потому что с ними были сыновья Зеведеевы: «Иисус называл их „сынами грома". Каждому рыбаку известно, что во время грома рыба тут же залегает на дно, и ее бесполезно ловить»[186].

В некотором смысле я уже затронул эти проблемы в данной книге. В третьей главе, рассматривая ошибку 6 «смешение мировоззрений», мы главным образом интересовались логическими проблемами, которые возникают, когда толкователь привносит в понимание текста собственные представления и опыт. Приведенные там примеры одновременно могут проиллюстрировать и более глубокие предпосылочные ошибки. Некоторые из ошибок, рассмотренных в данной главе, перекликаются с разделами предыдущей главы, тем не менее речь пойдет о несколько иных явлениях.

Мы много приобретем, если научимся у новой герменевтики подходить к Божьему Слову с осознанием своих ограничений и предубеждений, и много потеряем, если сделаем ее инструментом отрицания смысла в Библии. Если мы не готовы подчинить свои взгляды, ценности и формы мышления тому, что говорит Библия и чему учит Иисус, то все заявления об авторитете Библии и господстве Иисуса Христа теряют всякий смысл. Разногласия о том, что на самом деле говорит Писание, возможны, и иногда их можно разрешить в ходе продолжительной и спокойной дискуссии, но нет оправдания христианину, который игнорирует слова Библии на том основании, что познать объективную истину нельзя.

Недавно во многих областях на смену новой герменевтике пришла радикальная герменевтика. Выросшая из сложного переплетения лингвистики и структурализма, радикальная герменевтика породила ряд подходов к толкованию (наиболее известным из которых является деконструкция), которые коренятся в эпистемологии постмодернизма. Отвергая эпистемологию модернизма, которая предполагает наличие фундаментальных оснований познания и возможность найти правильный метод исследования, постмодернисты иногда приводят сложные доводы, доказывающие, что основ не существует, а методы слишком теоретичны. Если это так, то текст утрачивает однозначное и авторитетное «значение». Сегодня принято говорить не о «значении», а о «значениях» текста — разных значениях, которые находят в нем разные люди или сообщества толкователей. Собственно говоря, значения сокрыты уже не в самом тексте, а в его толкователях и их взаимодействии с текстом.

Сложность этих вопросов не позволяет осветить их в данном разделе[187]. Но небольшие наблюдения в отношении некоторых герменевтических ошибок, даже не подкрепленные детальной аргументацией, могут оказаться полезными.

1. Ошибки, связанные с отсутствием дистанцирования в процессе толкования

Самая очевидная ситуация, в которой возникает данная ошибка, — когда экзегет читает текст через призму личного богословия. Мы смеемся над историей рыбака, которую рассказал Брюс. Однако, протестантам стоит спросить себя, стали бы они заниматься экзегетической акробатикой и в отрывке «ты — Петр» (Мтф. 16:13–20) отождествлять камень не с самим Петром, а с его верой, его исповеданием или его Господом, если бы на протяжении долгих веков католики не утверждали власть папы, основываясь на этих стихах. Ошибка наших оппонентов создала у нас определенное предпонимание данного текста, и мы с большой неохотой позволяем библейскому тексту корректировать это предпонимание. А если на карту поставлена не традиция, которой принадлежит толкователь, а излюбленная идея его личного богословия, возможно, даже опубликованная, проблема усугубляется еще больше.

Итак, мы читаем текст через призму собственного богословия. Однако эта проблема не решается попыткой занять нейтральную позицию и превратить свой разум в tabula rasa, чтобы таким образом услышать библейский текст. Такая попытка обречена на провал. Вместо этого лучше определить свои предубеждения и учитывать их при работе с текстом, попутно изучая историческое богословие. В одной знаменитой семинарии утверждают, что правильная экзегетическая методика служит гарантией качественной экзегезы и освобождает от необходимости изучать историю богословия. Боюсь, лучшей почвы для произрастания ересей и весьма поверхностного традиционализма нельзя и придумать. Наверное, больше всего интригует — и настораживает — в упомянутой выше книге Зейна Ходжеса[188] то, что, насколько мне известно, ни один из авторитетных толкователей Писания за всю историю церкви при толковании отрывков, рассмотренных в книге, не придерживался той модели толкования, которую предлагает Ходжес.

