Энола Холмс и маркиз в мышеловке

Глава пятнадцатая

Помимо сопровождания Тьюки у меня была в Скотленд-Ярде и другая задача.

— Какая красота! — воскликнул Тьюксбери, любуясь городом с сиденья двухколесного экипажа, который мы наняли. Лошадь бежала рысью, и упряжь весело позвякивала.

Я же углубилась в свои мысли, посвященные Резаку и мадам Лелии Сивилле де Мак. Доказательств у меня не было, но чем дольше я анализировала факты, тем яснее становилось, что они оба замешаны в деле о похищении. Отсюда предположение: астральная искательница рассказала обо мне Резаку. Кто бы еще это мог быть? Сторож, герцогиня, горничные? Вряд ли. Из всех, кто встретился мне в Бэйзилвезер-холле, мои рассуждения о том, куда сбежал Тьюксбери, слышали только инспектор Лестрейд и мадам Лелия. Кто-то из них связался с Резаком, чтобы тот отправил телеграмму Писклявому. И это точно был не Лестрейд. Вывод: остается лишь мадам Лелия.

— Раньше я не понимал, почему возница сидит так высоко и далеко от лошади, а теперь понимаю. Это чтобы ему ничего не загораживало вид на дорогу, — сказал Тьюки.

— М-м, — промычала я в ответ, с мрачным видом размышляя о мадам Лелии. Медиум делала вид, будто она на стороне ангелов, а сама помогала демонам: Резаку и Писклявому. У них была своя схема: головорезы похищали жертву, мадам Лелия приезжала «поддержать» родных и уговаривала раскошелиться на выкуп, и в результате и Резак с Писклявым получали прибыль, и мадам Лелии щедро платили за то, что она «связывалась с духами и выясняла, где находится пропавший». Все трое мерзавцев промышляли похищениями и получали от этого выгоду. В случае с Тьюки вышло иначе: он сам сбежал, и преступники этим воспользовались, чтобы его похитить.

Я не знала, как рассказать об этом полиции, не поставив свое инкогнито подугрозу, но не сомневалась, что обязана остановить злодеев.

— Так приятно, когда в жаркий день тебя обдувает ветерок! — заметил Тьюки.

Несносный мальчишка, сколько можно трещать, как сорока! Я поджала губы и выудила из кармана юбки карандаш и сложенный листочек бумаги. Лист я поспешно и даже сердито положила на колени и набросала шаржированный портрет. Тьюки заметил, кого я рисую, и притих.

— Это Резак, — прошептал он.

Я молча завершила эскиз.

— Точно Резак, и волосы, и уши его. Ничего себе! Где ты научилась так рисовать?

Ничего не отвечая, я перевернула сложенный лист и на чистой стороне изобразила другого человека. Из-за того что я была взвинчена и настроена решительно, у меня получалось рисовать свободно, не задумываясь над пропорциями, и карандаш летал по бумаге, воспроизводя образ из глубины сознания.

— Кто это? — спросил Тьюки.

И на этот раз я не ответила. Только дорисовала портрет крупной представительной дамы и развернула листок, чтобы рассмотреть оба эскиза. Карикатура бандита и карикатура медиума оказались бок о бок друг с другом.

Тут-то меня и осенило.

Ну конечно! Чтобы выдать себя за женщину, нужно надеть парик, всевозможные подкладки, подушечки и корсеты и скрыть свою истинную сущность за платьем, шляпкой и перчатками. Кому, как не мне, этого не знать!

Тьюки тоже обо всем догадался.

— Это один и тот же человек, — прошептал он.

Очевидно, ярко-красный парик был призван отвлекать внимание от лица и скрывать волосатые уши. Похожую задачу выполнял макияж на глазах, ресницах и губах. Ни одна достойная леди не стала бы наносить на лицо столько краски, но ничего сложного тут не было. Тем более что «Лелию» нельзя было назвать ни достойной, ни леди.

Тьюки показал пальцем на мои рисунки и спросил:

— Если это Резак, то это кто?

