Энциклопедия йоги

I. СУЩНОСТЬ ЙОГИ

Йога представляет собой поразительно многогранное явление, и посему трудно поддающееся определению, поскольку для каждого утверждения здесь найдутся исключения. И тем не менее, что оказывается общим для всех ветвей и школ йоги, так это их занятость состоянием бытия, иначе сознания, представляющимся воистину необычным. Одно древнее сочинение по йоге, Йога-бхашья Вьясы (1.1), передает само существо подобного устремления следующим выражением: «Йога есть экстаз»[25].

В данном санскритском тексте словом, переведенным как «экстаз», является самадхи. Определение Вьясы породило среди его комментаторов и современных ученых нескончаемые споры, ибо как может самадхи, на чем тот настаивает, быть неизменным свойством сознания (читта), когда само сознание постоянно изменяется. Мы способны понять это определение лишь в том случае, если свяжем его с представлением о том, что трансцендентное Я, пуру ша, вечно пребывает в состоянии экстаза, и что подобное состояние всегда остается одним и тем же, независимо от смены настроения и свойств человеческого ума [26]. В таком случае употребление Вьясой понятия самадхи в данном контексте очевид ным образом согласуется с тем экстатическим состоянием, которое является отличительным признаком йогической стези.

Понятие самадхи имеет первостепенное значение в йоге и будет беспрестанно встречаться в данной книге. Поэтому кажется уместным истолковать его подробно с самого начала. Санскрит — язык, на котором написано большинство трудов по йоге, — особенно подходит для обсуждения философских и психологических предметов. Он позволяет точно выразить все оттенки мысли, что на ином языке часто требует привлечения нескольких слов. Например, слово самадхи состоит из предлогов сам (схожего с греческим син и а[27], с последующим глагольным корнем дха («размещать, устанавливать») в его измененной форме дхи. Буквальное значение термина поэтому следующее: «размещение, установление вместе».

Что здесь составляется, или соединяется, так это сознающий субъект и его мыслимый объект или объекты. Самадхи оказывается одновременно и техникой, средством объединения сознания, и итоговым состоянием экстатического единения с объектом созерцания. Христианские мистики говорят о таком состоянии, как о «мистическом единении» (unio mystica). Как заметил всемирно известный историк религии Мирче Элиаде, самадхи в действительности скорее является «инстазом», нежели «экстазом» [28]. Греческого происхождения слово «экстаз» означает пребывание (стазис) вне (экс) обычного я, тогда как самадхи говорит о нахождении (стазис) внутри (эн) Я, трансцендентной Сущности личности. Но оба эти толкования верны, поскольку мы можем пребывать в Я как Я (атман или пуруши), лишь когда преодолеваем, трансцендируем эго(ис)тичное «я» (аханкара). В таком случае йога представляет собой технику экстаза, иначе самопреодоления. Как подобное экстатическое состояние истолковывается и что за средства используются для его обретения, все это разнится, как мы с вами увидим, от школы к школе.

Санскритский термин йога чаще всего истолковывается как «союз» индивидуального «я» (джива-атман) с высшим Я (парама-атман) [29]. Такое четкое определение принято в веданте, главенствующем направлении индийской философии, которое также в огромной степени оказало влияние на большинство йогических школ. Собственно веданта уходит корнями к древним эзотерическим писаниям, известным как Упанишады, которые сначала учили «внутреннему ритуалу» медитации на единой основе всего сущего и растворения в нем [30]. Однако контуры недуалистичной метафизики проглядывают в архаичных гимнах Вед (см. схему в пятой главе, представляющую священную литературу индуизма).

Согласно веданте индивидуальное «я» оказывается отчужденным своей трансцендентной основы, высшего Я (парама-атман), иначе Абсолюта (брахман). Понимание этого отчуждения меняется в зависимости от школы. Некоторые школы рассматривают ограниченное «я» вместе с эмпирической вселенной всего лишь как иллюзию или наложение[31] на Реальность; Другие считают его совершенно реальным, но мучаемым (духкха) своим разрывом с конечной Реальностью. Вследствие такого различного понимания истинного бытийного статуса индивидуального «я» имеется также множество толкований самой природы его воссоединения с трансцендентной Реальностью. Некоторые школы мысли даже отрицают, что подобное воссоединение возможно, поскольку мы никогда не отделены от Основы, и наше открытие данного обстоятельства больше предстает как своего рода припоминание нашего извечного статуса — неизбывно благого трансцендентного Я.

Хоть понятие союза имеет определенный смысл в рамках традиции веданты, оно не показательно для всех видов йоги. Это верно в отношении наиболее ранних (до-классических) школ йоги и также уместно для позднейших (после-классических) школ йоги, которые присоединяются к тому или иному типу философии недуалистичной веданты. Однако метафора союза, (со)единения не во всем согласуется с системой классической йоги, как это было определено Патанджали во втором веке до н. э. В Йога-сутре Патанджали, основополагающем тексте классической йоги, нет никакого упоминания о союзе с запредельной Реальностью как конечной цели йогических усилий. В случае дуалистичной метафизики самого Патанджали, который четко разграничивает трансцендентное Я и природу (пракрити), подобное не имело бы никакого смысла.

Один из афоризмов Патанджали (2.44) просто ссылается на вхождение в «соприкосновение» (сампрайога) с одним из «желанных божеств» (ишта-дэвата) вследствие усиленного самообучения. Это желанное божество есть не сам Абсолют, а лишь некое божество индийского пантеона, подобно Шиве, Вишну, Кришне, или богиням Дурге и Кали [32]. Йогин, иными словами, может иметь перед глазами видение своего принятого представления трансцендентной Реальности, точно так же, как благочестивый христианин может иметь воображаемую встречу со своим любимым святым заступником. Ничего более этот афоризм не содержит.

Патанджали (Йога-сутра, 1.2) определяет йогу просто как «прекращение деятельности сознания» (читта-вритти-ниродха). Иными словами, йога — это обращение внимания на предмет созерцания, исключая из поля зрения все остальное. В конечном счете внимание должно быть сосредоточено на трансцендентном Я и слито с ним. Это не просто предотвращение появления у вас мыслей, а сосредото ченность всего тела, когда становится покойным целиком ваше существо. Как видно из прочтения Йога-сутры, понятия читта и вритти являются частью специального словаря Патанджали и поэтому имеют совершенно однозначный смысл. Мы, например, находим, что сам процесс прекращения, ограничения идет значительно дальше словесной деятельности ума, поскольку в итоге полностью обусловленная человеческая личность должна быть приведена в состояние уравновешенности и ясности. Мы можем вполне оценить трудность подобного предприятия, когда попытаемся остановить поток наших собственных мыслей хотя бы на полминуты.

Патанджали разъясняет, что по завершении такой психомыслительной остановки внезапно появляется трансцендентный Свидетель-Сознание. Этот Свидетель-Сознание, иначе «Зритель» (драштри), есть чистое Сознание (чит), которое вечно скрывается за пологом чувств и ума, непрестанно воспринимая все содержимое сознания. Все школы индуизма согласны с тем, что конечная Реальность является состоянием не бездвижного оцепенения, а сверхсознания.

Такое допущение не просто умозрительное заключение, но основывается на действительном опыте многих тысяч последователей йоги, и их великое открытие согласуется со свидетельствами мистиков с других концов света. Неизменной Сущностью, или Духом, является Сущее-Сознание. Все остальное, согласно философии Патанджали, предстает бесчувственной материей, которая относится к миру Природы — противоположному полюсу по отношению к Свидетелю-Сознанию.

Классическая йога придерживается строгого дуализма между Духом (пуруша) и материей (пракрити), что напоминает позицию гностицизма — эзотерического направления, которое соперничало с христианством и процветало в Средиземноморье примерно в то же время, когда Патанджали составил свои афоризмы, предложения-сутры. Вследствие такого безоговорочного дуализма царь Бходжа в одиннадцатом веке, написавший комментарий на Йога-сутру, мог предположить, что йога действительно означает вийогу, иначе «разделение»: основная техника классической йоги, обосновывал Бходжа, состоит в «различении» (вивека) йогином трансцендентного Я и «не-я» (анатман), который являет собой всю психофизическую личность, принадлежащую материальному миру.

После уяснения этого архиважного различия между Духом и умом, йогин затем старается шаг за шагом отделить себя от того, что он признал несоставляющим его сущностную природу, а именно, полностью отделить себя от связки плоть-ум. Такое постепенное отделение от феноменальной, эмпирической действительности завершается, когда йогин открывает свою подлинную Личность — трансцендентного Свидетеля-Сознание.

Любопытно, что подобная процедура присуща даже недвойственным школам йоги и веданты, где она известна как «отрицание» (апавада). Это метод нети-нети («не [это], не [это]»), придуманный мудрецами, чьи новаторские учения записаны в старинных Упанишадах[33].

Данный способ состоит в нарастающем отвращении внимания от различных сторон психофизического существования, что ведет к постепенному разрушению ложного чувства отождествления с частным проявлением тела-ума-эго. Такой подход ярко изображен в Нирвана-шаткам, широко известной поучительной поэме, приписываемой Шанкаре, который жил в конце восьмого века н. э. и который повсеместно признан величайшим авторитетом в недвойственной веданте:

Ом. Аз не семь разум, интуиция (буддхи), эготизм (аханкара), либо память. Я также не слух, не вкус, не обоняние либо зрение; как и не эфир, и не земля; огонь либо воздух. Аз есмь Шива в виде Сознания-Блаженства. Аз есмь Шива (стих I).

Здесь представлен via negativa индуистской духовности. Вместе с тем он даст достойный пример иного и нередко дополнительного способа, рекомендованного знатоками веданты: вместо того чтобы «запамятовать» себя, йогин или йогини предполагает исконную свою тождественность с трансцендентным Сущим-Сознанием. Поэтому он или она утверждает «Аз есмь Брахман» (ахам брахмаасми, пишется как ахам брахмасми), либо, как в приведенном выше тексте: «Аз есмь Шива» (шиво'хам). Шива предстает здесь не как личное божество, но самим Абсолютом. Такая утвердительная процедура превозносится в Теджо-бинду-упанишаде (3.1–4.3), где бог Шива сам до некоторой степени наставляет мудреца Кумару в высочайшем духовном познании. Ниже приведен отрывок из исступленного исповедального наставления:

Аз есмь высший Абсолют. Аз есмь высшее Блаженство. Аз есмь воплощение единственного Знания. Я единствен и запределен. (3.1)

Аз есмь воплощение единственного покоя. Я сотворен из единственного Сознания (чит). Аз есмь воплощение единственной вечности. Я предвечен. (3.2) Я воплощение единственного Сущего (саттва). После оставления Я Аз есмь. Аз есмь сущность Того, что лишено всего. Я сотворен из пространства Сознания. (3.3)

Аз есмь воплощение единственного «Четвертого» (турия) [34]. Аз есмь единственная [Реальность], запредельная Четвертому. Аз есмь всегда воплощение Сознания (чайтанья). (3.4)

Мы можем допустить, что Шанкара сочинил цитированную выше Нирвана-ша т кам в исступленном или просветленном состоянии. Он не находился в «измененном» состоянии сознания, как и не держал лишь благочестивую речь. Он также не был просто погружен в состояние внеобразного экстаза (нир викальпа-самадхи), ибо в таком состоянии невозможно никакое тело-сознание, а значит, и речь. Скорее всего, он говорил как то единственное Сущее-Сознание. Его просветление было не мгновенной вспышкой, а постоянным устойчивым достижением [трансцендентного]. Он говорил как просветленный или освобожденный подвижник, достигший высшей ступени самопреодоления.

Освобождение (мукти, мокша) есть непрерывное экстатическое наслаждение трансцендентного Я. Оно является raison d'etre всякой подлинной йоги. Техника йоги проявляет себя в своей собственной трансценденции. Ибо освобождение — это не приемы, а способ бытия в мире, не будучи им. После взбирания на самый верх лестницы йоги, совершивший это восхождение йогин отбрасывает лестницу и предается нескончаемой игре Реальности.

II. ЧТО ЗАКЛЮЧЕНО В ИМЕНИ? — ПОНЯТИЕ «ЙОГА»

Наш мир, говорят нам мудрецы Древней Индии, являет собой лишь пленительное сплетение «имени» (нома) и «формы» (рут). В этом они предвосхитили современную философию. Реальность является континуумом, который мы сами разделяем на множество различных феноменов, и делаем это посредством языка. Наше наименование вещей некоторым образом творит их. Наши слова делают материальной, иначе «овеществляют», действительность. Большей частью это имеет практическую пользу, когда мы желаем отыскать свое место в нашем довольно сложно устроенном мире. Однако это способно также оказаться и помехой, поскольку наши слова могут возводить преграды, которые затрудняют понимание и заглушают любовь. И все же, пока мы помним, что слова не тождественны действительности, которую они предназначены выражать, они могут быть нам полезны.

Поэтому вполне уместным кажется начата данный раздел с исследования смысла слова йога. В своем прикладном значении йога относится к тому огромному корпусу духовных ценностей, установок, предписаний и приемов, которые вырабатывались в Индии на протяжении по меньшей мере пяти тысячелетий и которые можно рассматривать как истинную основу древнеиндийской цивилизации. Так что йога предстает исходным названием различных индийских способов экстатического самопреодоления, или методологического преображения сознания, пробивающегося к освобождению из оболочки эго(ис)тичной личности. Это психодуховная техника, сугубо свойственная великой индийской цивилизации.

В расширенном толковании слово йога также прикладывается к тем традициям, которые непосредственно либо косвенно были вдохновлены индийскими истоками. наподобие тибетской йоги (=буддизм ваджраяны), японской йоги (=дзэн) и китайской йоги =чань). Однако в определенной степени неправомерно говорить об иудейской йоге, христианской йоге или египетской йоге, если только само слово йога не служит здесь непосредственной заменой понятия «мистицизм» или «духовность». Как иудейский, так и христианский мистицизм возникли вполне независимо от индийских духовных исканий, и лишь в нынешнем веке были предприняты некоторые попытки использовать йогические идеи и практические подходы в рамках иудейско-христианской традиции [35]. Хотя между ведийской духовностью и египетскими религиозными верованиями, практиками и символами прослеживаются любопытные параллели, египетская духовность несет на себе самобытный отпечаток гения населявших долину Нила народов.

В более ограниченном смысле понятие йога означает систему классической йоги, как она была преподана Патанджали в раннюю послехристианскую эпоху. Она причисляется к шести великим традициям, или «воззрениям» (даршана), индуизма. Другими пятью ортодоксальными традициями являются ньяя, вайшешика, санкхья, миманса и веданта. Связь традиции йоги с этими системами рассматривается в третьей главе.

Следует также отметить, что порой слово йога применяется в санскритских писаниях для обозначения конкретной цели йоги. Поэтому в Майтраяния-упанишаде (6.28), дохристианском тексте, данное понятие относится к достижению запредельного Я. В Таттва-вайшаради (3.9) и в Амрита-нада-бинду-упанишаде (23) слово йога используется для обозначения временного состояния экстаза (самадхи). В некоторых редких местах, как в случае с Махабхаратой (12.203.30), к данному понятию прибегают еще для указания последователя традиции йоги. Данное слово, подобно родственному понятию яуга, может также относиться к стороннику традиций ньяя и вайшешика.

Термин йога часто употребляется в санскритской литературе. Он уже используется по-разному в древней Ригведе, которая для благочестивого индийца оказывается тем, чем Ветхий Завет явля ется для христианина. Ригвед а — сборник старинных гимнов, некоторые из которых были, по всей видимости, составлены в четвертом и пятом тысячелетии до н. э. Слово йога этимологически происходит от глагольного корня юдж, означающего «со- или запрягать», и может заключать в себе много дополнительных значений, таких как «союз», «счастливое сочетание созвездий», «грамматическое правило», «усилие», «занятие», «дело», «упряжка», «средство», «прием», «волшебство», «совокупность», «сумма», и т. д. Оно родственно английскому yoke, греческому zugos, латинскому iugum, русскому иго, испанскому yugo и шведскому ок.

Как упоминалось выше, в Йога-бхашье (1.1), самом древнем развернутом комментарии на Йога-сутру, Вьяса предлагает формулу «Йога равняется экстазу». Таким образом, он точно указывает, какого рода «обуздание» здесь подразумевается — а именно, подведение внимания, или сознания, к достижению экстатического состояния (самадхи), при котором, по меньшей мере, временно преодолевается механизм действия, механика нашего ума.

В девятом веке н. э. Вачаспати Мишра составил научный под-комментарий на сутры Патанджали, который он назвал Таттва-вайшаради («Искусность в истине»). В начале своего труда Вачаспати Мишра замечает, что понятие йога следует выводить от корня юджа (в смысле «сосредоточения»), а не от юдж (в смысле «сопряжения»). Возможно, сделать подобное замечание его побудило то, что, как мы видели, в недуалистичной традиции веданты понятие йога часто истолковывается как союз (самйога) между индивидуальным «я» и трансцендентным Я. Такое определение неприменимо в полном смысле к классической йоге, которая является дуалистичной, проводя, как она это делает, различие между трансцендентным Я и многообразной Природой.

В Махабхарате (14.43.24) отличительной чертой йоги является, как говорится, ее «активность» (правритти), что напоминает одно из определений, данных в Бхагавадгите (2.50), индуистском эквиваленте Нового Завета, согласно которому «Йога — это в деяньях искусность» (йогах кармасу каушалам). Это означает, что йогины или йогини осуществляют им отведенную работу и выполняют свои обязательства без ожидания какой-либо награды. Этот подход подробнее описывается во второй главе.

Бхагавадгита (2.48) также определяет йогу как «ровность» (саматва). Данное санскритское слово саматва буквально означает «сходство» или «безразличие» и имеет всякого рода оттенки, включая «равновесие» и «согласие». По существу, это позиция бесстрастного взгляда на жизнь, неколебимость при всех ее взлетах и падениях.

Так что йога предстает словом, которое приложимо ко многим вещам, и когда мы читаем йогические тексты, неплохо было бы помнить о такой его изменчивости.

III. УРОВНИ САМОПРЕОДОЛЕНИЯ — ПРАКТИКУЮЩИЙ (ЙОГИН ИЛИ ИОГИНИ)

Слово йогин (именительный падеж: йоги) является производным от того же самого глагольного корня, что и йога, то есть юдж, и обозначает практикующего йогу — новичка, подготовленного учащегося, или даже полностью осуществившегося подвижника, который обрел Бого-или Самопознание.

Женщина, практикующая йогу, именуется йогини. Этим словом также обозначают женщину — участницу ритуального соития майтхуна) в некоторых школах тантры, о чем будет поведано в семнадцатой главе. Термин йогини также может относиться к одной из шестидесяти четырех богинь, в частности, связанных с тантрой, которые рассматриваются проявлениями универсальной творческой энергии (шакти). Культ шестидесяти четырех йогини восходит к шестому или седьмому веку нашей эры [36].

Слово йогин обычно свободно прикладывается ко всем духовным подвижникам, но иногда делается различие, например, между йогином и санньясином («отшельником»), или между йогином (как практикующим конкретную дисциплину) и джнянином («гностиком»), который не придерживается какой-либо идеологии или метода, а живет, основываясь на приходящем спонтанно духовном понимании, или интуиции. Например, в Мандукья-карике (3.9), влиятельном труде адвайта-веданты, мы находим следующие строки:

Свободная от связей йога (аспарша-йога; букв, йога неосязаемого) [недвойственности] трудна для осуществления всеми йогинами. Йогины пугаются ее, испытывая страх в [том, что действительно является сущностью] бесстрашия.

Здесь автор Гаудапада, который был учителем Шанкары, проводит различие между йогинами и теми, кто познал неосязаемую, недвойственную Реальность, то есть джнянинами. Само различие иногда бывает своеобразным, поскольку среди последователей йоги имеются также познавшие себя адепты. Но в таком случае, что несет в себе само имя? Гаудапада просто хотел утвердить превосходство джнянинов, свободных от себя и от страха, над теми, кто с волнением жаждет познать Бога, не понимая, что сам их поиск оказывается для них камнем преткновения. Ибо покуда есть цель, будет и страждущий — и поэтому эго(ис)тичная личность втянута в состояние непросветленности.

Духовное созревание, возмужание йогина мыслится как ряд раздельных ступеней или стадий (бхуми). В третьей главе Дживан-мукти-вивека («Различение в отношении прижизненного освобождения»), средневековый ученый и практик йоги Видьяранья говорит о двух видах йогинов: тех, кто преодолел «я», и тех, кто этого не сделал — простая и действенная классификация. Знаменитый философ веданты Виджняна Бхикшу, живший в шестнадцатом веке, в своем труде Йога-сара-санграха («Краткое изложение существа йога») различает следующие степени:

1) арурукшу — тот, кто жаждет духовной жизни;

2) юнджана — тот, кто действительно практикует;

3) йога-арудха — тот, кто овладел йогой; именуемый также юкта («впряженный») или стхита-праджня («со стойкой мудростью»).

Бхагавадгита, безусловно, самый известный труд по йоге, характеризует соискателя (арурукшу и юнджана) и знатока (йога-арудха) такими словами:

Устремляясь к вершине йоги,/человек видит в действии срелство^но кто к ней совершил восхожденье,/недеяньем (шама) себя очищает. (6.3)

Ведь кто к действиям не привязан,/кто к предметам чувств равнодушен,/кто от помыслов всех отрешился/тот взошел на вершину йоги. (6.4) Когда мысли поток, обуздан/пребывает лишь в Атмане, Партха/когда муж успокоил желанья — /он тогда именуется «йогин» (юкта).[37] (6.18)

Совершенный йогин «стойкой мудрости» — стхита-праджня — так описывается в Бхагавадгите (2.56):

Неколеблемый сердцем в страданьях/в удовольствиях не вожделея./кто без страсти, без гнева, без страха — /вот молчальник, чье знание стойко (стхита-дхи).

В литературе широкого духовного движения средневековой Индии, известного как тантра, иначе тантризм, проводится различие между «взыскуюшим соискателем» (садхака) и «совершенным» (сиддха) — или знатоком, адептом, кто достиг освобождения или совершенства (сиддхи), вершины «пути к (само)осуществлению». Другие разделения применяются как в Пуранах (популярных квазирелигиозных энциклопедиях), Агамах и Самхитах (трудах энциклопедического плана различных школ), так и в сочинениях хатха-йоги — «натужной» йоги физической дисциплины. К тому же, великие религиозные традиции джайнизма и буддизма, неразрывно связанные с йогой и способствовавшие ее становлению, также располагают собственной классификацией уровней духовного развития.

Любопытное четверичное деление мы находим в Йога-бхашье (3.51). Легендарный автор Вьяса проводит следующие разграничения:

1) пратхама-кальпика — новичок на первой ступени[38];

2) мадху-бхумика — «тот, кто находится на сладостной [доck. "мед"] ступени»;

Я праджня-джйотис — «тот, кто наделен светом (джйотис) мудрости»;

4) атикранта-бхавания — «тот, кто готов преодолеть [обусловленное существование]».

Вьяса (Йога-бхашья 3.51) проливает некоторый свет на эти четыре ступени духовного подвижничества Он разъясняет:

На первой находится практикующий (абхьясин), для которого свет тишь занимается. На второй — обладающий «несущей истину» запредельной мудростью. Третьей соответствует тог, кто подчинил себе (перво)элементы и органы чувств и кто овладел способами сохранения всего, что уже им взращено и что еще предстоит выпестовать… Тогда как на четвертой тот, кто, миновав могущее быть им взращенным, своей единственной целью ставит растворение (пратисарга) ума [в первопричине Природы, после чего Я воссияет во всей своей изначальной чистоте].

Последняя ступень трансценденции ведет непосредственно к достижению высшей цели классической йоги — «обособлению» (кайвалъя), в смысле осуществления, актуализации запредельного Я (пуруша) — вечной Сущности человеческого бытия, находящейся вне пределов всегда изменчивого измерения космоса. Кайвалья — это высшая ступень духовного совершенства и средоточие жизни йоги-на, который следует по пути, преподанном Патанджали.

В своей Йога-бхашье (1.20) Вьяса также разъясняет, что существует девять классов йогинов в зависимости от степени (самвега) их устремленности, которая может быть мягкой, средней и интенсивной. Вачаспати Мишра поясняет, что степень устремленности зависит как от ранее приобретенных подсознательных впечатлений (васана), так и от невидимых (кармических) влияний, именуемых адришта (досл.: «незримые»). Иными словами, наша вовлеченность в йогическую практику не является в целом только лишь сознательным решением. Глубина нашей приверженности Богу, или трансцендентному Я, не является предметом нашей воли, а предопределена нашим кармическим прошлым. Наши действия и намерения в прошлых жизнях обусловливают наше будущее состояние бытия (то есть наше генетическое содержимое, социальное окружение и тем самым до некоторой степени нашу психосоциальную личность). Это объясняет, почему иногда наши лучшие намерения на духовном поприще терпят неудачу, особенно в начале нашей практики, и почему нам следует упорствовать в самодисциплине.

Частым синонимом слова йогин является йога-вид, что означает «знаток йоги», и данное слово широко используется, особенно в литературе по хатха-йоге. Преуспевшего практика порой именуют юкта, иначе «запряженный», тогда как новичка называют при случае йога-юдж — «присоединившийся к йоге». Совершенного йогина часто величают «царем йоги» (йога-радж) и «господином иогинов» (йога-индра, пишется йогендра).

Слово «йог» современного происхождения и относится к западному приверженцу йоги, который прежде всего заинтересован в ее физической стороне — особенно в позах (асаны), нежели в йоге как духовной дисциплине Самопознания.

IV. УКАЗУЮЩИЙ СВЕТОЧ — УЧИТЕЛЬ

Как заметил в своем широко известном исследовании по йоге Мирче Элиаде: «Йогу характеризует не только практическая сторона, но также присущая ей система посвящения» [39]. Йога, подобно всем видам эзотеризма, предполагает руководство посвященным — наставника, который обладает личным опытом приобщения к тайнам йогического пути. В идеале он либо она должны достичь конечной цели всех йогических устремлений — просветления (бодха, бодхи) или освобождения (мокша). Поэтому, в отличие от «популярной» йоги, проповедоваемой большим числом западных ее почитателей, исконная йога никогда не была самодеятельностью. «Никто не осваивает йогу самостоятельно», — отмечал Элиаде [40]. Наоборот, подобно всем другим традиционным индийским системам, йога включает в себя и этап ученичества, во время которого наставник делится своими секретами с достойным этого учеником или последователем. И секреты отнюдь не ограничиваются тем родом знания, которое можно выразить словами или запечатлеть в книгах.

Многое из того, что передает учитель (гуру) ученику, подпадает под категорию духовной передачи (санчара). Такая передача, при которой гуру в буквальном смысле снова производит инициацию ученика через передачу «энергии» или «сознания» (что соответствует [крещению] «Духом Святым» в христианском баптизме[41]) является стержнем процесса посвящения в йоге. Так ученик благословляется в своей борьбе по обретению запредельного Я. В итоге прошедшие посвящение йогин или йогини переживают требуемое обращение, иначе «переворот» (паравритти), ключевой в их духовном преображении: он или она приступают к поискам Реальности, или Я, за пределами эго, что является более притягательным по сравнению с многочисленными возможностями мирского опыта. Подобная притягательность заключена в интуиции, присущей неявно Я, которая усиливается по мере практикования йоги.

Посвященческая природа йоги выражается в множестве символов, и наиболее выразительный связан с рождением. В Атхарваведе («Знание Атхарвана»), одной из четырех ведийских Самхит, мы находим следующие строки:

Посвящение состоит в том, что учитель носит в себе ученика так, как мать [вынашивает] дитя в своем чреве. Спустя три дня после церемонии посвящения рождается послушник. (11.5.3)

Схожая архаичная «гинекологическая» метафора используется четыре тысячи лет спустя в буддийской Хеваджра-тантре (2.4.61–62):

Школа, как говорится, является плотью. Монастырь именуется утробой. Через освобождение от привязанности человек оказывается в утробе. Желтое одеяние предстает оболочкой [вокруг плода]. А наставник оказывается его матерью. Приветствие — это головное предлежание [плода] (мастака-анджали). Ученичество предстает мирским опытом человека. А повторение (recitation) мантр является [выражением] Я.

Посредством милости (прасадана или крипа) учителя преданный ученик посвящается в великую «альтернативу» бытия — реальность Духа, иначе запредельного Сущего-Сознания-Блаженства. Поэтому так важно, чтобы учитель был полностью осуществившимся наставником, иначе подвижником, адептом (сиддха). Лишь в этом случае практикующему йогу обеспечен переход через «море феноменального существования» (сансара-сагара). Ибо, как замечает Шива-пурана, если учитель лишь зовется таковым, то равно таким будет и «освобождение», которое тот дарует ученику.

Система инициации учитель/ ученик относится к раннему ведийскому периоду (4500–2500 гг. до н. э.), когда юноша должен был проводить свои юные и отроческие годы в доме учителя священных писаний — хранителя глубочайшей мудрости и самого утонченного знания того времени. Изучение Вед было священной обязанностью всех «дваждырожденных» (двиджа) членов общества — то есть брахманов, или жреческого сословия, кшатриев, или воинского сословия, и вайшьев, или земледельческого сословия. Шудры, или сословие слуг, были исключены из освященной временем традиции, хотя для отдельных, незаурядных личностей порой делались исключения. Ведийская мудрость передавалась изустно, что требовало тщательного запоминания. В обязанность учителя вменялось направлять ученика в его занятиях и постижении премудрости Вед и печься о его благе.

Учащемуся в ответ на наставничество и отцовскую заботу со стороны учителя следовало чтить и слушаться гуру как своего отца и вкладывать побольше сил в учебу (свадхьяя) и работу (сева) по хозяйству в доме учителя. В Шива-самхите (3.13), позднесредневековом тексте хатха-йоги, подобный идеал описан такими словами:

Вне всякого сомнения, гуру является отцом; гуру является матерью; гуру является самим Богом. Так что ему следует служить всем и в делах, и в словах, и в помыслах.

Многое в отношениях между учителем и учеником было строго регламентировано. Ученику вменялось ежедневное проведение обрядов прошения «милостыни» (бхикша) [42] и ритуальных подношений гуру дров для священного огня. Ученику следовало находиться со своим учителем до завершения своего курса обучения. Тех, кто, подобно столь многим западным диаконам, странствовал от учителя к учителю, пренебрежительно называли «воронами в священном месте» (тиртха-кака) [43].

Помимо действительного усвоения священной традиции, первостепенной обязанностью ученика являлось ведение целомудренной жизни (брахма-чарья) — отсюда и обычное наименование ученика брахмачарином. Само слово буквально означает «ведущий жизнь брахмана», то есть ведущий себя в соответствии с правилами, предписанными жрецу (брахма=брахман), или чье поведение подражает состоянию Абсолюта (брахман), который лишен половых различий. Целомудрие (воздержание) считалось обязательным для нравственной жизни и для взращивания жизненной силы (прана) в теле-уме, способствующей концентрации внимания, укреплению памяти и здоровья. Установленное отношение между учителем и учеником известно как система гуру-кула, или «дом учителя». Его обоснование содержится в древней Тайттирия-упанишаде (раздел: Наставления, третья глава, 3), одном из самых ранних текстов подобного рода, где говорится:

Учитель — предшествующий элемент, ученик — последующий элемент, знание — соединение, наставление — средство соединения[44].

Везло тому ученику, который находил учителя, не только сведущего в писаниях, но и постигшего их эзотерический смысл. Отсюда возникло отождествление гуру с авторитетом священных текстов. И писания и учитель стали рассматриваться как источники, имеющие силу откровения и освобождения. Учитель традиционно считается воплощением живой Истины, которая заключена в священных текстах. Древняя ведийская система гуру-кула стала традиционной моделью воспитания в Индии.

Упанишады, эзотерические труды по недвойственной веданте, донесли до нас примеры некоторых наиболее глубоких отношений учитель-ученик, где утверждалось превосходство мудрости и Богопознания, а не просто интеллектуального знания. Просветленный наставник, постигший откровение священных текстов, был во всеоружии, чтобы подготовить других к такому же достижению. Очень трогательными были отношения между могущественным святым Яджнявалкьей (около 1500 г. до н. э.) и его женой Майтрейи. Его наставления запечатлены в Брихад-араньяка-упанишаде (см. 2.4.1 и далее; 4.5.1 и далее). Он был женат на двух женщинах, но если Катьяяни «была наделена лишь знанием, свойственным женщинам» (4.5.1), то Майтрейи жаждала духовного знания, желая познать путь к бессмертию. Прежде чем удалиться от мира, Яджнявалкья позаботился о том. чтобы ознакомить Майтрейи с тайнами упанишадской йоги. Он поведал ей:

Поистине, не ради супруга дорог супруг, но ради Атмана дорог супруг. Поистине, не ради жены дорога жена, но ради Атмана дорога жена. Поистине, не ради сыновей дороги сыновья, но ради Атмана дороги сыновья. Поистине, не ради богатства дорого богатство, но ради Атмана дорого богатство. …Поистине, лишь Атмана следует видеть, следует слышать, о нем следует думать, следует размышлять, о Майтрейи! Поистине, благодаря видению и слышанию Атмана, благодаря мысли о нем и познанию его все становится известно. (2.4.5)

Яджнявалкья долго наставлял Майтрейи, так что в конце концов привел ее в смятение[45], на что мудрец ответствовал:

Поистине, я не говорю смущающего, о Майтрейи. И этого достаточно, чтобы понять. (2.4.13)

Уже значительно позднее Шива-самхита (3.11) подтверждает:

Лишь знание, идущее из уст учителя, действенно: иначе оно бесплодно, слабо и причиняет множество бедствий.

Индуизм выделяет типы учителей, которые в идеале принадлежат к сословию брахманов: гуру («весомый»), ачарь я («наставник» — тот, кто осуществляет церемонию посвящения в ученичество, иначе упанаяна, посредством повязывания жертвенного шнура[46], что носят все «дваждырожденные», и кто также сообщает ученику надлежащие правила поведения, иначе ачара), упадхьяя («воспитатель», который учит за плату некоторым священным знаниям), адхванка («опекун», от слова адхван, означающего «путь» или «путешествие»), прадхьяпака («умудренный наставник», кто может наставлять других учителей), прачарья («старший наставник»), раджа-гуру («царственный учитель») и лока-гуру («мировой учитель») — всем им отведена определенная роль наставников в соответствии с духовным уровнем. Имеется даже общее название для учителей различного рода, а именно правактар, или «рассказчик».

Обретший Богопознание учитель наделяется «божественным знанием» (дивья-джняна), как указывает Йога-шикха-упанишада (5.53). Это знание исходит от просветления и притягивается им. Адвая-тарака-упанишада (16) дает эзотерическое объяснение слова гуру, производя его из слога гу (что означает «мрак») и ру (что означает «рассеиватель»), Следовательно, гуру являет ся тем, кто рассеивает мрак духовного невежества.

Из всех учителей познавшие Бога адепты еще сегодня занимают особое место в индийском обществе, поскольку они одни способны посвятить духовного искателя в высшее «знание Абсолюта» (брахма-видья). Они одни являются садгуру — «учителями Действительного», или «истинными учителями». В данном случае санскритское слово cam (измененное в сад по причинам благозвучия) означает сразу и действительный» и «истинный». Эти учителя превозносятся как могущественные проводники блага, наделители милости. Как утверждает Шива-самхита: «Посредством милости учителя достигается все благое для человека». И Йога-прадипика (4.9) подтверждает, что без подлинного сострадания (каруна) учителя трудно обрести состояние трансцендентной спонтанности, запредельной естественности (сахаджа).

Ввиду своего духовного познания гуру считается воплощением (виграха) самого Божественного. «Гуру один является воплощением Хари [=Вишну]», заявляет Брахма-вадья-упанишада (31). Учитель — это вовсе не некое определенное божество, а всеобъемлющее Божественное, отсюда и название Хари. Подобное «обожествление» богопознавшего наставника не следует неверно истолковывать. Он либо она не являются Богом в некоем особом смысле, но скорее предстают единосущными с трансцендентной Реальностью. Иными словами, он либо она отвергли неверное отождествление обычного индивидуума с конкретным выражением тела-ума и пребывают чисто как трансцендентная Личность, удостоверяющая все существа и вещи. В действительно просветленном существе нет и следа индивидуальности, ибо эго там замещено Я. Тело-ум и индивидуум продолжают отмеренный им срок, но просветленное существо больше не подвластно присущим ему или ей неосознанным, машинальным действиям. Непросветленное существо, напротив, верит, что он либо она является конкретной «целостностью», или индивидуальным сознанием, каким-то образом пребывающем в теле и связанным с особым личностным комплексом, возможно даже управляемым им. Это пагубная иллюзия развеивается словно дым в момент просветления.

В Кула-артва-тантре бог Шива, обращаясь к своей божественной супруге Дэви, говорит следующее об осуществившихся наставниках в противоположность обычным учителям:

Есть много гуру подобно светильникам в доме, но трудно, о Дэви, отыскать гуру, который освещает все подобно солнцу. (13.104) Есть много гуру, что сведущи [в запечатленном] в Ведах [священном знании] и [в текстах] Шастр, но трудно, о Дэви, отыскать гуру, что достиг высшей Истины. (13.105) Есть много гуру на Земле, дающих то, что отлично от Я, но трудно, о Дэви, отыскать во всех мирах гуру, что открывает Я. (13. 106) Много есть гуру, что лишают ученика его богатства, но редок гуру, что отводит бедствия от ученика. (13.108) Тот истинный гуру, при общении с которым притекает высшее Блаженство (ананда). Толковый человек должен выбрать такого своим гуру, и больше никого. (13. 110).