Безусловно, в истории церкви были толкователи, которые задумывались об идее двухэтапного спасения и разнице между верой в Иисуса как Спасителя и верой в Иисуса как Господа. Но я не знаю никого, кто бы с такой настойчивостью пропагандировал эту мысль, предлагая громадное количество абсолютно новых (и, боюсь, неубедительных) толкований. Один из лучших кратких анализов по этому вопросу дает Джон Пайпер[189].

2. Толкования, игнорирующие сюжетную линию Библии

Многие толкователи Библии не верят в то, что за текстом Библии стоит всезнающий Бог, поэтому они целенаправленно читают библейский текст так, чтобы противопоставить одни части Писания другим. Идеология постмодернизма дает дополнительное основание для такого подхода. В результате книга Песня песней превратилась в образчик порнографической литературы[190], послания Иакова и Павла стали несовместимыми, а евангелия, как оказалось, описывают не только разные общности людей, но и неразрешимые противоречия между ними. В последнее время появилось немало изданий, главная цель которых собрать вместе как можно больше конкурирующих толкований[191]. Единственным неправильным мнением считается мнение, называющее чье–либо мнение неправильным, а ересью — убеждение в существовании ересей.

Ни один христианин, признающий авторитетность Писания, искренне преданный истине, несмотря на то, что из–за своей ограниченности и греховности он не способен познать истину так, как ее знает Бог, и служащий Богу, который знает ее совершенно, не захочет оказаться на этом пути. Он будет стараться понять единство и непротиворечивость Библии, потому что это действительно единая и непротиворечивая книга, через которую проходит единая сюжетная линия, повествующая об исторических этапах искупления, начиная с летописи творения и грехопадения и заканчивая описанием нового неба и новой земли.

3. Ошибки, возникшие в результате попытки выйти за рамки библейских предпосылок

Неприятная, но, увы, распространенная, ошибка. Толкователь принимает в качестве исходной предпосылки современную культуру и ее ценности и заставляет текст соответствовать им. Постмодернисты не видят в этом процессе ничего предосудительного, более того, они считают его неизбежным. Но зачастую это приводит к фантастическим результатам.

Например, Кастелли утверждает, что призыв авторитетной личности, например Павла, подражать ему (1 Кор. 11:1) предназначен для того, чтобы разделить людей на «своих» и «чужих», подчиняющихся и неподчиняющихся. Подобный призыв по сути является политическим приемом, который поощряет определенное миропонимание и отделяет других, кто это миропонимание не принимает. Призыв к единству на самом деле является скрытым желанием властвовать. Вместо этого нам, наоборот, необходимо отстаивать право быть другим, право отличаться[192].

Данные рассуждения предполагают, что Бог Библии не существует, а если и существует, то Он совершенно не намерен требовать определенной жизни от тех, кто носит Его образ. Ошеломляет самоуверенность и наивность, с которыми автор предлагает отстаивать неограниченное право быть «другим». Но такого рода толкования встречаются все чаще и чаще.

1. Умозрительная историческая реконструкция

Совершающие эту ошибку придают большое значение умозрительной реконструкции иудейской и христианской истории и отводят последней важную роль в экзегетическом анализе новозаветных документов. Достаточно весомая группа исследователей Нового Завета разработала схему богословских траекторий, с помощью которых они попытались объяснить, как менялось мировоззрение церкви в зависимости от времени и географического положения. Изначально церковь была полна энтузиазма и харизмы, затем приобрела форму «раннего католицизма» с его организационными структурами, иерархиями, учениями и вероисповеданиями. На каком–то этапе церковь с нетерпением ждала предстоящего возвращения Христа, но, не дождавшись, создала теорию задержки парусин и приготовилась к продолжительному ожиданию. Церковь зародилась в иудейском контексте, где называла Иисуса Мессией, а укоренилась в языческом, где стала называть Его Господом и поклоняться Ему как Богу.