Я ответила, хотя ему это имя ничего не говорило:

— Мадам Лелия Сивилла де Мак.

— Плевал я, хоть ты принц Уэльский, — сказал сержант полиции, даже не поднимая на нас глаз. — Будешь ждать, как и все, своей очереди. Присаживайся.

Не отрываясь от своих бумаг и пресс-папье, он махнул мясистой рукой на коридор за его письменным столом.

Я улыбнулась Тьюки. Он только что представился виконтом Тьюксбери Бэйзилвезерским и теперь не знал, смеяться ему или плакать.

— Я подожду вместе с тобой, — пообещала я шепотом.

«А пока мы здесь, займусь еще и своими делами», — подумала я. Потому что план, разработанный мною по пути от Кайнфорда до Бельвидера, теперь никак не клеился.

Мы с Тьюки опустились на скамейку — их, холодных и твердых, вдоль стены, покрытой темными деревянными панелями, стояло целое множество. Даже в церкви сиденья не были такими неудобными.

— Тебе повезло, у тебя есть мягкие подкладки, — проворчал Тьюки.

Он хоть думает, что говорит?!

— Тише! — прошипела я.

— Не надо меня затыкать. Лучше скажи, кто ты такая.

— Нет.

В коридоре собралась целая очередь желающих обратиться в полицию, и я старалась говорить негромко. Правда, они были так заняты своими разговорами и невзгодами, что никто на нас и не смотрел.

Тьюки тоже понизил голос:

— Но ты, похоже, жизнь мне спасла. Или хотя бы честь. Ты... Ты столько всего для меня сделала. Я хочу тебя отблагодарить. Так кто ты?

Я покачала головой.

— Почему наряжаешься как старая дева?

— Дрянной мальчишка, следи за языком!

— Дрянная девчонка, неужели я никогда не узнаю твоего имени?!

— Тс-с! — Я надеялась, что так оно и будет, но вслух этого не сказала. Вместо этого я снова шикнула на Тьюки и схватила его за предплечье. В конце коридора открылась дверь, и я увидела знакомое лицо.

Два знакомых лица.

На мгновение мне показалось, что я вот- вот упаду в обморок, и корсет здесь был ни при чем.

Господи, спаси!

Инспектора Лестрейда я не испугалась. Было очевидно, что он может нам встретиться в Скотленд-Ярде, и я не сомневалась, что Лестрейд не узнает во мне облаченную в траур вдову, которую видел всего раз в Бэйзилвезер-холле.

Нет, душа у меня ушла в пятки, когда я увидела его собеседника — Шерлока Холмса.

Я приказала себе дышать ровно, сидеть расслабленно, слиться с темной деревянной стеной, гравюрами в рамках и жесткой скамейкой подобно тому, как серая куропатка сливается с низкими кустарниками. Пожалуйста, только бы они меня не заметили! Если хоть один из них меня узнает, дни моей свободы будут сочтены.

Лестрейд и Шерлок неспешно шагали в нашу сторону, увлеченные разговором, и поскольку мой брат был намного выше похожего на хорька инспектора, ему приходилось нагибаться к собеседнику. Я опустила глаза в пол, отпустила предплечье Тьюки, сцепила руки в замок и спрятала их в глубокие складки на юбке.

— ...никак не можем разобраться в Бэйзилвезерском деле! — донеслось до меня восклицание Лестрейда. — Мне бы хотелось, чтобы вы помогли нам с ним, Холмс.

— Холмс?! — ахнул Тьюки и расправил плечи. — Это он? Знаменитый детектив?!

— Пожалуйста, замолчи, — прошептала я.

Очевидно, он почувствовал напряжение в моем голосе, потому что все-таки послушался.

Тем временем Шерлок отвечал Лестрейду:

— На поиски моей сестры вы тратите не так много сил и посылаете не так много полицейских, как мне бы хотелось.

Говорил он ровно, но голос его звучал натянуто, как струна скрипки. Нечто едва заметное, нечто невысказанное в тоне брата заставило мое сердце екнуть.