В той же самой главе Кула-арнава-тантра (13.126 и дальше) также повествует о шести типах гуру, которые определяются согласно их предназначению:

1) прерака — «подгоняющий», кто пробуждает любопытство в будущем последователе, подводя его к посвящению (также именуемый чодака в Брахма-видья-упанишаде 51);

2) сучака — «указующий», кто выделяет тот вид духовной дисциплины (садхана), которой соответствует посвящаемый;

3) вачака — «толкующий», кто разъясняет духовный процесс и его цель;

4) даршака — «показывающий», кто знакомит с подробностями самого процесса;

5) шикшака — «учитель», кто наставляет в данной духовной дисциплине;

6) бодхака — «просвещающий», то, согласно тексту, «зажигает в ученике светильник умственного и духовного знания».

Существует много иных видов гуру в соответствии с их предназначением, и в своем переводе Кула-арнава-тантры специалист по йоге М. П. Пандит упоминает не менее двенадцати [47]. Но всегда есть познавший Бога наставник, которого в текстах йоги ставят выше всех.

Дакшинамурти-стотра («Гимн в честь Дакшинамурти» [48]), по всей видимости, является подлинным произведением Шанкары, великого последователя адвайта-веданты. Гимн, отражающий религиозную сторону этого исполина мысли, обращен к Дакшинамурти в образе учителя

Шанкары. Дакшинамурти («Обращенный к югу») — это одно из имен бога Шивы. Такое занятное имя традиционно объясняется преданием о том, что Шива всегда сидел лицом на юг, когда обучал наставников прошлого (которые соответственно смотрели на север). Как сообщает нам искусствовед Стелла Крамриш (Kramrisch), на юге в индийских храмах почитателей и Шивы и Вишну иконографическое изображение Дакшинамурти клалось в раку на северной стене главного святилища [49].

Любопытно, что слово дакшина имеет двойное значение — «юг» и «дар». Поэтому, имя также указывает на дар у Дакшинамурти эзотерического знания или конечного гносиса. В этой поэтической молитве выражен традиционный идеал осознания (и почитания) в богопознавшем наставнике самого Божественного.

Кто взирает на вселенную, что предстает как нечто внешнее через [действие] иллюзии (майя), как содержащаяся в самой себе, совсем как во сне, и кто свидетельствует свое собственное неизменное Я в момент пробуждения — ради Него,

благословенного Дакшинамурти, в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (1)

Кто, подобно великому йогину или чудотворцу, по своей собственной воле вызывает эту вселенную, которая в действительности внеобразна подобно зародышу в семени, но затем приобретает очертания вследствие иллюзии, разделяется вследствие различия пространства и времени — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (2)

Чье проявление, являющееся по существу Реальностью (сат), предстает как предмет, относящийся к нереальности (асат), кто непосредственно просвещает тех, которые обратились помыслами к таким ведийским речениям как «То ты еси» (тат твам аси), и через непосредственное восприятие кого нет возврата в море [обусловленного] существования — ради Него, благословенного Дакши намурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (3)

Чья мудрость пульсирует вовне, [передаваемая] через глаза и другие врата чувств, подобно яркому свету огромного светильника, укрытого в чреве склепа с различными отверстиями — Он ведом мне по тому, как его свет озаряет всю эту вселенную. Ради него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (4)

Кто разрушает великое заблуждение (вьямоха), вызванное действием силы иллюзии (майя), тех, что полагают себя плотью, либо жизненной силой (прана), либо чувствами, либо изменчивым умом, либо пустотой, либо вследствие заблуждения не колеблясь именуют себя женщиной, мужем, ребенком, слепым или глупым — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя [свершается] сие поклонение. (5)

Муж (пуман) [50], кто по удалению чувств, что схоже с затмением солнца либо луны, погружается в глубокий сон и посему становится чистым Бытием, но кто из-за покрова иллюзии по пробуждении помнит [одно], что спал — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (6)

Кто через благосклонное положение рук (мудра) открывает Своим почитателям Его собственную Самость, которая внутренне проявляется как Я, прошлое и нынешнее, во всех состояниях сознания наподобие детского или пробужденного — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (7)

Муж (пуруша) [51], что захвачен иллюзией, видит во сне или в состоянии бодрствования вселенную, разделенную отношением на обладателя и обладаемого, либо учителя и ученика, либо отца и сына, и т. д. — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (8)

Чей восьмеричный облик — земля, вода, огонь, воздух, эфир, солнце, луна и человек — проявляется как эта вселенная, состоящая из того, что движется и неподвижно, и нет совершенно ничего, что по размышлении является иным, чем Всевышний — ради Него, благословенного Дакшинамурти в образе [моего] благословенного учителя, [свершается] сие поклонение. (9)

Поскольку «Все-Сущность» (сарва-атматва) [52] была засвидетельствована в этом гимне, то внимая ему, размышляя над его смыслом и созерцая оный, и произнося его всякий наряду с «господством» (ишваратва), что связано с величественностью Все-Сущности, постигнет и полное «владычество» (айшварья), предстающее восьмеричным [в виде великих волшебных сил] [53]. (10)

Я преклоняюсь перед богом Дакшинамурти, Господом, учителем трех миров, кто умело (дакша) [54] удаляет страдание смерти и рождения и кто, восседая на земле вблизи смоковницы, скоро наделяет мудростью весь сонм мудрецов. (11)

Поразительно! Ученики под смоковницей стары. Учитель же молод. Молчание учителя и есть то наставление, что рассеяло сомнения учеников. (12)

Ом. Почтение [потаенному] смыслу пранавы [55]. Почтение Дакшинамурти, невозмутимому и незагрязненному, самому воплощению чистой мудрости. (13)

Почтение Дакшинамурти, сокровищнице всего учения, учителю всех миров и врачевателю тех, кто поражен обусловленным существованием. (14)

Я поклоняюсь юному Дакшинамурти, Господу наставников, кто передает истину Абсолюта посредством наставления молчанием, кто окружен сонмом зрелых провидцев, отдавшихся [постижению] Абсолюта, чья десница находится в положении дарующего Сознания [56], кто предстает в виде Блаженства, наслаждающегося Я, ликующей речи. (15)

V. ОБУЧЕНИЕ ВНЕ ПРЕДЕЛОВ Я — УЧЕНИК

По традиции, когда человек — в общем случае мужчина — отваживался приступать к духовной жизни, он направлялся к какому-нибудь наставнику йоги «с дровами в руках», надеясь на то, что его примут. Дрова, которые он, согласно обряду, преподносил своему предполагаемому учителю, были внешним выражением его внутренней готовности подчинить себя гуру, быть охваченным пламенем духовной практики. Йога, иначе духовный процесс, всегда сравнивалась с очистительным огнем, который сжигает эго(ис)тичную личность до тех пор, покуда не останется одна Я-Личность. Поэтому лишь неблагоразумные рискнули бы приблизиться к адепту неподготовленными — и несомненно были бы отвергнуты, хотя, возможно, сумев извлечь несколько небесполезных уроков относительно самопреодоления, любви, послушания, непривязанности и смирения.

Как только соискатель предстает перед наставником йоги, тот тщательно исследует его на наличие признаков эмоциональной и духовной зрелости. Эзотерическое знание ни в коем случае не должно быть передано не отвечающему нужным требованиям человеку, чтобы оно не причинило тому вреда либо не было использовано им во вред другим. Духовное ученичество всегда трудное дело и в конечном счете оказывается вопросом жизни и смерти. Как мы можем прочесть в Maxaбxapame (12.302.50):

Трудно пройти тот великий путь премудрых браминов/он для идущего терпеливо [представляется], бык Бхараты/ каким-то ужасным лесом, змей, червей полным/там ущелья безводны, колючие дебри…

Ведь духовный процесс ставит под угрозу само существование эгоистичной личности, которая отчаянно борется за свое выживание. но которую необходимо одолеть с тем, чтобы воссияло трансцендентное Я. Духовная жизнь требует переродиться, что столь же драматично, как и превращение гусеницы в бабочку. Подобное преображение не происходит без больших внутренних жертв, и не все соискатели способны бывают завершить начатый процесс. Некоторые даже теряются по пути, впадая в безумие или смертельно заболевая.

Поскольку духовный путь схож с хождением по краю пропасти, чувствующий ответственность учитель не примет неподготовленного человека в ученики. Он или она скорее используют для этого некоторые традиционные, а также общепринятые критерии подготовленности (адхикара). Тем не менее учитель может решиться взять плохо подготовленного соискателя, если он или она обнаружат в чем духовный потенциал. Такому ученику не следует рассчитывать получить нечто большее, чем экзотерическое знание, пока он или она не избавятся от собственных слабостей посредством усердных занятий и работы.

Знаменателен сам факт, что на хинди слово «ученик» пишется как чхела, что означает также «работающий». Санскритским аналогом здесь служит шишья, что происходит от глагольного корня шас, означающего «наставлять», но также и «наказывать». Тот же самый корень можно отыскать в словах шаса («приказание»), шасака («наставник»), шасана («наставление» или «наказание»), шастра («поучение» или «учебник»), шастрин («ученый»), шиштана («обучение») и шишьята («ученичество»). Двойное значение «наставление» и «наказание» нуждается в пояснении. Современное воспитание делает упор более на поощрение, нежели наказание в качестве стимула для учебы, что, как мы видим, создает свои трудности. Дети сегодня ожидают поощрения, и у них мало уважения к авторитету старших. Раньше воспитатели, однако, были вправе прибегнуть к дисциплинарным мерам, а если необходимо, и к телесному наказанию, чтобы исправить поведение учащегося. Авторитаризм, конечно, всегда чреват злоупотреблениями, но неавторитарное, демократизированное воспитание также ведет к злоупотреблениям — со стороны учащихся. Хотя карательная система воспитания не согласуется с этикой ненасилия, проповедуемой йогой, авторитет и уважение к авторитету старших, очевидно, необходимы в обучении.

Шива-самхита (5.17 и далее) различает четыре типа соискателей, распределяя их согласно уровню присущего им рвения. Слабого (мриду) ученика характеризуют как вялого, глупого, несдержанного, робкого, дурного, несамостоятельного, грубого, невоспитанного и бездеятельного. Такой учащийся подходил лишь для мантра-йоги, состоящей из созерцательного повторения священного слога или предложения, даваемого и освящаемого учителем.

Средний (мадхья) учащийся, который, как сказано, способен практиковать ла(й)я-йогу — путь созерцательного углубления и работы с тонкой энергией, наделен средним кругозором, терпением, стремлением к добродетели, приятной речью и склонностью придерживаться середины во всех начинаниях. Исключительный (адхиматра) учащийся, который подходит для практикования хатха-йоги, должен проявлять следующие свойства: твердое понимание, способность к созерцательному углублению (лайя), уверенность в себе, широту кругозора, мужество, живость, верность, готовность поклоняться стопам учителя (в прямом и переносном смысле слова) и находить удовольствие в практике йоги.

Для неподражаемого (адхиматратама) учащегося, который может практиковать все виды йоги, Шива-самхита перечисляет не менее двадцати одного свойства: огромная энергия, энтузиазм, обаяние, героизм, знание священных текстов, склонность к практике, свобода от иллюзий, аккуратность, твердость, умеренность в еде, самообладание, бесстрашие, чистота, сообразительность, великодушие, способность быть оплотом для всех нуждающихся, одаренность, надежность, вдумчивость, готовность делать все, что требуется (учителем), терпение, благовоспитанность, соблюдение закона (дхарма), способность преодолевать трудности практики, благозвучная речь, вера в священные тексты, готовность поклоняться Богу и гуру (как воплощению Божественного), знание обетов в соответствии с его или ее уровнем практики, и, наконец, практикование всех видов йоги.

После поступления к учителю он или она могут ожидать проверки неоднократно. И даже существуют традиционные предписания для подобной проверки, хотя учитель, который оказывается достаточно продвинутым адептом или даже достигшим Самопознания, вряд ли нуждается в каких-то указаниях, чтобы оценить готовность ученика к духовной жизни. С этого момента учащийся может начать жить вместе или рядом с учителем, услуживая и внимая ему постоянно. Подобного рода ученик известен как антевасин, то есть «тот, кто живет поблизости». В обществе богопознавшего учителя практикующийся непрерывно находится под воздействием одухотворенного тела-ума осуществившегося подвижника, и посредством «заражения» его или ее собственное физическое и психическое существо постепенно преображается, трансформируется. На современном языке это можно представить как вид подгонки биологического ритма, ускоренный ритм гуру постепенно ускоряет ритм колебаний, вибрацию у ученика.

Чтобы такой самопроизвольный процесс был по-настоящему действенным, ученик должен сознательно сотрудничать с гуру, а это происходит, когда учитель становится центром внимания. Таков великий принцип сат-санга. Само слово означает буквально «общение с Истинно-сущим», или «связь с Сущим». Сат-санга — высшее средство освобождения в гуру-йоге. А поскольку гуру с древних времен был неразрывно связан с йогической практикой, сат-санга лежит в основе всех школ йоги. Однако было бы неверно говорить, что вся нога представляет собой гуру-йогу, ибо не каждая школа делает стержневой практикой сосредоточение [усилий соискателя] на учителе, хотя все школы ратуют за должное уважение к учителю.

В своей практике соискатель должен продвигаться от ступени послушника (student) к ступени последователя (disciple), а в школах, где гуру-йога в порядке вещей, к уровню «ревнителя» (бхакти). На ступени послушника соискатель все еще располагает экзотерическим пониманием учителя и такой же связью с ним. Послушника побуждают внимать слову учителя, но он пока не захвачен по-настоящему духовной жизнью и еще нестоек в своей вовлеченности в йогический процесс; мирская жизнь до сих пор притягивает его. Последователь же, напротив, более восприимчив к экзотерической связи с гуру, понимая, что у него с учителем существует неразрывная связь, которую следует чтить и пестовать. Наконец, ревнитель воспринимает гуру скорее как духовную реальность, нежели человеческую личность и поэтому, естественно, склонен занять ревностную позицию, благодаря которой осуществляется мощная передача между гуру и им самим. В этом и состоит суть гуру-йоги. Не приходится и говорить, что не все школы, ратующие за преданность учителю, представляют зрелого ученика как «ревнителя».

Вступление в сознательную связь с Сущим в образе учителя означает нечто большее, чем сосредоточение внимания на гуру в общепринятом смысле. За что ратуют священные тексты — так это за преданность сведущему учителю, любовь к нему. Поэтому в Мандала-брахмана-упанишаде (1.1.4), вероятно, составленной в четырнадцатом веке н. э., гуру-бхакти, или «преданность учителю», перечисляется как один из составляющих элементов девятеричного морального кодекса (нияма) для йогинов. И Йога-шикха-упанишада (5.53), примерно того же времени написания, заявляет:

Нет никого величественнее гуру во всех трех мирах. Это он дарует «божественное знание» (дивья-джняна), и [значит] почитание его должно отличаться высшей преданностью.

Схожим образом и Теджо-бинду-упанишада (6.109) рассматривает преданность учителю как непременный атрибут настоящего соискателя. А согласно Брахма-видья-упапишаде (30) преданность учителю следует практиковать постоянно, ибо учитель является не чем иным, как воплощением Божественного. Равнозначность поклонения учителю и поклонения Божественному подчеркивается в Шива-пуране (1.18.95) и во многих других санскритских текстах — их все же слишком много, чтобы перечислять здесь.

Однако имеются, по меньшей мере, два произведения, посвященные исключительно теме преданности духовному наставнику. Первое исходит из традиции индуизма. Это Гуру-гита, и данное произведение получило широкое распространение в Индии как самостоятельный текст, но в действительности принадлежит к последней части обширной Сканда-пураны [57]. Оно состоит из 352 стихов и представляет собой поучительную беседу между Господом Шивой и его божественной супругой Умой (иначе Парвати). Второе произведение — излюбленный буддийский текст, а именно Гуру-панча-шикха Ашвагхоши, который сохранился лишь в переводе на тибетский [58]. Ашвагхоша (ок. 80 г. н. э.) был знаменитым поэтом и видным вероучителем буддизма махаяны, который прославился благодаря созданию художественной биографии Гаутамы Будды под названием Буддха-чарита («Жизнеописание Будды»), и философским трактатом Махаяна-шраддха-утпада-шастра («Пробуждение веры в Махаяне»), чей санскритский оригинал, похоже, оказался утерянным, но сам трактат продолжают изучать по [сохранившемуся] китайскому [переводу] [59].

В период прохождения ступени антевасина ученик открывает могущество взаимной любви между им самим и сведущим учителем, что пробуждает глубокое доверие к гуру и веру в духовный процесс. Служение (сева, севана) ученика становится более требовательным, по мерс того как возрастает его способность брать на себя ответственность. Согласно Кула-арнава-тантре (12.64), подобное служение — в тексте действительно используется слово шушруша, означающее «послушание», — складывается из четырех слагаемых: служение посредством своего телесного «я» (aтман), посредством материальных благ (артха), посредством уважения (мана) и посредством хорошего расположения, добросовестности (садбхава). Отсюда видно, что служение скорее направлено на благо ученика, нежели учителя.

Между тем гуру постоянно следит за успехами ученика, поджидая нужного момента, когда возможно совершение посвящения (дикша). Как только ученик оказывается готов для этого, гуру начинает делиться секретами эзотерического преемствования. Лишь полностью подготовленный ученик, именуемый адхикари ном, выбирается для обряда духовного посвящения. Только полностью просветленный адепт способен совершить посвящение, так что жизнь ученика таинственным образом направляется к осуществлению «замысла Атмана» — тяге человека к Само- и Богопознанию.

VI. ДАТЬ РОЖДЕНИЕ НОВОЙ ЛИЧНОСТИ — ПОСВЯЩЕНИЕ

Согласно Кула-арнава-тантре (10.1), невозможно обрести просветление, иначе освобождение, без посвящения дикша , абхишека ), и не может быть никакого действительного посвящения без подходящего учителя.

В антропологическом контексте понятие «посвящение; инициация» означает переход к новому социальному положению или статусу — обычно допущение в привилегированную группу наподобие общества взрослых или тайного братства. Инициация нередко сопровождается особыми обязательными церемониями, включающими проверку и испытание мужества посвящаемого — от затворничества и нанесения увечий до соблюдения особых обетов. Часто процесс инициации символизирует собой смерть посвящаемого с его последующим воскрешением. Хоть такие специальные стороны родового посвящения также могут быть связаны с йогической инициацией, сама суть дикши в определенной мере глубже.

В отличие от возведения в новое социальное положение йогическая дикша в первую очередь — форма духовной передачи (санчара), посредством которой телесное, умственное и духовное состояние ученика меняется через ниспослание учителем духовной «энергии», или «сознания». Дикша означает, прежде всего, «освящение». Это понятие заключено в синониме абхишека, означающем «окропление», что относится к обряду окропления (освященной водой ученика — форма крещения. Посредством инициации, которая может происходить в непринужденной обстановке или носить более обрядовый характер, духовный процесс в самом соискателе или пробуждается, или усиливается. Она всегда является непосредственным преемствованием, когда учитель вызывает в ученике изменение сознания, переворот, иначе метанойю [60].

Это момент обращения от обыденного мирского к священной жизни, которая изменяет состояние бытия новопосвященного. С этой поры духовная борьба ученика обретает новую глубину. Крия-санграха-панджика («Свод действий»), буддийский тантрический текст, приводит следующее высказывание:

Йогин, стремящийся к йоговости (йогитва), но не прошедший посвящения, [подобен человеку, что] бросается с кулаками на небо и пьет воду наваждения [61].

Посвящение создает особую связь между гуру и учеником — духовную связь, которая представляет собой невообразимую ответственность со стороны учителя и грозное испытание для соискателя. Посредством инициации ученик становится неотъемлемой частью традиции (парампара) своего учителя, которая понимается как цепь преемствования, что превосходит пространственно-временной мир в той мере, в какой она продолжится после смерти учителя и его ученика. Включение в эту линию преемствования можно заслужить беззаветной преданностью духовному пути, что является формой самоотречения (self-surrender). Об этом ясно говорит известный тибетский учитель Чогьям Трунгпа [1940–1987]:

Без абхишеки наши попытки обрести духовность приведут лишь к образованию огромной груды духовных залежей, а не к настоящему отречению. Мы собрали различные формы поведения, различные способы изъяснения, облачения, мышления, всевозможные образы действия. И все это простое нагромождение вещей, которые мы пытаемся примерить на себя. Абхишека, подлинное посвящение, рождается из отречения. Мы открываемся навстречу положению дел, предлагаемым обстоятельствам, и тогда у нас устанавливается настоящее общение с учителем. Во всяком случае, сам гуру уже находится с нами в состоянии открытости; и если мы сами откроемся, готовые отказаться от нагроможденных в нас залежей, произойдет посвящение [62].

Итак, эмоциональная открытость, иначе искренность, образует основу для духовной передачи. Он или она должны уподобиться пустому сосуду, чтобы наполниться благодаря учительскому дару передачи. Согласно тибетской традиции, неподходящим сосуд может оказаться из-за загрязненности (полон эмоционального и умственного разброда), опрокинутости (недоступен к восприятию наставлений) или протечки (неспособен удерживать переданную мудрость). От учителя требуется, чтобы он не тратил драгоценное учение (дхарма) на учащегося, который оказывается неподходящим сосудом.

Что же передается от учителя к ученику в процессе инициации? Тантрический термин шакти-пата, который буквально означает «нисхождение силы», заключает в себе главное событие посвящения. Шакти-пата обозначает сам процесс и переживание нисхождения мощного энергетического тока в тело, обычно начинающегося с макушки головы или верхней части туловища и движущегося вниз в область пупка (где находится важный психодуховный центр, муладхара-чакра), а иногда и в нижние конечности.

В силу своего просветления, или по меньшей мере своего духовного претворения, сведующие учителя становятся средоточием сконцентрированной психодуховной энергии. Если обычная связка тело-ум представляет собой систему с низкой энергией, то тандем тело-ум адепта подобен мощному радиомаяку. И это не просто метафора. Напротив, это экспериментально доказанный факт, который признают во многих эзотерических традициях. Имеется даже замечательное место у Платона, где запечатлена беседа между Сократом и его учеником Аристидом [Младшим] [диалог Феаг, 130с-130е]. Последний признается Сократу, что его философское понимание возрастало всякий раз, когда он общался с великим мыслителем, и что воздействие было наиболее заметно, когда он, сидя рядом с ним, тесно с ним соприкасался.

В случае с Аристидом это было проявление интеллектуального проникновения, которое углублялось благодаря непосредственной близости с великим любомудром, праведным Сократом. В случае посвящаемого в йогу происходит иная передача. Инициируемый допускается в тайный план существования: он или она открывают, что видимый материальный космос, включая их собственную плоть, представляют собой безбрежное море психодуховной энергии. Иными словами, посвящаемый начинает понимать и испытывать истинную действительность, скрывающуюся за математическими моделями современной квантовой физики. Связка тело-ум инициируемого и вселенная открываются как неопределимые образы света и энергии, пронизанные сверхсознанием.

Согласно Кула-арнава-тантре (14.39), имеется семь видов посвящения:

1. Крия-дикша — посвящение посредством обряда, который является восьмистуненчатым, в зависимости от типа используемой ритуальной утвари наподобие чана для огня или кувшина для воды, и т. д.

2. Варна-дикша — посвящение посредством алфавита, имеющее три варианта в соответствии с тем, сколько букв содержится в алфавите — 42, 50 или 62. Учитель визуализирует санскритские буквы в теле соискателя и затем постепенно их удаляет, покуда ученик не обретет состояние исступленного единения с Божественным. Визуализация — это не обыденное умственное рисование образов, но мощное орудие, которое на энергетическом уровне действительно создает предметы, воспринимаемые йогическими способами.

3. Кала-дикша — посвящение посредством калы, которая является особой эманацией, тонкой формой энергии, направляемой учителем в тело-ум соискателя с помощью визуализации. Данная энергия зовется по-разному в зависимости от ее проявления в различных частях тела. Поэтому ее именуют нивритти («прекращение») для области от подошв до коленей, пратиштха («основание») для области от колен до пупка, видья («знание») для области от пупка до затылка, шанти («мир») для области от затылка до лба, и шанти-атита («преодолевшая мир», пишется как шантьятита) для области от лба до макушки головы [63]. Затем учитель визуализирует эти энергии как постепенно исчезающие вместе с сознанием ученика, пока его ум не достигнет нулевой отметки проявления самого мира, после чего он переносится в трансцендентное, запредельное Состояние.

4. Спарша-дикша — посвящение посредством касания (спарша), которое включает физическое соприкосновение учителя с учеником.

5. Ваг-дикша — посвящение посредством произношения мантрической формулы (вач), которое совершается, когда учитель, утвердив неколебимо все свое внимание на Божественном, произносит мантру или стих из священных текстов.

6. Дриг-дикша — посвящение посредством вглядывания (дрик), которое учитель совершает, устремляя свой взор в истинное существо ученика.

7. Манаса-дикша — посвящение посредством мысли, которое включает передачу энергии и сознания с помощью телепатии.

Известны и другие разделения, но все они весьма схожи [64]. Что их объединяет, так это благодатное преображающее действие божественной Силы (шакти). Постигнет ли инициируемый конечную Реальность сразу или же постепенно, зависит от его или ее подготовленности и способностей.

Когда посредством единственно взгляда, голоса или касания гуру ученик мгновенно испытывает блаженство Реальности, такое посвящение известно также под именем шамбхави-дикша [65]. Слово шамбхави означает «принадлежащий к Шамбху», а Шамбху («сердобольный») — один из образов Шивы, конечного Сущего, признаваемый многими школами тантры. Посвяшение через касание сравнивается с медленным высиживанием своих птенцов птицей, которая дарует им тепло своих крыльев. Посвящение через взгляд уподобляется выведению мальков рыбой, которая охраняет их своим зорким оком. Посвящение через одну только мысль, говорят, схоже с выведением потомства черепахой, которая просто думает о своих детенышах, — сравнение, которое более понятно практикующему йогу, чем биологу.

Данный вид мгновенной инициации обычно противопоставляют шактика-дикше, с одной стороны, и анави-дикше, с другой. При первом типе инициации учитель активирует с помощью эзотерических средств внутренние возможности (шакти) ученика в целях Богопознания таким образом, что по истечении некоторого времени самопроизвольно наступает просветление. Последний вид дикши включает духовное наставление, содержащее передачу мантры, иначе священного слова или выражения, которое затем посвящаемый повторяет, как было указано. Таким образом, и шамбхави-дикша и шакти-дикша оказываются посвящениями, которые ведут к самопознанию спонтанно, но если одна является мгновенной, то другая предполагает замедленный отклик, что обусловлено постепенным действием пробужденной шакти. Только анави-дикша требует участия со стороны ученика. Ему либо ей дается благословение учителя, но при этом нужно взаимодействовать с психодуховными силами, приведенными в движение внутри него или нее эзотерическим процессом посвящения. Слово анави означает «относящийся к ану», а ану («атом») служит обозначением индивидуальной души в некоторых школах тантры.

Много иных более занимательных свидетельств относительно обрядовых сторон дикши можно найти в Маха-нирвана-тантре (глава 10), тексте достаточно позднего происхождения, который особо ценят практикующие Тантра-йогу [66].

Происходит ли инициация с помощью йогических средств или через простое присутствие просветленного адепта, она всегда усиливает врожденное ощущение Реальности у ученика, тем самым вызывая кризис в сознании: через усиленную восприимчивость к трансцендентному Состоянию инициируемый начинает глубже понимать механизмы, посредством которых он или она увековечивает состояние непросветленности. Ученик испытывает главную дилемму или страдание обыденного существования, видя, как все им или ей делаемое, мыслимое и чувствуемое подчинено принципу эго(ис)тичного разделения.

Под воздействием спонтанной передачи богопознавшего подвижника практикующий испытывает один духовный кризис за другим, все более пробуждаясь к [действию] высшего закона, когда он или она свободны, просветлены и счастливы. По мере роста этого осознания в ученике или ученице, они видят, что их эго(ис)тичные побуждения, помыслы и навязчивые идеи становятся все более ненужными. Таким образом милость (прасада) учителя шаг за шагом толкает инициируемого к совершенно иной расположенности — расположенности к просветлению [67]. Лишь по одной только этой причине посвящению, иначе дикше, отводится такое видное место в эзотерических школах Индии.

Дикша, действительно, освобождает [ищущего] от многочисленных оков, мешающих [познанию] высшей Обители, а это ведет [его] ввысь к Чертогам Шивы [68].

VII. БЕЗУМНАЯ МУДРОСТЬ И БЕЗУМСТВУЮЩИЕ ПОДВИЖНИКИ

В Тибете есть традиция, известная как «безумная мудрость». Сам феномен, который кроется под данным понятием, можно отыскать во всех основных религиях мира, хотя он редко признается истинным выражением духовной жизни религиозной ортодоксией или светской верхушкой. Безумная мудрость — своеобразная форма учения, которое использует кажущиеся нерелигиозными или недуховными средства, чтобы пробудить рядового эго(ис)тичного индивида от его духовной спячки.

Необычные средства, используемые теми подвижниками, которые обучают подобным небезопасным способом, выглядят безумными или сумасбродными в глазах обыкновенных людей, редко заглядывающих за внешнюю сторону явлений. Методы безумной мудрости предназначены вызывать потрясение, но их цель всегда благая: показать обыкновенному мирянину (сансарин) «безумие» его прозаического существования, которое с точки зрения просветленного [ума] оказывается существованием, покоящимся на глубоком заблуждении. Это заблуждение, иначе иллюзия — укоренившееся представление о том, что индивид представляет собой эго-(ис)тичную личность, ограниченную кожей человеческого тела, а не всепроникающая Я-Личность, то есть атман или природа Будды. Безумная мудрость оказывается логическим продолжением глубоких прозрений духовной жизни вообще и лежит в основе отношений между подвижником и учеником — отношений, которые отличает задача устранения заблуждения ученика относительно его эго.

Проповедь и сам подход безумной мудрости понятным образом неприятны как светской, так и обычной религиозной верхушке. Поэтому безумные подвижники обычно подвергались гонениям, что, однако, не было свойственно традиционным Индии и Тибету, где «блаженные», или «юродивые», признавались законными фигурами в мире духовного поиска и обретения. Отсюда то почтение, которое оказывали «святым безумцам» (тиб. лама мьонпа) на протяжении всей истории Тибета. То же самое справедливо и для индийских авадхута, которые, как говорит само имя, «отбрасывают» все условности в своем экстатическом упоении.

Христианским эквивалентом святого безумца Тибета и индийского авадхуты является «безумный Христа ради», «юродивый». Однако большая консервативная часть как духовенства, так и светской власти уже давно похоронила необычную фигуру «блаженного» (греч. салос[69]). Современный христианин почти ничего не знает о таких замечательных «юродивых», как Симеон Юродивый, преподобный Исаакий Затворник[70],

Василий Блаженный или Исидора святая. одна из немногих женщин-юродивых. Именно апостол Павел первым произнес слова: «Мы безумны Христа ради» (I Кор. 4:10). Он говорил о мудрости Бога, который представляется миру безумием. между тем как мирская мудрость зиждется на гордыне. Когда блаженный Марк Пустынник, монах шестого века н. э., пришел в город, дабы искупить свои грехи, горожане посчитали его сумасшедшим. Но авва Даниил Скитский тотчас узрел в нем великую святость, крикнув толпе, что все они безумцы, если не видят того, что Марк был единственным разумным человеком во всем городе.

Симеон Юродивый, другой безумец Христа ради, тоже шестого века, умело разыгрывал сумасшествие. Однажды на свалке он нашел дохлую собаку, привязал лапу собаки к поясу и потащил за собой ее останки через весь город. Народ возмущался, не понимая, что ноша глаженного монаха символизировала тот ненужный груз, который поди влачат за собой, — эго, иначе обычный ум, лишенный любви и мудрости. На следующий же день Симеон Юродивый вошел в местный храм и стал бросать орехи в собравшихся, когда началась воскресная служба. В конце своей жизни блаженный признался своему самому верному другу, что его необычное поведение было лишь выражением полного безразличия (греч. апатия. санскр. вайрагья) к мирским вещам. целью чего было осуждение надменности и заносчивости.

Безумный святой, который в своем уповании Богом бесстрашно попирает нравы своей эпохи, объявлялся и в исламе среди наставников суфизма, и в иудаизме в кругу хасидских мистиков. Эти блаженные дают примеры весьма различного духовного претворения от религиозного чудака до просвещенного подвижника. Объединяет их то, что в своем образе жизни, или по меньшей мере в их порой необычном поведении, они опрокидывают или выворачивают наизнанку общественные нормы и обычаи.

Наиболее древнее проявление безумной мудрости мы находим в традициях тибетского лама мьонпы и индийского авадхуты Тибетцы отграничивают различные виды сумасшествия, включая то, что можно было бы назвать религиозным неврозом (таб. чой-нъон) от социопатических и параноидных симптомов. Их решительно отделяют от святого безумия. Некоторые черты святого безумия неотличимы от признаков светского либо религи озного сумасшествия. Однако их природа и причины совершенно иные. Необычное поведение блаженного подвижника — прямое выражение вовсе не какой-либо личной психопаталогии, по его или ее духовного претворения и неуемного желания просветить своих собратьев.

В понятиях буддизма махаяны безумная мудрость оказывается выражением в жизни осознания того, что феноменальный мир (сансара) и трансцендентная, иначе запредельная, Реальность (нирвана) единосущи. Рассматриваемое с позиции непросветленного разума, действующего на основе четкого разделения субъекта и объекта, совершенное просветление предстает как парадоксальное состояние. Просветленный адепт существует как конечное внепространственное и вневременное Сущее-Сознание, но проявляется одушевленным конкретным телом-умом в пространственно-временном континууме. В монистических понятиях адвайта-веданты просветление — это претворение двух аксиом, что внутреннее «я» (адхьятман) тождествено трансцендентному Я (парама-атман), и что конечное Основание (брахман) тождественно космосу на всех его уровнях проявления, включая «я».

Поэтому просветленный адепт живет как Целостность бытия, которая с ограниченной точки зрения конечной личности предстает настоящим хаосом. Хотя подобное является непосредственным «опытом» всех просветленных наставников, что живут совершенно естественной (сахаджа) жизнью, есть и те, чей вид и поведение отражают более непосредственно их божественное безумие. Таковы юродивые, которые не заботятся о здравомыслии и ради наставления других пренебрегают принятыми нормами и правилами.

Они чувствуют себя свободными от устоявшегося поведения и ниспровергают его, критикуя и высмеивая светские и духовные власти, вызывающе одеваясь или даже расхаживая нагими, пренебрегая условностями общественных отношений, глумясь над узостью взглядов ученых мужей и схоластов, ругаясь и сквернословя, скоморошничая и употребляя возбуждающие средства (наподобие спиртного), предаваясь любовным утехам. Они воплощают собой эзотерический принцип тантризма, что освобождение (мукти) единосуще с наслаждением (бхукти); что Реальность превосходит категории трансцендентного и имманентного; что духовное вовсе не отделено от мирского.

Своим несдержанным и необычным поведением юродивые постоянно бросают вызов полагаемым непросветленными людьми пределам, и таким образом сталкивают их с обнаженной правдой бытия: что жизнь безумна и непредсказуема за исключением того непреложного факта, что все мы ввергнуты в хаос проявленного мира лишь на короткое время. Они постоянно напоминают нам, что вся наша человеческая цивилизация есть попытка отринуть неизбежность смерти, которая делает бессмысленными даже самые благородные усилия сотворить призрачный по рядок из нескончаемой изменчивости того, что являет собой жизнь.

В отличие от обычной умудренности, которая означает создание более высокого порядка или гармонии, безумная мудрость своей первейшей обязанностью считает мерить пыл человечества по штампованию образцов, его тягу к созданию порядка, структуры и смысла. Безумная мудрость — это своего рода просвещенное иконоборчество. Что в конечном счете она ниспровергает, так это эгоцентрическую вселенную, субъективное ощущение быть обособленной сущностью — эго. Таким образом, как более подробно показывает моя книга Святое безумие, безумная мудрость представляет собой духовную шоковую терапию [71].

"Естественность" юродивого следует строго отделять от простой импульсивности ребенка или эмоционально неуравновешенного взрослого человека, равно как ее следует отличать от того вида прививаемой непосредственности, которой добиваются в различных лечебных методах гуманистической психологии. Просветленная непосредственность, спонтанность (с а хадж а) подразумевает нечто большее, чем укрепление самосознания или интеграцию тела-ума как часть всесторонней психогигиены. Осуществившиеся адепты предстают не просто особо преуспевшими субъектами. Их естественность совершенно чиста и совпадает с самим мировым процессом. Они действуют исходя из Целого, как Целое.

Наиболее известный блаженный подвижник тибетской традиции — это, несомненно, народный герой Миларепа (пишется Милараспа, 1040–1123), йогин и выдающийся поэт. Его тяжкие годы ученичества у Марпы-толмача служат примером выпадающих на долю всякого действительно духовного ученичества невзгод при перемалывании собственного эго. Кого может оставить равнодушным традиционная тибетская биография Миларепы, где мы видим его раз за разом возводящим одну и ту же башню, превозмогающим физические муки, изнеможение, гнев ввиду тщетности всех своих усилий, недоверие к своему гуру и духовное отчаяние? Будучи уже магом и чудотворцем, когда состоялась его встреча с учителем, Миларепа сам становится подвижником благодаря умелому руководству и милости Марпы.

Одетый лишь в рубище, он пересек границу между Тибетом и Непалом, обучая посредством своих наставляющих поэм и песен. Порой можно было встретить Миларепу совершенно нагим, и в одной из своих песен он замечает, что ему неведом стыд, поскольку его половые органы вполне естественны. На его склонность к безумной мудрости указывает то обстоятельство, что, даже ведя жизнь скитающегося отшельника, он, как известно, посвятил нескольких своих последовательниц в эзотерическое соитие. Для обыденного ума половая жизнь и духовность несовместимы. Тантра, как мы увидим в семнадцатой главе, опровергает это расхожее мнение.

Марпа (1012–1097), основатель ордена кагью(д)па буддизма ваджраяны, сам был юродивым наставником. Будучи великодушным и веселого нрава человеком, он часто выказывал недовольство Миларепе, чтобы вызвать в своем любимом ученике духовный кризис, который лишь один мог привести к освобождению Миларепы. Помимо основной своей супруги, он был также связан узами брака с восемью тантрическими женами.

