Энола Холмс и маркиз в мышеловке

Глава четырнадцатая

Совершенно выдохшиеся, мы забежали в сумрачное, грязное, захламленное помещение. Там было душно и жарко как в печке. На одной из стен висели длинные плащи и накидки, и мы поспешили скрыться за их темными силуэтами. Я наблюдала за входной дверью, дрожа и сжимая кулаки, гадая, возымела ли эффект моя взятка.

— Спрячься под стол! — прошептал Тьюки.

Я помотала головой. Из окна мне было видно, как собравшийся народ расходится, а круглолицый головорез и его худощавый напарник носятся по улице и злобно оглядываются по сторонам. Здоровяк схватил за ворот проходящего мимо парня так, что у того чуть не оторвались ноги от земли, и заорал ему прямо в лицо. Бедняга показал пальцем в нашем направлении.

А куда ушла миссис Калхейн, я не знала.

Вдруг она снова появилась и встала спиной ко входу. Теперь хозяйка лавки походила на черепаху с панцирем в клеточку и в фартуке с лентами, завязанными на кривоватый бантик.

Наш луноликий враг и его подельник подошли к миссис Калхейн и нависли над ней. Даже Писклявый, хоть и горбился, был выше ее ростом. И взгляды у них были такие яростные, что я бы на месте хозяйки не выдержала напора.

Однако приземистая карга и с места не сдвинулась, затыкая собой проход, как пробка бочку. Она покачала головой и махнула куда-то вдаль.

Мне на секунду показалось, что залитый солнцем дверной проем — это великолепный нимб над ее головой.

Злодеи развернулись и убежали прочь.

Вцепившись в чей-то старый плащ, чтобы не упасть, я съехала вниз по стене и вздохнула с облегчением.

Тьюки сложился пополам словно угорь и осел на пол.

Миссис Калхейн не стала сразу заходить в лавку и еще немного постояла перед дверью, что было очень разумно с ее стороны. К тому времени как она вернулась, я успела отдышаться, нашла в служебном помещении кран с водой, намочила прямоугольный отрезок выцветшей фланелевой ткани красного цвета и приложила к лицу Тьюки. Когда он приподнялся с пола и сел прямо, я занялась его измученными ступнями. Вытерла тряпкой кровь и грязь, стараясь не давить слишком сильно, чтобы не потревожить ранки и мозоли. Как раз в тот момент наша жабоподобная спасительница зашла в лавку, заперла за собой дверь, опустила жалюзи и заковыляла к нам.

— Ну что, — сказала она. — То ты горюющая вдовушка, то простоволосая девчонка, за которой гонятся Резак и Писклявый.

— Вот как? Кто эти джентльмены? Боюсь, нас друг другу не представили.

— Еще бы. А эта тряпка, которой вы ноги вытираете, — мой компресс на живот.

Я выпрямилась:

— Помилуйте, я же вам заплатила!

Миссис Калхейн посмотрела на меня, и на лице ее не было и тени прежней улыбки, которую я видела в поезде, а голос не звенел как у малиновки, и «уточкой» она меня не называла.

— Это все ушло на соседей. На тех, кто вас видел.

Про себя я подумала, что отчасти это правда: она уходила договариваться со свидетелями и торговаться за их молчание.

Но только отчасти. По хитрому блеску глаз было ясно, что на соседей ушло всего несколько шиллингов или фунтов, не более того.

Впрочем, вид у нее был донельзя серьезный и мрачный, когда она добавила:

— Надеюсь, ты понимаешь, что этого недостаточно. Если Резак узнает, что я вас прикрыла, он из меня душу вынет, гадать тут нечего. Я ради вас жизнью рискую.

— Если вы обеспечите нас всем необходимым, получите еще, — сказала я.

На следующий день мы с Тьюки выскользнули из лавки через заднюю дверь, окрепшие и преображенные. Накануне мы укрылись в скромной кухне миссис Калхейн — она обитала в трех комнатах на втором этаже над магазинчиком — и с благодарностью уплели ее комковатую кашу. Я спала на вонючем диване, Тьюки — на пуховом одеяле на полу. Помылись по-простому, обтершись мокрой губкой. Ступни Тьюки мы смазали бальзамом, предназначенным для коровьего вымени, и забинтовали. Свои тряпки сожгли в кухонной печи и облачились в подержанную одежду из лавки Калхейна.