— Я бы с радостью, мой дорогой друг, — с сочувствием, но, как мне показалось, еще и со злорадством ответил Лестрейд. — Если бы у нас было от чего отталкиваться...

— Дворецкий подтвердил, что в эти десять лет наша мать не нарисовала ни одного портрета — ни своего, ни дочери. Черт бы ее побрал.

— Что ж, у нас есть карикатура авторства вашей сестры, — ответил Лестрейд, и в этот раз в его голосе отчетливо слышалось ликование.

Шерлок схватил его за руку, и они остановились прямо перед скамейкой, на которой сидели мы с Тьюки. Благодаря провидению, а быть может, слепой удаче, Шерлок оказался ко мне спиной.

— Послушайте, Лестрейд, — начал Шерлок не то чтобы грубо, но напористо, требуя полного к себе внимания, и меня переполнило восхищение братом. — Знаю, вам нравится попирать мою честь, и вы считаете, что исчезновение матери и сестры — пятно на моей репутации, ведь я не могу найти мать и получаю новые сведения о сестре от вас, но...

— Уверяю вас, — ответил Лестрейд, быстро моргая и отводя глаза, — ни о чем подобном я не думал.

— Чушь. Вы делаете все, на что способны, и я вас в этом не виню. — Он тут же отмахнулся от своего запутанного высказывания рукой в черной перчатке и снова впился взглядом в инспектора. — Лестрейд, поймите: леди Евдорию Верне Холмс можно вычеркнуть из вашего списка. Она знала, что делала, а если попала в переплет — что ж, виновата сама.

Сердце защемило от боли. Тогда я еще не знала о разрушительной слабости моего великолепного брата и не понимала, что вымолвить столь жестокие слова его заставила меланхолия.

— Энола Холмс — совсем другое дело, — продолжал Шерлок. — Моя сестра ни в чем не повинна. Ее обделили вниманием, воспитанием, образованием. Она простая девочка, мечтательница. Это я виноват, что оставил ее заботам брата, Майкрофта. Он умен, да, но отнюдь не терпелив. Ему не понять, что для обучения жеребенка нужен не только кнут, но еще и пряник. Неудивительно, что Энола сбежала, ведь природа одарила ее сильным духом, а не цепким умом.

Я сердито нахмурилась.

— Она показалась мне вполне смышленой, когда я с ней разговаривал, — возразил Лестрейд. — Обвела меня вокруг пальца. Я был готов поклясться, что ей не меньше двадцати пяти. Уравновешенная, вдумчивая девушка с приятной речью...

Морщины у меня на лбу разгладились. Лейстрейд начинал мне нравиться.

— Вдумчивая — пожалуй, и с богатым воображением, но не лишенная слабости, присущей ее полу: безрассудности. Зачем, к примеру, она представилась сторожу своим именем? — спросил Шерлок.

— Возможно, виной тому бесстрашие и желание попасть на территорию поместья. В конце концов, она повела себя более чем разумно, уехав в Лондон, где найти ее будет труднее всего.

— И где даже с девушкой двадцати пяти лет может произойти все, что угодно. А моей сестре всего четырнадцать.

— И где, как я уже говорил, что угодно может произойти с мальчиком совсем юным: сыном герцога Бэйзилвезерского! — парировал Лестрейд.

Тьюки громко кашлянул и встал со скамейки.

Как видите, у меня не было ни времени, ни выбора.

Я сбежала.

Пока инспектор и великий детектив глазели на мальчика в скромной одежде, моргали и разевали рты, пока до них доходило, кто он такой, я поднялась и тихонько ушла. Только взглянула мельком на лицо брата — ведь говорят, что Шерлока Холмса ничем не удивишь, а сейчас он выглядел ошеломленным, и я хотела насладиться этим моментом. Но недолго; сделав несколько шагов по коридору, я юркнула в ближайшую дверь и осторожно закрыла ее за собой.

В комнате, точнее кабинете, стояли письменные столы — все пустые, за исключением одного.

— Прошу прощения, — обратилась я к молодому констеблю, когда тот оторвался от своих бумаг и поднял голову посмотреть, кто вошел. — Сержант просит вас подойти к столу дежурного.