Наиболее заметным и безумствующим блаженным Тибета был, безусловно, Д(р)угпа Кунлег (1455–1570), который, подобно многим иным святым безумцам, начинал как монах, но после просветления вел жизнь нищего. Его тибетская биография, содержащая множество легенд, утверждает, что он посвятил не менее пяти тысяч женщин в сексуальные тайны тантры. Биограф живописует его как страстного любителя чунга, тибетского пива и увлекательного рассказчика, который был бесстрашным и веселым бичевателем своих собратьев-монахов и общества вообще.

Традиция безумной мудрости Индии большей частью связана с именем авадхуты. Санскритское слово авадхута означает буквально «отринувший», именуя того, кто оставил все заботы и тревога, что гнетут обычного смертного. Авадхута являет собой крайний тип отшельника (санньясин), «высшего лебедя» (парама-хамса), который, согласно названию, свободно плывет от одного места к другому подобно прекрасному лебедю хамса), ни от чего не завися, кроме Божественного. Название авадхута получило хождение в нашу эру, когда наблюдался расцвет тантры в виде таких традиций, как буддизм сахаджаяны, индуистский каулизм, и натхизм, а затем и хатха-йога.

Пожалуй, одно из наиболее ранних упоминаний об авадхуте можно отыскать в Маханирвана-тантре (8.11). Здесь утверждается, что сумасбродный» образ жизни авадхуты сопутствует кали-юге — нынешней «темной эпохе», и что образ жизни санньясина соответствовал предыдущей эпохе, где нравственные устои были еще достаточно крепки. В период кали-юги требуются более действенные средства для пробуждения людей ввиду их общей невосприимчивости к сакральной стороне бытия. «Шоковая терапия» безумной мудрости сказывается посему предпочтительней кроткого примера отрешившегося от мира аскета, иначе санньясина.

Маханирвана-тантра четко связывает авадхуту с шиваизмом — религиозно-духовной традицией, где объектом поклонения является Шива. Текст (14.140 и далее) повествует о четырех категориях авадхут. Шайва-авадхута получил полное тантрическое посвящение, тогда как брахма-авадхута обходится брахма-мантрой «Ом, единственное Сущее-Сознание, Абсолют» (ом саччид-экам брахма). Обе категории подразделяются на тех, кто еще несовершенен — «скитальцы» (паривраджана) — и тех, кто достиг совершенства — «высшие лебеди».

Один из наиболее ранних текстов хатха-йоги, Сиддха-сиддханта-паддхати, содержит множество строк, где описывается авадхута. Один стих (6.20), в частности, упоминает о его способности подобно тому, как хамелеон меняет окраску, вживаться в любую роль. Отсюда, как говорится, он ведет себя порой сродни мирянину или даже подобно царю, а в иное время — подобно аскету или нагому отшельнику. Наименование авадхута более всякого иного слова стало связываться с явно безумными формами поведения некоторых парама-хамс, которые бросают вызов общественным нормам, что составляет характерную черту их непринужденного образа жизни. В Авадхута-гите, средневековом сочинении, прославляющем юродивого, авадхута живописуется как духовный подвижник, который находится по ту сторону добра и зла, славы и поношения, по-настоящему по ту сторону всяких категорий, какие только может выдумать разум. Один стих (7.9) говорит о его внеположенности следующим образом:

Коль йогин лишен «союза» (йога) и «отделения» (вийога) и коль «имеющий наслаждения» (бхогин) лишен наслаждения и ненаслаждения — посему тот бродит беспечно, переполняемый естественным Блаженством, [присущим его собственному] уму.

Там же (8.6–9) разъясняется наименование авадхута.

Значение слога а в том, что [авадхута] вечно пребывает в «Блаженстве» (ананда), сбросивший оковы желаний и чистый в начале, середине и конце. Значение слога ва в том, что он покоится [всегда] в настоящем и что его речь безупречна, и он применим к тому, кто совладал с желанием (васана). Значение слога дху в том, что он отрешился от практики сосредоточения и созерцания, что его члены темны от пыли, что его ум чист и он свободен от недуга.

Значение слога та в том, что он освобожден от [духовной] тьмы (тамас) и чувства «я» (аханкара) и что он лишен мысли и цели, ибо его ум неколебимо покоится в Реальности (таттва) [72].

Весь текст, который, вероятно, относится к пятнадцатому или шестнадцатому веку н. э., написан с позиции безоговорочного монизма. Он схож с Аштавакра-гитой («Песнь Аштавакры»), которая известна также как Авадхута-анубхути («Постижение безумного подвижника») и которую относят к концу пятнадцатого века н. э. [73]. Оба сочинения представляют собой исступленное излияние чувств, и оба прославляют высшую форму недвойственного постижения.

Авадхута-гита приписывается Даттатреи, полумифическому духовному наставнику, которого возвысили до положения божества [74]. Жизнеописание мудрого Даттатреи изложено в Маркандея-пуране (глава 16), в разделе, относящемся, похоже, к четвертому веку н. э. Там описывается чудесное рождение одного из великих блаженных подвижников Индии.

Согласно данному повествованию, некий брамин по имени Каушика вел распутную жизнь, потеряв состояние и здоровье вследствие своей безрассудной страсти к одной особе легкого поведения. Его супруга Шандили тем не менее оставалась ему верна. Однажды ночью она даже повела своего больного мужа в дом этой женщины. По пути с мужем на плечах она наступила на мудреца Мандавью, который лежал на дороге едва живой. Мандавья, которого страшились за действенность его проклятий, немедленно пригрозил им обоим смертью с восходом солнца. Невинная женщина со всем жаром стала молиться, взывая к солнцу, чтобы то вообще не всходило, и тем самым ее муж остался бы жив. Ее искренняя молитва была услышана. И тогда уже все божества стали роптать, обратившись за помощью к Анушуе, супруге знаменитого мудреца Атри, убедить Шандили восстановить мировой порядок. Анушуя, олицетворение женской добродетели, уговорила Шандили на том условии, что после восхода солнца жизнь Каушики будет сохранена.

В знак признательности за ее своевременное заступничество боги решили отблагодарить Анушую. Она попросила освобождения себе и своему мужу и чтобы верховные боги — Брахма, Вишну и Шива — были рождены ею как сыновья. Че рез некоторое время, когда Анушуя кланялась своему супругу, из глаз мудреца Атри излился свет, послужив семенем для трех божественных сыновей Сомы, Дурвасаса и Датты — соответственно воплощений Брахмы, Шивы и Вишну.

Другие Пураны (народные энциклопедии) содержат различные повествования, относящиеся к Даттатреи, но во всех действует Атри — отсюда и имя Даттатрея, — дарованный Атри». Из некоторых событий в жизни Даттатреи видно, что он был довольно необычной фигурой. Например, говорится, что он погрузился в озеро. из которого появился много лет спустя в сопровождении юных дев. Зная о полной самодостаточности Даттатреи, его ученики не придали этому значения. Дабы испытать их веру в него, он начал пить с девами вино, но даже это не поколебало его последователей.

Кроме того, многие Пурины, включая Маркандея-пурану (главы МО), говорят, что Даттатрея учил восьмичленной йоге (ашта-анга-йога) Патанджали, который предполагал аскетический образ жизни. Поэтому Даттатрея ассоциируется как с аскетизмом, так и с любовными утехами и возлияниями — двумя рачительными элементами тантричекого обряда [75].

Даттатрея изначально был безумным подвижником. Неясно, каким образом из чуть ли не тантрического мудреца он превратился в полнокровное божество. Тем не менее и мудрец и божество оказались кровно связанными с авадхутизмом. Даже если мифология упоминает мудреца Даттатрею как воплощение бога Вишну, его имя непосредственно ассоциируется с культурной средой Шивы — владыки йогинов и аскетов. Похоже, что этот великий духовный подвижник служил и вишнуитской и шивантской традициям как символ обретшего Богопознание адепта, чье состояние преодолевает все верования и обычаи.

Поэтому нет ничего удивительного, что Даттатреи могло приписываться также авторство Дживаи-мукти-гиты («Песнь прижизненного освобождения») — небольшого трактата из двадцати трех стихов, прославляющего дживан-мукти, адепта, который обрел освобождение, находясь еще во плоти. Подобным образом, Даттатреи приписывается еще и Трипура-рахасья («Тайное учение Трипуры»), Если учесть сосредоточенность текста на высшей, превосходящей ум расположенности к просветленной спонтанности (сахаджа), такое отнесение авторства кажется особо верным.

Безумная мудрость встречается выраженной в различной степени в большинстве школ йоги, так как предписываемая гуру задача состоит в разрушении заблуждения ученика относительно того, что он представляет собой отдельную крепость, некий оплот. Большинство учителей, особенно если они полностью просветленные, при случае прибегнут к необычному поведению, чтобы пробиться сквозь границы это ученика. Однако немногие учителя склонны в своем обучении пользоваться исключительно арсеналом безумной мудрости, как поступали, например, Марпа и Другпа Кунлег. Сегодня люди более тщательно охраняют очерченные границы эго, нежели прежде, и поэтому методы безумной мудрости они склонны воспринимать как препятствующие целостности личности ученика. Таким образом, немногие учителя желают прибегать к обучению посредством безумной мудрости. Здесь возникает более широкий вопрос; является ли все еще полезным и нравственно оправданным сегодня данный древний метод обучения [76].

Этот краткий обзор касательно безумной мудрости в плане индуистской и буддийской духовности завершает первую главу, где представлены фундаментальные понятия, входящие в состав духовного процесса йогической практики. В следующей главе рассматриваются основные подходы или школы, существующие в рамках йогической традиции.

Сиддха-сиддханта-паддхати («Пути учения подвижников»), считающийся одним из самых древних текстов натхизма, представляет собой сочинение из шести глав. Заключительная глава посвящена описанию и прославлению авадхуты, который отличается от тех типов духовной личности, что свойственны иным, нежели орден натхов, традициям. Особый интерес представляют вступительные стихи по двадцать первый включительно, которые и приведены здесь. Подобно большинству сочинений по хатха-йоге, текст намеренно написан на неправильном санскрите, что порой затрудняет установить точный смысл стиха.

Теперь дается описание авадхута-йогина. Поведай мне тогда, кто это так называемый авадхута-йогин? Авадхута — тот, кто отбрасывает все изменения (викара) природы. Йогин — тот, у которого есть «союз» (йога). Дхута [производится] от дху, означающего «трястись», как при колыхании, то есть он имеет значение «колыхание». Колыхание или колебание [случается, когда]

ум увлечен предметами чувств наподобие тел или телесных состояний. Ухватив [эти предметы чувств] и затем оставив их, ум, поглощенный величием своих собственных «Владений» (дхаман), лишен явлений и свободен от многообразных «вместилищ» (нидхана), [то есть предметов чувств], которые имеют начало, середину и конец. (1)

Звук я есть семенной слог (биджа) [первоэлемента] воды; звук ра есть семенной слог [первоэлемента] огня. Неотличимым от обоих является звук ом, который прославляется как форма Сознания. (2)

Поэтому он ясно именуется: Тот, кто бреется, отрезая множественные [77] узы страдания (клеша), кто избавляется от всех состояний — того величают авадхутой. (3)

Йогин, кто в своем теле украшен прекрасной памятью врожденной [Реальности] и для кого [змеиная сила, иначе кундалини-шакти] поднялась с «ложа», [то есть муладхара-чакры в основании позвоночного столба] — тот именуется авадхутой. (4) [Тот йогин, кто] твердо стоит в центре мира, лишен всякого «колыхания», [то есть свободен от всякой привязанности к предметам чувств,] кто обладает свободой от уныния (адайнья), как его набедренная повязка и посох (кхарпата), — того именуют авадхутой. (5) [Тот йогин,] посредством которого сохраняется учение (сиддханта) подобно схождению звуков шам, [знаменующего] радость, и кхам, [символизирующего] высший Абсолют, в слове шамкха [означающем «раковину»] — он именуется авадхутой. (6) Чьи пределы [не что иное, как] высшее Сознание, кто обладает знанием [конечного] Предмета как своих сандалий, и великого обета как своей антилопьей шкуры [на которой он восседает] — тот именуется авадхутой. (7)

Кто обладает неизменным воздержанием (нивритти) как его пояс, кто обладает истинной Сущностью (сва-сварупа) как его плетеное сиденье, [и кто практикует] воздержание от шести изменений [78] [природы] — тот именуется авадхутой. (8)

Кто действительно имеет Свет Сознания и высшее Блаженство как пара его сережек и кто прекратил твержение (джапа) вместе с четками (мала) — тот именуется авадхутой. (9)

Кто обладает прямотой как его посох, высшим Пространством (пара-акаша) [79] как его палка, и врожденной силой (ниджа-шакти) как его йогический подлокотник (йога-патта) [80] — того величают авадхутой. (10)

Кто сам предстает как инаковое и тождественное с миром и Божественным, кто имеет подаяние как его наслаждение во вкушении шести сущностей (раса) [81], и кто обладает состоянием бытия, полного той [конечной Реальности] как его прелюбодеяние — того величают авадхутой. (11)

Кто движется своим внутренним существом к Немыслимому, в далекие Пределы, у кого есть то истинное Место, как и у его нательной рубашки, — тот именуется авадхутой. (12)

Кто [желает] растворить свое собственное бессмертное тело в Бесконечном, Бессмертном, кто один выпил бы этот [глоток бессмертия] — тот именуется авадхутой. (13)

Кто истребляет ваджри [82], изобилующую сквернами желания и твердую, подобно громовой стреле (ваджра), [что есть не что иное, как неведение] (авидья) — тот именуется авадхутой. (14)

Кто всегда целиком обращается в истинный центр самого себя и кто взирает на мир с невозмутимостью (саматва) — тот именуется авадхутой. (15)

Кто понимает себя и кто пребывает единственно в своем Я, кто полностью укоренился в бездействии (ануттхана) — тот именуется авадхутой. (16)

Кто сведущ в искусстве высшего покоя и наделен основой бездействия (ануттха), и кому знакомо начало, образуемое Сознанием и довольством (дхрити), — того величают авадхутой. (17) Кто поглощает проявленный (вьякта) и непроявленный (авьякта) [планы бытия] и истребляет целиком все проявление (вьякта) [природы], будучи твердо укорененным в своем внутреннем сущем и [обладая] Истиной в душе, — того именуют авадхутой. (18)

Кто твердо утвердился в своей собственной яркости, кто является сиянием самой природы [абсолютной] Лучезарности (авабхаса), кто наслаждается миром посредством игры (лила), — того именуют авадхутой. (19)

Кто порой бывает наслаждающимся, порой аскетом, иногда обнаженным или подобным демону, подчас царем, а порой благовоспитанным [человеком], — того именуют авадхутой. (20) Кто предстает сущностью наисокровеннейшего [Я], когда таким образом играет различные роли (санкета) прилюдно, кто целиком пробился к Сущему в своем исконном видении всех ученых воззрений — того именуют авадхутой. Он истинный учитель (сад-гуру). Поскольку в своем исконном видении всех воззрений он творит [величественный] сплав (саманвая) — того именуют авадхутой. (21)

I. ОБЗОР

В своей древнейшей, известной нам форме йога, похоже, была практикой усвоенного самонаблюдения, интроспекции, или созерцательного сосредоточения, совершаемого совместно со священными ритуалами. Именно такую йогу мы встречаем в четырех Ведах, самых ранних и наиболее ценимых священных текстах индуизма. Эти четыре собрания гимнов, как считают, содержат данное в откровении, иначе «сверхчеловеческое» (атимануша), знание древней санскритоязычной цивилизации Индии, известной как ведийская цивилизация, или, выражаясь по-современному, индо-сарасватской цивилизации. Обряды ведийских священнослужителей должны были совершаться с исключительной точностью, требуя от жреца высочайшего сосредоточения, и поэтому хранители священного знания должны были нещадно тренировать свою намять. Это стало одной из основ позднейшей йоги, которая два или более тысячелетия спустя привела к технике работы над сознанием в Упанишадах — эзотерических учениях тех, кто сделал медитацию своим основным подходом к просветлению.

Помимо этой упанишадской йоги в течение многих столетий развилось бесчисленное множество практик с более или менее разработанными разъяснениями относительно того, как преодолеть человеческое состояние бытия. Наследие йоги передавалось от учителя к ученику изустно. Санскритским словом, обозначающим такую передачу, является парампара, что буквально значит «один за другим» или «последовательность».

Со временем было многое добавлено, а многое выброшено либо изменено. Вскоре возникли многочисленные школы, представлявшие различные традиции, внутри которых происходили новые расколы и преобразования.

Поэтому йога оказывается далеко не однородным целым. Представления и практики меняются от школы к школе или от учителя к учителю и порой даже бывают несовместимыми друг с другом. Так что, когда мы говорим о йоге, мы ведем разговор о множестве йогических путей и направлений с разнящимися теоретическими предпосылками и иногда совершенно отличными целями, хотя все они являются средствами освобождения. Например, идеалом раджа-йоги служит отождествление своей истинной Личности с трансцендентным Я (пуруша), вечно стоящим в стороне от природы, тогда как провозглашаемый хатха-йогой идеал состоит в сотворении для себя бессмертного тела, что позволит обрести полную власть над природой. Далее, некоторые школы предпочитают развитие сверхъестественных сил (cuддxu), тогда как другие видят в них преграду на пути к цели и призывают практикующих вовсе их избегать.

Несмотря на пестрое многообразие внутри традиции йоги, все подходы там сходятся на необходимости преодоления «я», чтобы выйти за пределы обычной личности с ее предсказуемыми формами поведения. Йога, фактически, это техника экстатической трансценденции, исступленного преодоления себя. Различия в большей мере связаны с тем, каким образом совершается это преодоление и как оно объясняется.

В историческом плане самой значительной из всех школ йоги является классическая система Патанджали, которая также известна как «воззрение йоги» (йога-даршана). Данная система, которую стали отождествлять с раджа-йогой, представляет собой формализованное обобщение опыта многих поколений йогического экспериментирования и йогической культуры. Помимо данной философской школы имеется много несистематизированных йог, которые часто бывают переплетены с народными верованиями и обычаями. Существуют также йоги и в рамках джайнского и буддийского учений, которые обсуждаются в шестой и седьмой главах.

В мире индуизма выдвинулось шесть основных видов йоги: раджа-йога, хатха-йога, джняна-йога, бхакти-йога, карма-йога и мантра-йога. Сюда следует добавить ла(й)я-йогу и кундалини-йогу, которые тесно связаны с хатха-йогой, но часто рассматриваются как самостоятельные подходы. Эти две йоги иногда также относят к тантра-йоге.

Традиция йоги продолжает расти и видоизменяться, приспосабливаясь к новым социальным и культурным условиям. Таким образом возникла Интегральная йога Шри Ауробиндо — своеобразный современный подход, основанный на традиционной йоге, но выходящий за ее пределы, тяготея к эволюционному сплаву.

К тому же в санскритских текстах мы находим много сложных слов, которые заканчиваются на — йога. Большей частью они не обозначают независимые школы. Скорее, слово йога здесь имеет обобщающее значение «практики», или «усвоенной техники». Например, составное слово буддхи-йога означает «практику различающего знания», а санньяса-йога относится к «практике отречения». Другими примерами могут служить дхъяна-йога («практика медитации»), самадхи-йога («практика экстаза») и гуру-йога («практика, в центре которой стоит образ духовного учителя»). Иные сложные слова выражают более специализированные направления наподобие нада-йоги («йога внутреннего звука»), крия-йоги («йога ритуального действия»), ведантистской аспарша-йоги («йога неосязаемого») и т. д. Последняя упомянутая йога, преподанная в Мандукья-карике, называется так потому, что состоит в непосредственном созерцании неосязаемого Абсолюта, который является вечносущей основой всего бытия.

Если мы сравним йогу с колесом со многими спицами, то спицы представляют различные школы и течения йоги, обод символизирует нравственные требования, разделяемые всеми видами йоги, тогда как ступица знаменует собой экстатический опыт, благодаря которому практикующий йогу преодолевает не только собственное ограниченное сознание, но и само космическое бытие. Все подлинные формы йоги — пути, которые сходятся в одной точке: трансцендентной Реальности, которая может быть определена по-разному в различных школах.

Есть также йогины, которые стремятся обрести состояния сознания, находящиеся вне цели конечной трансценденции, или которые жаждут скорее обрести сверхъестественные силы, нежели просветление. Их направленность и учение скорее носят магический, а не психодуховный характер в принятом здесь понимании. В древней традиции аскетизма (тапас) и также в тантре присутствует сильная магическая составляющая, о чем будет сказано позднее. Йогин всегда рассматривался как чудотворец, наделенный необычными способностями, особенно способностью даровать благо или насылать проклятия. Современные учащиеся склонны отвергать магическую сторону йоги, но она является неотъемлемой частью йогического опыта. Зачем тогда нужно было Патанджали посвящать целый раздел сверхъестественным способностям (сиддхи) в своей Йога-сутре? Ведь важно четко различать магические устремления и великую работу по духовному преображению, которая превыше обретения сверхъестественных переживаний и возможностей, равно как и просто мистических состояний сознания. Целью подлинной духовности является Само- или Богопознание, которое зиждется на самопреодолении.

II. РАДЖА-ЙОГА — БЛИСТАТЕЛЬНАЯ ЙОГА ДУХОВНЫХ ЦАРЕЙ

Понятие раджа-йога, означающее «царственная йога», — сравнительно поздно возникшее словосочетание, которое вошло в обиход в шестнадцатом веке н. э. Оно относится конкретно к системе йоги Патанджали, созданной во втором веке н. э., и в огромной степени используется для того, чтобы различать восьмеричный путь созерцательного самоуглубления Патанджали от хатха-йоги. Согласно Йога-раджа-упанишаде (1–2) [83], текста позднего происхождения, существует четыре вида йоги, а именно: мантра-йога, ла(й)я-йога, хатха-йога и раджа-йога. Все, как сказано, включают широко известные практики поз, управления дыханием (именуемой здесь пранасамродха), медитации и экстаза.

Смысл, заключенный в названии раджа-йога, состоит в том, что данный вид йоги превосходит хатха-йогу. Последняя предназначена для тех, кто не может посвятить себя исключительно священному подвигу созерцательной практики и отречения. Иными словами, раджа-йога понимается как йога для истинных подвижников упражнения ума. Однако мы не можем не заметить, что подобное определение не согласуется с действительностью. Ведь хатха-йога также располагает собственными усиленными созерцательными практиками и определенно может потребовать такого же подвижничества, как и раджа-йога. К сожалению, и индийские, и западные последователи хатха-йоги не всегда отдают должное духовным целям или даже этическим основам данного направления и часто склонны практиковать хатха-йогу как некоего рода гимнастику или средство для поддержания физической формы.

Возможны и другие толкования выражения раджи-йога. Его можно связать с тем обстоятельством, что йога Патанджали практиковалась царскими особами, особенно жившим в десятом веке царем Бходжей, который даже написал известный комментарий на Йога-сутру. Перейдя к более эзотерическому уровню толкования, мы могли бы также заметить в слове раджа скрытый намек на запредельное Я, которое является конечным правителем, иначе царем, тела-ума. Кроме того, Я традиционно живописуется как «светлое» или «сияющее» (раджате) — прилагательное, происходящее от того же глагольного корня, что и раджа. Или же слово раджа можно было бы соотнести с «Господом» (ишвара), иначе Богом, которого Патанджали выделяет в виде особого Я среди бесчисленных трансцендентных Я.

Наконец, Йога-шикха-упанишада (1.136–138), составленная, возможно, в четырнадцатом или пятнадцатом веке н. э., дает совершенно эзотерическое (тантрическое) толкование:

В центре промежности (йони), великом месте, пребывает надежно укрытый раджас, начало Божественного, подобное [красному] джапе и [ярким цветам] бандхука. Раджа-йога так зовется ввиду союза (йога) раджаса и семени (ретас). Достигнув посредством раджа-йоги [различных сверхъестественных сил] уменьшения в размерах, [йогин] обретает блеск (раджате).

Начало красного раджаса, упоминаемое в вышеприведенном отрывке, порой отождествляется с менструальной кровью, иногда с женскими половыми выделениями, а порой с яйцеклеткой. Последнее толкование обретает наиболее символическое звучание, поскольку соединение семени и яйцеклетки ведет к новому бытию — в данном случае, в иносказательной форме, к состоянию просветления. Но половые выделения играют в данной йоге роль, схожую с той, что имеет место в даосизме. В метафизическом плане раджас и ретас представляют соответственно женский и мужской энергетический принципы. Их полная гармонизация (самараса), как считается, приводит к неописуемому экстазу. Но такое эзотерическое объяснение относится более к тантрическому символизму, нежели к философской школе Патанджали.

Раджа-йога, иначе классическая йога, подробно рассматривается в главах девятой и десятой. Со времени ее создания в первые века нашей эры — некоторые ученые, однако, считают, что Патанджали жил в дохристианскую эпоху, — раджа-йога оставалась одной из наиболее влиятельных школ тради ции йоги. Это высший путь медитации и созерцания. Как заявил Свами Вивекананда, «Раджа-йога является наукой религии, разумным основанием всякого поклонения, всех молитв, обрядов и чудес» [84]. Он добавляет, что цель раджа-йоги состоит в том, чтобы учить тому «как сосредоточивать ум, затем как открывать сокровенные тайники нашего собственного разума, потом как обобщать их содержимое и образовывать на их основе наши собственные заключения» [85]. В конечном итоге данный созерцательный поиск стремится открыть запредельную Реальность вне мысли и образа, вне поклонения и молитвы, вне ритуала и волшебства.

III. ХАТХА-ЙОГА — ПЕСТОВАНИЕ АЛМАЗНОГО ТЕЛА

«Йога с натугой», иначе хатха-йога, является средневековым изобретением. Ее основополагающая цель та же самая, что и у всякой исконной формы йоги: преодолеть эго(ис)тичное (или, прибегая к словотворчеству, эготропное) сознание и постичь Я, или божественную Реальность. Однако психодуховная техника хатха-йоги особенно сосредоточена на развитии телесных задатков так, чтобы тело могло противостоять трудностям запредельного постижения. Мы склонны рассматривать экстатические состояния наподобие самадхи как чисто мыслительные события, что неверно. Мистические состояния сознания могут оказать глубокое воздействие на нервную систему и остальное тело. Помимо всего прочего, переживание экстатического единения происходит в телесном состоянии. Х ат ха-йогин, таким образом, стремится закалять тело — хорошо «обжечь» его, как говорится в текстах.

Важнее всего то, что само просветление затрагивает тело целиком. Нигде не говорится об этом столь ясно, как в трудах современного духовного учителя Да Фри Джона (Ади Да), который пишет:

Просветление Человека — это Просветление всего тела-ума целиком. Оно является буквальным, даже телесным Просветлением, или Превращением всего тела-ума индивида полностью в Излучение, Интенсивность, Любовь, или Свет, что предвосхищает и превосходит всякие скорости явленного или невидимого света и все формы или существа, что снуют в явленном свете, будь они тонкими либо грубыми [86].

Таким образом, дисциплины хатха-йоги предназначены, чтобы помочь проявиться конечной Реальности в ограниченном человеческом теле-уме. Здесь хатха-йога выражает идеал тантры, состоящий в том, чтобы жить в мире, исполненном полнотой Самопознания, нежели удаляться от жизни ради обретения просветления. Хатха-йога занимает сторону интегра лизма, как показано во Введении.

Практикующий хатха-йогу жаждет создать для себя «божественное тело» (дивья-шарира) или «алмазное тело» (ваджра-шарира), которое обеспечивало бы бессмертие в явленных мирах. Он или она не заинтересованы в обретении просветления на основе длительного небрежения физическим телом. Он или она жаждут всего сразу: Самопознания и преображенного тела, в коем можно было бы наслаждаться проявленной вселенной в ее разнообразных планах. Кто не одобрит подобное желание? Однако, как можно представить, практикующие хатха-йогу иногда жертвуют своими высшими духовными чаяниями и сосредотачиваются на менее возвышенных, возможно, магических, целях рада эго(ис)тичной личности. Магия подобно направленной вовне техники является средством манипулирования силами природы, тогда как духовность связана с преодолением занятой манипулированием эго(ис)тичной личности.

Нарциссизм, иначе направленный на собственное тело эгоцентризм, представляет большую угрозу как для хатха-йогинов, так и для культуристов. Во всех духовных традициях необходимо наличие железной воли, но она никогда не сможет заменить разборчивость и самоотречение, особенно отречение от своеволия. Но хатха-йогины подобно другим последователям йоги, порой приходят в итоге скорее к раздутому, нежели преодоленному эго. Это побудило некоторых ученых охарактеризовать хатха-йогу как нездоровое учение. Отсюда столь горькое заключение немецкого санкритолога Я. В. Хауера:

Закономерный плод периода заката индийского гения, который, несмотря на все заверения в обратном, далек от беспощадно искреннего стремления к полному очищению, освобождению души и переживанию конечной Реальности… хатха-йога имеет сильный привкус неприкрытого внушения и тесно связана с магией и похотью [87].

Такое осуждение, разумеется, относится к опошленным вариантам хатха-йоги, практикуемым в Индии, но оно несправедливо к подлинным учениям и учителям данной традиции.

Исконная хатха-йога всегда требует, чтобы к ней подходили как к психодуховной технике, служащей запредельному постижению. В Хатха-йога-прадипике (4.102), наиболее популярном руководстве этой школы, данное обстоятельство выражено следующим образом:

Все средства Хатха[-йоги] предназначены для достижения совершенства в раджа-йоге. Человек, укорененный в раджа-йоге, побеждает смерть.

Данный стих выражает как раз то, что хатха-йогу и раджа-йогу следует рассматривать как дополняющие друг друга, и что желание победить смерть осуществляется лишь в Самопознании. Ибо только трансцендентное Я бессмертно и вечно. Даже особо созданное «божественное» тело, составленное из тонкой материи или энергии, рано или поздно должно распасться, поскольку все плоды природы подвластны закону изменения, иначе энтропии.

Хатха-йога напоминает одну из многих восстановительных (body-oriented) терапий, которые возникли в последние годы в западных странах. Они дали нам новую оценку эмпирического, или энергетического, телесного существования. Однако выдающиеся открытия, сделанные йогинами сотни лет назад относительно эзотерической, или тонкой, анатомии, все еще нуждаются в должном признании. Особенно феномен змеиной силы (кундалини-шакти), психодуховной силы, дремлющей в непросветленном теле-уме, едва еще понят. Однако, как будет показано в главе семнадцатой о тантра-йоге, она является главной для внутренней работы практикующего хатха-йогу и его или ее восприятия и проникновения в те планы бытия, которые только начинают привлекать внимание современной науки. Метафизика и практическая сторона хатха-йоги подробно обсуждаются в восемнадцатой главе.

IV. ДЖНЯНА-ЙОГА — УЗРЕТЬ ПОСРЕДСТВОМ ОКА МУДРОСТИ

Слово джняна означает «знание», «проницательность», или «мудрость», и в духовном контексте имеет характерное значение того, что древние греки называли гносисом, особым видом освобождающего знания или интуиции. Действительно, понятия джняна и гносис этимологически связаны общим индоевропейским корнем гно, означающем «знать». Джняна-йога по существу тождественна духовному пути веданта, индуистской традиции недвойственности (монизма). Джняна-йога — это путь Самопознания посредством прак тикования гностического понимания, или, если быть точнее, мудрости, позволяющей обличать Сущее от недействительного или иллюзорного.

Термин джняна-йога впервые упоминается в Бхагавадгите (3.3), где Кришна провозглашает:

Для санкхьяиков — йога знанья

(джняна-йога),

Йога действия (карма-йога) же -

для аскетов (йогин):

Эти два пути к совершенству

Проповеданы мною в мире.

Карма-йога, как мы вскоре убедимся, представляет собой йогу самоотречения, которая здесь провозглашается предназначенной для йогинов. Санкхьяики являются последователями когда-то влиятельной традиции санкхья, которая есть созерцательный путь различения между плодами природы и запредельным Я, покуда Я (пуруша) не будет постигнуто в момент освобождения. Система санкхья, которая всегда была тесно связана с йогой, обсуждается в третьей главе, в разделе, озаглавленном «Йога и индийская философия».

Вьяса, предполагаемый автор Бхагавадгиты, пытался навести мосты между двумя традициями, в то время как Кришна отвергает ту точку зрения, что йога и санкхья представляют собой совершенно различные подходы:

Лишь глупцы утверждают:

путь санкхьи

От пути карма-йога отличен.

Кто одним лишь путем стремится,

Тот в конце плод обоих получит. (5.4)

Цели, к которой приводит санкхья,

Ты достигаешь и средствами йоги;

Кто в них видит одно и то же,

Тот поистине видит, сын Притом. (5.5)

Ясно из контекста, что Кришна, божественный наставник Арджуны, приравнивает джняна-йогу буддхи-йоге. В своем переводе Бхагавадгиты я передал слово буддхи как «способность к мудрствованию». Она означает просветленный разум. Буддхи-йога — это путь Самопознания, где во всех ситуациях и условиях жизни используется различающая мудрость, иначе высшее интуитивное знание. По этой причине она соседствует с карма-йогой. Как говорит Господь Кришна:

Устремившись ко Мне, все деяния

Возложив на Меня силой мысли,

В созерцанье (буддхи-йога)

всегда пребывая,

Всем сознаньем в Меня погружайся

(мач-чипупа) [88]. (18. 57)

Мыслью сущий во Мне (мач-читта) —

превосходит

Моей милостью эти три гуны;

Непременно погибнет, сын Притхи,

Кто себя (аханкара) ослепил

самомненьем. (18.58)

«Обращенность мысли ко Мне» (мач- читта) здесь вовсе не является неким видом эготизма, но есть практика обращения внимания на Божественное. Иными словами, Я здесь сам Господь Кришна, а не человеческий индивид.

В противоположность раджа-йоге, которая строится на основе двойственной (двайта) метафизики, где различают многочисленные трансцендентные Я и саму природу, метафизика джняна-йога предстает строго недвойственной (адвайта). Как я уже упоминал, это преимущественно путь традиции веданта. Его проповедуют Упанишады, и он также известен как «стезя мудрости» (джняна-марга). По мнению одного из ученых, джняна-йога радикально отлична от всех иных видов йоги и действительно занимает совершенно особое место в мировой истории. Это не поклонение Богу как объекту, отличному от «я», и не дисциплина, которая ведет к обретению чего-то отличного от собственного «я». Ее можно описать как aтмаупасана (поклонение Богу как своему Я) [89].

Практикующий джняна-йогу, именуемый джнянином, можно сказать, рассматривает силу воли (иччха) и вдохновенный разум (буддхи) как два руководящих принципа, посредством которых можно обрести просветление. Согласно Притчам Соломоновым (4:7), «главное — мудрость». Как повествуется там дальше:

Высоко пени ее. и она возвысит тебя: Она прославит тебя,

если ты прилепишься к ней; (4.8)

Возложит на голову твою

прекрасный венок, Доставит тебе великолепный венец. (4.9)

Крепко держись наставления: не оставляй.

Храни его; потому что оно — жизнь твоя. (4.13)

В ближневосточной традиции мудрости, к которой принадлежат слова Притч Соломоновых, мудрость позволяет человеку различать правильное и неверное или греховное и шествовать праведным путем. Еврейское слово хокма («мудрость»), соответствующее греческому софия, означает сохранение порядка, равновесия и согласия. Такова и джняна, которая поддерживает дхарму — дхарму, являющуюся одним из важнейших понятий индуизма. Согласно Бхагавадгите (4.7), Господь Кришна постоянно прибегает к новым воплощениям, чтобы восстановить дхарму в мире в случае, если мировому порядку угрожает человеческая гордыня и невежество.

Трипура-рахасья (10.16 и далее), поздний, но важный текст шактов по джняна-йоге, различает три типа последователей джняна-йоги, в зависимости от преобладающей психической расположенности (васана): первый тип страдает от недостатка, вызванного самолюбием, которое стоит на пути нужного понимания учений о недвойственности. Второй тип страдает от «активности» (карма), под которой понимается иллюзия того, что ты являешься деятельным субъектом, эго-(ис)тичной личностью, вовлеченной в действия, что мешает обретению спокойствия и невозмутимости, являющимися основой истинной мудрости. Третий и наиболее распространенный тип страдает от «чудища» желания — то есть от побуждений, которые противостоят тяге к освобождению. Люди данного типа, например, теряют себя из-за властолюбия, жажды славы или сладострастия.

Самолюбивый тип последователя джняна-йоги может преодолеть свой недостаток, пестуя веру в учение и учителя. Тип, который полагает себя деятельной натурой, просто нуждается в благоразумии (grace). Третий, импульсивный тип, должен постараться развить бесстрастие и разборчивость посредством изучения, поклонения и частого общения с просветленной натурой мудрецов. Большинство последователей джняна-йоги относятся к третьей группе: те, кому все еще противостоят желания и побуждения, которые препятствуют тяге к освобождению. Они борются, чтобы уметь отличать сущее от недействительного и придерживаться первого во всем, что они делают, говорят и думают.

Трипура-рахасья (10.35) дальше утверждает, что единственным наиболее важным фактором успеха является действительная тяга к освобождению. Само по себе философское изучение, как говорится, сродни «облачению трупа». Он оживает лишь вследствие желания свободы, и это желание должно быть глубоко прочувствованным, а не просто мимолетным увлечением или манией величия. Кроме того, тяга к Самопознанию должна быть переведена в плоскость непрерывной повседневной практики, чтобы появились плоды.

В зависимости от усилий практикующего и его личности, джняна-йога может проявляться по-разному у различных людей; хотя, как спешит заверить неизвестный автор Трипура-рахасьи (10.71), эти различия не означают, что сама мудрость многолика. Напротив, джняна не допускает никакого различия. Джняна неотличима от самой трансцендентной Реальности.

