Эстетика бродяг

градус легкого дня

Одни давали мне чуть больше двадцати, когда я был гладко выбрит, ровно стрижен, чист и трезв. Другие полагали, что мне далеко за тридцать, когда я зарастал щетиной и ходил с похмельными мешками под глазами. На самом деле мне было тридцать, когда я решил избавиться от прошлого − заштопать его, как прореху на поношенной одежде.

Прошлое прочно сидит у нас на хвосте. Мало того, что оно цепляется за настоящее, так еще лезет своими щупальцами в будущее. Тянется за нами, как мертвец из могилы, липнет к подошвам слабых и сильных. Оно не делает различий, человеческая сущность неизменна: каждый оглядывается назад в поисках поддержки и помощи. Никто не держится обеими руками за будущее, никто не смотрит ему смело в глаза. Почти всякий косится назад, желая избавиться от скелетов прошлого.

Сидя на краю мира в чужой квартире, как в трюме ковчега Иблиса, я самостоятельно отрезал пуповину, связывающую меня с прошлым. Почему бы не избавиться от него, если велено абракадаброй − мечите молнии даже в свою смерть.

Сначала я воспользовался старыми портняжными ножницами и грозно щелкал ими в воздухе. Можно было подумать, что я тихо валял дурака. Как бы не так. Это действие имело магический смысл − я не просто бросал вызов прошлому, а еще и отчаянно хамил, стараясь поставить его в глупое положение.

По календарю фэн-шуй был день, когда наличие гармонии в мире определялось по облакам. Если небо полностью затянуто или наоборот ясное, то гармония в мире отсутствовала. Хорошо было наблюдать легкую облачность и услышать мелодичный звон. День выдался на редкость ясный и тихий, лишь далеко на горизонте болталось одинокое неприметное облачко. Я не верил, что оно чем-то поможет и неистово кромсал воздух. От меня отлетали клочки волос, ниток и ткани, я был похож на самурая, орудующего мечом и готового исполнить сэппуку.

Кисть занемела, я отбросил оружие и представил, как отрезанное прошлое делает обратный скачок мне на плечи. Я увернулся раз, потом второй. Нога зацепилась за ногу и тело потеряло центр тяжести. Упав, я перекатился в сторону и по-пластунски резво дополз к холодильнику. Внизу хранилось полбутылки красного. Сделав несколько больших глотков, я пустил струйку из уголка рта и уронил голову, изображая раненного дуэлянта, чья песенка еще не спета.

Чужой дом, чужой холодильник, моей была бутылка вина да еще пара носков на сушилке и календарь фэн-шуй. Но я был уверен, что все кругом принадлежит мне, и пользовался как своим. Наплевать, что из этого получится. За несколько лет из нормального человека я превратился в психа − меня доконало прошлое.

Приходя в себя после ранения, я залез в ванную и стал вспоминать, что заставило избавляться от прошлого. Горячая вода укутывала сознание, и я не мог даже вспомнить, чем занимался в этом прошлом. Потом вспомнил! Есть, такое длинное древнегреческое слово: heautontimoroumenas. Самоистязатель. Вот-вот, большую часть своей жизни я провел, как самоистязатель. И теперь таскал на своем горбу мешки этого гиблого прошлого.

Неожиданно в ванной потух свет, и кто-то постучал в дверь. Я чуть не захлебнулся от страха.

− Кто там? − как можно строже спросил я.

− Твое прошлое, − вкрадчиво ответил бархатный голос. − Впусти, родной.

− Какого черта? Что за шутки? − не поверил я.

− Никаких шуток. Открывай, подонок! − повысился голос.

− Зачем?

− Затем, что тебе так просто не избавиться от меня! Я все равно вытряхну из тебя душу!

Я лежал молча и не шевелился, совершенно не веря в происходящее. Когда снова загорелся свет, наспех вытерся и оделся. Подумав, поискал взглядом что-нибудь тяжелое, взял медный тазик и осторожно вышел.

В доме ни души. Только под потолком на кухне, медитируя, кружила большая муха да в глубине радиоприемника двое образованных мужчин вели неторопливую беседу о ненаблюдаемых сущностях. У холодильника валялась пустая бутылка.

− Вот так прошлое, − насмешливо проговорил я, − пришло и выжрало мое вино.

В этом мире неопределенностей нельзя быть уверенным даже в настоящем. Я поставил тазик и почесал затылок. Стоит ли связываться с прошлым? Тем более, если ты псих. По мне лучше быть лошадью, скинувшей всех седоков, и нестись в сторону бездны, чем неспешно трусить в одной упряжке вместе со всеми.