В этой реконструкции есть доля истины, поэтому ее нельзя просто сбросить со счетов. Книга Деяния сама описывает, каким образом церковь все лучше осознавала место язычников во вновь образовавшейся мессианской общине, как решала проблему взаимоотношений завета закона Моисеева и евангелия благодати Иисуса Христа, как училась приспосабливать проповедь благой вести к новым контекстам. В то же время многие исследователи Писания, основываясь на этой реконструкции церковной истории, утверждают, что Деяния, а также пасторские послания были написаны позже, потому что в них упоминаются пресвитера, а институт пресвитеров появился в раннекатолический период истории церкви. Снова и снова библеисты сопоставляют новозаветные документы со своей реконструкцией истории и на этом основании дают им соответствующую оценку.

Проблема в том, что помимо новозаветных документов у нас практически нет источников, относящихся к первым пятидесяти–шестидесяти годам истории церкви. Конечно, когда мы пытаемся заполнить пробелы в истории, описать периоды, о которых у нас нет достаточной информации, мы делаем предположения о том, как мог протекать исторический процесс, но опровергать этой реконструкцией значительные части единственных свидетельств, которые есть в нашем распоряжении, с методологической точки зрения неверно. Если по мнению того или иного исследователя Библии значительные части свидетельств являются недостоверными или вводят в заблуждение, он может доказать их недостоверность на основании установленных в данной области научных принципов, но считать, что предположительная реконструкция является достаточным основанием для того, чтобы отвергнуть документальные свидетельства, он не может. Правильнее было бы собрать все возможные доказательства недостоверности того или иного документального свидетельства и признать, что на самом деле мы не знаем, что же в действительности произошло; можно даже высказать осторожное предположение о произошедшем, но нельзя использовать это предположение в качестве весомого аргумента против документальных свидетельств.

Эта методологическая ошибка (опровержение фактических данных умозрительными историческими реконструкциями) стала характерной для исследований Нового Завета и во многих случаях послужила причиной разделения библеистов на консервативных и либеральных. Я считаю, что реального выхода из сложившейся ситуации нет и не будет, пока мы не обратимся к решению этой конкретной проблемы.

Когда же к спекулятивной исторической реконструкции добавляют экстравагантные методы критики форм, рождаются еще более спекулятивные идеи[193]. В качестве примера приведу слова Рудольфа Бультмана. Разбирая притчу о десяти девах (Мтф. 25:1–13), после вступительных замечаний он пишет: «Какой была первоначальная притча, определить уже невозможно. Ее содержание — задержка парусии — также указывает на то, что это вторичная редакция»[194]. Таким образом, в результате слияния наименее оправданных элементов критики форм с наиболее спекулятивной исторической реконструкцией возникают критические суждения, абсолютно лишенные основания.

2. Ошибочные предположения о причинно–следственных связях

Неверное определение причинно–следственных связей ведет к неверному объяснению причины события. Фишер приводит большой список ошибок[195], среди которых есть следующие:

— post hoc, propter hoc (лат. «после этого значит вследствие этого»), то есть «если событие Б произошло после события А, значит, Б произошло по причине А»[196];

— cum hoc, propter hoc (лат. «вместе с этим значит вследствие этого»); эта ошибка «подменяет взаимосвязь и причинность»[197];

— pro hoc, propter hoc (лат. «следствие раньше причины»)[198];

— ошибка редукции, которая «при объяснении причинности сводит сложное к простому, разнообразное к единообразному»[199];

— ошибка подмены цели и причины, которая «подменяет логическую последовательность причинностью, и наоборот»[200];

— ошибка подмены ответственности и причинности, которая «создает путаницу между этикой и действием, лишая смысла и одно и другое»[201].

Несложно найти эти и другие ошибки в работах исследователей Нового Завета. Учитывая, что, согласно Эдвину Ямаучи и другим авторам, у нас нет достоверных данных о том, что гностицизм достиг своего расцвета уже в дохристианском периоде[202], напрашивается вывод: громадное количество связей, которые прослеживают библеисты (в особенности из школы сравнительного религиоведения), считающие христианство ответвлением гностицизма, не что иное, как примеры pro hoc, propter hoc, наихудшей разновидности причинных ошибок. Конечно, если подходить к этим идеям с более снисходительной позиции, то можно сказать, что авторы на самом деле верят, что гностицизм предшествовал христианству, следовательно, прослеживаемые ими связи не являются примером ошибки «следствие раньше причины». Но даже с этой точки зрения, до тех пор, пока связь не будет доказана, большинство предположений подпадают под категорию post hoc, propter hoc.