Это изумительное санскритское сочинение затем повествует о тех джнянинах, что освобождены, даже продолжая пребывать в физическом теле. Эти великие существа, именуемые дживан-мукти («вживе освободившийся»), совершенно неподвержены каким бы то ни было склонностям или желаниям обусловленной личности. Вторая категория состоит из тех продвинутых практиков джняна-йоги, которые настолько сосредоточены на священной работе по самопреодолению, что в своей однонаправленности мысли кажутся неразумными. Таковы прославленные мудрецы. Их «неразумность» (аманаската) проявляется в детскости, которая выражает их невероятную внутреннюю простоту. Их ничто не заботит и не интересует приобретение знаний или демонстрация ума. Ум полезен им лишь постольку, поскольку позволяет удовлетворять практические нужды их жизни. Постепенно он замещается совершенной спонтанностью действий во всех жизненных обстоятельствах, без вмешательства мозга-ума.

Путь джняна-йоги, описываемый как «прямая, но крутая стезя» [90], с подкупающей простотой изложен Саданандой в его Веданта-саре (15 и далее), сочинении пятнадцатого века. Садананда перечисляет четыре основных средства (садхана) для обретения освобождения:

1. Различение (вивека) постоянного и преходящего; то есть восприятие мира таким, каков он есть — конечной и изменчивой сферой бытия, которую даже в ее самом благостном проявлении никогда нельзя смешивать с запредельным Блаженством.

2. Отказ (вирага) наслаждаться плодом (пхала) собственных деяний; в этом заключается высший идеал карма-йоги, которая требует от своих последователей совершать надлежащие деяния, не рассчитывая на какую-либо награду.

3. «Шесть свершений» (шат-сампатпш), которые приведены ниже.

4. Тяга к освобождению (мумукшутва); то есть культивирование духовной тяги. В буддизме махаяны жажда освобождения пробуждается ради всех иных существ и известна как «просветленный ум» (бодхи-читта).

Шесть свершений таковы:

1. Спокойствие (шалю), или умение оставаться невозмутимым даже перед лицом опасности.

2. Самообладание (дама), шли обуздание собственных чувств, которые обычно изнывают по впечатлениям.

3. «Прекращение» (упарати), или воздержание от действий, которые не связаны ни с поддержанием тела, ни с достижением освобождения.

4. Выносливость (титикша), которая понимается особым образом: как стоическая способность сохранять невозмутимость под действием противоположных сил (двандва) природы — таких,

как жара и холод, удовольствие и боль, или хвала и поношение.

5. Умственная собранность (самадхана), или концентрация, — удержание однонаправленности мысли во всех ситуациях, но особенно во время обычного обучения.

6. Вера (шраддха) — глубоко вдохновенное, сердечное приятие священной и запредельной Реальности. Веру, являющуюся основой всех форм духовности, не следует смешивать просто с убеждением, которое действует лишь на уровне разума.

В некоторых произведениях излагается тройственный путь. Блестящим примером здесь может послужить чудесный комментарий Шанкары на Брахма-сутру (1.1.4). Вместе с Упанишадами и Бхагавадгитой Брахма-сутра считается философским оплотом традиции веданты. Этот тройственный путь располагает следующими средствами: слушание (шравана), или восприятие священных учений, и рассмотрение (манат) их важности, а также созерцание (нидидхьясана) истины, которая есть Я (атман) [91].

Джняна-йога, таким образом, предстает строгим пестованием ока мудрости (джняна-чакшу), которое одно и способно вести нас, словами древней санскритской молитвы, «от недействительного [или небытия] к Сущему [или бытию]» [92].

Согласно традиции, Амрита-бинду-упанишада (пишется Амритабиндупанишада) стоит двенадцатой в классическом списке из 108-ми Упанишад. Само название означает «Тайное учение семени бессмертия». Слово бинду (букв.: «точка» или «капля»), здесь переводимое как «семя», несет в себя всевозможные эзотерические смыслы. В нынешнем контексте оно, должно быть, означает сам ум (манас), который есть семя или источник либо освобождения, либо закабаления. Подобное употребление мы также находим в Йога-кундали-упанишаде (3.5). Подразумеваемая здесь идея прекрасно выражена в Вивека-чудамани («Жемчужина различения») — произведении, приписываемом Шанкаре, великому последователю веданты, — следующим образом:

Ум постоянно творит все предметы, что воспринимаются человеком как грубые или весьма тонкие, [включая] различия тела, положения, жизненной или сословной ступени, и [разнообразные] свойства, деяния, разумения и плоды этих деяний. (177)

Ум обманывает непривязанную форму чистой Сознательности [то есть Я] и связывает его посредством пут тела, органов и дыхания, тем самым заставляя его непрестанно переживать плоды [собственных деяний] как «я» и «мое». (178)

Посему ученый муж, который восприимчив к истине, говорит, что ум есть неведение, единственно посредством которого мир и приводится в движение подобно облакам, гонимым ветром. (180)

Так что жаждущий избавления должен тщательно очистить ум. Когда тот очищен, избавление само, как зрелый плод, падет в руки. (181)

Позиция Амрита-бинду-упанишады очень схожа. Она также повествует об уме как источнике либо закабаления, либо духовного освобождения. Затуманенный ум всегда полон беспокойства, неудовлетворенности и самообмана, затеняя истинную личность индивида, являющуюся трансцендентным Я. Посредством прилежной внутренней работы, особенно медитации, ум может быть очищен от скверны. Когда взыскующий наконец обретает, словами лорда Байрона, «ум в согласии со всей юдолью», тогда сознание действует подобно тщательно отполированному зеркалу, отражая красоту чистого Сознания, что присуще Я. Полностью контролируемый ум, как сказано, «перестает существовать» или «разрушается», поскольку он утратил свойственную ему особенность творить небытие или иллюзию (майя). Однако просветленный человек не лишен ума в смысле отсутствия сознания. Напротив, ум затмило сверхсознание трансцендентного Я.

Так сказано: ум двух видов: чистый, а также нечистый. Нечистым желания управляют, чистый лишен желаний. (1)

Именно ум — создатель людских пут и Избавления (мокша). Путанный связан вещами, избавленный (мукти) — вне вещей, по преданью. (2)

Так как от ума, [находящегося] вне вещей, его избавление приходит, значит, всегда [должен быть] вне вещей ум чающего избавления от тела. (3)

Когда разорвана связь с вещами, ум заключен в сердце. Тогда является само существо (абхава) — То высочайшее состояние. (4)

Следует прекращать [движение мысли], пока в сердце — движение сокращения. Это и знание (джняна) и созерцание (дхьяна) остальное же — [лишь] умножение правил. (5)

Как ни мыслимо, а немыслимо, то, немыслимое, — мыслимо. [Когда человек] влечений избегнул, тогда достигается Благо (брахман/ (6)

Пусть средоточие звуком (свара) свершает, пусть пребудет в беззвучии (асвара) высшем; Осуществлением беззвучия сущее, а не не-сущее (абхава) приходит. (7)

Именно то — неделимое Благо, неколебимое, незакрытое. «То Благо — я Сам» — узнав, благим становятся прочно. (8)

Неколебимое и бесконечное, причины, примера лишенное, Безмерное и безначальное узнав, избавляется мудрый. (9)

[Где нет] «ни начинания, ни заключения, ни мучения, ни исполнителя (садхака), ни чаяния Избавления, ни Избавления» — такова эта высочайшая польза. (10)

Так Самого одним мыслить следует в бдении, снах, забытьи; три состояния преодолевший не ведает снова рождений. (11)

Ибо один самосущий (бхута-атман,) [93], в любом существе настоящий, Представляясь одним или многим, видится, как в воде месяц. (12)

Горшок обернут пространством (акаша), в горшке содержимом; Как исчезает горшок — не пространство, так и облакоподобный живущий (джива) (13)

Как горшки, распадаются видимости снова и снова, то [то есть джива], что распалось, о том и не знает, и вечно знает. (14)

Покрыто маревом слов, словно мраком, не движется в лотосе (Пушкара) [94]. И [когда] мрак пропадает — одно лишь единое (экатва; прозревает. (15)

Слово непреходящее (акшара) [то есть священный слог ом] — Высшее Благо, когда в нем прекращается преходящее; Видящий непреходящее (акшара) пусть размышляет, ища сам покоя. (16)

Два ведения (видья) следует ведать: слово благое (шабдабрахман,), но и что выше; В слово благое проникший постигает высшее благо. (17)

Из книг поняв мудрость (виджняна) — то высшее знание-познание (джняна), как солому ради зерна, совсем пусть отбросит книги. (18)

Коровы — разных расцветок, молоко — одного лишь цвета; знание выглядит как молоко, [а все, что] имеет признаки (лингин) — словно коровы. (19)

Словно в сливках таится масло, в каждом существе сокрыто познание (виджняна/ нужно пахтать его постоянно умом, как будто мутовкой. (20)

Оком знания (джняна-нетра) ведомый, пусть, как огнем, воспламенится высшим, Неделимый, недвижный, спокойный, «то Благо — я сам», по преданью. (21)

Всех существ покровитель и также — кто в существах сокровенен, Всем милость творящий, то — я, сокровище дивное, сокровище дивное (васудэва) [95]! (22)

(Упанишады: йоги и Тантры/Пер. с санскр. Б. Мартынова. М., Але-тейа, 1999, с. 164–167; перевод почти идентичной с данной Упанишадой Брахма-бинду-упанишады смотрите в книге: Упанишады/Пер. с санскр. А. Сыркина. М., Восточная литература, 2000, с. 659–662. — Прим. пер.)

V. БХАКТИ-ЙОГА — СИЛА ЛЮБВИ, ВЕДУЩАЯ К САМОПРЕОДОЛЕНИЮ

Раджа-йога и джняна-йога подходят к Самопознанию [иначе Самоосуществлению] главным образом через преодоление и преображение ума, тогда как хатха-йога движется к той же цели посредством преобразования тела. В бхакти-йоге очищается и направляется к Божественному эмоциональная сила человеческого существа. Упражняясь в экстатическом самопреодолении, бхакти-йогины — или бхакты («преданные») — склонны быть внешне более экспрессивными, нежели обычные раджа-йогины или джнянины. Последователи бхакти-йоги не стесняются, например, давать волю слезам в своем страстном влечении к Божественному. При данном подходе трансцендентная Реальность обычно воспринимается скорее как высшее Существо, нежели безличный Абсолют. Многие приверженцы этого пути даже склонны считать Божественное Иным [существом]. Они говорят скорее об общении и частичном слиянии с Богом, нежели о полном отождествлении с ним, как в джняна-йоге. Такая дуалистическая направленность прекрасно выражена в одном из молитвенных песнопений Тука-рама:

Может ли вода испробовать себя?

Может ли древо вкусить плода своего?

Чтящий Бога должен держаться

от него поодаль.

Только так он познает радость,

несущую любовь Бога.

Но если бы ему пришлось сказать,

Что он с Богом одно,

То радость с любовью

пропали бы разом.

Святой поэт-проповедник семнадцатого века Тукарам, о котором подробнее будет сказано в двенадцатой главе, был одним из великих представителей бхакти-марги, иначе «стези любви преданности».

Слово бхакти, производное от корня бхадж («разделять» или «присутствовать»), обычно переводится как «преданность» или «любовь». Поэтому бхакти-йога предстает как йога любящей преданно сти к Божественной Личности и любовного присутствия в ней. Это стезя сердца. Шандилья, автор Бхакти-сутры (1.2), определяет бхакти как «высшую привязанность к Господу». Это единственная в своем роде привязанность, которая не ведет к закабалению эго(ис)тичной личности и ее участи. Привязанность выражается в сочетании внимания к чему-либо с огромной эмоциональной энергией. Когда мы признаемся, что привязаны к человеку, то подразумеваем, что нас радует его общество или даже нам доставляет радость одна только мысль о нем, а когда мы его теряем, то печалимся. Потеря любимых людей, животных или даже неодушевленных предметов, кажется, обкрадывает наше собственное существо(вание).

Именно подобную, заряженную энергией любовь-привязанность сознательно направляют бхакти-йогины в своих поисках общения или единения с Божественным. Порой, когда мы оказываемся эмоционально оторваны от Тверди бытия, мы подобным же образом ощущаем умаление нашего существования. Действительно, наставники бхакти-йоги сказали бы, что смятение чувств и несчастье, царящее в мире, вызваны нашим отчуждением от Божественного. Св. Августин, несомненно, ощущал это, когда восклицал, что «и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» [96].

В бхакти-йоге практикующий ее всегда предстает ревнителем (бхакти), любящим, а Божественное — Любимым. Существуют различные ступени преданности, и Бхагавата-пурана, написанная в девятом веке н. э., выделяет девять ступеней. Они были подытожены Дживой Госвамином, великим наставником шестнадцатого века гаудия-вишнуизма, в его Шат-сандарбхе («Шесть сочинений») следующим образом [97]:

1. Слушание (шравана) имен Божественной Личности. Каждое из сотен имен высвечивает некое отличительное свойство Бога, и внимание им создает у слушателя благочестивое настроение.

2. Распевание (киртана) молитвенных песен во славу Господа. Подобные песни обычно имеют простую мелодию и сопровождаются игрой на музыкальных инструментах. Опять же, пение является одной из форм созерцательного памятования Божественного и может привести к экстатическим прозрениям.

3. Памятование (смарана) Бога, любовное созерцательное повторение атрибутов Божественной Личности, часто в ее человеческом воплощении — например, в образе прекрасного пастуха Кришны.

4. «Служение у стоп» (пада-севана) Бога, которое является частью обрядового поклонения. Стопы традиционно считаются конечным вместилищем магической и духовной силы (шакти) и милости. В случае живого учителя самоотречение часто выражается в припадании к стопам гуру. Здесь служение у стоп Господа понимается иносказательно, как чье-то внутреннее объятие Божественного во всех своих деяниях.

5. Ритуал (арчана) — осуществление предписанных религиозных обрядов, особенно тех, что включают повседневный ритуал у домашнего алтаря, на котором установлено изображение избранного божества (ишта-дэвата).

6. Падение ниц (вандана) перед изображением Божества.

7. «Рабская преданность» (дасья) [98] Богу, которая выражается в страстном желании общаться с Господом.

8. Потребность в дружбе (сакхья) с Божественным, которая является более сокровенной, мистической формой связи с Господом.

9. «Самопожертвование» (aтма-ниведана), или экстатическое самопреодоление, через которое поклоняющийся входит в бессмертную плоть Божественной Личности.

Эти девять ступеней также внятно изложены в Бхакти-раса-амрита-синдху («Океан бессмертной сущности преданности») Рупы Госвамина [99]. Они образуют часть лестницы непрерывного восхождения ко все более ревностной преданности и тем самым единению с Божественным. Опорой этому восхождению служит вера (шраддха), которая присуща всем традиционным формам йоги. В Йога-бхашье Вьясы (1.20) говорится, что вера подобна заботливой матери. Как было замечено раньше, вера отлична от убеждения (belief). Если убеждение основывается на мнении, то вера есть расположенность человека вверить себя духовной Реальности и ведущему к этому йогическому процессу. Вера уже выделяется в древней Ригведе:

С верой огонь зажигается, С верой возливается жертва, Веру на вершине счастья Мы выражаем [своей] речыо. (X, 151.1)

Веру рано утром мы призываем, Веру — около полудня, Веру — при заходе солнца. О Вера, сделай [так], чтобы нам здесь верили! (X, 151.5)[100]

Примечательно, что Бхагавата-nypана (7.1.30) признает освобождающую силу эмоций помимо любви — наподобие страха, полового влечения и даже ненависти — при условии, что их предметом является Божественное. Секрет этого довольно прост: дабы бояться Бога (как делал царь Каиса), испытывать ненависть к Божественному (как поступал царь Шишупала) или приближаться к Господу посредством пылкой чувственной любви (как поступали пастушки из Вриндавана в случае Богочеловека Кришны), необходимо сосредоточить свое внимание на Божественном. Это сосредоточение наводит мосты, через которые предвечная милость может прийти и преобразить жизнь такого человека, даже даровать просветление при условии проявления достаточно сильных чувств. Поэтому содержание эмоций не столь важно, как их предмет. Вишну-пурана повествует о царе Шишупале, который ненавидел Божественное в образе Вишну до такой степени, что думал о Боге непрестанно и в итоге обрел просветление. Подобная непроизвольная духовная практика носит имя двеша-йоги, что значит «йога ненависти».

На пути бхакти-йоги ее приверженец ощущает возрастающую страсть (рати) к Господу, и это помогает ему или ей ломать одну преграду за другой, отделяющую человеческую личность от Божественной Личности. Такая усиливающаяся любовь находит «свое высшее завершение в видении вселенной, пронизанной, пропитанной и поддерживаемой Господом. Именно подобное видение буквально потрясло и наполнило благоговейным трепетом царевича Арджуну, как описано в знаменитой одиннадцатой главе Бхагавадгиты. Став свидетелем божественной красоты Господа Кришны, Арджуна восклицает:

Вижу богов я в Твоем, Боже, теле. Вижу существ разновидные толпы, Вижу на лотосе Брахму-владыку, Вижу провидцев, божественных змиев.

(11.15)

Многоутробного, и многорукого, И многоликого, и многоглазого — Вижу Я мир весь в Тебе, Вишварупа! Нет ни конца у Тебя, ни начала.

(11.16)

Образ ужасен Твой тысячеликий, Тысячерукий, бесчисленноглазый; Страшно сверкают клыки

в Твоей пасти. Видя Тебя, все трепещет; я тоже. (11.23)

Ты их, облизывая, пожираешь

Огненной пастью -

весь люд этот разом.

Переполняя сияньем три мира,

Вишну! — лучи Твоей славы пылают.

(11.30)

Кто Ты? — поведай,

о ликом ужасный!

Слава Тебе, высший Боже! Помилуй!

О изначальный! Изведать хочу я,

Что совершить Ты намерен -

скажи мне! (11.31)

Заключительный момент познания, когда поклоняющийся погружается в Божественное, описан в Бхагавадгите как высшая любовь-сопричастность (пара-бхакти). Перед этим событием поклонение требует, чтобы на Бога взирали, как на Иного, которому можно поклоняться в песнопении, ритуальном действии или созерцании. После этого момента, однако, Божественное и поклоняющийся оказываются нераздельно погруженными в любовь, хотя большинство школ бхакти-йоги настаивают на том, что подобное мистическое погружение не является полным отождествлением с Богом. Божественное переживается как нечто бесконечно более объемлющее, нежели сам поклоняющийся, который скорее подобен сознательной клетке внутри необъятного тела Бога.

В своей Бхакти-сутре мудрец Нарада различает исконный и производный типы преданности. Последняя окрашена личными целями и подспудными побуждениями наподобие желания стать опе каемым Господом или заручиться его поддержкой в мирских делах. Это может выражаться самым разным образом. В зависимости от преобладания одного из трех качеств (гу на) природы, любовь бхакта к Божественному может быть более или менее сосредоточенной на самом себе и быть более или менее деятельной [101]. Исконная преданность, напротив, полное вверение себя Богу, чистое служение, лишенное своекорыстных побуждений. Как пишет об этом Нарада в Бхакти-сутре (5), истинно поклоняющийся «не видит ничего помимо любви, внимает одной любви, говорит об одной любви и думает только о любви». Выдающийся ученый Сурендранатх Дасгупта так охарактеризовал этого продвинутого духовного подвижника:

Такой человек настолько привязан к Богу, что нет ничего другого, заботящего его; без всякого усилия с его стороны иные привязанности и склонности теряют над ним власть. Так велико его влечение к Богу, что оно поглощает все его земные страсти… Бхакт, преисполненный любовью, испытывает ее не просто как подспудное течение блаженства, которое омывает глубины его сердца в его уединении, но как мощный поток, что заполняет пустоты его сердца всеми его чувствами. Посредством всех своих чувств он познает ее, словно это чувственное наслаждение; сердцем и душой он ощущает ее как духовное упоение блаженством. Подобный человек вне себя от любви Бога. Он поет, смеется, пляшет и рыдает. Он более не от мира сего [102].

Бхакти-йога часто приводится как пример типичного дуалистического учения, но дуализм справедлив не для всех школ данного направления йоги. Даже если вначале все поклоняющиеся относятся к Божественному как к некой Личности, представляющей собой отдельное существо, конечная цель некоторых школ состоит в слиянии с Божественным до такой степени, что человек полностью забывает о собственном бытии: Господь познается как единственная Реальность — познание, которое уничтожает иллюзию эго(ис)тичной личности и тем самым преодолевает представление о существовании обособленного существа, иначе поклоняющегося.

История идеала бхакти

Подход, связанный со служением единому богу, имеет поразительную историю, которую мы знаем весьма приблизительно. В Ведах есть лишь немного гимнов, которые утверждают страстно-эмоциональное отношение к божеству. Образность ведийских заклинаний носит величественный, но отстраненный характер, здесь отсутствует религиозный пафос, типичный для средневековой бхактской литературы. Хотя ведийские гимны вовсе не лишены набожности.

Поэтому вступительный гимн Ригведы возносится богу Агни, который, как сказано, «достоин призываний риши (провидцев) — как прежних, так и нынешних» (1.2), и которого просят быть доступным «как отец — сыну» (1.9). Гимн 8.14.10 говорит о восхвалении Индры, быстро движущегося «словно веселая волна на воде». В гимне 1.171.1 мудрец Агастья обращается к Индре и Марутам таким образом: «Я иду к вам [вот] так с поклоном/гимном я испрашиваю благоволения доблестных». Ведийские гимны полны мифологических аллюзий, поэтических метафор и мольб наряду с требованиями. Помимо прочего, провидцы выпрашивали бессмертия (амрита) в обществе богов.

Давайте вспомним, что слово риг, которое по законам благозвучия перешло в риг в сложном имени Риг-веда, означает «восхваление». Это уже само по себе отражает исконную набожность древних ведийских провидцев и жрецов. Ведийские гимны — это воззвания к высшим силам и почтительное их прославление, и здесь мы находим самые ранние истоки бхакти-йоги.

Однако ведийское благочестие существовало в рамках религии с развитой системой жертвоприношений, которая со временем становилась все более изощренной и требовательной. К периоду Брахман — текстов, истолковывающих ведийские ритуалы и мифологические аллюзии — педантичная жертвенная обрядность, похоже, заглушила элемент благочестия. Собственно осуществление ритуалов и умиротворение богов или поиск их покровительства при жертвоприношениях стали важнее, нежели личная преданность Божественному. Возможно, бесконечные потребности обрядности вынудили многих жрецов руководствоваться больше чувством долга, чем голосом сердца, теснимого чувством духовного томления или признательности.

Не удивительно, что монотеистическая традиция панчаратры с давних пор притягивала все большее число тех, кто находил ведийский пантеон богов недостаточно убедительным, или безличный Абсолют (брахман) ортодоксальных богословов слишком отвлеченным, либо тех, кому жертвенная обрядность браминов не приносила никакого эмоционального удовлетворения. Традиция панчаратры угождала тем, кто жаждал личной близости с Божественным, и их поклонение совершалось вокруг Бога Васудэва-Нараяна-Вишну. Уже Шата-патха-брахмана (13.6.1) упоминает жертвенный ритуал панчаратра в связи с Богом Нараяной, и Махабхарата (12.335) повествует о мудреце Наре, как последователе Нараяны и гостеприимном хозяине многих мудрецов, сведущих в системе панчаратра [103]. Таким образом, данная традиция зародилась задолго до появления Будды и процветала на окраине древнего индийского общества. Несмотря на естественную неблагосклонность со стороны ведийского жречества, ей тем не менее удалось потеснить ряды традиционных верований.

В большой степени благодаря успеху этой религиозно-духовной традиции — представленной в невероятно популярных Бхагавадгите и Бхагавад-пуране — индуизм стал тем, чем он является сейчас: религиозной культурой храмов, священных образов и благочестивого поклонения. Традиция панчаратры, которую порой называют бхагаватизмом, также содействовала послеведийскому развитию йоги. Она ввела понятие и практику бхакти в то, что слишком часто представлялось рассудочным или суховатым подходом к Самопознанию.

Хотя путь бхакти в своих истоках наиболее тесно был связан с религиозным поклонением богу Вишну, само слово бхакти употребляется в специальном значении в одном раннем сочинении, посвященном богу Шиве. Это Шветашватара-упанишада (6.23), исключительно монотеистическое произведение, обычно относимое к третьему или четвертому веку до н. э., но вероятно, возникшее в добуддийскую эпоху. Этот текст развивает двоякую идею любви к Богу и любви к духовному учителю, которого следует любить так же, как и Божественное, поскольку он или она суть его воплощение.

Чтобы оценить эволюцию пути бхакти, мы должны уяснить, что монотеистические учения получили широкое развитие, хотя и не только там, в двух религиозных сферах, а именно в вишнуизме (широко представленном традицией панчаратра) и шиваизме. Вишнуиты прославляют бога Вишну — часто как его воплощение в образе Кришны — как божественную Личность, а шиваиты посвящают свою жизнь служению Господу Шиве. И Вишну и Шива упоминаются в Ригведе, и мы можем предположить, что у них были приверженцы с тех самых давних пор. Однако религиозными движениями в полной мере вишнуизм и шиваизм стали лишь во второй половине первого тысячелетия до н. э. Ранними сектами последнего были пашупаты, капалины и каламукхи, которые рассматриваются в одиннадцатой главе.

Третье значительное религиозное течение, которое своими истоками тоже уходит к Ригведе, известно как шактизм. Оно сосредоточено на поклонении Божественному в его женском или энергетическом проявлении — в виде Шакти. В этом течении бхакти также играет важную роль как составная часть обрядового поклонения Богине, будь то Махадэви, Кали, Дурга, Парвати, Аннапурна, Чанди, Сати или иное женское божество индуизма. В первые века нашей эры шактизм все больше сливался с тантрой, не утрачивая вместе с тем своей самобытности.

Бхагавадгита, вишнуитское сочинение, относящееся, возможно, к шестому веку до н. э., широко использует слово шакти. Оно обозначает отношения между духовным подвижником и Божественным (в образе Господа Кришны). Однако следует заметить, что здесь бхакти соотносится не только со стезей преданности богу, но и с целью освобождения. Для Господа Кришны бхакти является самой сутыо духовной жизни. Вишнуизм постепенно становится популярен з первые века н. э., привлекая в годы своих приверженцев огромное число людей и в северной, и в южной частях Индии.

В средние века шиваитская община создала аналог ставшей как никогда популярной Бхагавадгиты, а именно Ишвара-гиту, которая включена во вторую часть Курма-пураны (глава 11). Это поэтическое сочинение, датируемое немногим позже Бхагавата-пураны (около 900 г. н. э.), относится к эпохе, когда путь бхакти оказался втянут в культурное течение, которое охватило весь индийский полуостров. Сходные события происходили и в средневековой Европе в тринадцатом и четырнадцатом веках, когда тысячи христианских женщин открыли для себя силу сердца через посредство христианского мистицизма.[104]

Идеал бхакти нашел особенно восторженный прием в Южной Индии, где стезя преданности богу пролагалась и шиваитской и вишнуитской общинами. Тысячи тамильских и санскритских трудов, прославляющих добродетель преданности богу в ее различных формах, были созданы за тысячелетие между 200 г. до н. э. и 800 г. н. э.

Среди последователей Шивы из Тамилнада (Южная Индия), создавших богословскую систему шайва-сиддханта, бхакти играла важную роль еще во времена предшествующие нашей эре. Поэтому в чудесном Тиру-мант(и)рам («Священные слова») Тирумулара (часто датируемом 200 г. до и. э. — 100 г. и. э., но, вероятно, 700 г. н. э.) тамильские понятия патти и анпу упоминаются непосредственно; оба этих термина синонимичны санскритскому слову бхакти. Сочинение Тирумулара образует десятую книгу из двенадцати Тиру-мурея[105], который в тамильском шиваизме называют эквивалентом Вед Северной Индии. Он был составлен сравнительно поздно (в одиннадцатом веке н. э.) Намби Андара Амби. (Вишнуиты юга считают аналогом Вед сборник гимнов Тиру-(вай)можи, который будет представлен вкратце.) Тиру-мурикар-руппатей пера Наккирара, поэтический сборник, находящийся в одиннадцатой книге Тиру-мурея, повествует о поисках бхактом освобождения у стоп бога Мурукана (или Муруги).

Среди вишнуитского меньшинства юга Индии идеал бхакти и поклонение богу Вишну особо проповедовали альвары — группа из двенадцати святых бхактов (включая лишь одну женщину по имени Андаль). Они пели свои восхваления в седьмом или восьмом веке н. э., хотя традиция относит их далеко назад, к периоду 4203–2706 гг. до и. э. Северные направления вишнуизма и шиваизма также популяризировали подход бхакти в своей собственной манере.

За альварами последовали так называемые ачарьи («наставники»), которые пытались упорядочить монотеистическое богословие вишнуизма. Самым выдающимся среди них был Рамануджа (1017–1137), южноиндийский брамин. Он был главным представителем вишишта-адвайты, иначе «Ограниченная недвойственность». Его вклад в индуизм сродни вкладу Шанкары, ибо как раз Рамануджи удалось логически увязать идею надличностного Сущего с учением ведантского монизма. Ему удалось объединить северную и южную традиции вишнуизма, тем самым значительно усилив религиозное поклонение Винту и проложив путь средневековому учению бхакти-марга, или «стези преданности».

Рамануджа создал йогу, которая радикально отличается от системы Патанджали тем, что взращиванию, культивированию бхакти отдается предпочтение по сравнению с медитацией. Для Рамануджи преданность богу была не только средством освобождения, но и целью всякого духовного устремления. Согласно этой школе, духовная практика не знает конца.

История движения бхакти носит достаточно сложный характер, и современная наука лишь затронула то, что лежит на поверхности. Особенно плохо обстоит дело с традициями Южной Индии. Однако очевидно одно: что Индия не только богата отрешившимися от мира мистиками, но также может гордиться многими поколениями упоенных любовью искателей и подвижников.

Наставники этого движения прославляли бхакти как самый легкий путь к избавлению. Любовное служение Господу приносит неминуемо свои плоды, когда оно постоянно, неколебимо и бескорыстно. Гопи, или пастушки, в сказаниях о Кришне олицетворяют подобное отношение. В своей страсти к богочеловеку Кришне они пренебрегают всем — своими мужьями, детьми, семьей, друзьями и повседневными обязанностями. Они просто упиваются любовью, и любовь приближает их к божественной сущности прекрасного юного Кришны, который в действительности является воплощением Бога.

Мы вернемся к шиваитским и вишнуитским течениям и их благочестивой практике в одиннадцатой и двенадцатой главах.

Бхакти-сутра мудреца Нарады представляет одну из двух Сутр, излагающих путь бхакти. Это популярное сочинение было написано, вероятно, около 10ОО г. н. э. Так что оно немногим позднее Бхакти-сутры Шандильи, являющейся более специализированным и трудным для восприятия произведением. Труд Нарады состоит из восьмидесяти четырех изречений (сутра), разбитых на пять глав. В отличие от Бхагавадгиты он не стремится объединить различные подходы йоги — преданности, действия и знания. Вместо этого он ставит выше всех путей стезю бхакти.

Книга I

Теперь мы изложим любовь (бхакти) (1) В сей [книге изречений] эта любовь [понимается как] сущность высшей любви (пара-према) (2) И [она есть] суть бессмертия. (3)

Обретя ее, человек становится совершенным, становится бессмертным, становится довольным. (4)

Достигнув ее, он более ничего не желает, не тоскует, не питает злобы, не радуется и не суетится. (5)

Познав ее, он пьянеет, он делается недвижим [в экстазе], он находит наслаждение в Я. (6)

Она по природе не желание, сущность ее в ограничении (ниродха) [106]. (7)

Ограничение, однако, предстает как отказ от [всех] мирских и религиозных занятий [в отношении к Божественному]. (8)

В этом [отказе] заключена «не-инаковость» и безразличие ко [всем вещам], что противостоят этой любви. (9)

«Не-инаковость» (ананьята) есть оставление [всех] других прибежищ. (10)

Безразличие (удасината) к светским и религиозным [вещам, что] противостоят этой любви, есть осуществление занятий, которые находятся в согласии с этой любовью. (11)

Пусть будет проявлена внимательность к учению [даже] после [обретения] крепости убеждения. (12)

Иначе [всегда есть] возможность отпадения [от благодати]. (13)

Посему [требуется внимательность] также касательно мирских [занятий] наподобие приема пищи вплоть до конца поддержания плоти [ввиду естественной смерти]. (14)

Свойства этой [любви] описываются различно в силу разницы мнений. (15)

Парашарья [утверждает, что любовь есть] преданность вероисповеданию и прочее. (16)

Гарга [заявляет, что любовь есть преданность] священным историям (катха) и прочее. (17)

Шандилья [провозглашает, что любовь та, которая] не противостоит [врожденному] наслаждению Я. (18)

Нарада, опять же, [настаивает, что любовь бывает, когда] все поступки посвящены Ему, [и что она к тому же есть переживание] высшего смятения при забвении Его. (19) Имеется [не один пример] этого. (20) Подобно [любви] пастушек Враджи. (21) Итак, сообразно этому, обвинение в том, что пастушки забыли о знании божьей славы и просто любили богочеловека Кришну неверно. (22)

При отсутствии этого знания славы божьей они были бы подобны прелюбодейкам. (23)

[Приличествующее] подобной [прелюбодействующей страсти] счастье не есть счастье, [что присуще] сей [славе]. (24)

Книга II

Эта [любовь] даже превыше ритуала (карма,), знания (джняна) и [принятых видов] йоги. (25)

[Сие так,] поскольку любовь есть сущность плода [всех этих подходов]. (26)

Кроме того, [любовь превыше всякого иного пути] ввиду неприятия Господом тщеславия и ввиду его пристрастия к смиренности (дайнья) поклоняющегося. (27)

Согласно одним, единственно знание есть средство для сей [любви]. (28)

Согласно иным, есть взаимосвязь различных [средств]. (29) Брахмакумара [то есть Нарада, придерживается мнения, что любовь есть] существо своего собственного плода. (30)

[Сие так,] поскольку есть пример царя, дома и еды, и прочее [107]. (31)

Царь не удовлетворен этим [признанием своего действительного отцовства], как нет [и иного удовлетворения, помимо] утоления голода. (32)

Посему единственно этой [любви] нужно следовать ищущим избавления. (33)

Книга III

Учителя прославляют [следующие] средства [претворения] этого. (34)

Сия [любовь], однако, [претворяется] посредством отказа от предметов и через отказ от привязанности. (35)

[Любовь претворяется] через неизменную преданность. (36)

[Любовь засим претворяется] посредством воспевания атрибутов Господа и внимания им даже [во время] мирских [занятий]. (37)

[Любовь претворяется] главным образом через милость чего-то большого или [просто] через частицу милости Господа. (38)

Но соприкосновение с чем-то большим трудно достижимо, [хотя его благодать] невыразима и непреходяща. (39)

Даже так [любовь] претворяется милостью единственного этого. (40)

[Сие так] ввиду отсутствия различия в Нем и в его созданиях. (41)

Единственно такой [любви] нужно следовать. Единственно ей нужно следовать. (42)

В любом случае нужно сторониться дурного общества. (43)

[Дурного общества нужно сторониться,] поскольку оно вызывает желание, гнев, обман, замешательство памяти и утрату мудрости. (44)

Даже если они возникают [просто] как волны, то разливаются морем из-за привязанности (санга). (45)

Кто пересекает, кто действительно пересекает [море] заблуждений (майя)? Тот, кто оставляет привязанность, кто часто переживает великий опыт [исступленной любви], свободной от [чувства] «моего»… (46)

…кто часто посещает уединенные места и кто рвет рабские оковы мира, становится свободным от трояких свойств [природы] и оставляет [всякую мысль] о выгоде или накопительстве… (47)

…кто оставляет плод деяний, [даже] отвергает деяния, и посему становится безразличным (нирдванда).. (48)

…кто отвергает даже ритуальные действия, включенные в Веды, и обретает безмятежное томление [по Богу]… (49)

— тот пересекает, действительно пересекает, [даже] спасает мир. (50)

Книга IV

Сущность любви неописуема. (51) Подобно вкусу немого человека. (52)

[Любовь] всегда проявляется в подготовленном к восприятию. (53)

[Любовь] лишена качеств природы, лишена желания, постоянно растет, не прерывается, исключительно тонка и представляет сущность [запредельного] опыта (анубхава) (54)

Познавший эту [любовь] видит только ее, слышит только ее, говорит только о ней, размышляет только о ней. (55)

Производная [любовь] трояка ввиду различий в качествах [природы] или ввиду различий состояния волнения и т. д. (56) Каждое предшествующее [качество природы: саттва, раджас, тамас] более восприимчиво к добру, чем последующее [качество] [108]. (57)

В [сравнении с этой производной] любовью другая, [то есть высшая любовь,] легче постижима. (58)

[Высшая любовь легче постижима,] поскольку независима от других факторов и вследствие своей самоочевидности. (59) [Сие также верно] потому, что высшая любовь в своей сущности есть мир и высшее блаженство (парама-ананда). (60)

В случае мирской нужды не приходится предаваться заботам, поскольку отрекаешься от себя во [всех] житейских и религиозных [занятиях]. (61)

По достижении сей [высшей любви] мирскую деятельность не нужно прекращать, но [следует практиковать] отказ от плодов [своих занятий,] и средства для этого [надо усердно взращивать]. (62)

Не следует примеряться к поведению женщин, богатого люда и безбожников [109]. (63)

Обман, притворство и прочее следует оставить. (64) Посвящая свои поступки Ему, [включая] желание, гнев, обман и прочее, следует направлять их единственно на Него. (65)

Любовь, состоящую из постоянного служения, какое бывает у слуги, или постоянного [служения], какое бывает у жены, предваряемую рассеянием трех видов [восприятия, как упоминалось в вышеозначенном речении], следует практиковать; единственно любовь следует осуществлять. (66)

Книга V

Исключительные (экантин) ревнители на первом месте. (67) Беседуя между собой, душимые слезами исступления, они очищают свои семьи и землю. (68)

Они освящают святые места (тиртха); они делают действия верными; они наделяют писания истинным смыслом. (69)

Они преисполнены Им. (70)

Предки радуются, Боги пляшут, и эта земля обретает защитника [в истинном ревнителе]. (71)

В них отсутствует всякое различие в рождении, знании, красоте, семье, богатстве, занятости и прочее. (72) Поскольку они суть Его. (73) Не следует затевать спор. (74)

[Это требуется] потому, что есть место для различий и ввиду внерассудочной природы (аниятатва^ [Бога]. (75)

Над писаниями о любви следует размышлять; действия, пробуждающие ее, следует предпринимать. (76)

Когда «размечаешь» время — отказавшись от удовольствий, печали, желания, выгоды и тому подобное — даже полмгновения не следует тратить попусту. (77)

Привычки такие, как невреждение, верность, чистота, терпимость, вера (астикья) и т. д., следует пестовать. (78)

Необремененный.[ревнитель] Господу всегда должен поклоняться всем своим существом. (79)

Он, прославляемый, быстро является ревнителям и дает им познать [Его истинную природу вне времени и пространства]. (80)

Только любовь к тройной истине выше; только любовь выше. (81)

[Любовь,] хоть и одна, одиннадцатирична: она принимает вид привязанности (асакти) через прославление атрибутов [Бога]; привязанности к Его красоте; привязанности через поклонение; привязанности через памятование [Его имен]; привязанности через услужение; привязанности через дружбу [с Ним]; привязанности через расположение [к Нему]; привязанности любящего; привязанности отрекшегося от себя; привязанности единообразия [с его конечной природой]; привязанности к своей отделенности от Высшего. (82)

Посему провозглашают наставники любви единодушно и не боясь людских пересудов: Кумара, Вьяса, Шука, Шандилья, Гарга, Вишну, Каундинья, Шеша, Уддхава, Аруни, Бали, Хануман, Вибхишана и прочее. (83)

Тот, кто верит этому благосклонному изложению, представленному Нарадой, тот становится любящим; тот обретает Любимого; тот обретает Любимого. (84)

VI. КАРМА-ЙОГА — СВОБОДА В ДЕЙСТВИИ

Существовать — значит действовать. Даже неодушевленному предмету наподобие камня присуще движение. И строительные кирпичики материи, атомные частицы, в действительности вовсе не являются таковыми, а оказываются невероятно сложными образами энергии, пребывающими в непрес танном движении. Поэтому вселенная — огромное колеблющееся пространство. По словам философа Алфреда Порта Уайтхеда, мир — это процесс. Именно на этой точке зрения, которая, возможно, кажется общим местом, и основывается карма-йога.