Мы не разговаривали, не называли имен. Наша хмурая спасительница не задавала вопросов, и мы не стремились рассказать о себе. Даже между собой не общались — мало ли, она подслушает. Я ей не доверяла и почти не сомневалась, что миссис Калхейн выкрадет все мои деньги, если узнает, где они хранятся. Поэтому при нёй я не переодевалась, а корсет не снимала вовсе, даже перед сном. Ранее ненавистный, он стал одним из ценнейших моих сокровищ и не так уж сильно мешал, если я его не затягивала. Стальные пластины спасли мне жизнь. Накрахмаленная ткань поддерживала и скрывала подкладки на грудь, попу и бедра, в которых хранились мои средства к существованию.

Я надеялась и молилась, чтобы миссис Калхейн — если ее и правда так звали — не выведала мой секрет. Мы говорили только о делах.

Есть ли в лавке не слишком поношенный мальчишеский костюм с кепкой, добротными ботинками и плотными носками?

Найдутся ли для меня блузка и широкая юбка — турнюр или годе, вроде тех, что носят машинистки и продавщицы перчаток, из практичного материала, с карманами?

А жакет с карманами, короткий и расширяющийся книзу — чтобы уместно смотрелся с пышной юбкой?

Перчатки, не слишком испорченные, шляпка, не так уж давно вышедшая из моды?

И не откажется ли миссис Калхейн немного помочь мне с прической?

Когда утром мы вышли из лавки, черная вуаль вдовы не прикрывала мне лицо, и я чувствовала себя совершенно голой, однако меня не узнали бы даже родные братья. На носу сидели очки-пенсне, будто причудливая металлическая птица, и я близоруко щурилась сквозь стекла. На лоб падала накладная челка, и вместе с пенсне она кардинально меняла мой внешний вид. Кроме того, я надела соломенную шляпку с кружевом и перьями. Такие дешевые шляпки носила чуть ли не каждая лондонская девушка, едва сводящая концы с концами.

— Остался зонтик, — сказала я миссис Калхейн, когда мы собирали мой наряд.

Она протянула мне покрашенный химическими красителями ярко-зеленый зонт, одновременно уродливый и стильный, подвела нас с Тьюки к задней двери и протянула мне раскрытую ладонь. Я, как и обещала, вложила хозяйке в руку еще одну банкноту. Мы вышли из лавки, и миссис Калхейн молча закрыла за нами дверь.

По улице я еле плелась, как полуслепая, прощупывая землю сложенным зонтиком. Не только ради того, чтобы скрыть свою истинную личность, но и ради Тьюки: у него до сих пор ныли ступни, и хромающий мальчик вызвал бы подозрения, а так со стороны казалось, будто он идет медленно ради меня, подстраиваясь под мой шаг. Я надеялась, что никто не обратит внимания на двух прохожих в одежде не то чтобы новой, но и не чересчур поношенной, не особенно богатой, но и не бедной, и не доложит о нас Резаку.

На самом деле беспокоиться было не из-за чего. Местные жители сновали по своим делам и на нас даже не смотрели. В Лондоне, словно в громадном котле из кирпича и камня, бурно кипела жизнь. Продавец с тележкой кричал:

— Имбирное пиво! Промочите горло свежим холодненьким имбирным пивом!

Мимо катилась тачка с водой, а за ней шли мальчишки с метлами и подметали булыжную мостовую. На трехколесном велосипеде, причудливее которого я в жизни не видела, проехал курьер. Два колеса находились спереди, одно сзади, а к рулю была приделана большая коробка. На углу три темноволосых ребенка пели хором, будто ангелочки, на незнакомом мне языке. Я подошла и бросила пенни в глиняную чашку, которую держал один из малышей. За ними возвышалась лестница, а на ней с трудом балансировал потрепанный господин с ведерком клея и кисточкой. Он расклеивал объявления о ваксе для натирки обуви, эластичных компрессах от ревматизма, уникальных «безопасных» гробах. Господа в белых просторных пиджаках и белых штанах вешали оповещение о карантине на входную дверь одного из домов. Интересно, какие жуткие болезни и недуги приносят грязные воды Темзы? Не погибну ли я от холеры или скарлатины после того, как провела ночь в трюме лодки Резака?