Скорее всего, он предположил, что меня недавно взяли в Скотленд-Ярд стенографисткой или еще кем. Констебль молча кивнул, поднялся и вышел из кабинета.

Я тоже вышла, только через окно. Приподняла юбки, запрыгнула на подоконник так же, как обычно садилась на велосипед, и спрыгнула на тротуар. Конечно, меня заметили прохожие, но я на них не смотрела и держалась так, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло и люди то и дело покидают Скотленд-Ярд через окна. Пенсне я сняла и бросила под копыта крупной лошади, которая бежала трусцой по улице. А потом расправила плечи и поспешно удалилась, как и полагается настоящей деловой леди. На углу как раз вовремя затормозил омнибус. Я заплатила за билет и расположилась на крыше рядом с другими лондонцами. На Скотленд-Ярд я даже не оглянулась. Вероятно, Шерлок и Лестрейд еще засыпали Тьюки вопросами, когда омнибус тронулся и покатился прочь.

Конечно, я не сомневалась, что вскоре они нападут на мой след. Тьюки расскажет о том, как сбежал от Резака вместе с девочкой, переодетой вдовой. Девочкой по фамилии Холмс. Вот сейчас, в этот момент, он наверняка поворачивается, чтобы представить ее инспектору. Но вместо меня Тьюки увидит лишь безвкусный зеленый зонтик и две карикатуры, которые я оставила на скамейке. Надеюсь, они вместе с Лестрейдом разберутся, что означают эти эскизы.

Мне было жаль вот так внезапно расставаться с Тьюки, не попрощавшись.

Но что поделаешь! Я должна отыскать маму.

Еще мне было жаль, что я не смогла провести больше времени с Шерлоком, пусть он бы меня и не узнал. Мне хотелось смотреть на него, слушать, восхищаться. Я искренне по нему скучала, и меня снедала тоска, словно я была божьей коровкой, которая стремилась улететь на родное небо.

Только мой великий брат не желал искать маму. Чтоб ему пусто было! Божья коровка в моей душе сложила крылышки, и сердце заныло.

Впрочем... Может, оно и к лучшему. Шерлок с Майкрофтом заставили бы маму вернуться в Фернделл-холл, а ей явно не хотелось там находиться. Когда... Не если, а когда я с ней встречусь, не буду просить ни о чем, что сделало бы ее несчастной. Я ищу маму не для того, чтобы лишить ее свободы.

Мне просто хочется, чтобы у меня была мама.

Вот и все.

Хочется поддерживать с ней связь. Видеться время от времени, пить вместе чай, разговаривать. Знать, где она и как у нее дела.

Хотя в глубине души я переживала, не случилось ли с ней что-нибудь плохое, мне больше нравилось представлять, что мама в безопасности в чудесном месте, где нет ни корсетов, ни турнюров — возможно, даже шляпок и сапожек. Там, где повсюду зелень и цветы. Забавно, что я, следуя ее примеру, сбежала не к зеленым просторам, а в этот город-помойку, где еще не успела увидеть ни дворца, ни золотых карет, ни дам в мехах и бриллиантах, зато встретила больную стригущим лишаем старуху, ползущую по тротуару.

Наверняка с мамой бы такого не произошло.

Правда же?

Оставалось только надеяться на лучшее; и мне следовало что-нибудь предпринять, пока всю полицию Лондона не поднимут на мои поиски.

На следующей остановке я торопливо выскользнула из омнибуса, прошла один квартал пешком и наняла кеб. Четырехколесный, закрытый — чтобы никто меня не увидел. И назвала кебмену адрес:

— Флит-стрит.

Кеб ехал по оживленной дороге, лавируя между телегами и экипажами, а я тем временем достала бумагу с карандашом и составила послание:

СПАСИБО МОЯ ХРИЗАНТЕМА ТЫ ЦВЕТЕШЬ? ПРОШУ ОТПРАВЬ ИРИС

Из «Тайного языка цветов» я запомнила, что ирис означает «послание». Ирисы в букете побуждают получателя задуматься над значением других цветов. Богиня Ирида, по-гречески Ирис, передавала послания между Олимпом и Землей, перелетая по радужному мосту.