Слово карма (или карман), производное от корня кри («делать» или «совершать»), имеет мною смыслов. Оно может означать «действие», «работу», «результат», «следствие» и так далее. Поэтому «карма-йога» буквально значит «йога действия». Но здесь слово карма выражает особый вид действия. В частности, оно обозначает внутреннюю установку к действию, которая сама является видом действия. В чем состоит эта установка, обстоятельно разъясняется в Бхагавадгите, самом раннем тексте, проповедующим карма-йогу.

Человек, отвергающий действия, Никогда не придет к недеянью: Ведь сама по себе отрешенность К совершенству его не приводит. (3.4)

Три природой рожденные гуны

(качества) Понуждают всех тварей к деяньям. Потому — человек ни мгновенья В недеяньи пребыть не сможет. (3.5)

Подчинивший лишь органы действий, Если в сердце своем продолжает

Чувств объектами услаждаться, — Я его назову лицемером. (3.6)

Если муж, обуздав сердцем чувства, Начинает затем карма-йогу, Упражняя все органы действий, Непривязанный, он — превосходен. (3.7)

Совершая неизбежное действие, Оно лучше бездействия, Партха: Ведь и тело твое погибнет, Коль от действий (карья)

ты отрешишься. (3.8)

Кроме действий,

что лишь ради жертвы, Этот мир цепью действий скован: Потому — ради жертвы действуй, Все привязанности покинув. (3.9)

Совершай же, что следует, Партха, Ни к чему никогда не привязан; Отрешенный, свершая деянья (карья), Обретает нетленное благо. (3.19)

Затем бог Кришна, который передает это учение своему ученику Арджуне, указывает на себя как на исходную модель деятельной личности:

В трех мирах отыскать невозможно Ничего, что свершить бы Я должен, Ничего, чем бы не обладал Я, — Все же в действии Я пребываю. (3.22)

Если б Я не вращал, Арджуна, Колесо своих дел прилежно — По пути Моему бы тотчас Устремились повсюду люди. (3.23)

Стоит Мне устраниться от действий — Все три мира, Партха, погибнут! Так Я стал бы причиной смуты И губителем этой вселенной. (3.24)

Точно так же как муж заблудший Поступает, действием скован, — Непривязан, пусть действует мудрый, Укрепляя миров целокупность. (3.25)

Мудрый йогин, в делах искусный, Пусть людей к делам побуждает, Пусть бездействием не смутит он Простаков — тех, кто действием

связан. (3.26)

Слеп душою, самости (аханкара)

полный.

Мнит невежда: «Я деятель действий!» Он не знает, что действия всюду Совершают пракрити гуны. (Э.27)

Тот, кто ведает суть неслиянья Гун и действий с атманом, Партха, Пребывает свободным, помня: «Это гуны вращаются в гунах». (3.28)

Даже действия все свершая, Кто всегда так во Мне обитает — Вечносущей, нетленной цели Тот достигает Моей благодатью. (18.56)

Устремившись ко Мне, все деянья Возложив на Меня силой мысли, В созерцаньи всегда пребывая, Всем сознаньем в Меня погружайся.

(18.57)

Кришна, божественный Господь в облике человека, говорит здесь как раз о том, что все действия возникают спонтанно, как часть программы природы (пракрити). Представление о том, что «я делаю то или это» оказывается ошибочным, губительным предположением, которое мы обычно выдвигаем в отношении того, что в действительности происходит. Таким образом, даже наши мысли на самом деле порождаются не нами. Мысли, подобно всем процессам в природе, просто возникают. Мы решаем ввести что-то в компьютер, поиграть на пианино, покататься на велосипеде или поговорить с другом — но все эти действия согласно Кришне (и духовным авторитетам индуизма вообще), не являются результатом [усилий] эго(ис)тичной личности, в отношении которой они, как представляется, происходят. Действительно, само ощущение эго возникает как одно из спонтанных действий природы, решившей самой быть исполнителем действий, а затем решившей испытать их последствия на себе.

Цель карма-йоги — «свобода действий». На санскрите в таком случае употребляется термин найшкармья, что дословно означает «недеянье». Но этот буквальный смысл вводит в заблуждение, поскольку здесь подразумевается не бездействие как таковое. Напротив, найшкармья-карман соответствует даосскому понятию увэй, или недеянию в действии. Если можно так выразиться, карма-йогу заботит свобода в действии, или преодоление, трансценденция эго(ис)тических побуждений. Когда иллюзия эго как действующего субъекта преодолевается, тогда сами действия, считается, происходят спонтанно. Без вмешательства эго их спонтанность предстает как плавное течение. Отсюда истинно просветленные существа отличает скупость и изысканность движений, что обычно отсутствует у непросветленных натур. За действиями просветленного существа не стоит автор; или можно сказать, что как автор здесь выступает сама природа.

Коль скоро по определению жизнь есть действие, то даже всякое видимое недеяние следует понимать как вид действия. Принцип карма-йоги приложим повсеместно. Это означает, что даже отшельники в традиции санньяса, которые формально воздерживаются от мирской деятельности, все еще привязаны к действию и привязаны посредством своих действий, покуда их уход от мира не произойдет в духе карма-йоги.

Посредством карма-йоги, живет ли человек как домохозяин или как отшельник — каждое действие превращается в жертвоприношение. В конечном счете жертвуется именно «я» или эго. Покуда за действиями или недействиями будет стоять эго (аханкара), сами эти действия или недействия обладают закабаляющей силой. Они укрепляют эго и тем самым мешают наступлению просветления. Эго(ис)тичное действие или бездействие создает карму.

Слово карма вошло в английский язык и в словаре Вебстера объясняется так: «сила, создаваемая действиями человека, что согласно индуизму или буддизму увековечивает перерождение и по своим этическим последствиям определяю! его судьбу в следующем существовании». Определение по сути верно. Карма не только действие, но также его невидимый результат, что формирует судьбу человека.

Основная мысль состоит в том, что мы те, какие мы есть вследствие того, что мы делаем или, точнее, как мы это делаем. Своими действиями мы выражаем, кем или чем мы являемся (или предполагаем, что таковыми являемся). Иными словами, мы воплощаем вовне наше внутреннее существо, так что наши действия суть отражение нас самих. Но они являются не только отражениями. Существует «обратная связь» между нашими действиями и нашим существом. Каждое действие воздействует на наше «я» и содействует формированию всей структуры личности, к которой мы имеем склонность.

Таким образом, попросту говоря, если кто-то склонен быть добрым, милосердным, его действия тяготеют к тому, что было бы оценено как доброе или милосердное, и они, в свою очередь, укрепляют эту врожденную у человека доброту и милосердие. С другой стороны, если кто-то склонен к низости, его действия, вероятно, будут такого copra, что их сочтут низкими и пагубными, и они, в свою очередь, укрепляют эту врожденную для человека низость и пагубность.

Действия и недействия имеют свои непосредственные, видимые результаты, которые могут быть намеренными, а могут и не быть. Но важно как раз их невидимое последствие, сказывающееся на качестве нашего бытия, о чем мы на Западе в большинстве своем не ведаем. Мы можем ежемесячно переводить средства на благотворительные цели и тем самым получать выгоду наподобие снижения налоговой ставки — и это будет видимый результат нашего поступка, но мы также приводим в движение невидимые силы, которые формируют и преобразуют наше суще-ство(вание) и тем самым нашу предстоящую судьбу: мы пожинаем посеянное нами. То, что индийские религиозные гении понимали это в полной мерс, очевидно из учения о карме.

Связь между действием и его обратным влиянием представляется непреложным законом — тем, что называют законом нравственного воздаяния. Похоже, что кармический закон оказывается единственным неизменным аспектом нашего вечно изменчивого мира, сансары. Он управляет мирозданием на всех его неисчислимых уровнях, и лишь сама запредельная Реальность свободна от этого своеобразного порядка.

Данное учение тесно связано с другим широко распространенным верованием, разделяемым всеми индуистскими, буддийскими и джайнскими школами. Это представление о том, что человеческое существо(вание) представляет собой многомерную структуру или процесс, который не прерывается со смертью физического тела. Различные традиции предложили свои объяснения посмертного существования, начиная от наивных и заканчивая по-настоящему изощренными. Согласно одним, выжившее сознание облачается в нематериальную плоть, ожидая своего нового воплощения на материальном плане в другое физическое тело, или на внематериальных (или «тонких») планах в нефизическое тело. Согласно другим, эго(ис)тичное сознание не переживает смерть тела, так что, строго говоря, отсутствует всякая устойчивая перевоплощающаяся сущность, а есть лишь непрерывность «кармических» сил.

Все школы согласны с тем, что механика судьбы на физическом плане и на любом ином уровне существования управляется качеством действий человека, или, точнее, его намерением. Карма-йога — это искусство и наука «карм тески» осознанного и ответственного действия и намерения. Ее непосредственная цель состоит в том, чтобы предотвратить накопление неблагоприятных кармических последствий и отменить результаты существующей кармы.

Карма-йога подразумевает полное изменение человеческой натуры. ибо она требует, чтобы каждое действие осуществлялось в соответствии с установкой, которая отличается от нашего обыденного умонастроения. От нас не только требуется отвечать за нужное (акарья) действие, но также жертвовать свой труд и его плоды (пхала) божественной Личности. Такая жертва (арпана), однако, неизбежно влечет за собой самопожертвование, или отречение от эго. Карма-йога поэтому подразумевает нечто существенно большее, чем выполнение человеком своего долга. Она шире общепринятой морали и зиждется на глубокой духовности. «Легкая» дисциплина карма-йоги, если относиться к ней добросовестно, оказывается суровой практикой самопреодоления.

Действие в духе самоотречения приносит благие невидимые результаты. Оно улучшает качество нашего существа и делает нас примером для духовного возвышения других. Господь Кришна в Бхагавадгшпе говорит о работе карма-йо-гина ради благоденствия мира. Для этого он прибегает к санскритскому выражению лока-санграха, что означает буквально «собирание мира» или «собирание людей вместе». Здесь имеется в виду следующее: наша собственная личная целостность, которая зиждется на самоотречении, деятельно преображает наше социальное окружение, содействуя его целостности. Но это не конечная цель карма-йогина, а лишь промежуточный результат практики недеяния в действии.

Махатма Ганди (1869–1948) был наиболее выдающимся примером карма-йогина в действии в современной Индии. Он работал без устали над собой и ради процветания индийской нации. Благородному идеалу карма-йоги Ганди посвятил всю свою жизнь. Он делал ото без озлобления, с именем бога «Рам» на устах. Он избрал свою судьбу, веря, что ни одно его духовное усилие не пропадет, как торжественно обещает Господь Кришна в Бхагавадгите, которую Ганди читал ежедневно. Ганди верил в неизбежность кармы, но он также верил в свободу человеческой воли.

Следует здесь заметить, что закон кармы не обязательно влечет за собой фатализм, даже если некоторые мыслители и школы мысли занимают подобную позицию. Напротив, это призыв нести ответственность за свою судьбу. К этому призывают все психодуховные традиции Индии, которые, являясь учениями об освобождении, настаивают на свободе воли: мы свободны обратиться к запредельной Реальности или к обусловленному существованию, находящемуся в плену у кармы.

Стержнем карма-йоги является то, что мы в состоянии преодолеть всякую кармическую необходимость в своем сознании. Нам все еще придется претерпевать некоторые кармические последствия (такие как болезнь, несчастье и, разумеется, смерть), но они вовсе не определяют наше существо(вание): в своей сущности мы свободны, и йогин, который познал Я, полностью осознает эту истину. Действие способно улучшить качество нашего существа и судьбы, а это — стремление, выходящее за рамки привычной религиозности: человек совершает добрые дела потому, что он желает уберечься от страшной кары плохой кармы и вступить в один из благодатных небесных миров, покинуть физическое тело.

Карма-йога, однако, стремится к преодолению всякой судьбы в обусловленных мирах многомерного мироздания. Карма-йогин жаждет Необусловленного, что по ту сторону добра и зла, боли и наслаждения, вне кармической необходимости и телесного воплощения. Ибо когда познается Я, остается лишь блаженство, и с этого момента юдоль (machine) природы не в состоянии затронуть наше истинное существо.

Самоосуществившийся йогин может все еще претерпевать всевозможные превратности судьбы — Шри Рамана Махариши, один из величайших мудрецов современной Индии, умер от рака, — но он знает, что пребывает бесконечно выше обусловленного существования. Просветленный адепт есть вечная Сущность вне всяких качеств — желательных либо нежелательных, — что воздействуют на физическое тело или связанную с ним личность. В этом и заключается его торжество над телом, умом и всеми иными конечными сторонами человеческой природы.

Исторически карма-йогу можно рассматривать как своеобразный ответ консервативных сил в Древней Индии на ширящееся социальное движение ухода от мира. В духовном плане, однако, она скорее является компромиссным решением между выбором обычной жизни (религиозной либо светской) и жизни лесного отшельника или странствующего нищего аскета. Это объединяющее учение, которое преодолевает и обмирщение, и отрешенность от мира. Таким образом, Бхагавадгита с ее сплавом карма-йоги, бхакти-йоги и джняна-йоги несет по-настоящему новаторские идеи [110]. Ее учения оказали заметное воздействие на многие другие индуистские традиции. Это замечательное сочинение более подробно обсуждается в восьмой главе.

Другим трудом, который следует упомянуть в этом контексте, является Йога-васиштха, составленная более тысячи лет спустя после беседы между Кришной и Арджу ной. Хотя здесь и проповедуется крайняя форма монизма, когда мир представляется совершенно иллюзорным, тем не менее в се рамках находит поддержку взгляд, защищающий мирское существование. Ибо в данном произведении йогина поощряют всемерно участвовать в делах своей семьи и общества. Мудрость (джняна) и действие (карма) сравниваются с двумя крылами птицы: они оба нужны ей для полета. Избавление, говорится там, достигается соразмерным развитием этих средств. Подробнее об этом будет сказано в четырнадцатой главе.

Схожее учение можно отыскать в Три-шикхи-брахмана-упанишаде, позднем средневековом сочинении:

Йогу полагают двоякой: джняна-йога и карма-йога. Итак, о лучшие из брахманов. внемлите йоге действия (крия-йога). Привязывание нерассеянного сознания (читти) к предмету, о лучшие среди дважды рожденных, [то есть брахманы] есть союз (самйога). Оно достигается двояко: постоянное привязывание ума (лишае) к предписанному действию — поскольку действие следует выполнять — именуется карма-йогой. Непрерывное привязывание сознания к высшему Предмету [то есть Я] следует знать как джняна-йогу, которая благостна и дарует все достоинства. Тот, чей ум непеременчив, даже если преследуется представленная здесь двоякая йога, приходит к высшему Благу, которое и есть по сути избавление. (2.23–28)

Карма-йога наиболее приземлена из всех йогических подходов. Ее великий идеал недеяния в действии (найшкармья-карман) применим ко всем остальным духовным дисциплинам и столь же насущен сегодня, как и в то время, когда индийские мудрецы впервые определили его более двух тысяч лет назад.

VII. МАНТРА-ЙОГА — ЗВУК КАК СРЕДСТВО ПЕРЕПРАВЫ К ЗАПРЕДЕЛЬНОМУ

Звук — это форма колебания, вибрации, что было известно йогам и Древней и средневековой Индии. Согласно преобладающей теории, в учении о священном звуке- известном как мантра-видья или мантра-шастра — вселенная находится в состоянии колебания (спанда или спандана). Открытие того, что звук, особенно повторяющийся звук, влияет на сознание, было сделано очень давно, возможно, еще в каменном веке. Есть все основания полагать, что некоторая форма простого пения или барабанного боя, возможно, посредством костей животных в качестве барабанных палочек, была связана с ритуалами палеолита. Поэтому неудивительно, что ко времени расцвета ведийской цивилизации в Индии звук (и как ритуальная речь или пение, и как музыка) стал достаточно изощренным средством религиозного выражения и духовного преображения.

Гимны Вед традиционно относятся к мантрам. В английском языке отсутствует соответствующий синоним слова мантра. Оно производится от корня ман(«думать» или «намереваться»), который также встречается в сло

вах манман («тщательно обдумывать»), манас («ум»), маниша («понимание»), ману («мудрый» или «человек»), мана («ярость»), манью («настроение» или «ум»), манту («советник»), и манус, манушья («человеческое существо»). Суффикс тра в мантре чисто инструментальный. Однако, согласно эзотерическому толкованию, он стоит вместо слова трана, означающего «спасение». Поэтому мантра — то, что спасает ум от себя самого, или что ведет к спасению посредством концентрации ума.

Мантра предстает священным высказыванием, таинственным звуком, или звуком, который заряжен психодуховной силой. Мантра — это звук, который облекает властью ум или которого облекает властью ум. Это орудие созерцательного преображения человеческого ума-тела, как полагают, наделено магической силой. Эрнест Вуд (именуемый Свами Саттвикаграганья), давний западный последователь йоги, писал:

Можно сказать, что божественное и его сила наличествуют во всех вещественных формах — в тех, что взывают к слуху, как и в тех, что воздействуют на зрение. Все воздействует на нас в соответствии со своей формой. Например, если вы входите в помещение, составленное из прямых линий, вы обнаружите, что это стимулирует ваши умственное способности; но если вы попадаете туда, где полно изогнутых и подобных цветам форм, выяснится, что это будоражит эмоции. Когда посредством любой из этих форм мы ловим проблеск божественного, мы называем подобное красотой. Красота — это сила Бога, окружающая нас непосредственно в материальных вещах. …Мантры в таком случае предстают формами звука, предназначенными для повторения, рассчитанными на то, чтобы связать человека с божественным, помогая ему в эмоциональных и умственных устремлениях. Вся хорошая поэзия в какой-то мере является мантрой, поскольку несет нечто большее, чем просто смысл составляющих се слов. Всякая красота воздействует на нас мантрически, но сила производимых ею впечатлений часто теряется из-за наличия слишком большого многообразия и сложности, и быстрых перемен [111].

В своей Тантра-алоке (7.3–5) подвижник и наставник десятого века Абхинава Гупта (Абхинавагупта) разъясняет назначение мантр с помощью следующего сравнения: единственное водное колесо, вращающееся безостановочно под действием силы текущей реки, может приводить в движение ряд присоединенных к нему механических приспособлений. Схожим образом и единственная мантра, повторяемая непрестанно, может расшевелить богов (девата), связанных с ней, которые затем — без дальнейших усилий со стороны практика — становятся благотворной силой в преображении его сознания.

Это, похоже, в полной мере понимали уже в ведийские времена. Санскритские гимны Вед, «визуа лизированные» высокоодаренными провидцами, составлялись в пятнадцати различных размерах, которые подходили для скрупулезного твержения в условиях ритуала и требовали тщательно отлаженного дыхания для обеспечения нужной точности произношения. Именно здесь можно усматривать истоки позднейшей йогической техники управления дыханием (пранаяма) и мантра-йоги. Один из четырех ведийских сводов гимнов, Самаведа, содержит много гимнов, которые пели особые жрецы [санскр. удгатар, то есть исполнитель напевов] во время больших жертвенных обрядов; песни, которые поют и сегодня, звучат несколько схоже со средневековыми григорианскими хоралами.

Общеизвестно, что длительное и сосредоточенное пение ведет к изменениям в сознании. Когда это воздействие сочетается с «пьянящим» напитком сома. используемым в ежедневных ритуалах, без труда понимаешь, почему ведийские провидцы были сведущи в измененных состояниях сознания. Неизвестно, из какого растения выдавливался сок сомы. Одни знатоки полагают, что это была Asclepia acida, тогда как другие отождествляют его с грибом мухомором [112], но последнее предположение не согласуется с ведийскими описаниями растения и способа выдавливания сока. То, что напиток сома своим воздействием изменял сознание, видно из самих гимнов, хотя вместе с тем «настоящая» сома была не растением, которое давили и чей сок разливали во время ритуала, но божественным напитком бессмертия. Эту потаенную сому, заявляет

Ригведа (10.85.3), «не вкушает никто». Подобная высшая сома, говорится, рождена «провидческой мыслью». Материальный напиток сома явно действовал как пусковой механизм для видения божественной сомы.

Наиболее примечательное рассуждение о звуке содержится в ригведском гимне 1.164, где говорится о Ваче (лат. vox, «речь»), женском божестве, как «матери» Вед. Она, говорится, «размерена на четыре «четверти» (пада)/их знают брахманы, которые мудры./Три тайно сложенные [четверти] они не пускают в ход./На четвертой четверти говорят люди» (1. 164.45). Второй гимн (10.714) выражает сожаление тем, «кто глядя, не увидел Речь,/ кто, слушая, не слышит Ее».

В других гимнах Вач связывают со священными коровами (вачас), которые зовутся «благостно голосистыми». Некоторые знатоки полагают, что мычание коров ассоциировалось со священным слогом ом, первичным звуком мироздания. Такая ассоциация вполне могла существовать, но утверждение, что звук животного, пусть и глубоко почитаемого ведийским народом, каким-то образом побудил к умозрительным построениям вокруг священного слога, представляется натянутым. В любом случае в этих архаичных гимнах мы явно находим основы позднейшей мантра-йоги.

Единственным наиболее важным звуком в ведийском обрядовом пении был ом, и до сегодняшнего дня он остается наиболее широко признанным и почитаемым священным звуком индуизма. Мы его находим даже в буддийском тантризме (например, в тибетской мантрической формуле ом мани падме хум, «Ом, жемчужина лотоса. хум»). Слог ом, который содержит «всю философию, что не в состоянии вместить многие тома» [113], считается выражающим биение самого мироздания звуком. Более посредством созерцательной практики, нежели через умозрительные заключения провидцы и мудрецы ведийской эпохи пришли к идее всеобщего звука, вечно резонирующего во вселенной, в котором они видели исток сотворенного мира. Ведийские провидцы внутренне слышали этот звук в моменты глубочайшего созерцания, когда они успешно отстранялись от всех внешних звуков.

Покойный Агехананда Бхарати, западный свами и профессор антропологии, сделал важное наблюдение, что мантра становится мантрой лишь в том случае, когда она передается учителем ученику во время обряда посвящения [114]. Поэтому священный слог ом не является мантрой для непосвященного. Он приобретает свою мантрическую силу только посредством посвящения. Мантра-йога-самхита (11.5), произведение, возможно, восемнадцатого века н. э., признает данный факт, когда говорит:

Посвящение (дикша) есть корень всякого твержения (джапа) [115]; посвящение подобно корню аскетизма: посвящение посредством истинного учителя свершает все.

Мантры, которые могут состоять из одного звука или целой цепочки звуков, можно использовать для многообразных целей. Первоначально мантры несомненно использовались для защиты от нежелательных сил или событий, и для привлечения тех сил, что представлялись желательными, и это остается их преимущественной сферой применения. Иными словами, мантры используют как средства заклинания. Но они также применяются в духовной связи как орудия познания, где помогают человеку в поисках тождества его с трансцендентной Реальностью. Таким образом, ведантистская мантра наподобие ахам брахма-асми [116] — «Аз есмь Абсолют» — есть могущественное утверждение нашей полной тождественности с Я (атман), которое является также Твердью объективного мира.

Истоки мантра-йоги, как мы видим, уходят далеко назад, к эпохе Вед. Но собственно мантра-йога оказывается плодом тех же самых философских и культурных сил, что дали начато тантре в средневековой Индии. Действительно, мантра-йога является основным аспектом тантрического подхода и рассматривается во многих трудах, принадлежащих духовному наследию данной традиции. По этой причине ее метафизическая, или эзотерическая, основа будет изложена в семнадцатой главе.

Имеется также ряд трудов, которые упирают на мантра-йогу, особенно энциклопедический труд Мантра-маходадхи («Море Мантр»), который был составлен Махидхарой в конце девятнадцатого века. Текст дополняется автокомментарием под названием Наука («Челн»). Другие популярные и сравнительно недавние произведения таковы: Мантра-махарнава («Великий океан Мантр»), Мантра-мукта-авали («Независимый трактат о мантрах»), Мантра-каумуди («Лунный свет мантр»), Таттва-ананда-тарангини («Река блаженной реальности») адепта шестнадцатого века Пурнананды, и Мантра-йога-самхита («Свод мантра-йоги»), относящийся к семнадцатому или восемнадцатому веку. Сюда следует добавить несколько словарей, которые стараются объяснить эзотерический смысл мантр — довольно сомнительная затея, так как эти справочные труды часто противоречат друг другу. Из этих сочинений лишь Мантра-маходадхи и Мантра-йога-самхита доступны на английском языке.

Согласно последнему вышеупомянутому тексту, мантра-йога состоит из шестнадцати звеньев:

1. Преданность (бхакти), которая трояка: (а) предписанное почитание (вайдхи-бхакти),

(б) преданность, замешанная на привязанности (рага-атмика-бхакти) — то есть которая осквернена эго(ис)тическими побуждениями, и (в) высшая преданность (пара-бхакти), которая дарует несравненное блаженство.

2. Очищение (шуддхи), которое отличают четыре следующих фактора: тело, ум, направление и месторасположение. Данная практика направлена на (а) очищение тела, (б) очищение ума (посредством веры, изучения и пестования различных добродетелей), (в) обращение ревнителя в нужную сторону во время повторения мантр, и (г) использование особо священного места для своих занятий.

3. Поза (асана), которая должна успокоить тело во время созерцательного твержения мантр; говорится, что она включает два основных вида, а именно: счастливую позу (свастикаасана) и позу лотоса (падмаасана) [117], которые описаны в восемнадцатой главе.

4. «Служение пяти членам» (панча-анга-севана), повседневный ритуал чтения Бхагавадгиты («Песнь Господа») и Сахасранамы («Тысяча имен») и повторение восхвалений (става), оберегов (кавача) и излияний сердца (хридая). Эта пятерка рассматривается как «члены» Божества; их практикование понимается как мощное средство обращения внимания и энергии к Божественному и тем самым приобщения к нему.

5. Поведение (ачара), которое бывает трех видов: божественное (дивья), или то, что находится вне мирской деятельности и мирского отрешения; «левое» (ваш), которое включает мирскую деятельность; и «правое» (дакшина), которое включает отрешение.

6. Концентрация, удержание [внимания] (дхарана), с внешним или внутренним объектом.

7. «Служение божественному пространству» (дивья-деша-севана), состоящее из шестнадцати практик, которые превращают данное место в освященное пространство.

8. «Дыхательный ритуал» (прана-крия), который, как сказано, один, но который сопровождается многообразными практиками наподобие различных видов размещения (ньяса) жизненной силы в различных частях тела.

9. Жест или «печать» (мудра), которая имеет многообразные формы. Ручные печати используются для концентрации ума. Более подробно они описаны в семнадцатой главе.

10. «Удовлетворение» (тарпана), которое представляет собой практику совершения возлияний воды божествам, что радует тех и настраивает благожелательно в отношении йогина.

11. Взывание (хавана), или обращение к божеству посредством мантр.

12. Подношение (боли), состоящее из дарования плодов и т. д. божеству. Лучшим подношением считается дарование себя.

13. Жертва (яга) [118], которая может быть либо внешней, либо внутренней. Внутренняя жертва превозносится как высшая.

14. Рецитация, твержение (джапа), которая бывает трех видов: мысленная (манаса), тихая (упамшу) и громкая (вачика).

15. Медитация (дхьяна), которая многочисленна ввиду огромного числа всевозможных предметов созерцания.

16. Экстаз (самадхи), который также известен как «великое состояние» (маха-бхава), когда ум растворяется в Божественном или избранном божестве как проявлении абсолютного Сущего.

Как явствует из этого описания шестнадцатиричного пути мантра-йоги, данная школа имеет выраженную обрядовую направленность. Это хорошо отражает общую склонность тантры. Сегодня, когда мантры широко продаются и публикуются, возможно, следует вспомнить, что они берут свои истоки в священнодействии. Мантра-йога на протяжении веков являла собой самый легкий из всех подходов к Самопознанию. Что может быть проще, чем твердить мантру? Тем не менее становится ясно, что эта йога в конечном счете столь же трудна, как и всякая другая. Бесконечное повторение мантр, особенно не прошедшими посвящения, едва ли может привести к просветлению либо блаженству. Удивительно, но мы должны быть очень внимательны, чтобы преодолеть рассеянность внимания и познать высшее Сущее-Сознание-Блаженство. Мантра-йога требует того же самоотречения, что и все другие виды йоги.

VIII. ЛА(Й)Я-ЙОГА — РАСТВОРЕНИЕ ВСЕЛЕННОЙ

Ла(й)я-йога сосредоточивается на созерцательном «поглощении» или «растворении» (лая). Слово лая производится от корня ли, означающего «растворяться» или «исчезать, таять», но также «цепляться; липнуть» и «держаться». Это двойственное значение глагольного корня ли сохранено в слове лая. Лая-йогины стремятся медитативно растворить себя посредством прилепления к трансцендентному Я. Они жаждут преодолеть всякие следы памяти и чувственных переживаний, растворяя микрокосм, ум, в трансцендентном Сущем-Сознании-Блаженстве. Их цель состоит в постепенном развоплощении своей внутренней вселенной посредством напряженного созерцания, покуда не останется лишь одна запредельная Реальность, Я.

Духовный процесс долго понимался как постепенное поглощение «более поздних» сторон психокосмологической эволюции «более ранними» — то есть как инволюция, сворачивание Множественного в Единичное посредством упрощения психики, или ума. Катха-упани-шада (1.3.13), например, говорит о сдерживании «речи» в разуме (манас), разума в личности знания (джняна-атман), личности знания (то есть чувственное знание) в великом одном (махан), и великого одного (то есть высшего разума, шли буддхи) в высшем Я. Схожим образом Прашна-упанишада (4.8) утверждает, что все различные начала существования, такие как материальные элементы, тонкие элементы, чувства, ум, высший ум, самосознание, мысль (читти) и жизненная сила, должны быть постигнуты как пребывающие в высшем Я.

Лайя-йога представляет собой лобовую атаку на заблуждение индивидуума. Как объясняет Шьям Сундар Госвами, написавший наиболее авторитетный труд по данному предмету:

Лая-йога — это та форма йоги, где йога, то есть самадхи, достигается посредством лай. Лая является глубоким сосредоточением, вызывающим поглощение космических законов, шаг за шагом, духовным аспектом Высшей Силы-Сознания. Это процесс поглощения космических законов при глубоком сосредоточении, так что происходит избавление сознания от всего недуховного, и при котором удерживается божественная лучезарная свернутая сила, именуемая кундалин [119].

Духовная работа лая-йогина, похоже, превратно истолковывалась уже в средние века. Это явствует из следующей шлоки, принадлежащей Хатха-йога-прадипике (4.34), одному из стандартных руководств по хатха-йоге:

Они восклицают «поглощение, поглощение», но в чем состоит поглощение?

Поглощение — это невспоминание объектов вследствие непоявления ранее (полученных] впечатлений (васана).

«Невспоминание объектов» не является временной потерей памяти, но это состояние внеобъектного или беспредметного экстаза, иначе то, что в веданте называют нирвикальпа-самадхи. Такое состояние приблизительно соответствует асампрадхнята-самадхи в классической йоге. В йогических кругах память истолковывается как переплетение подсознательных впечатлений (васана). Они скорее походят на удержание запаха в носу после вдыхания аромата цветка, хотя значительно менее благотворны, поскольку удерживают нас в плену изменчивого мира. Так как они являются достаточно активными силами, которые постоянно вызывают умственную деятельность, они известны также как «побудители» (санскара). При высочайшем экстатическом состоянии эти подсознательные силы нейтрализуются, подготавливая ум к растворению (то есть преодолению) в состоянии просветления.

Лая-йогины поглощены преодолением этих кармических образов внутри их собственного ума до такой степени, что их внутренний космос растворяется. В этих усилиях оии используют многие практики и представления тантра-йоги, которые также можно отыскать в хатха-йоге, в частности, модель тонкого тела (шукшма-шарира) с его психоэнергетическими центрами (чакра) и токами (нади).

Центральным для ла(й)я-йоги служит представление о кундалини-шакти — змеиной силе, энергии, которая выражает всеобщую жизненную силу, как она проявлена в человеческом теле. Пробуждение и управление этой грозной силой — главная цель и для хатха-иогина. Действительно, ла(й)я-йогу можно понимать как высшую, созерцательную ступень хатха-йоги.

По мере восхождения пробужденной кундалини от психоэнерге гического центра в основании позвоночника к макушке головы она поглощает' часть жизненной энергии в членах и туловище. Эзотерически это объясняется как повторное поглощение пяти вещественных (первоэлементов их тонкими аналогами. Температура тела заметно падает в этих частях, тогда как в макушке ощущается жжение и она очень горяча на ощупь. Физиология данного процесса еще не понята. Субъективно, однако, йогины ощущают нарастающее растворение их обычного состояния бытия, покуда им не откроется вездесущая Я-личносгь (атман), не знающая ни телесных, ни умственных границ. Итак, во время кульминации микрокосмического растворения дыхание автоматически останавливается или становится незаметным. Это явление известно как «абсолютная задержка [дыхания]» (кевала-кумбхака).

Процесс поглощения присущ всем формам медитативной йоги, который заключается в постепенном отстранении от внешнего окружения и возрастающем единении со своим внутренним миром. Однако в ла(й)я-йоге особое внимание уделяется психоэнергетической стороне данного процесса. Значимость этого прояснится после прочтения семнадцатой и восемнадцатой глав.

IX. ИНТЕГРАЛЬНАЯ ЙОГА — СОВРЕМЕННЫЙ СИНТЕЗ

Все представленные до сих пор школы йоги были творениями Древней Индии. С Интегральной йогой Шри Ауробиндо мы вступаем в современную эпоху. Его йога — живой пример того, что традиция йоги, которая всегда отличалась высокой приспособляемостью, продолжает развиваться в соответствии с меняющимися культурными условиями. Интегральная йога единственная впечатляющая попытка преобразовать/югу, согласуясь с нашими современными нуждами и возможностями.

Стараясь сохранить преемственность традиции йоги, Шри Ауробиндо пытался приспособить йогу к своеобразным условиям озападненного мира нашего времени. Он делал это на основе не только своего европейского образования, но также с опорой на глубокий личный опыт и экспериментирование в духовной жизни. Он сочетал в себе редкие качества как самобытного философа, гак и мистика и святого.

Ауробиндо видел во всех прошлых формах йоги попытку преодолеть закабаленность обычного человека внешним миром с помощью отрешения, аскетизма, медитации, управления дыханием и всего арсенала иных йогических средств. Как я объяснял во Введении, многие традиционные школы йоги предпочитают подход, который можно условно описать как «вертикализм»: это пути к трансцендентной Реальности, Духу, Я, или Божественному, которое понимается как пребывание в некотором смысле вне материального, мира. Вертикалистские йоги стремятся подняться над обычной жизнью посредством повышения сосредоточенности внимания.

В своем замечательном произведении Жизнь божественная Ауробиндо говорит о предшествующих йогах, что их выделяла «отрешенность аскета» [120]. Эта отрешенность выражалась в постепенном оставлении аскетом материального мира в итоге всепоглощающего переживания надмирских измерений бытия, особенно чудной сферы самого Духа. Такое отрицательное отношение к миру заключено в ведантистском учении об иллюзионизме, известном как майя-вада.

Слово майя относится к нереальности проявленного мира — понятие, которое означает то, что сам космос призрачен. Эта метафизическая аксиома обыкновенно сочетается с мыслью о том, что мирское существование пронизано страданием, болью, мукой или печалью и поэтому никчемно. Как следствие, придерживающиеся вертикализма философы и мудрецы предлагали различные пути, содержащие ту или иную форму внешнего отрешения.