Резак. Впечатляющий негодяй. В кармане, куда я положила немного денег и самых нужных вещей, у меня хранился еще и список вопросов, составленный ночью, когда мне не спалось:

Зачем Резак обыскивал поезд?

Зачем преследовал меня?

Почему решил, будто я знаю, где Тьюки? Что ему нужно от Тьюки?

Почему он направил Писклявому -телеграмму о том, что Тьюки надо искать в порту?

Что имел в виду под «Да то же самое»? Он промышляет похищениями?

Откуда Резак вообще узнал о Тьюки и «Грейт Истерне»?

Действительно, откуда? Я сказала об этом только инспектору Лестрейду. И астральная искательница, мадам Как-ее-там, нас подслушала.

Быть может, инспектор Лестрейд разнес новость? Конечно, рано или поздно он так бы и поступил, но сначала, несомненно, проверил бы достоверность предоставленной ему информации. А Писклявый, судя по всему, получил телеграмму почти сразу же после нашего разговора.

Хм-м.

Об этом я размышляла, пока мы с хромающим Тьюки неспешно шагали в сторону более приличного района. Там нашлось нечто вроде парка: клочок травы и четыре дерева, под которыми гуляли дамы с колясками, а хозяин осла, околачивающийся поблизости, кричал: «Катаю на осле! Порадуйте детишек, пенни за каждого!» За парком стояли кебы. Мы могли бы нанять один, чтобы его светлость не терзал свои бедные ноги.

До сих пор мы не обмолвились ни словечком, но теперь владения Резака остались позади, и я повернулась к своему спутнику и улыбнулась.

— Ну что, Тьюки... — начала я.

— Не называй меня так.

— Ладно, лорд Тьюксбери Бэйзилвезерский или... — раздраженно процедила я, как вдруг меня осенило: — А как ты хочешь, чтобы тебя называли? Какое имя выбрал для побега?

— Я... — Он покачал головой и отвернулся. — Забудь. Это уже не важно.

— Почему? И что ты теперь будешь делать?

— Не знаю.

— Все еще хочешь уплыть в море?

Он резко развернулся и впился в меня взглядом:

— Все-то ты знаешь! Откуда? Кто ты такая? Правда, что ли, родственница Шерлока Холмса?

Я закусила губу. Пожалуй, было бы небезопасно рассказывать ему о себе. Он и так знает слишком много. К счастью, как раз в ту минуту мальчишка-газетчик, стоящий на углу рядом с кебами, завыл:

— Читайте в свежем номере! За виконта Тьюксбери Бэйзилвезерского потребовали выкуп!

— Что?! — воскликнула я. — Возмутительно!

Чуть не позабыв о том, что мне положено щуриться и с трудом разбирать дорогу, я бросилась к мальчишке и купила у него газету.

«ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ ПОЛУЧИЛО НЕОЖИДАННОЕ РАЗВИТИЕ» — гласил заголовок, который сопровождался все тем же портретом Тьюки в образе маленького лорда Фаунтлероя.

Мы сели рядом на скамейку в парке, чтобы вместе прочитать заметку. Тьюки посмотрел на первую страницу и сдавленно ахнул:

— Моя фотография?!

— Теперь все ее видели, — язвительно сообщила я. Он ответил не сразу, и я заметила, что лицо у него залилось краской, а уши горели от сильного унижения.

— Я не хочу возвращаться, — сказал Тьюки. — Никогда не вернусь.

Все мое злорадство как рукой сняло, и я спросила:

— А вдруг тебя узнают по фотографии? Например, миссис Калхейн.

— Кто, она?! Чтобы миссис Калхейн хоть раз в жизни взяла в руки газету?! Она даже читать не умеет! В тех трущобах все неграмотные. Ты разве видела там газетчиков?

Он был прав, но признавать мне этого не хотелось, и я перешла к следующему абзацу:

— О нет, — прошептал расстроенный Тьюки. Я поморщилась и ничего не сказала.