К сожалению, большинство абзацев из «Тайного языка цветов» не отложилось в моей памяти. Непременно надо будет добыть копию этой книги, когда я найду жилье.

Я с горечью подумала о другой, невозместимой потере — брошюрке с шифрами, которую мама сделала своими руками, моем сокровище, которое напоминало мне о ней. Что сделал с брошюркой Резак, я, вероятно, никогда не узнаю.

(По крайней мере, так я тогда думала.)

Однако вряд ли она мне пригодится.

(Опять же: я так думала.)

Вернувшись к своему посланию, я переписала его наоборот:

СИРИЬВАРПТОУШОРП? ЬШЕТЕВ ЦЫТАМЕТНАЗИРХЯОМОБИСАПС

Потом разделила на равные части и написала зигзагом:

СРЬАПОШР? ШТВЫАЕНЗРЯМБСП

ИИВРТУОПЬЕВЦТМТАИХООИАС

Покачиваясь на сиденье в такт экипажу, я поменяла строчки местами. Это послание я собиралась поместить в колонку объявлений «Пэлл-Мэлл Газетт», свежие номера которой мама почти никогда не пропускала, а также в другие издания, которые ей нравились, в том числе «Удобное платье» и «Современную женственность». Шифр у меня в результате получился следующий: «Корень лианы ИИВРТУОПЬЕЕЦТМТАИХООИАС стебель лианы СРЬАПОШР? ШТВЫАЕНЗРЯМБСП твоя Лиана».

Я знала, что мама не удержится, увидев зашифрованное послание, и непременно попытается его разгадать.

Знала я и то, что мой брат Шерлок любит читать раздел с объявлениями в ежедневных газетах и тоже обратит на него внимание.

Но он не знал, как лиана оплетает забор, и поэтому у него не было ключа к шифру.

И даже если бы Шерлок его разгадал, то не понял бы, в чем смысл послания и кто поместил его в газете.

Помню, давным-давно — казалось, прошла целая вечность, а на самом деле всего шесть недель — я ехала на велосипеде по деревенской дороге и сравнивала свои таланты с достоинствами брата — не в свою пользу.

Теперь, сидя в лондонском экипаже, я составляла новый список своих способностей. Я знала о том, о чем Шерлок Холмс даже не подозревал. Он не счел одежду моей матери важной деталью, ни турнюр (багаж), ни высокую шляпу (там, скорее всего, была спрятана внушительная сумма). Мне же был близок мир женского белья и аксессуаров. Выяснилось, что маскироваться у меня получается очень даже неплохо. Кроме того, я понимала язык цветов. Шерлок Холмс смотрел на «прекрасный пол» свысока, как на незначительный и непоследовательный, но его логическое мышление не позволяло детективу ухватить факты, очевидные для меня.

Женщины располагали целым миром тайных шифров, понимали, когда поля шляпы означают протест, носовые платочки — обман, пушистые веера — скрытую непокорность, скрывали тайное значение в сургучных печатях и расположении почтовых марок, визитных карточках; тайный мир «прекрасного пола» был настолько велик, что будь он плащом, я могла бы завернуться в него с головой. Я сумела применить корсет и как оружие, и как средство защиты. У меня была возможность посетить места, в которых не бывал Шерлок Холмс, и добиться того, что ему и не снилось.

И я собиралась ею воспользоваться.

Лондон, ноябрь, 1888

Неизвестная в черном вышла на вечерние улицы Ист-Энда. На талии — отнюдь не осиной, как это было модно — висели четки, и крупные бусины из черного дерева тихонько щелкали в такт шагам. Балахон монашки закрывал ее с ног до головы. Она несла корзинку с едой, одеялами и одеждой для бедных старух, сгрудившихся на ступенях работного дома, обессилевших женщин, которых называли дремалами, и других нуждающихся. Бедные люди любили монахиню за доброту и называли сестрой. Имени ее никто не знал — ведь она всегда молчала. Очевидно, приняла обет молчания и уединения. Или боялась выдать изысканной речью и акцентом благородное происхождение. Она всем помогала молча. Поначалу ею интересовались, но через несколько дней почти перестали замечать.