Интегральная йога — именуемая на санскрите пурна-йога — напротив, ставит перед собой явно выраженную цель внести «божественное сознание» в человеческое тело-ум и в обычную жизнь. Она стремится преодолеть традиционное видение, противопоставляющее Дух материи, и которое, согласно Ауробиндо, началось с буддизма примерно 2500 лег назад. Он признает, что индийские философы и мудрецы предпринимали время от времени попытки преодолеть эту влиятельную точку зрения, но, как замечает сам Ауробиндо, «все они оставались в тени великого Отрешения и положение конца всему въелось в плоть аскета» [121]. Приведем подробнее проницательное и красноречивое высказывание Ауробиндо:

Общая концепция существования оказалась пропитана буддийской теорией кармической цепи [перерождений] и, как следствие, противоречия между закабалением и освобождением — закабалением посредством рождения, освобождением посредством выхода из [круга] рождений. Поэтому все голоса сошлись в одном: не в этом мире двойственностей уготовано нам царство небесное, но вне его — или среди радостей вечного Вриндавана, или среди великолепия Брахмалоки — вне всяких проявлений в некой невыразимой Нирване, или где весь отдельный опыт теряется в однородном единстве неопределимого Бытия. И на протяжении многих веков блестящие провидцы, святые и учителя, чьи имена священны для памяти индийского народа и волнуют его воображение, всегда свидетельствовали одно и то же и всегда возвышенно и твердо взывали к одному и тому же: отказ от единственного пути знания, приятие физической жизни есть действие невежды, прекращение цепи рождений есть верное употребление жизни человека, зов Духа, отвращение от Материи [122].

Хоть Ауробиндо, естественно, не отрицал значения аскетизма, он стремился определить полагающееся ему место в контексте интегральной духовности. Он доказывал, что древние индийские мыслители и мудрецы очень серьезно восприняли ведантское утверждение о том, что существует только единственная Реальность, но не сумели верно оценить сопутствующее утверждение, что «все это есть Брахма! I». Иными словами, они просто не замечали присутствия недвойственного Божественного в мире, как и сам мир, в котором мы живем.

Критика Ауробиндо традиционной индийской метафизики и йога по сути верна, хотя он решил не замечать спорадические усилия — как, например, в Сахаджаяне («Колесница спонтанности») — достичь более цельных миросозерцания и нравственности. Поэтому идеал сахаджи («спонтанности»), можно сказать, явился попыткой преодолеть ограниченность традиционного вертикализма. Однако верно и то, что даже некоторые школы сагаджаяны содержат сильно выраженный аскетический элемент, и, естественно, нельзя сказать, что они принимают основанную на эволюции этику приятия мира — как в Интегральной йоге.

«Супраментальная йога» Ауробиндо сосредоточена на преобра зовании земной жизни. Он жаждал увидеть рай на земле — полностью преображенное бытие в мире. Как сам он писал:

Основное различие заключается в учении о том, что есть деятельная божественная Истина и что эта Истина может снизойти в нынешний мир Неведения, сотворить новую Истину-сознание и «обожить» жизнь. Старые йоги идут непосредственно от ума к абсолютному Божественному, рассматривая всякое деятельное бытие как Неведение, Иллюзию или Лилу [санскр. игра]; когда вы приближаетесь к недвижной и неизменной Божественной Истине, они говорят, что вы выходите из космического бытия… Моя же цель в том, чтобы претворить, а также проявить Божественное в мире, привнося для этого еще непроявленную Силу, — такую, как Сверхразум [123].

Что такое Сверхразум? Это го, что Ауробиндо именует Истиной-Сознанием — рита-чит на санскрите, скрывающейся за обычным умом. Это «действительная творческая сила всеобщего Бытия» [124]. Эго деятельный проводник между вечным Сущим-Сознанием-Блаженством и обусловленным космосом. Сверхразум является творцом мира, ибо это непреложный закон воли и знания, выстраивающийся в виде структур тонкого и грубого (или проявленного) планов бытия.

Согласно Ауробиндо, именно Сверхразум творит эволюцию, которую он понимает как неуклонное движение ко все более высоким формам сознания. Как таковой он отвечает и за проявление человеческого мозга-ума. Ум обладает врожденной склонностью выходить за собственные границы и схватывать более обширное Целое. Однако он обречен на неудачу в этой затее, поскольку вся история философии и науки усиленно толкает его обратно. Самое большее, что в состоянии совершить человеческий ум, так это признать присущие ему ограничения и обратиться к высшей реальности Сверхразума. Но этот поворот всегда испытывается как смерть скованной умом эго(ис)тичной личности — устрашающий опыт для духовно незрелого человека. В своих трудах Ауробиндо описывает свой собственный внутренний опыт переживания сокрушающего ум события нисхождения Сверхразума:

…достижение Нирваны было первым основным результатом моей собственной йоги. Она внезапно ввергла меня в состояние безмыслия, нетревожимое никаким умственным либо телесным движением; не было ни эго, ни реального мира — лишь когда смотришь посредством недвижных чувств, какие-то из них воспринимали или угадывали посреди полного безмолвия мир пустых форм, материализовавшиеся тени без настоящей вещественности. Не было никакого одного или даже многого, лишь исключительно То, бескачественное, безотносительное, сущее, неописуемое, немыслимое, абсолютное и единственно реальное…. Я пробыл в этой Нирване день и ночь, прежде чем она стала принимать в себя иные вещи или просто изменять себя, и внутреннее сердце опыта, постоянная память о нем и его возможность вернуться пребывала, до тех пор пока в конце концов она не начала исчезать в более высоком Сверхсознании, идущем сверху. Но между тем одно постижение добавлялось к другому и сливалось с исходным переживанием. На ранней стадии аспект иллюзорного мира уступил место тому, где иллюзия есть всего лишь небольшой поверхностный феномен вместе с бесконечной Божественной Реальностью, скрывающейся за ним, и высшей Божественной Реальностью, стоящей над ним, и глубокой Божественной Реальностью, находящейся внутри всего, что вначале казалось лишь кинематографическим образом или тенью [125].

Ауробиндо рассматривал личность, преображенную посредством Сверхразума, как вершину эволюции. Природа, являющаяся формой Божественного, борется за создание истинно духовного существа, которое превосходит «жизненного человека» и «умственного человека». Этот йогический эволюционизм не нашел широкого признания в Индии, и среди западных духовных искателей работа Ауробиндо не так широко известна, как того заслуживает. Но Интегральная йога предстает животворной духовной силой, которая, говоря словами философа Харидаса Чаудхури, «продолжает обогащать духовную почву мира» [126].

На практическом уровне Интегральная йога — это предмет согласованного действия личного усилия «снизу» и божественной милости «сверху». Суть усилия, однако, заключается в самоотречении, которое должно быть полным, чтобы достичь своей преображающей силы. Ауробиндо сопоставляет его с неослабными усилиями по самопреодолению, совершаемыми на пути аскетизма (тапасья).

Интегральная йога Tie располагает обязательными приемами, поскольку внутреннее преображение совершается самой божественной Силой. Отсутствуют всякие обязательные ритуалы, мантры, позы или дыхательные упражнения. Ученик должен просто открыться навстречу этой высшей Силе, которую Шри Ауробиндо отождествляет с Матерью. Такая самооткрытость и потребность в присутствии Матери понимается как форма медитации или молитвы. Ауробиндо указывал, что практикующие должны сосредоточить свое внимание на сердце, которое исстари считалось тайными вратами к Божественному. Вера, или внутренняя непреклонность, рассматривается как ключ к духовному росту. Иными важными чертами практики Интегральной йоги являются целомудрие (воздержание) (брахма-чарья), правдивость (сатья), и душевное спокойствие (прашанти).

Мать была для Ауробиндо не каким-то абстрактным принципом или потусторонним божеством, но милосердием, воплощенным в его собственной сподвижнице[127]. Он воспринимал себя как Сознание, а ее как Божественную Силу, или Шакти, явленную в физическом облике.

I. БЕГЛЫЙ ОБЗОР КУЛЬТУРНОЙ ИСТОРИИ ИНДИИ

Индийский субконтинент, подобно Африканскому континенту с его богатством шаманских культур, — пристанище тысяч местных культов, которые описывают как «анимистические» и «политеистические». Но Индия также породила четыре главные духовные традиции, стоящие в ряду мировых религий — индуизм, буддизм, джайнизм и сикхизм. Таким образом, вклад Индии в мировую духовность не имеет себе равных. Более какого-либо иного народа индийцы показали невероятную разносторонность в духовных вопросах, которая вдохновила многие другие народы и которая в нынешнем веке привела к столь необходимому обогащению нашей духовно страждущей западной цивилизации.

Преобладающей традицией на индийском полуострове долгие века был индуизм, который сегодня насчитывает более 780 миллионов последователей во всем мире. В Индии, которую сейчас населяет около 900 миллионов человек, по оценкам живет примерно 750 миллионов индусов. Второй по величине религиозной группой являются мусульмане, которых насчитывается около 100 миллионов, затем идут христиане численностью 25 миллионов, и, наконец, 20 миллионов сикхов. Буддисты представляют немногочисленное меньшинство в Индии, но широко представлены в Шри-Ланке (бывший Цейлон), Тибете и Юго-Восточной Азии.

Слово «индуизм» носит двойственный характер. Иногда его используют для обозначения культуры целиком всех жителей полуострова, за исключением тех, кто принадлежит к таким ясно очерченным религиям, как буддизм и христианство. В более узком смысле это название прилагают к многочисленным традициям, которые исторически и идеологически связаны с древней ведийской культурой на протяжении шести или более тысяч лет и которые приняли присущую им форму в начале первого тысячелетия н. э. В данном сочинении обозначение «индуизм» понимается в широком смысле.

Индуизм — нечто большее, чем религия. Подобно иным мировым религиям он представляет собой целую культуру со своим образом жизни, характеризуемым уникальным общественным устройством — кастовой системой. На протяжении тысячелетий индуистское общество было разделено на четыре сословия (варна), которые часто ошибочно называют кастами: жреческое, иначе брахман, сословие; воинское, иначе кшатриев сословие; «простого люда», иначе вайшьев, сословие (состоящее из земледельцев, торговцев и ремесленников), и слуг, иначе шудр, сословие. Такое общественное устройство объясняют тем, что оно заложено в самом божественном порядке. Так, в «Гимне Человека» (пуруша-сукта) Ригведы (10.90.12) первое существо предстает дающим рождение четырем сословиям:

Его рот стал брахманом, [его] руки сделались раджанья

(санскр. царь; воин), [то,] что бедра его, — это вайшья, из ног родился шудра.

Членов сословия слуг постоянно отлучали от изучения священного знания, и их стали рассматривать как отверженных. Ноги символизируют «грязь», а отнесение шудр к нижним конечностям космического человека говорит об их низком общественном положении. Однако ноги — составная часть полностью работоспособного человеческого существа, и таким образом сословие слуг столь же важно для процветания общества. Тем не менее, с ведийской точки зрения, шудрам кармически предопределено быть в услужении, а не заниматься умственным трудом, не быть руководителями или творческими людьми — поскольку их сознание отличает более темный цвет (варна). Часто ошибочно полагают, что понятие варна («цвет») относится к цвету кожи и что четыре сословия разделены по этническому признаку. Но все четыре сословия принадлежат социальному организму ведийских ариев, которые, судя по Ригведе, уделяли больше внимания цвету души, чем расовым чертам.

Только три высших сословия считаются «дваждырожденными» (двиджа), то есть «рожденными заново» посредством личного посвящения в ведийскую традицию. Это обычно происходило в возрасте восьми, одиннадцати и двенадцати лет для мальчиков и девочек жреческого, воинского и земледельческого/торгового сословий соответственно. Именно тогда они проходили обряд посвящения (упанаяна), при котором им повязывался жертвенный шнур (яджня-упавита, пишется яджнопавита) [128], который следовало носить постоянно, перекинутым через левое плечо и идущим наискось через грудь.

Разрешаемые смешанные браки между представителями различных сословий привели к созданию более мелких социальных групп, которые и называются собственно кастами (джати). Они, в свою очередь, породили ширящееся число подкаст. Подобная социальная иерархическая лестница управляется посредством сложных установлений, которые тщательно регулируют поведение и деятельность членов различных каст. Такое расслоение неизбежно привело к появлению маргинальных групп, которые относятся к изгоям, или «неприкасаемым».

Этому громоздкому общественному устройству часто бросали вызов провидцы и преобразователи. Гаутама, основатель буддизма, был среди первых, кто отверг его. Тем не менее оно продолжало существовать на протяжении столетий и оказывать неудержимое влияние на все остальные традиции субконтинента. Социальным реформаторам, которые отвергали кастовую систему вообще, приходилось также отвергать и ведийское откровение, которое освящало ее. Для благочестивого индуса кастовая система с се социальным неравенством столь же естественна, как для нас демократия. Подобно тому как мы оправдываем демократические принципы, взывая к ценности индивидуума, оправдывают кастовую систему, ссылаясь на закон кармы: каждый человек занимает свое положение в жизни согласно прежним желаниям и действиям. Брахманы (брамины) являются таковыми благодаря своим добродетельным и духовным устремлениям в прошлых жизнях. Отверженные оказываются таковыми из-за недостатка у них в прошлом стремления к более высокой жизни или из-за тяжелых проступков.

Кастовая система может возмущать нас сегодня, но не так давно наши предки придерживались взглядов и ценностей, подобных тем, что свойственны традиционным индусам. Лишь с возникновением ярко выраженного индивидуализма в период Возрождения этот старый, сугубо иерархический общественный порядок был поставлен под сомнение и затем упразднен. Конечно, даже наше современное, так называемое эгалитаристское общество не свободно от социального расслоения — со сверхбогатой элитой на одном конце его социальной лестницы и великим множеством неимущих людей на другом.

Жесткость кастовой системы уравновешивалась заметной склонностью к идеологической гибкости. Тем самым индуизм показал поразительную способность ассимилировать внутри себя даже наиболее кричащие противоречия. Например, на одном конце спектра воззрений мы находим абсолютно монистическую школу Шанкары, а на другом — строго дуалистическую школу классической санкхьи, которая, несмотря на свой атеизм, до сих пор считается одной из шести основных философских систем (даршана) индуизма. Другим примером подобных противостоящих философских позиций является «отстраненный» подход недвойственной джняна-йоги Упанишад, с одной стороны, и страстная эмоциональность некоторых школ монотеистической бхакти-йоги, с другой. Средневековый путь преданности (бхакти-йога) является сугубо синкретическим и включает, среди прочего, элементы исламского суфизма. Образцом такого всеохватывающего духа индуизма служит Аллах-упанишада, позднее сочинение, написанное под влиянием ислама.

Впитывающая все, словно губка, сила индуизма такова, что даже такая ясно очерченная религия, как христианство, поддалась его чарам, и в шестнадцатом и семнадцатом веках миссионерам-иезуитам пришлось спасать ее от полной индуизации. Иногда склонность индуизма ко всеядности неверно истолковывается как род терпимости, что неверно. На протяжении всей истории Индии было много случаев проявления нетерпимости между различными школами или сектами индуизма, и здесь можно упомянуть давнюю напряженность в отношениях между вишнуитами и шиваитами.

Индуизм лучше всего представить как сложный общественно-культурный процесс, который динамично развивался, проявляя то преемственность, то разрыв, или сохраняя древние формы и усваивая новые проявления культурной и религиозной жизни. Поэтому, с одной стороны, индуизм, можно сказать, начался с ведийской цивилизации (вероятно, за пять тысячелетий до н. э.). С другой стороны, как нам известно теперь, имеются зримые и важные различия между ведийской священной культурой и индуизмом. Однако, в общем, преемственность, непрерывность была поразительной и более значимой, нежели изменения, происходившие на протяжении всей истории Индии.

До недавнего времени большинство западных и индийских ученых были склонны выделять прерывистость в культурной эволюции Индии. В частности, они усматривали разрыв между цивилизацией долины Инда и ведийской «арийской» культурой, которая, по их мнению, возникла вне Индии. Однако эта давняя теория арийского вторжения теперь серьезно оспаривается. Все большее число ученых, и в Индии и на Западе, рассматривают эту историческую модель как научный миф, который был создан в отсутствие соответствующих свидетельств и который пагубно отразился на нашем понимании истории и культуры Древней Индии. Столь важная перемена в мнении ученых представлена в книге В поисках колыбели цивилизации [129].

Все свидетельства указывают на то обстоятельство, что говорящие на санскрите арии, которые составили Веды, не были первобытными племенами, которые пришли извне в Индию, неся смерть и разрушение коренному населению. Напротив, имеющиеся данные показывают, что они были уроженцами Индии. Кроме того, есть веские основания полагать, что ведийская цивилизация, как запечатлено в Ригведе и других трех ведийских Самхитах, была в большой степени или даже полностью идентична так называемой индской цивилизации.

Подробнее об этом будет поведано в четвертой главе.

В свете этого нового представления историческое развитие индуистской Индии можно разбить на девять периодов, характеризуемых различными культурными особенностями. Следующая хронология достаточно приблизительна, и сама периодизация до некоторой степени произвольна из-за протяженности рассматриваемого отрезка исторического развития. Датировка первых четырех периодов, надо признать, условна, но такова и обычная хронология в университетских учебниках. Веды, очевидно, следует отнести к эпохе, достаточно отдаленной от этапной даты 1900 г. до н. э., чему будет дано краткое объяснение. Насколько далеко уходит эта эпоха, еще нельзя сказать с какой-либо долей уверенности, хотя астрономические ссылки в самих Ведах, вместе с династическими родословными (из Пуран) и списками мудрецов в Брахманах и Упанишадах, оправдывают отнесение даты по меньшей мере за две тысячи лет или более назад от отметки 1200 г. до н. э. того рубежа, который является общепринятой, но явно ошибочной датой составления Вед. Подобно тому, как Веды должны быть отнесены к более раннему периоду, так и составление исконных Брахман по сходным причинам следует отодвинуть ко времени, предшествующему 1900 г. до н. э. Равным образом и древние Упанишады, создание которых обычно относят к кануну появления Будды, в свете всего вышесказанного необходимо датировать значительно более ранним сроком.

1. Доведийская эпоха (6500–4500 гг. до н. э.)

Недавние археологические раскопки в восточном Белуджистане (Пакистан) явили миру город величиной с современный Стэнфорд, что в Калифорнии, и датируют его серединой седьмого тысячелетия до н. э. Эго поселение эпохи неолита, названное археологами Мехргарх, во многом предвосхищает более позднюю городскую цивилизацию вдоль бассейна двух великих рек Северо-Западной Индии: Инд и ныне пересохшей Сарасвати к востоку от него.

Население Мехргарха оценивается примерно в 20 000 человек, что было огромной величиной для того времени. Помимо того, что он был оживленным торговым местом для ввозимых и вывозимых товаров, город еще, похоже, был средоточием всякого рода технических новшеств. Предприимчивый люд Мехргарха выращивал хлопок уже за пять тысяч лет до н. э. и производил в массовом количестве превосходные гончарные изделия еще шесть тысяч лет назад. Керамические фигурки, датируемые 2600 г. до н. э., ясно свидетельствуют о поразительной стилистической преемственности с искусством индо-сарасватской цивилизации, а также с дальнейшим индуизмом.

2. Ведийская эпоха (4500–2500 гг. до н. э.)

Данный период характеризуется созидательным порывом и культурным феноменом традиции знания, запечатленной в гимнах четырех Вед. Некоторые астрономические свидетельства в Ригведе указывают на то, что основной корпус гимнов был составлен в четвертом тысячелетии до н. э., тогда как некоторые гимны, возможно, относятся к пятому тысячелетию до н. э. Самая нижняя граница ведийской эпохи определяется природным катаклизмом: пересыханием могучей реки Сарасвати, вероятно, в результате тектонических и климатических изменений. Примерно в 3100 г. до н. э. река Ямуна, похоже, изменила русло и перестала нести свои воды к Сарасвати; вместо этого она становится притоком Ганга. Около 2300 г. до н. э. Сутледж, самый большой приток Сарасвати, также повернула к Гангу. Примерно в 1900 г. до н. э. Сарасвати, некогда величайшая стремнина Северной Индии, высыхает. Вскоре многочисленные поселения вдоль ее берегов оказываются брошенными, и в конце концов их заносят пески бескрайней пустыни Тар.

Учитывая древность ведийских гимнов и то обстоятельство, что говорящие на санскрите арии, как отмечалось выше, не были иноземными захватчиками, мы можем сделать лишь одно заключение: ведийский народ присутствовал в Индии одновременно с так называемой индской цивилизацией. Более того, археологические свидетельства этой цивилизации ни в коей мере не противоречат облику того культурного мира, что нашел отражение в ведийских гимнах. Отсюда мы должны заключить, что жители Хараппы и Мохенджо-Даро, как и сотен иных городов по берегам рек Инд и Сарасвати, и ведийские арии были одними и теми же людьми.

К тому же, как было показано, ведийская математика оказала влияние на математику Вавилонии, а это означает, что ядро Шулба-сутр, содержащих ведийскую математическую науку, должно было существовать около 1800 г. до н. э. Поскольку Сутры, как полагают, появились позднее Брахман, то датировку Вед можно отодвинуть к третьему тысячелетию до н. э., чтобы оставалось достаточно времени для их становления. Согласно некоторым ученым, конец ведийской эпохи (включая Брахманы и Упанишады) знаменуется великой войной, запечатленной в Махабхарате, которую традиционно датируют 3102 г. до н. э. [130]. Это совпадает с началом кали-юги, темной эпохи, упоминаемой в поздних Пуранах, Тантрах и других текстах. Эта дата, однако, представляется слишком ранней, и срок примерно 1500 г. до н. э. для самой войны и окончательной редакции четырех ведийских сводов гимнов кажется более правдоподобным.

3. Брахманская эпоха (2500–1500 гг. до н. э.)

С гибелью поселений вдоль Сарасвати и Инда центр ведийской цивилизации перемещается дальше на восток к плодородным берегам реки Ганг (Ганга) и ее притоков.

Природные условия в новых местах поселения вызвали соответствующие изменения в общественном устройстве, которое все более усложняется. В этот период жреческий класс становится узконаправленной в своих занятиях верхней прослойкой, которая вскоре стала главенствовать в ведийской культуре и религии. Богословски-мифологические построения и обрядовые занятия жречества запечатлены в Брахманах, именем которых обычно и называют данный период. Последние столетия этой эпохи также стали свидетелями создания Араньяк (ритуальных текстов для лесных отшельников) и обширной литературы Сутр, излагающих правовые и этические вопросы, а также повествующих о науках и искусствах.

4. Послеведийская/

упанишадская эпоха

(1500–1000 гг. до н. э.)

С появлением самых ранних Упанишад мы вступаем в новую эпоху с собственными, присущими ей метафизическими и культурными пристрастиями. Они вводят идеал внутренней обрядности — «внутренней жертвы» (антар-яджня) — сочетаемой с отрешением от мира. В этих не имеющих авторства священных текстах — составляющих третий этап ведийского откровения (шрути) — мы можем видеть зачатки собственно индийской психотехники. Однако Упанишады не представляют собой, как порой думают, решительный отход от ведийского мировоззрения, но скорее лишь выражают то, на что намекается или что присутствует в Ведах в зачаточной форме. Окончание послеведийской эпохи совпадает с появлением неведийских традиций джайнизма и буддизма.

5. Доклассическая или

эпическая эпоха (1000-

100 гг. до н. э.)

Во время пятого периода, соответствующего нынешней хронологической схеме, метафизическая и этическая мысль Индии претерпела заметные изменения. Своей напряженной работой она достигла того уровня умозрительности, который привел к плодотворному соперничеству между различными религиозно-философскими школами. Вместе с тем мы можем отметить здоровую тенденцию к единению многих психодуховных путей, особенно двух великих ориентаций: ухода от мира (санньяса), с одной стороны, и принятия человеком определенных социальных обязательств, с другой. Это период доклассического развития йоги и санкхьи. Вбирающий, синкратический дух того времени лучше всего отражен в учениях, содержащихся в эпосе Махабхарата, куда включен самый ранний сугубо йогический труд Бхагавадгита. В эту эпоху, как мы знаем, была создана обширная Махабхарата, хотя ее ядро, запечатлевшее великую битву Пандавов и Кауравов, относится к значительно более раннему периоду. Ввиду значимости самого эпоса для данной эпохи, ее можно также называть эпической.

Эпос Рамаяна более поздний, нежели Махабхарата, хотя его историческая основа относится к эпохе, предшествующей времени Махабхараты приблизительно на тридцать поколений.

6. Классическая эпоха (100 г. до н. э. — 500 г. н. э.)

Во время данной эпохи шесть классических школ индуистской философии вели длительную напряженную борьбу за обладание умами. К середине этого периода были созданы Йога-сутра Патанджали и Брахма-сутра Бадараяны, а ее окончание знаменуется составлением Ссшкхья-карик Ишвара Кришны (Ишваракришна). Это также время, когда формируется буддизм махая-ны, что привело к весьма активному диалогу между буддистами и индусами. Конец классической эпохи совпадает с закатом династии Гуптов, чей последний великий правитель, Скандагупта, умер около 455 г. н. э. При царях Гуптах, чье правление началось в 320 г. н. э., необычайного расцвета достигли науки и искусства. Даже если сами цари были ревностными поклонниками вишнуизма, они проявляли терпимость к другим религиям, что позволило раскрыться буддизму и оставить тем самым след в индийской культуре. Огромное впечатление оказала страна и се жители на китайского путешественника Фасяня. Он пишет о величественных городах и многочисленных попечительских учреждениях, а также о постоялых дворах для путешественников на торговых путях.

7. Тантрическая/

пураническая эпоха (500-1300 гг. н. э.)

Примерно в середине первого тысячелетия н. э., или немногим раньше, мы можем наблюдать зачатки великой культурной революции тантры, или тантризма. Данная традиция, чья необычная психотехника обсуждается в семнадцатой главе, представляет собой впечатляющий результат многовековых усилий по созданию величественного философского и духовного сплава из многочисленных разнящихся подходов того времени к самому бытию. В частности, тантру можно рассматривать как объединение высочайших метафизических идей и идеалов с народными (сельскими) верованиями и практиками. Тантра представляла себя как предвестие темной эпохи (кали-юга). К исходу первого тысячелетия н. э. тантрические учения охватили весь индийский субконтинент, воздействуя в равной степени на духовную жизнь индусов, джайнов, буддистов и преображая ее.

С одной стороны, тантра просто продолжила тысячелетний про-десс сплава и синтеза; с другой стороны, она была изначально новаторской. Хотя к самому индийскому философскому арсеналу тантра добавила немногое, она обрела наибольшую значимость в сфере духовной практики. Она поощряла духовный образ жизни, который противостоял большинству тех представлений, которые до того времени считались законными в рамках индуизма, буддизма и джайнизма. В частности, тантра проявляла философское почтение к женскому психокосмическому началу (известному как шакти), которое давно было признано в сугубо местных культах поклонения женскому божеству.

Данная эпоха также именуется пуранической, поскольку в то время на основе значительно более ранних пуранических традиций (относящихся к ведийской эпохе) были созданы огромные энциклопедические сборники, известные как Пураны. В своей основе Пураны — священные повествования, вокруг которых плелась сеть философских, мифологических и ритуальных знаний. Многие из этих трудов обнаруживают влияние тантры, а значительное их число содержит ценные сведения о йоге.

8. Сектантская эпоха (1300–1700 гг. н. э.)

Тантрическое переоткрытие женского начала для философии и йогической практики положило начало следующему этапу в индийской культурной истории: движению бхакти. Это движение религиозного почитания было вершиной монотеистических исканий больших сектантских общин, особенно вишнуитов и шиваитов; отсюда и название Сектантская эпоха. Своим включением эмоционального аспекта в психодуховный процесс движение преданности Богу — или бхакти-марга — завершило всеиндийский синтез, который был начат в доклассическую/эпическую эпоху.

9. Современная эпоха (1700 г. — настоящее время)

Брожение в умах, вызванное синкретическим движением бхакти, сопровождалось падением династии Моголов в первой четверти восемнадцатого века и растущим политическим влиянием европейских государств в Индии, кульминацией чего явилось объявление британской королевы Виктории правительницей Индии в 1880 г. Королева восхищалась индийской духовностью и радушно принимала йогинов и других духовных лиц. Со времени основания английской Ост-Индской компании в Лондоне в 1600 г. и голландской Ост-Индской компании двумя годами позже наблюдается растущее воздействие западного светского империализма на древние религиозные традиции Индии. Это привело к постепенному принижению системы исконных индийских ценностей вследствие введения западного (научно-ориентированного и по сути материалистического) образования в сочетании с новой методикой преподавания. В этой связи приходит на ум следующее замечание Карла Густава Юнга:

Европейское вторжение на Восток явилось актом насилия огромного масштаба, и это обязывает нас — noblesse oblige (фр. положение обязывает) — понять восточный склад ума. Возможно, это более насущно, нежели мы осознаем сейчас [131].

Творческий гений Индии, однако, не взирал безучастно на происходящее. Совершалось духовное сопротивление, которое, помимо прочего, пробудило впервые в истории миссионерский дух среди индусов: со времени появления выдающейся фигуры Свами Вивекананды на Всемирном конгрессе религий в Чикаго в 1893 г. наблюдается постоянный приток индуистской мудрости, особенно йоги и веданты, в евро-американские страны. Как заметил со свойственной ему проницательностью Юнг:

Нам пока еще не приходило в голову,

что хоть мы и одолеваем Восток извне,

тот, возможно, укрепляет свою власть

над нами изнутри [132].

Значительно больше можно было бы сказать о современном возрождении индуистской традиции и ее воздействии на Запад, но данный предмет лежит вне интересов настоящей книги.

Представленная выше попытка периодизации является всего лишь неким допущением, и приведенные даты жестко не фиксированы. Хронология Индии оказывается достаточно условной вплоть до девятнадцатого века. Индуистские летописцы редко заботились о записи самих дат и были склонны свободно переплетать исторические факты с их мифологической, символической и идеологической подоплекой. Западные ученые часто отмечали «вневременность» индуистского сознания и культуры. И все же подобное понимание доказало свою недальновидность, поскольку препятствовало серьезному изучению хронологической информации, содержащейся в индуистских текстах, особенно Пуранах [133].

Дополнительно к делению на религиозно-духовные традиции и хронологические эпохи можно провести полезное разграничение между основополагающими направлениями аскетизма (тапас), отрешения (санньяса) и мистицизма (йога) в самом широком смысле слова. Они проходят через все религиозные и философские школы. Различия и сходства между этими главными подходами будут выяснены в следующих ниже разделах.

II. НАКАЛ ПСИХИЧЕСКОЙ СИЛЫ — ЙОГА И АСКЕТИЗМ

Задолго до того, как слово йога приобрело свое обычное значение «духовности» или «духовной дисциплины», мудрецы Индии выработали ряд знаний и средств, которые были направлены на преобразование и преодоление обычного сознания. Эта кладовая идей и практик сформировала тот росток, из которого вырос сложный исторический феномен, что позже назовут йогой. В некотором смысле йогу можно рассматривать как обращенный внутрь, интериоризованный аскетизм. Где древний аскет стоял недвижно, как столб под палящими лучами солнца, чтобы добиться благосклонности бога, работа йогина или йогини происходит, прежде всего, в лаборатории его или ее сознания.

Показательный пример аскета — царственный мудрец Бхагиратха, о чьих деяниях повествуется в Махабхарате. В далекие времена в период долгой засухи он обязал себя простоять на одной ноге тысячу лет, а затем следующую тысячу лет — с обращенными вверх руками. Таким образом он вынудил богов внять его просьбе, чтобы небесная река Ганг (Ганга) пролила свои воды и возродила засохшую землю. Хлынувший ливень оказался столь силен, что богу Шиве пришлось его ослабить, подставив под струи свою голову. Вода стекала по его спутанным волосам, образуя водный бассейн реки Ганг (Ганга) в Северной Индии.

Самым ранним термином, обозначающим йогических последователей в Индии, было понятие тате. Буквально это санскритское слово означает «жар, накал». Оно происходит от глагольного корня пит, означающего «гореть» или «пылать». Само это понятие часто используется в Ригведе для описания свойства и воздействия солнечного диска (или соответствующего божества, бога Сурьи) или жертвенного огня (либо соответствующего божества, бога Агни). В этой связи часто предполагается, что жар солнца и огня доставляет боль и муку своей сжигающей мощью. Поэтому при образном употреблении слова тапас означает душевный жар в виде ярости и злобы, но также как рвение, страсть или усердное старание.

Таким образом, слово тапас стало прилагаться к религиозной или духовной попытке добровольной самодисциплины посредством практики аскезы. Поэтому термин тапас часто переводится как «крайность» или «аскеза». Самые ранние гимны Ригведы все еще говорят о тапасе, вкладывая в него натуралистический или психологический смысл. Но в десятой мандате, которая, как полагают, от носится к заключительному этапу ведийской эпохи, содержится много ссылок на его духовное значение.

В одном из наиболее совершенных гимнов Ригведы (10.129), который представляет собой раннее философское рассуждение на тему творения, говорится, что проявленные миры произведены силой жара (,питие) первого Существа [ «Нечто Одно»] [134]. Это самоусилие и самопожертвование со стороны несоизмеримого Существа, что пребывало прежде пространства и времени, предстает великим образцом для духовной практики вообще. То, что ведийские провидцы и мудрецы осознавали это, видно из вышеупомянутого «Гимна творения» и многих иных гимнов.

Ригведа свидетельствует о появлении тапаса как религиозного средства создания внутреннего жара или вида творческого напряжения сил, которое порождает экстатические состояния, видения божеств, возможно, даже преодоление самого объектно-зависимого сознания. Ведийский жертвенный ритуал (яджня) требовал огромной концентрации внимания, ибо его успех зависел от правильного произношения и интонации молитв и от точного осуществления обряда. Легко видеть, как ведийский ритуал дал толчок не только всему жертвенному мистицизму, но также аскетическим практикам, предназначенным для подготовки жертвователя к самому ритуалу. Риг-видхана (1.8) Шаунаки, древний текст о мантрической магии, относящийся к эпической эпохе, советует, чтобы все дважды рожденные сосредоточились на тапасе и изучении Вед, а также культивировании сострадания ко всем существам [135].

Однако обычный аскет (тапасин) в ведийскую эпоху — это не почтительный домохозяин-жертвователь и даже не величественный провидец (риши), а экстатический муни. Муни принадлежит к той среде, что можно назвать ведийской контркультурой, состоящей из религиозно настроенных людей и групп (наподобие вратьев), которые преследовали свои священные цели, находясь на окраине ведийского общества. Муни часто рассматривается как прототип позднейшего йогина. В своем исступленном забытьи он напоминал сумасшедшего. Многие элементы в его образе жизни предвосхищают необычное поведение позднейшего авадхуты, что прославляется в Авадхута-гите и других средневековых санскритских трудах.

Тапас получил свое продолжение в виде независимой традиции наряду с йогой. Подобное параллельное развитие отмечено, например, в эпосе Махабхарата. Там много повествуется о таких обновленных тапасвинах, как Вьяса, Вишвамитра, Вашиштха. Чьявана. Бхарадваджа, Бхригу и Уттанка. Действительно, во многих местах эпоса традиции тапаса отдается предпочтение по сравнению с йогой, что можно рассматривать как указание на более раннее происхождение этих отрывков.

Тапас обычно практикуют посредством соблюдения целомудрия (брахма-чарья) и обуздания чувств (индрия-джая). Подавление естественных склонностей тела-ума достигается выработкой психодуховного пламени (теджас), света (джйотис), великой крепости (бала) и жизненности (вирья). Другим понятием, тесно связанным с аскетизмом с ведийских времен, является слово оджас (похоже, родственное латинскому augustus, «блистательный»). Оно обозначает особый вид сверхчувственной энергии, которая заряжает все тело-ум. Оджас вырабатывается особенным образом через практику целомудрия (воздержания) в результате сублимации, возгонки сексуальной энергии. Она считается столь мощной, что аскет может влиять на свою или чужую судьбу и изменять ее. Согласно Атхарваведе (11.5-19) сами божества достигли своего состояния бессмертия посредством воздержания и аскезы.

Тапас обычно связывают с обретением незаурядных психических способностей (сиддхи), которые часто приводили к гибели неблагоразумных аскетов, злоупотреблявших своими необычными способностями. Традиция тапаса, и в ведийскую и в эпическую эпоху, развивалась в обстановке кризиса магического взгляда на мир, согласно которому космос наполнен персонифицированными источниками психической силы. Поэтому тапасвины, иначе тапасы, часто изображались борющимися со злыми духами или противостоящими божествам в надежде отвоевать у них то или иное благо. Чаще аскеты одерживали победу, и только тщеславие или половая невоздержанность, как считалось, ослабляли их поразительную мощь. До сегодняшнего дня в последователях тапаса индийские крестьяне видят магов, способных совершить любое чудо — от чтения чужих мыслей до предсказывания будущего и остановки солнца на небосводе.

Йога одухотворила направление ранней традиции тапаса, выделив самопреодоление вместо обретения магических способностей.

Одновременно йогины усвоили и приспособили многие приемы и практики более древней традиции тапаса. Воздержание (целомудрие) осталось центральным в ее практике, что явствует из восьмеричного пути, изложенного в Йога-сутре. В данном сочинении Патанджали провозглашает (2.38), что йогин при утверждении в воздержании обретает энергию (вирья). Он также упоминает тапас (подвижничество) (2.32) как одно из пяти предписаний или ограничений (нияма) и заявляет (2.43), что благодаря подвижничеству обретается совершенство тела и органов чувств. Очевидно, что тапасу здесь отводится место подготовительной практики. Действительной заботой йоги является медитация и ее усиленная форма — экстатическая трансценденция (самадхи).