А это всего через день после моего собственного исчезновения. Сколько всего успело произойти за эти три дня с тех пор, как я покинула Фернделл-холл, даже сложно поверить!

На этом заметка не заканчивалась, но я бросила чтение и уставилась невидящим взглядом на стоянку кебов прямо перед нами. Легких двухколесных экипажей, неуклюжих, но просторных пролеток, коней с лоснящейся шерстью и тщедушных кобыл, жующих овес из привязанных к мордам торб, представительных кебменов и бедно одетых кучеров, прогуливающихся вдоль парка в ожидании клиентов, сейчас для меня не существовало. Я силилась вспомнить, как выглядит мадам Лелия, но за прошедшие три дня ее образ истерся в памяти, и на ум приходили только красные волосы, круглое лицо, крупное, мощное тело, большие руки, желтые лайковые перчатки...

Мои размышления прервал тихий голос:

— Я должен вернуться.

Я повернулась к юному Тьюки, бледному и красивому, и мы встретились глазами.

— Я должен вернуться домой, — повторил он. — Не позволю этим негодяям обкрадывать мою семью.

Я кивнула:

— Значит, ты не знаешь, кто отправил им эту записку.

— Нет.

— И тоже считаешь, что они продолжают на тебя охотиться.

— Как и на тебя. Да, я в этом уверен.

— Лучше нам обратиться в полицию.

— Наверное... — ответил Тьюки и отвел глаза.

Какое-то время он молча смотрел на носки своих новых ботинок — условно новых, поскольку они были сшиты из кожаных обрезков старой обуви.

Я ждала.

— Все равно в моих мечтах все было иначе, — наконец заговорил он. — Это я про верфи. Вода грязная. Люди тоже. А тех, кто следит за собой, они презирают и считают заносчивыми. На таких даже попрошайки плюют. У меня украли деньги, ботинки и даже чулки. Совсем бесстыжие крадут даже у ползунов.

— Ползунов?..

— Или дремал, так их тоже называют, потому что они почти всегда дремлют. Никогда не видел более убогих нищих. — Тьюки понизил голос. — В основном это старухи, оставшиеся ни с чем, которые не могут встать на ноги. Они сидят на ступеньках работных домов в полузабытьи, прилечь им негде, у них, полумертвых, даже нет сил попрошайничать, а если им кто даст пенни на чай, ползут его купить.

У меня защемило сердце, и я вспомнила лысую старуху с язвами на голове, которая ползла передо мной по тротуару.

— Потом они ползут обратно, — продолжил Тыоки, говоря все тише, и голос у него дрожал. — И снова садятся на ступеньки. Три раза в месяц их кормят и дают выспаться в работном доме. Три раза! А если потребуют большего, их запрут и заставят три дня заниматься тяжелым физическим трудом.

— Что?! Я думала, в работных домах несчастным помогают!

— Я тоже так думал. Пошел туда попросить пару обуви, а они... Обсмеяли меня и побили палкой. Выгнали. А потом... Этот кошмарный головорез...

При воспоминании о Писклявом на глаза Тьюки навернулись слезы. Он умолк.

— Я рада, что ты решил вернуться домой, — сказала я после недолгой паузы. — Твоя мать будет вне себя от счастья. Знаешь, она все глаза выплакала.

Он кивнул, не спрашивая, откуда я это знаю, очевидно, смирившись с тем, что мне все-все-все известно.

— Я постараюсь ей объяснить, что тебе не хочется ходить в костюме лорда Фаунтлероя.

— Какая разница, в какой я буду одежде. Как же я не знал...

Он затих. Наверное, все еще думал о дремалах, бедных полумертвых старухах, ползающих по лондонским трущобам. Или о своих измученных ступнях и натертых мозолях, о Писклявом, о том, как его побили палками...

За два дня, проведенных в Лондоне, я тоже узнала много такого, о чем раньше не подозревала.

И теперь мои невзгоды и несчастья казались мне ерундой.

Я встала со скамьи и окликнула одного из кебменов. Экипаж я выбрала открытый, двухколесный; мне хотелось проехаться в шикарном кебе. Тьюки подал мне руку как настоящий джентльмен и помог забраться на сиденье, а я крикнула извозчику:

— В Скотленд-Ярд!