От мыслей о прошлом стало одиноко, захотелось встретиться с какой-нибудь женщиной и испить её участия. Без сомнения, все знакомые женщины теперь были заодно с прошлым, но можно было выкрутиться и из такого положения. Я поискал незнакомую женщину в платяном шкафу, под диваном, выдвинул ящики большого комода. Обследовал все уголки квартиры. Вел себя, конечно, как псих. Но женщины нигде не было.

− Женщина ты где? − спросил я.

− Женщин ищут в чулане, сэр, − шепнул в ухо знакомый бархатный голос.

И чьи-то холодные ладони легли на мои глаза.

− Узнаешь?

− Кажется, узнаю, − стараясь не выдать страх, проговорил я. − Это вы, Петр Петрович?

Никакого Петра Петровича я не знал и ляпнул от испуга.

− Это же я, твое прошлое, дурачок.

− Привет, давно не виделись. Соскучилось? Ты мое вино выжрало?

− А ты пожалел?

− Так ведь вся бутылка выпита.

− Жадина.

Сильный удар по загривку выключил меня. Мерзкое драчливое прошлое. Всегда оно так − ведет себя по-свински и больше от него ждать нечего.

Когда я открыл глаза, пришел хозяин квартиры − Максим Батарейкин. Молодой поэт, маргинал и циник, не верил ни в ангелов, ни в чертей, ни в духов и ни одному моему слову, считал меня забавным чудаком, у которого вместо головы кочан цветной капусты. С моим появлением его дом стал похож на заезжий цирк, насмотревшись на который, Батарейкин пропадал куда-то на несколько дней. Плоды своего творчества он не показывал, но говорил, что пишет о космосе, о психах, типа меня, и подыскивает себе подходящий псевдоним. Больше я о нем ничего не знал.

− Я принесу еще вина, − сказал Батарейкин, выслушав мою историю о жадном до выпивки прошлом.

− Завязываю пить, − отказался я. − Иначе прошлое не отвяжется, выследит меня по запаху. Сегодня решил избавиться от него, и оно сразу показало, чего стоит. Всё, с выпивкой покончено.

− Ты это серьезно?

− Не знаю… Не знаю, черт возьми! Надо же как-то избавляться от прошлого, может, брошу пить, выкину какое-нибудь старье, туфли и записные книжки. И наверное, никаких шлюх, а может еще что-нибудь… Как думаешь?

− Ты спятил. У тебя крыша едет от скуки, − спокойно сообщил Батарейкин, надевая любимы тапочки-макосины.

Он включил диск суфиев, зажег благовония и уселся в уютное кресло под любимым желтым абажуром. Покуривая трубку, он наблюдал за меня. Я шарил по карманам, вытаскивая мятые бумажки с телефонами, адресами, заметками, и выбрасывал в мусорное ведро.

− Успокойся, − предложил Батарейкин, протягивая трубку. − Не надо нервничать. Дыши глубже.

− Нет, это тоже не буду. Я и так не в себе. Последнее время не проходит ощущение, что кто-то пользуется моей жизнью, а я лишь таскаю за ним прошлое.

− Плохи твои дела, − подытожил Батарейкин. − У тебя в голове такой бардак, что проще её отрубить. Расслабься, на, покури, расскажи еще что-нибудь веселое. Похохочем.

− Нет, я теперь трезвенник, не пью и не курю, − заявил я и споткнулся о стул.

Батарейкин засмеялся.

− Тебя хватит ненадолго. У тебя на роже написано, вечером напьешься.

− Не каркай, − отрезал я. − У тебя есть чистая футболка? Мне не в чем выйти.

− Спорю на что угодно, ты приползешь после полуночи чуть живой с какой-нибудь бабой, которая безупречно дает тебе раз в неделю вот уже несколько лет.

− Слушай ты, непризнанный поэт, не доставай меня, − обиделся я. − Помалкивай, если не врубаешься. А у меня новая жизнь начинается.

− Ха-ха-ха, − загибался Батарейкин от смеха. − Хватит, не смеши меня. Новая жизнь, ха-ха. На вот тебе майку, и иди на все четыре стороны. Жду тебя вечером пьяного в стельку и с веселой бабенкой.

− Не дождешься! − крикнул я и хлопнул дверью.

Покидая дом, веди себя так, как будто видишь врага. Старое самурайское правило. Следуя ему, не обманешься, даже если ты псих. На улице я немного растерял уверенности − оказывается, разучился бесцельно передвигаться трезвым. Впрочем, была цель. Примерно та же, что у конкистадоров, высадившихся на незнакомый берег вслед за Кесадой и Орельяной в поисках чудес. Та же маниакальная одержимость, упорство и вера, что можно обрести прежде недоступное простым смертным. Что это могло быть? Что угодно, кроме того, что осталось за спиной − по ту сторону океана времени.