Традиция тапаса процветала наряду со школами йоги на протяжении столетий, ничего здесь не изменилось и сегодня. Показательная история современного тапас-вина и святого, который якобы жил 185 лет, поведана в житийном сборнике Махарадж [136]. Герой повествования. известный как Тапасвиджи Махарадж, родился около 1820 г. в княжеской семье, но все оставил, когда ему было далеко за пятьдесят, и препоясал чресла. При жизни его повсеместно величали могучим аскетом и чудотворцем. Он совершал поразительные чудеса выносливости, побеждая и боль, и усталость. В течение трех лет он стоял на одной ноге с вытянутой вперед рукой; другие двадцать пять лет он никогда не ложился, проходя при этом ежедневно многие мили. В 1960-е годы этот святой привлек большое внимание в Соединенных Штатах своим необычайным долголетием, которое, по его утверждениям, было следствием троекратного прохождения ки(й)я-калъпы, или омолаживающего курса лечения, известного народной индийской медицине. Успех такого лечения зависит в большой степени от индивидуальной расположенности человека, который должен быть способен выдерживать длительные периоды почти полной изоляции. Только искусный в медитации человек, уровня Тапасвиджи Махараджа смог бы совладать с испытанием, сопряженным с самоотречением. Очевидно, что западной медицине следует многому научиться у тапасвинов Древней и современной Индии.

III. НАСЛАЖДЕНИЕ НИ В ЧЕМ — ЙОГА И ПУТЬ ОТРЕШЕНИЯ

Тапас, как мы видели, представляет скорее магическо-шаманский тип духовности. В отличие от йоги, которая в первую очередь занята обретением созерцательных состояний сознания и самопреодолением, техника тапаса сосредоточена на достижении внутренней силы, мистических откровений и магических способностей. Взращивание силы воли является ключевым для данного направления. Йога же, напротив, предлагает более рафинированный подход к психодуховному росту. Она признает, например, необходимость в преодолении воли, которая оказывается проявлением эгоистичной личности.

Тем не менее многие грани тапаса нашли свое отражение в йогической традиции, и расхожим образом йогина или йогини стала фигура чародея, или колдуна-аскета. Йога по своему духу ближе к другой традиции — отрешения (санньяса) от мирской жизни, которая впервые как идеал, достойный подражания появилась в послеведийскую эпоху. Внезапно — или так только кажется — все возрастающее число домохозяев стали покидать города и веси, дабы провести остаток своих дней в пустынных местах, часто в одиночестве, но иногда и со своими собственными женами.

Эти отшельники известны как санньясины, последователи санньясы. Слово санньяса состоит из префикса сам (выражающего понятие «союза», подобно греческому синили латинскому ком-), а также глагольного корня ас (означающего «бросать» или «оставлять»). Таким образом, оно означает «отбрасывание» или «оставление» всех мирских забот и привязанностей.

Хотя отрешение можно отождествить с образом жизни, ему нельзя следовать, как можно следовать аскезе или медитации. Эго, прежде всего, основополагающая жизненная установка. Поэтому традицию отрешения можно назвать антитехничной: она стремится отбросить все, включая, если придерживаться ей достаточно строго, все способы исканий. Немецкий индолог Иоахим Фридрих Шпрокхофф (Sprockhofi) верно описал отрешение как «явление на краю жизни» [137] и сравнил его с другими переживаниями пограничных состояний наподобие неизлечимой болезни или старости.

Отрешение — реакция на прозрение того, что человеческое существование, и космическое существование вообще, либо нравственно ущербно, либо вовсе иллюзорно. В любом случае, отшельник пытается постичь более высокое состояние бытия, которое тождественно самой Реальности. В зависимости от того, рассматривается ли мир как видение или просто нравственно никчемным (но тем не менее коренящимся в Божественном), отрешение можно проявить, по меньшей мере, двумя основными способами. С одной стороны, это то, что можно назвать буквальным отрешением; с другой — это отрешение символическое. В первом случае отрешение понимается просто как оставление обычной жизни — жены, детей, собственности, работы, социального положения, мирских амбиций и всякой заботы о будущем. Во втором — отрешение воспринимается иносказательно, прежде всего как внутреннее действие: добровольное оставление всех привязанностей и в итоге самого эго.

Оба подхода имели своих приверженцев на всем протяжении долгой истории индийской духовности. В Бхагавадгите (3.3 и далее) мы находим самое раннее упоминание попытки примирить эти стези. Поэтому богочеловек Кришна учил царевича Арджуну различать просто оставление и внутреннее отрешение, явно тяготея к последнему. Отвечая Арджуне, который запутался в различиях между отрешением от действий и отрешением действием, Кришна объясняет, что с давних пор он учит обоим путям. Один из подходов — это путь санньясы, который Кришна отождествляет с йогой мудрости (джняна-йога); другой является йогой действия [карма-йога). Оба, подчеркивает он, ведут к высшей цели, но более замечательным из них oil считает йогу действия. Кришна говорит:

Называй того отрешенным,

Кто лишен вожделенья и злобы; (5.3а)

Ведь без йоги ты, могучерукий. Отрешенности вряд ли достигаешь, Но, коль в йоге мудрец (муки)

безупречен,

Он приходит к Брахману вскоре. (5.6)

Стойкий в йоге, очистивший сердце, Победив свою душу и чувства, Душу сливший с душой всякой твари, Даже действуя, он не связан. (5.7)

«Не свершаю я действий» -

пусть йогин,

Суть познав, так всегда помышляет — Обоняя, дыша, ощущая, Испражняясь, ходя, засыпая. (5.8)

Говоря иль хватая рукою, Видя, слыша, глазами моргая, Он во всех этих действиях видит Лишь вращение чувств в предметах. (5.9)

Тот, кто сердцем не связан (санга),

деянья

Лишь на Брахмана возлагает, Тот грехом (папа) не пятнается,

Партха,

Словно лотоса лист — водою. (5.10)

Символическое толкование отрешения, естественно, предпочитали правоверные индуистские правящие круги, которых заботила растущая тенденция в умонастроении масс к уходу от мира. Если бы это ограничивалось стариками, которых привлекало затворническое существование в лесах или пещерах, высшее духовенство не тревожилось бы. Но идеал бегства от мира притягивал и людей среднего поколения, и даже молодежь (и, реже, женщин). Отрешившись от мирской жизни, они оставляли семьи и пашни, а также и государство. Социально-культурные причины подобной тенденции плохо поняты; некоторые ученые винят в этом жаркий сухой климат полуострова, но это упрощенный подход.

В психологически-исторических понятиях идеал буквального отшельничества отражает то. что я некогда назвал «мифическим» (вертикалистским) вариантом йоги [138]. Идеал жизнеутверждающей санньясы, напротив, подразумевает более целостную жизненную установку. Мифическая йога зиждется на бесповоротном и резком разрыве с обычной вселенной: человек либо воздерживается от всякой мирской деятельности и мирских помыслов и посвящает свою жизнь созерцанию надмирской Реальности, либо участвует в обыденной жизни и пожинает сомнительные плоды ограниченного земного существования. Для приверженца Мифической йоги не может быть никакой промежуточной позиции. Он или она должны выбирать: либо трансцендентное Я — либо обусловленное «я», Бога — или мир, неизменное блаженство или повседневные тяготы. Противоположная мысль о том, что ограниченный космос есть проявление Божественного и тем самым не только тягостен, но также предстает обителью радости, принадлежит более целостному восприятию мира со стороны тантризма, сахаджаяны, и особенно Интегральной йоги Шри Ауробиндо.

В Майтраяния-упанишаде (1.2 и далее), произведении в традиции мифической йоги, относящемся к периоду как раз накануне нашей эры, царь Брихадратха снедаем чрезмерной скукой бытия. Он выражает чувство, которое рано или поздно охватывает тысячи других аскетов, когда говорит:

Что пользы от наслаждений желанным в этом зловонном и лишенном истинной сущности теле, составленном из костей, кожи, жил, мозга, мяса, семени, крови, слизи, слез, глазных выделений, кала, мочи, ветра, желчи и флегмы? Что пользы от наслаждений желанным в этом теле, пораженном желанием, гневом, алчностью, ослеплением, страхом, отчаянием, завистью, разъединением с любимым, соединением с нелюбимым, голодом, жаждой, старостью, смертью, болезнью и прочими бедами? (1.3) И мы видим: все это гибнет, как эти комары, мошки и прочие твари, как травы и деревья, возникшие и исчезающие. Но что говорить о них: поистине, есть и другие, высшие — великие лучники, владыки земли Судыомна, Бхури-Ашвапати… Марута, Бхарата и другие цари, что на глазах всех родичей, оставив великое богатство, перешли из этого мира в тот мир… (1.4)

Решительное оставление принятого образа жизни порой действительно угрожало общественному строю и установленному порядку. Следовательно, индуистские законодатели заклеймили то, что считали преждевременным отрешением, и вместо этого предложили другой общественный идеал стадий жизни (ашрама) — ученичество (брахамачарья), домохозяйство (гархастья), лесное отшельничество (ванапрастхья) и, наконец, полное отрешение (санньяса). В этой новой иерархической концепции отрешение было полностью одобрено, но только после того, как человек выполнит свои обязательства как домохозяин (грихастха, от гриха «дом» и стха «пребывать»).

Нужно было различать два уровня отрешения. Первый, известный как вана-прастхья («лесное обитание»), — это стадия жизни отшельником, который практикует своего рода эзотерический ритуал затворничества в лесу. Такого человека именуют «лесным обитателем» (веша-прастха). На второй стадии, известной как санньяса, требуется оставить даже жизни лесного отшельника с ее жертвенной обрядностью и принять на себя подвиг нищего странствования. Эти два образа жизни предвосхитили современный обычай выхода на пенсию, хотя, обратив закат человеческой жизни в священную миссию, индуистская традиция даровала старикам — по крайней мере, теоретически — то достоинство, в котором им отказывает наше современное западное общество.

Традиция отрешения оказалась столь же неотъемлемым свойством индийской духовности, как и обычай аскезы. Часто они накладывались друг на друга. Хотя слово санньяса впервые упоминается в Мундака-упанишаде (3.2.6), которую обычно относят к третьему или четвертому веку до н. э., но, возможно, она и более раннего происхождения, так как сама идея и сам идеал значительно старше. Брихадараньяка-упанишада (4.4.22), которая считается самым древним произведением данного жанра, говорит о правраджине, человеке, который «у-далился» (пра + врадж «бродить»), — то есть покинул дом и кров и целиком обратился к Самопознанию. В незабываемом отрывке Яджнявалкья, великий мудрый старец, наставляет ученика[139] таким образом:

Который выходит за пределы голода, жажды, печали, заблуждения, старости, смерти. Поистине, познав этот Атман, брахманы поднимаются над стремлением к сыновьям, над стремлением к богатству, над стремлением к мирам и ведут жизнь нищенствующих монахов. Ибо стремление к сыновьям есть стремление к богатству, а стремление к богатству есть стремление к мирам: ведь оба они — лишь стремления. Пусть поэтому брахман, отрекшись от учености, станет как дитя; затем, отрекшись и от детскости, и от учености, станет молчальником (муни)\ затем, отрекшись и от немолчания (амауна), и от молчания (мауна) [140], станет брахманом. (3.5.1)

Таким образом, Яджнявалкья характеризует отрешение как преодоление привязанности ко всякому ощутимому желанию, включая стремление к самому от решению. В другом месте в этом же сочинении (3.8.10) он выражает сомнение насчет полезности подвижничества (тапас). По его словам, предаваясь подвижничеству даже тысячи лет, тот ничего не достигнет, кто не познает вначале Непреходящее (Абсолют). Это утверждение выражает извечный парадокс духовного пути: мы ищем всего лишь то, что в некотором смысле уже нашли. Говоря иначе, чтобы познать Я, нашу находящуюся глубоко внутри реальность, мы просто должны утвердиться в совершенном спокойствии и припоминать.

Даже если индуистская ортодоксия считалась с теми, кто ощущал неодолимое влечение «уйти», отрешение обычно в лучшем случае прощалось, но никогда активно не поощрялось. А в некоторых кругах отрешение считалось незаконным. В Махабхарате (12.10.17 и далее), например, повествуется о Юдхиштхире, который, устав от ужасов великой битвы Бхаратов, ощутил потребность вести жизнь лесного отшельника. Его учитель Бхишма отвечает, что отрешение не приличествует воину. Бхишма также высказал циничное мнение (несомненно, основанное отчасти на действительности), что только неудачники выбирают подобный образ жизни.

Голодание лучше еды, творимой исключительно ночью. Неиспрошенная пища лучше голодания. Подаянная пища лучше неиспрошенной. Посему отшельник должен кормиться подаянной пищей.

Бриха-санньяса-упанишада (265)

То, что отшельники разнились между собой, становится вполне очевидным при чтении санскритских сочинений, затрагивающих проблему отрешения, особенно с так называемой Санньяса-упанишадой. Джабала-упанишада, датируемая примерно 300 г. до н. э. — один из самых древних трудов данного жанра, различает отшельников, которые поддерживают священный огонь, и тех, кто этого не делает, — то есть тех, кто в своем отрешении продолжает участвовать в ведийских священных обрядах; и тех искателей Бога, кто все это просто отбросил. Данный труд прославляет парама-хамсу («великого лебедя»), который плывет по жизни, не заботясь ни о чем, как первый отшельник. Примерно шесть столетий спустя Вайкханасасмарта-сутра (глава 8) дает более подробную картину. Она упоминает четыре типа лесных затворников и четыре типа странствующих отшельников. Лесные аскеты могли жениться, тогда как странствующие отшельники должны были жить одиноко, взыскуя лишь одного Самопознания.

Почти схожий перечень мы находим в Ашрама-упанишаде (примерно 300 г. н. э.). Это произведение упоминает четыре типа лесных затворников:

1. Вайкханаса, тот, кто проводит традиционный огненный обряд (агни-хотра) и питается дикими злаками и овощами, что растут в месте его обитания. Название вайкханаса происходит от префикса ви («раз-») и слова кхана («еда»). Оно указывает на воздержанность в пище этих отшельников.

2. Аудумбара, тот, чье пропитание состоит из диких злаков и фруктов, особенно фиников (удумбара).

3. Валакхилья, тот, кто получил свое прозвище от ношения собранных в пучок (кхилья) волос (вала). Их еда столь же скудна, как и у других отшельников, но они собирают пищу лишь восемь месяцев в году и в оставшиеся месяцы главным образом голодают. Такая аскетическая практика известна как чатур-масья («четыре месяца»).

4. Пхенапа, тот, чье имя буквально означает «пьющий пену». Возможно, это странное название происходит от их обыкновения пить утреннюю росу на листьях. Их пища очень скудна, состоит главным образом из некоторых видов фруктов. У пхенапов, в отличии от других затворников, нет постоянного местопребывания.

Странствующие отшельники (паривраджака) состоят из следующих групп:

1. Кутичака: название связано с их обыкновением завязывать волосы пучком, по имеет и другие смысловые оттенки. Слово кути может означать как «дом» или «кров», так и «соитие», тогда как корень чат значит «дрожать». Отсюда, кутичака — тот, кто дрожит, когда раздумывает о жизни домохозяина, особенно о соблазне половой привязанности; то есть тот, кто проявляет воздержание. Он странствует, облаченный в набедренную повязку, с посохом в руках и сосудом с водой. Он практикует медитацию посредством священных слогов или песнопений (мантра).

2. Бахудака: его образ жизни столь же непритязателен, как и у кутичаки. Питаются бахудаки восьмью крохами в день, которые они собирают «подобно пчелам». Само название буквально означает «изобилие воды» (баху «много», удака «вода») и указывает на то обстоятельство, что отшельники данного типа стремятся почаще посещать святые места, расположенные вдоль рек.

3. Хамса: этот бродячий аскет прозван так потому, что живет сродни «лебедям». (Строго говоря, слово хамса относится к мужской особи индийской разновидности диких гусей). Он даже не занимается собиранием подаяния для своего пропитания, а живет продуктами [жизнедеятельности] коровы, включая мочу и навоз.

4. Парама-хамса: образ жизни такого «высшего лебедя» больше напоминает спартанский. Этих людей описывают как умащающих свое тело пеплом в знак полной отрешенности от общепринятого существования. Различные произведения предписывают им всяческие обычаи наподобие ношения одной только набедренной повязки или бамбукового посоха. Но особенно важно, что их считают полностью состоявшимися существами. Согласно некоторым текстам, таким, как Вайкханаса-смарта-сутра, шрама-хамсы странствуют в обнаженном виде и часто посещают погосты. Этот удивительный обычай предвосхищает позднейшие ритуалы левого крыла тантры, которое будет представлено в семнадцатой главе.

Нарада-паривраджака-упанишада (около 1200 г. н. э.) добавляет еще две разновидности к вышеупомянутому списку — туриятита и авадхута. Оба типа представляют собой осуществившихся подвижников. Первый, чье имя означает «преодолевающий Четвертое», живет тем малым пропитанием, которое непосредственно кладется ему в рот — практика, которая называется «коровье обличье» (го-мукха). Последний зависит также от милости других. Чаще всего упоминаемое различие между ними состоит в том, что авадхуты странствуют обнаженными, тем самым демонстрируя свое исступленное забвение всех различий: есть только Единственная Реальность, не имеющая пола. Все прочее, как указывает имя авадхута, «отброшено».

Как можно видеть, понятие «отрешение» включает широкий спектр возможных образов жизни — от домохозяина, который просто совершает внутреннее или символическое отрешение, к лесному отшельнику, который продолжает соблюдать некоторые обряды, и до обнаженного странника, чей образ жизни можно представить как форму сакральной анархии. Некоторые из этих отшельников практиковали ту или иную форму йоги, тогда как другие просто созерцали таинство Я без всяких подручных средств. Все эти подвижники на протяжении тысячелетий вносили свою лепту в сокровищницу индийской духовности.

IV. ЙОГА И ИНДУИСТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

В индуизме различие между философией и религией не столь четко, как в нашей современной западной цивилизации. Санскрит, священный язык индуизма, не имеет непосредственного аналога для понятия «философия» или «религия». Ближайшим синонимом слова «философия» является анвикишки-видья («изыскательская наука»). Родственное понятие тарка-шастра («дисциплина рассуждения») обычно прилагается лишь к школе мысли ньяя, которая занимается логикой и диалектикой. Современные пандиты употребляют термин таттва-видья-шастра («дисциплина познания действительности») для выражения того, что мы подразумеваем под «философским изысканием».

Понятие «религии» заключено в санскритском термине дхарма, который означает «закон» или «норма» (со многими иными смысловыми оттенками). Индуистская религия обозначается как санатана-дхарма («вечный закон»), что соответствует западному понятию philosophia perennis.

Для индуса философия не является предметом сугубо отвлеченного знания, но предстает метафизикой, имеющей нравственную подоплеку. Иными словами, какими бы ни были теоретические выкладки касательно действительности, они должны быть приложимы к повседневной жизни. Поэтому философия всегда рассматривается как образ жизни, и никогда ею не занимаются просто как беспредметным упражнением в рациональном мышлении. Более того, индуистская философия (и индийская философия в" целом) имеет идеалистическую направленность. За исключением материалистической школы, известной как локаята, или чарвака, все философские школы признают существование трансцендентной Реальности и утверждают, что духовное благополучие человека зависит от того, как он связан с этой Реальностью. Индуистская философия поэтому ближе по духу философии («любомудрию») Древней Греции, нежели современной академической дисциплине концептуального анализа, которую именуют философией, но которую не заботит особо жизнеутверждающая мудрость.

Индуистская философия включает те же самые области рационального поиска, что также занимали умы западных философов со времен Сократа, Платона и Аристотеля — а именно, онтологию (связанную с категориями бытия), эпистемологию (связанную с процессом познания, посредством чего мы узнаем, что существует «в действительности»), логику (определяющую правила рассудочного мышления), этику (критически исследующую философскую основу действий) и эстетику (занятую поисками постижения прекрасного). Однако, что справедливо, например, и в отношении христианской философии, индуистскую философию больше всего заботит конечная духовная судьба человечества. Поэтому она часто именует себя как атма-видья («наука о Я») или адхьятмика-видья («духовная наука»).

Самые ранние философские построения или прозрения индуизма содержатся в древней Ригведе, хотя зрелые самокритичные системы, похоже, рождаются после появления буддизма в шестом веке до н. э. Традиционно выделяют шесть систем, которые именуют как «воззрения» (даршана, от глагольного корня дриьи «видеть»). Это слово указывает на две существенные особенности индуистской философии: каждая система — это не просто плод рассудочного мышления, но также провидческо-интуитивных процессов, и каждая система представляет особую точку зрения, с которой рассматривается одна и га же истина, что предполагает терпимость (по меньшей мере, теоретически, если не практически). И эта тождественная Истина есть то, что передается изустно (и через эзотерическое посвящение) как конечная или трансцендентная Реальность, именуется ли она Богом (иш, иша, ишвара, что означает «владыка»), Я (атман, пуруша) или Абсолютом (брахман).

Традиция является ключевым моментом в индуистской философии, а под традицией подразумевается ведийское откровение (шрути), особенно Ригведа. Чтобы утвердить свои школы в лоне ортодоксии, индуистские философы должны были по меньшей мере признавать на словах древнее ведийское наследие. Шесть основных школ, признаваемых индуистской ортодоксией в качестве представителей верных воззрений в отношении ведийского откровения, таковы: пурва-миманса (которая излагает философию жертвенной обрядности), уттара-миманса, иначе веданта (которая является монистической метафизикой, выражающей взгляды Упанишад), санкхья (чей основной вклад касается категорий бытия, или таттв), йога (которая здесь относится сугубо к философской школе Патанджали, автора Йога-сутр), вайшешика (которая подобно санкхье пытается выявить категории бытия, хотя с иной точки зрения) и ньяя (которая, прежде всего, является теорией суждений и вывода). Я кратко опишу каждую школу и освещу их связь с традицией йоги.

Пурва-миманса

Школа пурва-мимансы («раннее, прежнее исследование») называется гак потому, что истолковывает две «ранние» части ведийского откровения: сами древние ведийские своды гимнов и тексты Брахман, которые разъясняют и развивают их жертвенные ритуалы. Она противостоит уттара-мимансе («последующему исследованию»), характеризуемой монистическими, недвойственными учениями Упанишад. Школа пурва-мимансы в своем своеобразном облике представлена Миманса-сутрой Джаймини (около 200–300 гг. до и. э.). Здесь излагается умение и наука нравственного действия в согласии с ведийской обрядностью. Ее центральным пунктом является представление о дхарме, или добродетели, поскольку она воздействует на религиозную или духовную судьбу человека. Светская сфера употребления дхармы оставлена для истолкования и определения авторитетным источникам права (дхарма-шастра). Было несколько прославленных Джаймини, и автора Сутры следует отличать от мудреца, который был учеником Вьясы во времена войны Бхаратов.

Мыслители мимансы, или мимансаки, рассматривают этическое действие как невидимую высшую силу, которая определяет проявление мира: человеческое существо по природе своей активно, и действие определяет качество человеческого бытия как в настоящем, так и в будущем воплощении. Хорошие деяния (поступки, согласующиеся с ведийским нравственным кодексом, который, как считают, отражает сам вселенский порядок) приносят благоприятные жизненные обстоятельства, тогда как дурные деяния (поступки, противоречащие ведийскому нравственному кодексу) ведут к неблагоприятным жизненным условиям.

Цель ведения нравственно здорового образа жизни заключается в улучшении качеств собственного бытия в нынешнем, в следующем и дальнейших перевоплощениях. Поскольку человек обладает свободной волей, он может накапливать положительные плоды своих поступков и даже свести на нет имеющиеся отрицательные последствия своих поступков посредством благих деяний. Свободная воля гарантируется тем обстоятельством, что сущее Я запредельно и вечно. В отличие от веданты школа мимансы постулирует много подобных сущих самостей (атман). Они рассматриваются изначально бессознательными и приобретают сознание лишь в соединении с умом-телом. Сознание, таким образом, всегда является Я-сознанием (ахамдхи) для мыслителей мимансы. Нет никакого Бога вне этих многочисленных вечных и вездесущих Самостей, хотя, начиная с пятнадцатого века, некоторые представители данной школы начали верить в бога-творца.

Поскольку Самость, как считается, не имеет ни сознания ни блаженства, ранние мимансаки, естественно, находили идеал освобождения, проповедуемый остальными школами, довольно сомнительным. Такая направленность была отвергнута философом восьмого века Кумарилой Бхаттой и его учеником Прабхакарой. Они оба учили тому, что воздержание от запрещенных и просто необязательных действий и непременное выполнение предписанных действий автоматически ведет к избавлению Самости от тела-ума — то есть к освобождению. Они рассматривали Самость как сознание, хотя им не удалось вывести соответствующие метафизические следствия.

Практика йогических методов отсутствует в мимансе, которая прославляет идеал долга во имя долга. Сарвепалли Радхакришнан [1888–1975], некогда президент Индии и крупный ученый, заметил в отношении данной школы мысли, что «как философский взгляд на мир она далеко не совершенна… В этой религии очень мало что трогает и согревает сердце» [141]. Однако пурва-миманса — одна из тех культурных сил, с которой взаимодействовала традиция йоги, и поэтому ее необходимо здесь учесть.

По западным меркам эту систему мысли едва ли можно было бы назвать философской, хотя пурва-миманса содействовала развитию логики и диалектики. Помимо Джаймини, Кумарилы и Прабхакары, наиболее выдающимся мыслителем данной школы, располагающей обширной литературой, является Мандана Мишра (девятый век н. э.), который позднее перешел в школу адвайта-веданта Шанкары и принял имя Сурешвары.

История захватывающего поединка между Шанкарой и Мандана Мишрой повествуется в Шанкара-диг-виджае, произведении четырнадцатого века. Согласно этому преданию, юный Шанкара, выбравший жизнь отшельника, посетил величественную резиденцию Мандана Мишры как раз в то время, когда знаменитый знаток ведийского ритуала собирался отправиться на одну из своих церемоний. Он был недоволен Шанкарой, у которого не было ни традиционного узла на голове, ни жертвенного шнура, повязанного через грудь. После града едких замечаний, которые Шанкара выслушал спокойно и не без некоторой насмешки, Мандана Мишра, гордый своими познаниями, вызвал посетителя на диспут. Они порешили, как было принято в те дни, что проигравший в споре должен будет перенять образ жизни победителя.

Их борьба знаний и ловкости длилась несколько дней и привлекла огромные толпы ученых. Жену Мандана Мишры, Убхаю Бхарати (которая была никем иным, как переодетой Сарасвати, богиней знания), определили судьей. Вскоре она признала поражение своего мужа, но затем неожиданно рассудила, что Шанкара победил лишь наполовину; чтобы его победа была окончательной, он должен также одолеть и ее. Проявив лукавство, она вызвала юного отшельника на спор о чувственной страсти.

Не теряя присутствия духа, Шанкара попросил перерыва с тем, чтобы суметь ознакомиться с этой сферой знания. Так случилось, что как раз умер правитель соседнего княжества, и Шанкара, не теряя времени, воспользовался своими йогическими способностями и вошел в тело мертвого и оживил его. Под радостные возгласы родственников правителя он вернулся во дворец. В духе тантры Шанкара наслаждался некоторое время утехами плотской любви среди жен и наложниц почившего князя. Как повествует предание, он настолько был захвачен новой жизнью, что его ученикам пришлось прокрасться во дворец и напомнить об его прошлой жизни отшельника.

Обретя свою настоящую личность, Шанкара искусно выскользнул из княжеского тела и возобновил спор с женой Майдана Мишры. Разумеется, он одержал верх. Мандана Мишра объявил себя учеником Шанкары, вслед за чем его жена Убхая Бхарати явила свой истинный облик. Победа Шанкары обычно рассматривается как победа его высшей недвойственной метафизики над менее утонченной философией пурва-мимансы. Возможно, это так, но прежде всего это был триумф йогического опыта над умозрительностью.

Уттара-миманса

Многоразветвленная школа уттара-мимансы («последующее исследование»), также известная как веданта («конец Вед»), обязана своим названием тому обстоятельству, что вся ее деятельность связана с исследованием «последующих» двух частей ведийского откровения: Араньяк (лесные труды, составленные затворниками) и Упанишад (эзотерические гностические писания, составленные мудрецами). И Араньяки и Упанишады иносказательно толкуют древнее ведийское наследие: они проповедуют медитацию архаичных ритуалов. Учения Упанишад породили все методы работы с сознанием, что связаны с традицией веданты.

Литература школы уттара-мимансы, или веданты, включает Упанишады (которых более двухсот), Бхагавадгиту (которой присвоен священный статус Упанишад и которая, возможно, относится примерно к 500–600 гг. до н. э.) и Веданта- или Брахма-сутру Бадараяны (около 200 г. н. э.), которая приводит в порядок часто противоречивые учения Упанишад и Бхагавадгиты.

Веданта в своей основе представляет метафизику. Ее подшколы проповедуют ту или иную форму недвойственности (монизма), согласно которой Реальность есть единое, однородное целое. Основополагающая идея ведантского монизма выражена в следующих строках Найшкармья-сиддхи[142] («Постижение бездеятельности», сочинения Сурешвары (в прошлом Мандана Мишры):

Непризнание единственной Самости [всех вещей] есть духовное неведение (авидья). Корень такого неведения есть опыт своего собственного «я». Это семя мира перемен. Разрушение такого [духовного неведения] есть освобождение (мукти) «я». (1.7) Огонь правильного знания (джняна), исходящий из блистательных ведийских речений, сжигает заблуждение [о независимости] «я». Действие не [удаляет неведение], ибо оно несовместимо [с неведением]. (1.80)

Поскольку действие вызывается неведением, оно не избавляется от заблуждения. Правильное знание [единственно может удалить неведение], ибо оно его противоположность, подобно тому, как солнце [противоположно] тьме. (1.35)

Приняв ствол дерева за вора, человек пугается и убегает. Схожим образом тот, кто заблуждается, привносит Я в буддхи [то есть высший ум] и иные [стороны человеческой личности], а затем действует [на основе этого ошибочного представления]. (1.60)

Адвайта-веданта во главу угла поставила раннюю ведийскую обрядность. Это благовестие гносиса: не интеллектуальное или фактическое знание, но освобождающая интуиция запредельной Реальности.

Двумя величайшими последователями веданты были Шанкара (около 788–820 гг. н. э.) [143] и Рамануджа (1017–1127 гг. н. э.). Первый преуспел в создании согласованной философской системы на основе упанишадских учений и в большой степени содействовал сохранению индуизма и вытеснению буддизма из Индии. Рамануджа, с другой стороны, спас традицию адвайта-веданты, когда ей угрожала опасность потерять себя среди сухой схоластики. Его понятие Божественного как олицетворяющего — в противоположность преодолевающему — все качества, пробудило народную веру в более личностное выражение богопочитания внутри индуистской духовности. Оба, и Шанкара и Рамануджа, как и многие другие учителя веданты, были тесно связаны с традицией йоги, о чем говорится в двенадцатой главе.

Санкхья

Традиция санкхьи («исчисление»), которая включает много различных школ, прежде всего занята перечислением и описанием основных категорий бытия. Этот подход в западной философии назвали бы «онтологией», или «наукой о бытии». В своих метафизических представлениях санкхья и йога глубоко родственны и в действительности некогда составляли одну доклассическую традицию.

Но если последователи санкхьи используют различение и отрешение как основные средства спасения, то йогины главным образом опираются на объединенную практику медитации и отрешения. Санкхью часто определяют как теоретический аспект практики йоги, но это неверно. Обе традиции располагают своими собственными теориями и практическими подходами. Ввиду упора, делаемого скорее на различающее знание, нежели на медитацию, санкхья позднее тяготела к интеллектуализму, тогда как йога всегда была подвержена опасности уклониться в сторону одной магической психотехники.

Вслед за ведантой философия санкхьи была одной из наиболее влиятельных систем мысли в лоне индуизма, и Шанкара усматривал в ней своего основного соперника. Санкхья, по преданию, основана мудрецом Капилой, которому приписывается авторство Санкхья-сутры. Хотя учитель с таким именем, похоже, жил в ведийскую эпоху, Санкхья-сутра, вероятно, была составлена, согласно некоторым ученым, не ранее четырнадцатого или пятнадцатого веков н. э.

В ряду шести даршан санкхью относят к школе Ишвары Кришны (Ишваракришна) (около 350 г. н. э.), автора Санкхья-карики. В полную противоположность веданте и школам ранней санкхьи, упомянутых в эпосе Махабхарата, Ишваракришна учил, что Реальность не единична, но множественна. С одной стороны, есть бесчисленные изменчивые и несознательные формы природы (пракрити), а с другой, есть неисчислимые трансцендентные Я (пуруша), являющиеся чистым Сознанием, вездесущим и вечным. При более близком рассмотрении эта множественность кажется нелогичной. Если бесчисленные Я вездесущи, они также должны бесконечно перекрывать друг друга, так что логически их следует рассматривать как тождественные. Данной проблемой постоянно занимались философы, и если недвойственность Шанкары в интеллектуальном плане оказывается более изящной, различающая недвойственность Рамануджи, возможно, лучше всего согласуется и со здравым смыслом, и с интуицией.

Ишваракришна также учил, что природа (пракрити) — это очень сложное или многомерное образование, сотворенное взаимодействием трех первичных сил, активных качеств (гуна). Слово гуна буквально означает «волокно», но имеет широкий спектр смысловых оттенков. В связи с метафизикой йоги и санкхьи данное понятие обозначает несводимые конечные «сущности» космоса. Гуны, которых бывает три вида, можно сказать, сходны с квантами энергии в современной физике. Три гуны именуются саттвой, раджасом и тамасом. Они лежат в основе всех как материальных, так и психоментальных явлений. В Санкхья-карике соответствующие им свойства описываются следующим образом:

Имеющие природу приятного-неприятного-оцепепения, назначение освещения-активизации-ограничения, взаимо-доминирующие, опирающиеся, порождающие, соединяющиеся и сосуществующие (и функционирование во взаимной доминации-опоре-порождении-соединении) — гуны (12). Саттва полагается легкой и освещающей, раджас — побуждающим и подвижным, тапас — тяжелым и обволакивающим. И [их] действие ради [обшей] цели — как у [компонентов] светильника (13)[144].

Гуны суть природа, равно как атомы суть вещество-энергия. Вместе они ответственны за бесчисленное многообразие природных форм на всех уровнях бытия, за исключением трансцендентных Я, которые суть неразличимое Сознание. Немецкий санскритолог Макс Мюллер замечает относительно гун следующее:

Мы можем лучше объяснить их посредством общей идеи о двух противопоставлениях и среднем члене между ними, или как гегелевские тезу, антитезу и синтез, проявляющиеся в природе в виде света, тьмы и сумеречности; в этике посредством благого, дурного и бесстрастного, со многими приложениями и видоизменениями [145].

Согласно Санкхья-карике, гуны находятся в состоянии равновесия в трансцендентном измерении природы, известном как пракрити-прадхана («основание природы»). Первым плодом или эволютой, появляющимся в процессе эволюции от этой трансцендентной первопричины множественности пространственно-временных форм, является махат, означающий буквально «великий», иначе великий принцип. Его отличает яркость и разумность, поэтому он известен также как буддхи («интуиция» или «познавание»), означая высшую мудрость. Но в действительности махат сам по себе совершенно бессознателен (как и все стороны природы) и представляет собой лишь частично очищенную форму вещества-энергии. В своем «свете» разумности он зависит от трансцендентного Само-Сознания.

Помимо махат, или буддхи, появляется аханкара («Я-делатель»), принцип индивидуации, который вводит различие между субъектом и объектом. Эта категория бытия, в свою очередь, вызывает появление низшего ума (манас), пяти органов познания (зрение, обоняние, вкус, осязание и слух) и пяти органов действия (речь [рот], хватание [руки], передвижение [ноги], испражнение [анус] и воспроизведение [половые органы]). Принцип аханкара затем порождает пять тонких субстанций (танматра), лежащих в основе способностей восприятия. Те, в свою очередь, создают пять вещественных физических (перво)элементов — а именно, землю, воду, огонь, воздух и эфир.

Таким образом, классическая санкхья признает двадцать пять категорий материального существования вообще. Помимо триады гун и их производных имеются бесчисленные трансцендентные Я-монады, которые не подвержены воздействию природы.

Весь эволюционный процесс вызывается близостью трансцендентных Я (пуруша) к трансцендентной первопричине природы. Кроме того, сам этот процесс служит освобождению тех Я, которые непостижимым и ошибочным образом отождествляют себя с конкретным телом-умом, но не со своим исконным состоянием чистого Сознания.

Психокосмологическая теория эволюции традиции санкхьи служит не столько объяснению мира, сколько преодолению его. Это практическое руководство для тех, кто жаждет Самопознания и кто сталкивается с различными уровнями или категориями бытия в процессе своей медитативной практики.

Йога

В рамках шести школ индуистской философии йога обозначает сугубо школу Патанджали, автора Йога-сутры. Данная школа, часто именуемая классической йогой, считается родственницей школы санкхья Ишваракришны. Обе являются дуалистическими философиями, которые учат, что трансцендентные Я (пуруша) совершенно отличны от природы (пракрита) и что первые суть вечно неизменные, тогда как последняя всегда подвержена изменению и поэтому не ведет к длительному блаженству. Нет необходимости вдаваться здесь в подробности, поскольку школа Патанджали представлена широко в третьей части книги.

Вайшешика

Школа вайшешики («типизация») занята различиями (вишеша) между вещами. Она учит, что освобождение достигается посредством полного понимания шести первичных категорий бытия (сущего):

1. Субстанция (дравья), которая девятерична: земля, вода, огонь, воздух, эфир, время, пространство, ум (манас) и Я (атман).

2. Качества (гуна), которых двадцать три — наподобие цвета, чувственных восприятий, величины и т. д.

3. Действия (карма).

4. Общее (саманья или джати).

5. Особенное (вишеша).

6. [Внутренняя] присущность (самавая), которая относится к необходимой логической связи между целым и частями, или субстанциями и их качествами, и т. д.

Школа вайшешики основана Канадой [настоящее имя Улука, отсюда другое название школы аулукья], автором Вайшешика-сутры, который жил, возможно, примерно в 500-х или 600-х гг. до н. э. Имя Канада, похоже, является прозвищем, означающим буквально «поедатель зерен». Вероятно, это относится к роду философии, разработанной им, хотя некоторые знатоки санскрита полагают, что само имя увековечило тот факт, что этот могучий аскет питался зернами (капа) злаков. Возможно, верны оба толкования.