Тем временем в куда более богатом и даже богемном районе некто открывал бюро в том же готическом здании, где проводила сеансы мадам Делия Сивилла де Мак, астральная искательница, до ее — или, правильнее сказать, его — скандального ареста, самого ошеломительного события сезона. После того как он сел в тюрьму, на окне его бывшего дома появилось объявление:

Скоро открытие. Приходите на консультацию

Доктор Лесли Т. Рагостин, ученый искатель

Ученый — это всегда мужчина, причем довольно важный, занятый преподаванием в университете или работой в Британском музее. Поэтому никто из жителей достойного района не удивлялся, что великий доктор Лесли Т. Рагостин не встречался им прежде. Правда, в дом каждый день приходила секретарь — выполняла его поручения, приводила в порядок новое бюро. Это была простоватая девушка, совершенно непримечательная, но при этом работящая, как тысячи других простушек, которые трудятся за пишущими машинками и бухгалтерскими книгами, откладывая хотя бы небольшие суммы, чтобы отправить их домой. Звали ее Лиана Месхол.

Каждый день, как и положено добродетельной и скромной девушке, выживающей в Лондоне в одиночку, Лиана Месхол обедала в чайной для трудящихся девушек неподалеку от ее работы. Там, вдали от хищников мужского пола, она сидела в одиночестве и читала «Пэлл-Мэлл Газетт». В одном из номеров мисс Месхол нашла кое-что, пробудившее ее интерес, и даже вырезала заметку из газеты. Теперь она всегда носила этот клочок бумаги с собой. Вот что там было написано: «Ирис стебель-корень для Лианы ЦЕУАОНЕЕОЬОРЗНЕАОВВАСРЗВТНСЛЦНТЛКХИАТМНИЫЦЯЯОА».

Порой, отдыхая в своих недорогих комнатах, мисс Месхол (или же немая безымянная сестра?) достает этот листок и подолгу сидит, вглядываясь в темные буквы, хотя давно разгадала их смысл:

ЦВЕТУ НА СОЛНЦЕ. НЕ ТОЛЬКО ХРИЗАНТЕМА, НО И ВЬЮЩАЯСЯ РОЗА

Она убеждена, что это объявление поместила в газете довольная жизнью пожилая дама, которая гуляет на свободе, там, где нет ни шпилек, ни корсетов, ни турнюров: в степях с цыганами.

Почему не она села на велосипед, если собиралась в дальний путь?

Почему не вышла через ворота?

Если мама собралась пешком путешествовать по стране, куда она могла направиться?

Одна гипотеза отвечала сразу на три вопроса: беглянке не требовалось покрывать большие расстояния, а нужно было лишь встретиться с караваном английских кочевников, вполне вероятно заранее с ними договорившись.

В «Тайном языке цветов» говорилось, что вьющаяся роза означает «свободную, кочевую, цыганскую жизнь».

А если цыгане и промышляют воровством, что ж — Евдория Верне Холмс не сильно от них отличалась в этом вопросе, если судить по тому, как она обвела вокруг пальца Майкрофта Холмса. Скорее всего, она искренне наслаждалась жизнью в таборе.

Один вопрос оставался без ответа:

Почему мама не забрала меня с собой?

Теперь он казался вовсе не таким уж важным. Видимо, к старости эта любительница свободы поняла, что у нее осталось не так много времени на осуществление мечты, и сделала все возможное, чтобы поддержать дочь, рожденную ею на склоне лет. Как-нибудь, быть может весной, когда погода наладится, одинокая девочка отправится на поиски цыганского табора, с которым путешествует ее мать.

А пока ей хватит и этой газетной вырезки. Она смотрит на нее, и острые черты лица разглаживаются: его озаряет светлая, почти красивая улыбка. Ведь Лиана Месхол знает, что на тайном языке цветов любой вид розы означает «любовь».