В работах евангельских христиан часто встречается ошибка cum hoc, propter hoc. Например, приводятся такие рассуждения: проповедуя в ареопаге (Деян. 17:22–31), Павел ошибочно избрал философский подход вместо библейского; впоследствии он признал свою ошибку в Первом послании коринфянам, где написал, что в Коринфе, куда он направился после Афин, рассудил быть незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого (1 Кор. 2:2). Подобное толкование не только искажает смысл проповеди Павла и замысел Луки, но и связывает информацию из двух отдельных источников и необоснованно устанавливает причинно–следственную связь: якобы, потерпев поражение в Афинах, Павел принял решение держаться своей изначальной стратегии. Между этими событиями действительно есть географическая и временная связь (Павел на самом деле отправился из Афин сразу в Коринф), но нет ни одного намека на причинно–следственную связь.

3. Ошибочный анализ мотивов

Наиболее полно этот вид ошибок описал опять же Фишер[203]. Ошибки мотивационного анализа можно считать подвидом причинных ошибок: «Объяснение мотивами можно рассматривать как особый вид причинного объяснения, в котором следствием является обдуманное действие, а причиной — породившая его мысль. Или же, если не прибегать к понятию причинности, такое объяснение можно представить как утверждение о закономерности поведения»[204].

Я не буду перечислять множество этих ошибок. Все они объясняют исторические события как результат личного выбора и личных предпочтений. В худшем случае они являются попыткой психоанализа одного или нескольких участников события в прошлом, которых опросить уже нельзя и о которых мы знаем лишь из обрывочных сведениях о самом событии.

Чаще всего ошибки при анализе мотивов сегодня совершают библеисты, осуществляющие критику редакций Нового Завета. Считается, что у каждого нового редакционного изменения должна быть причина, и на поиск этих причин затрачивается огромная творческая энергия. Опровергнуть результаты такого исследования труднее всего, но если не брать случаи, когда сам текст дает достаточные сведения для ответа на поставленный вопрос, то, как правило, найденные причины редакции — лишь спекулятивные догадки исследователя. Например, поскольку Роберт Гандри считает, что история рождения Иисуса в Евангелии от Матфея была написана под влиянием истории в Евангелии от Луки, ему приходится объяснять каждое изменение. Волхвы поклоняются Иисусу в доме (2:11–12), а не в хлеву, потому что хлев является «неподходящим местом для того, чтобы достопочтенные волхвы [несмотря на то, что Гандри не верит в их историчность] поднесли царю свои дорогие приношения»[205]. Иными словами, Гандри просто утверждает, что Матфей заменил «хлев» на «дом» из богословских соображений. Понятно, что Гандри не телепат и не может читать мысли Матфея, он может делать свои выводы только на основании самого текста евангелия. Однако он, опираясь лишь на определенную критическую теорию, берется разъяснять ход мыслей и мотивы Матфея, побудившие его внести это предполагаемое изменение, а также буквально тысячи других изменений. Я не готов принять результаты подобного исследования[206].

4. Понятийная параллеломания

Это аналог лексической параллеломании, которую я рассматривал, когда говорил об ошибках, совершаемых при толковании слов. Мойзес Силва приводит некоторые примеры из книги Эдит Гамильтон о греческой культуре[207]. Она описывает трагедию Софокла словами: «Вот, иду… исполнить волю Твою» (Евр. 10:7; Пс. 40:6–8), а слова в Еф. 6:12 («ибо борьба наша не против плоти и крови»), по ее мнению, являются иллюстрацией того, что самые ожесточенные конфликты — это те, в которых «одна сторона истины отстаивается за счет подавления другой»[208].

Понятийная параллеломания особо притягательна для специалистов в определенной сфере знаний (психологии, социологии, некоторых областях истории, философии, образования), чье знание Писания находится на уровне хорошей воскресной школы. Многие из этих людей являются глубоко верующими христианами, стремящимися сделать Библию актуальной для своей дисциплины. Но они дают завышенную оценку своим знаниям Писания и порой утверждают откровенную глупость.