Происхождение школы мысли Канады довольно туманно. Некоторые ученые рассматривают ее как ответвление более древней школы мимансы, другие видят в ней продолжение материалистической традиции, а третьи предполагают, что корнями своими она уходит к отколовшейся ветви джайнизма. Своей общей направленностью, как и метафизикой, школа вайшешики близка к системе ньяя, с которой ее традиционно объединяют. Обе эти школы очень близко подходят к тому, что мы на Западе обычно понимаем под философией. Они внесли неоспоримый вклад в сокровищницу индийской мысли, но ни одна из этих школ не сохранила своих ведущих позиций.

Школа вайшешики фактически сошла на нет, а школа ньяи имеет лишь немногих представителей, главным образом в Бенгалии.

Ньяя

Школа мысли ньяя («правило, метод») была создана Акшападой Готамой (иначе Гаутама) (около 500 г. до н. э.), который жил в эпоху великого противостояния ведийской обрядности и таких еретических учений, как буддизм и джайнизм — время, когда критические настроения и споры, как и в Греции, достигли своею небывалого подъема. Он одним из первых сделал попытку сформулировать обоснованные правила для логики и искусства риторики.

Акшапада — прозвище, возможно, указывающее на то, что Готама имел обыкновение смотреть себе под ноги (вероятно, из-за своей задумчивости или чтобы расчищать путь перед собой при ходьбе). Ему приписывается авторство Ньяя-сутры, на которую написано множество комментариев. Самым древним обширным комментарием является труд Ватсьяяны Пакшиласвамина (около 400 г. н. э.), написанный в то время, когда буддизм был достаточно влиятельным в Индии. Другим ценным комментарием служит Нъяя-вартика Бхарадваджи или Уддйотакары с чудесным субкомментарием Вачаспати Мишры, который писал также о йоге. Ньяя вступила в период своего расцвета примерно в 1200-х тт. н. э., который стал началом так называемой навья-ньяи (или «новой ньяи»)[146].

Акшапада Готама исходил из представления, что для ведения праведной жизни и достижения значительных целей мы сначала должны определить, что составляет правильное знание. Верный индийской склонности к классификации он разработал шестнадцать категорий (падартха), считающихся важными для всякого, кто желает познать истину: от средств, с помощью которых можно обрести обоснованное знание (прамана; доел, «мерило»), до природы сомнения (саншая), различия между спором (вада) и просто перебранкой (джалпа). Здесь нет места рассматривать более подробно эти категории. Нас интересует метафизика школы ньяи.

Согласно последователям ньяи (именуемым наяики), существует множество трансцендентных Субъектов, или Самостей (атман). Каждая бесконечная Самость — это конечный проводник, стоящий за человеческим умом, и каждая Самость^- наслаждается и мучается плодами своих действий в ограниченном мире. Бог считается особым атманом, как в классической йоге, и единственно он сознателен. Несмотря на то что человеческие Самости все считаются несознательными, как и в школе мимансы, философы ньяя выдвигают стремление к освобождению (апаварга) как благороднейшую цель в жизни. Конечно, их противники не замедлили подчеркнуть нежелательность освобождения, которое привело бы к окаменелому, бесчувственному с) шествованию. Насколько малоубедительной казалась самим приверженцам ньяи их метафизика, явствует из того, что они искали духовного прибежища в религиозных учениях шиваизма.

Есть несколько точек соприкосновения между ньяей и йогой. Йога упоминается в Ньяя-сутре (пава 4) как то условие, при котором ум входит в сношение единственно с Самостью, следствием ^иего является умственная уравновешенность и нечувствительность к телесной боли. Обсуждая различные виды восприятия, Ватсьяяна Пакшиласвамин замечает, что йогины способны воспринимать удаленные и даже грядущие события — умение, которое можно развить, постоянно упражняясь в медитативной концентрации. Освобождение именуется апаваргой, и это понятие также встречается в Лого-сутре (2.18), где оно противопоставляется идее мирового опыта (бхога).

Еще одна любопытная параллель в том, что и ньяя и классическая йога поддерживают учение о спхоте. Это понятие обозначает извечную связь слова с его звуком. Смысл здесь таков, что, например, буквы й, о, г и а или даже все слово йога не могут объяснить знание, что мы имеем о предмете, именуемом йога. Помимо этих букв или звуков существует извечное понятие, сущность предмета. Услышав последовательность звуков, эта извечная сущность «прорывается» (спхота) или раскрывает себя спонтанно в нашем уме, приводя к постижению обозначенного таким образом предмета.

Последнее связующее звено — то, что приверженец ньяи известен также как йауга, то есть «тот, кто имеет дело с йогой». Неясно, что скрывается за этим обозначением.

Деление индуистской философии на шесть школ в некотором смысле искусственно. Существует множество других школ — особенно связанных с некоторыми секстантскими движениями — которые в то или иное время играли заметную роль в развитии индийской мысли. Мы встретимся с некоторыми из них в дальнейших главах. Что следует не упускать из виду, так это то, что йога повлияла на большинство из этих подходов и традиций, хотя скорее как обширный свод идей, верований и практик, нежели философская система (даршана), изложенная Патанджали.

V. ЙОГА, АЮРВЕДА И МЕДИЦИНА СИДДХОВ

Аюр-веда («Наука жизни») — обычно пишется одним словом Аюрведа — название исконной индийской системы медицины. Аюрведа по существу природная, то есть натуропатическая, медицина, делающая упор на предупреждение болезни, но также располагающая обширным лечебным арсеналом. Она практикуется в Индии наряду с современной медициной и пропагандируется как образ жизни для тех, кто желает наслаждаться крепким здоровьем и долголетием. Хотя Аюрведу нельзя рассматривать как философскую традицию, она основывается на индуистской метафизике. Традиционно Аюрведу считают дополнением к Атхарваведе. В этом священном тексте мы находим самые ранние рассуждения об анатомии и лечебной и профилактической медицине. Ввиду ее культурной значимости, Аюрведу иногда рассматривают как пятую часть, или «собрание», ведийского наследия.

Аюрведический корпус знаний, согласно преданию, вначале содержал до ста тысяч строк, собранных в книгу с более чем тысячью главами. Хотя медицина, несомненно, практиковалась в раннюю ведийскую эпоху, ни один труд подобного объема не дошел до наших дней. Самыми ранними обширными медицинскими трудами энциклопедического плана являются Сушрута-самхита и Чарака-самхита. Древнейшие части первого труда относятся к добудцийскому времени, но в своей современной форме он был завершен лишь в первые века нашей эры. Сушрута упоминается в Махабхарате (1.4.55) как внук царя Гадхи и сын мудреца Вишвамитры, который в обновленной хронологии, что приводится в данной книге, занимает место приблизительно за шестьдесят два поколения до войны Бхаратов, то есть около 3000 г. до н. э. Имя Сушрута буквально означает «Хорошо услышанное», говоря о том, что тот был способен воспринимать и постигать переданное знание. Насколько оригинальным может быть медицинское знание, изложенное в обширной Сушрута-самхите, остается только гадать. Однако мы знаем из гимнов Ригведы и Атхарваведы, что в ведийскую эпоху были умелые врачеватели.

Второе собрание по медицине, которое также часто переделывалось, свой нынешний вид, вероятно, приобрело около 800 г. н. э. Однако предполагаемый автор, Чарака, жил, похоже, на много веков раньше, поскольку по преданию он был придворным лекарем царя Канишки (78-120 гг. н. э.). Имя Чараки напоминает нам, что древние врачи — хотя, возможно, не сам знаменитый Чарака — обыкновенно странствовали (чара), предлагая свои знахарские услуги.

Подобно классической йоге, состоящей из восьми «звеньев», аюрведическая система медицины — согласно Сушрута-самхите (1.1.5–9) — разделена на восемь частей: (1) хирургия (шалья); (2) лечение болезней шеи и головы (шалакья); (3) лечение физических болезней туловища, рук и ног, то есть общая терапия (кайя-чикитса); (4) лечение детских болезней, педиатрия (каумара-бхритья)\ (5) приемы противодействия вредным оккультным влияниям, то есть экзорцистика, лечение одержимых (бхута-видья); (6) учение о противоядиях (агада-тантра); (7) приемы омоложения тела, известные как расаяна, то есть фармакопея; и (8) средства укрепления потенции (ваджикарана).

Внешнее сходство между Аюрведой и восьмизвенной йогой Патанджали, отмечаемое индуистскими источниками, чисто случайное, хотя некоторые традиционные источники обращали внимание на эту параллель. Однако есть ряд важных понятий и методов, общих для Аюрведы и йоги. Самое примечательное то, что авторы и редакторы упомянутых выше исходных медицинских трудов прибегали к философии традиции йоги и санкхьи. Поэтому, с одной стороны, Сушумна-самхита представлялась пересмотренной в свете дуалистической системы мысли Ишваракришны — как изложено в его Санкхья-карике. С другой стороны, Чарака-самхита содержит отголоски метафизики эпической санкхья-йоги. Здесь необходимо также упомянуть о том, что некоторые древние санскритские комментаторы полагали, что тот же Патанджали, что написал Йога-сутру, также сочинил знаменитый трактат по грамматике и еще один — но медицине.

И Аюрведа, и йога упирают на взаимовлияющее единство тела и ума. Физические недуги могут губительно сказаться на уме, а умственная неуравновешенность способна привести ко всевозможным болезням. Представление Аюрведы о здоровой жизни предполагает, что она должна быть одновременно счастливой (сукха) и нравственно добродетельной (хита). Счастливая жизнь, по определению Аюрведы, физически и умственно здорова и бодра, а также нравственна и даже мудра. Тесная связь между нравственным поведением и счастьем также подчеркивается в йогической литературе.

Знатоки Аюрведы советуют пестовать спокойствие, самопознание и благоразумие. Сегодня мы могли бы сказать, что индийские врачеватели внедрили самоактуализацию (в понимании Абрахама Маслоу [147]) в свою теорию и практику. Мы вполне разделяем мнение, что подобная жизнь создала бы здоровую основу для постижения духовной значимости Самопознания (атма-джняна). В своей книге Аюрведа и разум Дэвид Фроли (Frawley) осмеливается сказать, что:

Аюрведа — это отрасль йогической

науки о целительстве. Йога — это духовный аспект Аюрведы. Аюрведа -

это лечебный раздел йоги [148].

Аюрведу и йогу объединяет теория различных жизненных токов (вайю) в теле человека, которая упоминается еще во времена Атхарваведы. Медицинские знатоки обычно насчитывают тринадцать каналов (пади), по которым или вдоль которых, как полагают, движутся различные виды жизненной силы (прана), тогда как в трудах хатха-йоги обычно упоминаются четырнадцать основных путей. Часто различают данные каналы и более крупные проводники (именуемые дхамани), несущие в себе жидкость наподобие крови и т. п. Аюрведическая модель такой сети каналов совершенно не совпадает с тантрической схемой, которая больше относится к тонкому телу.

В хатха-йоге считается важным начать практику управления дыханием в нужное время года. Медицинская основа для этого дается Аюрведой, согласно которой телесные соки (доша) подвержены влияниям в соответствии с временами года. Представление о домах также содержится в ряде трудов по йоге, таких, как Йога-бхашья (1.30) пятого века, где болезнь определяется как «нарушение равновесия составляющих (дхату), [телесных] секреций (раса) или внутренних органов». В своем словнике девятого века на данный текст Вачаспати Мишра разъясняет, что эти составляющие суть воздух (вата), желчь (питта) и слизь (капха), иными словами, доши. Это медицинская терминология.

На доши часто ссылаются в литературе по хатха-йоге, которая занимается оптимальным функционированием тела человека. Здоровье рассматривается как правильно достигнутое равновесие между телесными составляющими [149]. Они наличествуют во всем теле, но в разной концентрации в различных местах. То есть вата преобладает в нервной системе, сердце, толстой кишке, легких, мочевом пузыре и почечной лоханке; питта доминирует в печени, желчи, тонкой кишке, железах внутренней секреции, крови и поте; капха преобладает в суставах, во рту, голове и шее, желудке, лимфе и жировой ткани. Вата склонна накапливаться в области ниже пупка, капха — выше диафрагмы, а питта — между диафрагмой и пупком.

Дополнительно к трем дошам Аюрведа также различает семь типов ткани (дхату) и три нечистые субстанции (мала). Дхату включают кровяную плазму (рас(а)), кровь (ракта), плоть (маиса), жир (меда (с)), кости (астхи), костный мозг (маджджа(и)) и сперму (шукра). Малы, или выделения, суть фекалии (пуриша), моча (мутра) и испарина (сведа, букв.: «пот»). Эти телесные составляющие также порой упоминаются в йогической литературе.

Аюрведа и йога придерживаются сходных взглядов и относительно уязвимых или чувствительных областей (марман), которые упоминаются уже в Ригведе (6.75.18). Согласно Аюрведе имеется 107 марманов — жизненно важные соединения между плотью и мышцами, костями, суставами и сухожилиями или между жилами. Сильный удар по некоторым из этих марманов может вызвать смерть, что является частью тайного знания китайского и японского боевого искусства. Практика калариппаятту боевых искусств Северной Индии различает от 160 до 220 таких уязвимых точек на теле человека. Данная система рассматривает тело как состоящее из трех пластов, а именно, жидкого тела (включая ткани и продукты выделения); твердого тела из мышц, костей и марманов; и тонкого тела, состоящего из каналов и мест скопления жизненной энергии. Повреждение мармана прерывает течение стихии ветра, тем самым вызывая тяжелые физические нарушения, которые могут повлечь за собой смерть. Иногда резкий шлепок в поврежденное место, произведенный немедленно, может восстановить течение жизненной силы и тем самым избежать самого худшего. Марманы зависят от тока праны, и без пра-ны марманов не бывает. Течение жизненной силы через эти чувствительные точки управляется луной. Схожее учение присутствует в древней индуистской сексологии, которая советует возбуждать некоторые чувствительные области на женском теле только в особые лунные дни [150].

Некоторые йогические тексты, наподобие Шандичья-унанишады, (1.8.1 и далее) ведут разговор о восемнадцати марманах, а согласно Кшурика-упанишаде (14) йогин должен отсекать эти жизненно важные точки посредством «острого лезвия ума». Иными словами, здесь марманы, похоже, понимаются как заторы на пути движения жизненной силы, которые удаляются с помощью сосредоточения внимания и управления дыханием.

Важным понятием, принимаемым Аюрведой и йогой, является представление об оджасе, или жизненной энергии, который упоминается уже в Атхарваведе (2.17.1). Обе системы стремятся увеличить оджас (то есть «нижний» предел) различными средствами. В йоге чаще всего для усиления жизненной энергии рекомендуется половое воздержание. Оджас со временем уменьшается и ослабевает вследствие голодания, скудного питания, переутомления, раздражения и беспокойства — всех физических и умственных обстоятельств, что отравляют радость бытия. Противоположные им условия оджас производят и тем самым обеспечивают крепкое здоровье. Когда оджаса недостает длительное время, это вызывает перерождение тканей и преждевременное старение.

Оджас присутствует во всем теле, но особенно — в сердце, которое также является физическим вместилищем сознания. Чакрапани в своем комментарии на Чарака-самхиту напоминает, что пока в теле содержится половина «низшего оджаса», в сердце хранится всего лишь восемь капель «высшего оджаса». Самая малая убыль этой драгоценной жизненной энергии, как полагают, вызывает смерть, и ее нельзя пополнить.

Далее, хатха-йога и Аюрведа имеют некоторые общие методы очищения, особенно практику самовызываемой рвоты (вамана) и физической очистки (дхаути). Эти приемы среди прочего оказывают оздоровительное действие на обмен веществ в организме. Кроме того, Аюрведе известно тринадцать видов внутреннего тепла (огни), из которых знатоки хатха-йоги часто упоминают пищеварительное тепло (джагпхара-агни).

Физическое здоровье (арогья) определенно является одним из требований и промежуточных целей хатха-йога. Даже Патанджали в своей Йога-сутре (3.46) упоминает о «твердости алмаза» у тела как об одной из сторон телесного совершенства (кая-сампад). В другом суждении (2.43) Патанджали говорит о совершенстве тела и органов чувств «вследствие устранения нечистоты благодаря подвижничеству». Кроме того, он говорит (2.38), что «при утверждении в воздержании [происходит] обретение энергии (вирья)». В суждении 1.30 Патанджали снова перечисляет болезнь (вьядхи) как одно из отвлечений (викшепа) сознания, что препятствует продвижению в йоге.

Шива-свародая, йогическое сочинение, которому несколько столетий, выдвигает управление дыханием как основное средство обретения или поддержания здоровья и получения оккультного знания и магических способностей, а также мудрости и даже освобождения. В одном стихе (314) утверждается, что способ свародая — от слов свара («звук [дыхания]») и удая («подъем») — является наукой, проповедуемой сиддха-йогинами.

В Сат-карма-санграхе («Свод правильных деяний»), йогическом произведении, приписываемом Чидгханананде, ученику Гаганананды из секты натхов, представлен целый ряд очистительных практик. Они направлены на предотвращение или излечение всех видов заболеваний, вызванных просто несчастьем или небрежностью в соблюдении предписанных правил питания и иных правил наподобие тех, что связаны с выбором нужного времени и места. Чидгханананда советует йогину для самолечения сперва прибегнуть к позам (асана) и оккультным снадобьям. Если они не помогут, тогда ему следует обратиться к приемам, изложенным в тексте.

Связь между йогой и Аюрведой вполне признается в произведении шестнадцатого века Аюрведа-сутра, написанном Йогананданатхом, где автор особо использует Йога-сутру Патанджали, а также предлагает диету и голодание как действенные средства для поддержания здоровья. Еда рассматривается с позиции относительного преобладания в ней трех гун. Гуны — саттва, раджас и тамас — также входят в медицинскую теорию Аюрведы. Рассогласованность в телесных составляющих или соках подразумевает рассогласованность в гунах, и наоборот. Всякое конечное существование каким-то образом является следствием разбалансированности гун; только на трансцендентном уровне природы (пракрити-прадхана) они находятся в полном равновесии. Иногда три сока (доша) рассматриваются как соматические нарушения, а три гуны как умственные изъяны. Они соотносятся следующим образом: ветер — саттва; желчь — раджас; слизь — тамас.

Одна из практик Аюрведы, которая близко соприкасается с идеалом хатха-йоги по созданию долговечного, если не бессмертного, тела — это кая-калыш. Она представляет собой трудный ритуал омоложения, требующий длительного затворничества в темноте, строгого ограничения в питании и тайных снадобий. Современный святой Тапасвиджи Махарадж, по сообщениям, проходил это лечение неоднократно, каждый раз являясь из своего одинокого заточения в темной хижине полностью омолодившимся.

Тесная связь между Аюрведой, йогой и алхимией (расаяна, от слов раса «сущность» или «ртуть» и аяна «путь») особенно заметна в средневековой традиции сиддхов Северной Индии. Приверженцы этой важной традиции искали телесное бессмертие посредством изощренной психофизиологической техники, известной как кая-садхана, или «пестование тела». Из нее выросли различные школы хатха-йоги, которые, в некотором плане, можно рассматривать чуть ли не как профилактический раздел индуистской медицины. Любопытно, что одна книга по медицине — некоего Вринды — носит название Сиддха-йога. Другой медицинский трактат, приписываемый Нагарджуне, именуется Йога-шатака («Сто [строк] о йоге»).

В Южной Индии была создана вторая независимая медицинская система, которая равноценна Аюрведе. Данная система связана с традицией сиддхов в тамилоязычных областях. Даже в большей степени, чем Аюрведу, ее отличает тесная связь с алхимией и использование большого числа снадобий из растений и химических веществ. Ее тремя основными диагностическими и лечебными средствами являются астрология, мантры и лекарства, известные на тамильском языке соответственно как мани, мантирам и марунту. Она также использует позы (асана) и управление дыханием.

Эта соперничающая система медицины, которая едва изучена, была основана легендарным мудрецом Агаттияром (санскр. Агастья), которому приписывают более двухсот трудов. Он является первым из восемнадцати сиддхов, иначе полностью осуществившихся адептов, почитаемым на юге Индийского полуострова. Был некий древний провидец по имени Агастья, который сочинил несколько гимнов Ригведы, и это древнее писание (1.179) даже сохранило разговор между ним и его женой JIoпамудрой. Его представляют человеком небольшого роста и в иконографии обычно изображают как карлика. Его имя с древних времен связывают с Южной Индией, где он окружен столь же высоким почтением, каким пользуется на севере Матсьендранатх.

Терайяр, который традиционно считается учеником Агастьи, но, вероятно, жил не раньше пятнадцатого века н. э., был подвижником и прославленным лекарем. Из ею многочисленных трудов сохранилось лишь два: Чикаманивенпа и Натиккотту (о пульсовой диагностике). Также дошел до нас отрывок из Ноянукавити (о гигиене). Последнее произведение содержит следующие строки:

Мы будем есть лишь дважды, но не

три раза в день;

Мы будем спать только ночью, не днем:

Мы будем вступать в половую связь лишь раз в месяц;

Мы будем пить воду только

за трапезой, даже если будем испытывать жажду; Мы не будем питаться луковичными корнями других растений, кроме каранаи; Мы не будем есть незрелых фруктов,

кроме нежного банана; Мы немного прогуляемся после

дружеской трапезы; Как тогда совладает с нами смерть?

Раз в шесть месяцев мы принимаем

рвотное;

Раз в четыре месяца мы принимаем

слабительное; Раз в полтора месяца мы принимаем

начиям [151];

Мы бреем голову дважды

в две недели;

Раз в каждые четыре дня

мы умащиваем себя маслом и купаемся; Мы каждый третий день делаем

примочки для глаз; Мы никогда не вдыхаем аромат духов либо цветов посреди ночи; Как тогда совладает с нами смерть? [152]

Из вышеприведенных строк видно, что сиддхи Южной Индии, подобно их северным собратьям, были очень заинтересованы в долголетии, и даже домогались бессмертия в измененном теле. Подробнее об их учениях будет поведано в семнадцатой и восемнадцатой главах.

VI. ЙОГА И ИНДУИСТСКАЯ РЕЛИГИЯ

Йога — не религия в обычном смысле, но скорее духовность, эзо теризм или мистицизм. Однако, если мы взглянем на индуизм, буддизм, джайнизм или сикхизм, то йога, как правило, глубоко связана и с космологией, и с религиозными верованиями, и с практиками этих разных традиций. Для многих западных практиков йоги, — которые как не осведомлены о данных традициях, так и, возможно, недостаточно хорошо знают свое собственное религиозное наследие, будь то христианство или иудаизм, — сказанное выше оказывается большой неожиданностью. В частности, они поражаются многочисленностью индуистского, буддийского и джайнского пантеона и удивляются тому, как те связаны с действительной практикой йоги и с учением недвойственности (адвайта), свойственном большинству видов йоги. Этих последователей с их приверженностью к единобожию может обеспокоить то, что они поддались многобожию, которое считается грехом в иудео-христианской традиции. Поскольку упор в настоящей книге делается на индуистскую ногу, я предлагаю ознакомиться с главными божествами индуизма, которые то и дело возникают в литературе по йоге на санскрите и на местных диалектах. Джайны, в общем, сохранили поклонение тем же самым богам, а многие индуистские божества вошли в обширный буддийский пантеон.

Различные божества стали предметами поклонения как воплощение или олицетворение конечной Реальности, и в глазах своих приверженцев каждое из них является Верховным божеством. Поклоняющиеся богу Шиве, например, рассматривают Шиву как нечто запредельное, лишенное формы и качеств (ниргуна), но в целях почитания наделяют это аморфное Существо некоторыми антропоморфными чертами или свойствами (гуна) — наподобие великодушия, красоты, могущества и милосердия. Все остальные божества рассматриваются просто как высшие существа, пребывающие в различных небесных мирах (пока). На христианском языке это архангелы или ангелы. Для общины почитателей Вишну положение обратное. У них уже Вишну предстает верховным божеством, тогда как другие боги — включая Шиву — простые дэвы, «сияющие», занимающие положение, равное ангельским созданиям в иудео-христианской и мусульманской традициях.

Издавна божества рассматривались с трех точек зрения: их вещественной (адхибхаутика), психологической (адхьятмика) и духовной (адхидайвика) значимости. Например, ведийский бог Агни означал реальный жертвенный огонь, внутренний огонь жертвователя (связанный со змеиной силой, иначе кундалини-шакти), и божественный огонь, или запредельный Свет. Всякий раз, рассматривая то или иное божество, мы должны помнить обо всех трех присущих ему аспектах. До сих пор большинство ученых сосредотачивались лишь на первом аспекте, что заставляло их рассматривать (а порой отвергать) ведийскую духовность просто как «натуралистическую». При более пристальном изучении, однако, мы понимаем, что ведийские провидцы и мудрецы были сведущи в символизме и виртуозно владели языком иносказаний. Как раз наше понимание, а не их символическая речь, оказывается неудовлетворительным.

С ведийских времен индийские «богословы» говорили о тридцати трех божествах, хотя в действительности их было значительно больше, чем упоминается в писаниях. Следующее краткое обсуждение касается только нескольких божеств, которые особо связаны с йогой.

Начнем с Шивы («благостный»), который упоминается уже в Ригведе (1.114; 2.33): он предстает средоточием шиваизма, то есть шиваитской традиции богопочитания и богословия. Он преимущественно является божеством йогинов и часто изображается как йогин с длинными спутанными волосами, телом, умащенным пеплом, и ожерельем из черепов — все это знаки его полного отрешения. В его волосах лежит полумесяц — символ мистического видения и знания. Его три глаза символизируют солнце, луну и огонь, и открывают ему все в прошлом, настоящем и будущем. Центральный, или «третий», глаз, размещенный во лбу, связан с космическим огнем, и один лишь взгляд этого ока может испепелить всю вселенную. Змея, свернувшаяся вокруг его шеи, олицетворяет таинственную духовную энергию кундалини.

Река Ганг (Ганга), ниспадающая с макушки Шивы, является символом вечного очищения, того механизма, что лежит в основе его дара духовного освобождения, изливаемого на приверженцев. Тигриная шкура, на которой он восседает, представляет силу (шакти), и четыре руки служат выражением его полного владения четырьмя главными сторонами света. Его трезубец символизирует три первичных качества (гуна) природы, а именно, тамас, раджас и саттва. Животным, обычно ассоциируемым с ним (санскр. вахана, ездовое животное бога), предстает бык по имени Нандин («счастливый»), символ половой энергии, которой Шива полностью овладел. Часто представляемый на изображениях Шивы лев олицетворяет ненасытность, которую он также усмирил.

Шива с самого начала был тесно связан с Рудрой («ревущий»), божеством, которое соотносили со стихией воздуха и ее проявлениями (то есть ветром, бурей, громом и молнией, но также и с жизненной энергией, и дыханием, и т. д.). Рудра, однако, еще и великий целитель, и та же самая функция отражена в имени Шивы. В позднем индуизме Шива становится разрушительным началом знаменитой триады (три-мурти), где два остальных начала олицетворяют Вишну (сохранение) и Брахма (сотворение). В данном облике Шиву часто именуют Хара («избавитель»). Его обычно изображают пребывающим на горе Кайласа со своей божественной супругой Парвати («та, что живет на горе»). Во многих Тантрах он выступает как первый наставник эзотерического знания. Как конечную Реальность шиваиты почитают его в виде Махешвары («великий владыка», от слов маха «великий» и ишвара «владыка»). Как дающего радость или печаль его именуют Шанкара. а как обиталище наслаждения он носит имя Шамбху. Другие его имена Пашупати («владыка животных»), Ишана («правитель») и, не в последнюю очередь. Махадэва («великий Бог»).

Другим символом, обычно связываемым с Шивой и имеющим много ассоциаций, является лингам. Это слово часто переводится как «фаллос», но буквально означает «знак» и выражает порождающее начало само по себе. Лингам является созидательной основой космического бытия (пракрити), которая нераздельна и причинна. Его противоположным полюсом предстает женское начало йони («утроба», «источник»). Вместе оба этих начала ткут основу пространства-времени. Некоторые шиваиты особенно лингаяты — носят шиш-лингам в качестве амулета, а что касается тантризма, то каменные либо металлические изображения лингама, вложенные в йони в виде чаши, напоминают тантрикам о двуполюсной природе явленного бытия: мир — это игра Шивы и Парвати (Шакти), иначе Сознания и Энергии.

Вишну («проникающий [во все]») — объект поклонения вишнуитов. Вишнуизм своими корнями ухолит в ведийские времена, так как Вишну упоминается уже в Ригведе (например. 1.23; 154; 8.12; 29). Другими наиболее значительными его именами служат Хари («избавитель»), Нараяна («обиталище людей») и Васудэва («Бог всех вещей»), В промежутках между очередным творением мира мифология рисует Вишну возлежащим в бестелесном, безобразном состоянии на космическом змее Шеша (или Ананта), что плавает в безбрежном океане непроявленного бытия.

Вишну, подобно Шиве, часто изображают четвероруким, что означает его вездесущность и всесилие. Его атрибутами являются раковина (символ творения), диск (представляющий всеобщий разум), лотос (представляющий вселенную), лук и стрелы (символизирующие чувство эго и остальные чувства), палица (обозначающая жизненную силу), прядь золотых волос с левой стороны на его груди (символизирующая сущность природы), колесница (представляющая ум как начало действия), и его черный или темно-голубой цвет кожи (говорящий о бесконечности эфира/пространства, первой из пяти стихий).

С тем чтобы восстановит ь нравственный порядок на Земле, Вишну, по преданию, несколько раз перевоплощался. Его десять воплощений (аватара, «нисхождение») таковы:

1. Матсья («рыба»), воплощение, осуществленное ради особой цели спасения Ману Сатьявраты — прародителя человеческого рода, когда случился потоп в начале нынешней мировой эпохи.

2. Курма («черепаха»), бесконечность Вишну, принявшая конечный вид ради спасения сокровищ, утерянных во время потопа, особенно эликсира жизни. И божества (дэва или сура), и демоны (асура) участвовали в пахтаньи мировою океана посредством космического змея (Ананта) в качестве веревки и космической горы Мандара в качестве мутовки. Курма служила рычагом для мутовки. Посредством пахтанья были спасены все утраченные богатства, и тем самым восстановлен всеобщий порядок.

3. Вараха («вепрь») был порожден с целью уничтожить демона Хираньякшу («золотоглазый»), который затопил всю Землю.

4. Нара-симха («человек-лев»), явленный для уничтожения злого властелина Хираньякашипу («имеющий золотую одежду»), который безуспешно пытался умертвить своего сына Прах-ладу, ревностного почитателя Вишну. Благодаря милости бога Брахмы Хираньякашипу нельзя было убить ни днем ни ночью, ни богу ни человеку, ни животному, и ни внутри ни снаружи стен его дворца. Поэтому Нарасимха появился в сумерки в образе человека с головой льва и внутри колонны. Он умертвил царя, копями растерзав его плоть.

5. Вамана («карлик»), воплощенный с той целью, чтобы уничтожить демона Бали, который сверг богов и завладел вселенной. Он попросил у Бати столько земли, сколько отмерят три его шага. Удивленный такой просьбой, владыка демонов согласился удовлетворить его желание. Вамана сделал два шага и покрыл все сотворенное, а третьим шагом установил свою стопу на голову Бали, ввергнув того в преисподнюю. Поскольку Бали был не совсем лишен добродетели, Вамана даровал тому власть в нижних мирах. Три шага Вишну уже упоминаются в Ригведе (например, 1.23.17–18, 20).

6. Парашу-рама («Рама с топором») являл собой воинственное воплощение. Он истреблял сословие воинов двадцать один раз, что говорит об ожесточенной борьбе между кшатриями и брахманами в раннюю ведийскую эпоху.

7. Рама («темный» или «прекрасный»), именуемый также Рамачандра, был мудрым и справедливым правителем Айодхьи и младшим современником Парашу-рамы. Его жизнеописание дано в эпосе Рамаяна. Его женой была Сита («борозда»), которую часто отождествляют с

богиней Лакшми («добрый знак») и которая олицетворяет супружескую верность, любовь и преданность. Она была похищена повелителем демонов Раваной, чье царство, возможно, находилось в Шри-Ланке (бывшем Цейлоне), и спасена царем обезьян, полубогом Хануманом, который олицетворяет добродетель преданного служения.

8. Кришна («избавитель») был богочеловеком, чье учение запечатлено в Бхагавадгите и многих других разделах эпоса Махабхарата. Смерть Кришны ознаменовала собой начало кали-юги — эпохи, которая сейчас находится в самом разгаре и будет длиться еще многие тысячи лет.

9. Будда («пробужденный») был явлен для того, чтобы соблазнять злодеев и демонов. Некоторые знатоки сомневаются, относится ли он к Гаутаме Будде, но вряд ли у кого-то есть сомнения, что именно таково было намерение брахманов, которые создали учение о десяти воплощениях.

10. Калки («белый конь») являет собой аватару грядущего. Он описывается в Пуринах сидящим на белом коне со сверкающим мечом в руках. Его задачей будет разрушение нынешнего мира (юга) и рождение последующего золотого века, или века истины (сатья-юга).

Бог Брахма индуистской триады является самым отвлеченным образом и поэтому не захватывал воображение брахманов. Он предстает просто как Творец мира. Его следует четко отличать от брахмана, который есть недвойственная трансцендентная Реальность. Тех, кто не принадлежит к большим религиозным сообществам наподобие шиваизма или вишнуизма, часто представляют как смартов, иначе приверженцев Смрити (литературы, не относящейся к откровению).

Тесно связан с Шивой Ганеша («владыка духов»), божество с головой слона, которого называют по-разному, в том числе Ганапати (с прежним значением) и Винаяка («предводитель») [153]. В 1995 г. Ганеша попал в заголовки Нью-Йорк Таймс и других представительных изданий всего мира по причине того, что окрестили «молочным чудом» (кшира-чаматкара). Двадцать первого сентября того года некоему рядовому индусу в Нью-Дели приснилось, что Ганеша просит молока. Утром он немедленно отправился в ближайший храм и с позволения священника протянул ложку молока статуе Ганеши. К его и священника удивлению молоко исчезло. В течение нескольких часов эта новость прошла по всей стране и десятки миллионов благочестивых индусов устремились в храмы. Вероятно, бесчисленное множество других людей — включая пораженных скептиков — увидели повторение чуда во многих священных местах и даже не столь священных (вроде изображений Ганеши на приборном щитке автомобиля). Через двадцать четыре часа это чудо так же внезапно прекратилось, как и началось.

Что бы мы ни думали об этом событии, оно дает нам возмож ность поразмышлять о символике приношения молока. В древние ведийские времена молоко часто смешивали с легендарной сомой, прежде чем его возольют на священный огонь, дабы склонить богов к милосердию, или же его пил совершающий подношение жрец, чтобы облегчить свое общение с богами. В последующие времена приношение сомы понималось и совершалось чисто метафорически. Сома превратилась в напиток бессмертия, производимый внутри самого человеческого тела посредством напряженного сосредоточения внимания. Молоко как продукт священной коровы полно символических ассоциаций. Ганеша особенно связан с символикой жизненной силы (прана) и змеиной энергии (кундалини), которая, полностью поднявшись в психодуховный центр, что над макушкой головы, заставляет божественную жидкость орошать тело йогина.

Из многочисленных женских божеств нам следует выделить одно — Дургу («труднодоступная»), которая воплощает собой космическую энергию разрушения, особенно избавление от эго (аханкара), препятствующего духовному росту и окончательному освобождению. Она является кормящей матерью только для тех, кто ступал на стезю самопреодоления; все другие видят ее гневное обличье.

Кали («темная»), олицетворение гневной ипостаси Дурги, входит в число десяти главных богинь, известных как «Великие Ведуньи» (маха-видья). Остальные — это Тара, Трипура-Сундари, Бхува-нешвари, Чхиннамаста, Бхайрави, Дхумавати, Багаламукхи, Матанги и Камала. Из них Чхиннамаста («та, что с отсеченной головой») имеет особое значение для йоги. Эта свирепая Богиня обычно изображается обнаженной с ожерельем из черепов вокруг обрубка шеи, из которой бьют две струи крови. Она держит свою отрубленную голову в левой руке. Различные мифы пытаются объяснить ее необычный вид, но все сходятся на том, что богиня отрубила себе голову, чтобы накормить своих спутниц, Дакини и Варнини, или Джаю и Виджаю. В йогическом истолковании эта изначальная жертва божественной Матери символизирует правый и левый каналы — ида и пингала, которыми необходимо пожертвовать с тем, чтобы вызвать свободное течение психодуховной энергии по срединному каналу (су- шумна-нади). Голову — символ ума — следует отсечь, то есть превозмочь ради свершения освобож дения. Эта йогическая символика заключается в другом имени богини, Сушумнасвара-бхасини, означающем («Та, что излучает звук центрального канала»).

Благостное обличье Конечного в его женском образе подчеркивается в богине Лакшми, чье имя производится от слова лакшман («знак») и означает «добрый знак» или «Удача». Южноиндийская богиня Лалита Трипура-Сундари («восхитительная красота троеградья») выражает ту же самую сторону Божественного. Ее более живописуют благожелательной (саумья) и прекрасной (саундарья), нежели устрашающей (угра) и ужасающей (гхора). Тем не менее, поскольку

Лакшми и Лалита воспринимаются как конечная Реальность, они также неизбежно содержат в себе и разрушительную сторону. С нашей ограниченной, человеческой точки зрения Божественное предстает либо чисто положительным, либо исключительно отрицательным, но оно превосходит все подобные категории. Наиболее значительным индуистским трудом, воспевающим Божественное в его женском обличии, является обширная Дэви-Бхагавата, шактский аналог вишнуитской Бхагавата-пураны, которую относят к периоду между седьмым и двенадцатым веками [154]. Здесь великая богиня предстает как-извечная сущность вселенной.