А пока вдоль дороги тянулись винные лавки. Казалось, город состоит из одних винных магазинов и пивных баров. Раньше их приходилось искать, а сейчас они были всюду. Деньги в кармане, во вспотевшей ладони, уже превратились в тряпочки, но я продолжал невозмутимо сглатывать слюну, шагая мимо призывно хлопающих дверей вино-водочных, отдающих мне честь, как часовые. Кто-то окликнул меня в тот момент, когда я подумал, что попал в ловушку. Сначала я испуганно припустил вперед, но потом остановился и обернулся.

Широко расставив руки, словно презрев мое намерение убежать, на меня уверенно шел человек-устрица и его приятель карлик. Эти полулюди плавали по улицам и кварталам города, как в пруду, иногда заныривая вглубь, чтобы выхватить кусочек посъедобнее. Человек-устрица выглядел, как обычный одутловатый пьяница, но уже успел отсидеть в тюрьме за разбой, и потому имел власть над местными карликами.

Общение с ними приучало воспринимать жизнь, как она есть.

− Нет, я пить не буду! − замахал я руками еще до их приближения.

− Никто не будет, − дыхнул в нос перегаром человек-устрица. − У нас и денег всего на пару бутылок.

− Я зашился.

− Врешь!

− У меня триппер, − как мог защищался я.

− Врешь!

− Мне все равно нельзя.

− Почему?

− Прошлое гонится за мной, − безумно округлив глаза, выдал я.

Человеку-устрице и карлику нравилось, что я псих.

− И что?

− Мне нужна дверь, за которой нет прошлого, − откровенно признался я.

− Тогда тебе точно с нами, − подмигнул человек-устрица. − Сейчас мы проведем тебя через эти двери. Давай руки, кореш!

Чудом я увернулся и бросился бежать, а они кричали вслед, что я просто сумасшедший.

− Вдвойне берет тот, кто берет сразу! − напоследок напомнила устрица.

Она была права. Раньше я использовал свои дни, как жетончики, словно сбрасывая их во чрево однорукого бандита, надеясь выиграть большой приз. С того момента, как прошлое стало врагом, моя жизнь изменилась − ничего не оставалось, как взломать сейф времени и вытряхнуть оттуда будущее. Или все-таки прошлое…

На этой мысли я с разбега врезался лбом в рекламный щит, на котором огромная светящаяся пивная бутылка парила над мостовой в окружении пузырьков, словно медуза. Вместо искр я увидел сморщенное от боли лицо, оно обиженно глядело на меня, не вызывая сочувствия.

− Эй, парень, угости сигаретой.

На обочине сидели двое бродяг и переобувались в поношенные башмаки. На первый взгляд они меняли шило на мыло, рванье на обноски. Но в этом весь секрет − меняя хозяина, обноски немного свежеют. Возможно, бродяги знали английскую пословицу «to be in somebody shoes», а также основы симпатической магии, и решили побывать в том же положении, что и прежний хозяин обуви.

Один из бродяг выжидающе смотрел на меня. Я отдал всю пачку. Он спрятал её в карман и предложил:

− Если тебе некуда идти, можешь пойти с нами.

Но я решил, что сегодня буду кружить по городу, как танцор по сцене. По всем улицам узоры моего прошлого − буду их стирать.

Я нестерпимо захотел пить. Нужно было делать выбор.

После ночи Мирадж пророк Мухаммед поднялся на небо, оседлав белую с лучистыми крыльями и человеческим лицом лошадь Аль-Бурак. Там ему предложили вино и молоко. И выпив молока, услышал пророк слова ангела Джабраила: «Ты поступил правильно, ибо, если бы ты выбрал вино, то народ твой сбился бы с истинного пути».

Устав кружить по городу, я присел на лавочку в тенистой аллее и, запрокинув голову, сделал глоток из пакета молока, купленного по случаю выбора пророка Мухаммеда.

− Вот ты где! − услышал я и чуть не подавился.

Голоса прежних любовниц я узнал бы в бреду и сквозь летаргический сон. С Мариной когда-то жили вместе и неплохо проводили время, хотя вряд ли понимали друг друга. Я бредил новым миром, убеждая себя и её, что прошлое вот-вот отвалится, как ступени ракеты, а Марина бредила чем-то другим. Потом она поумнела, бросила меня и удачно вышла замуж.

− С похмелья пьешь молочко, − зная моё прошлое, уверенно заявила она.

− Нет. Просто теперь пью одно молоко.

− Да ну, − не поверила Марина, сделав постное лицо, как у монашки Терезы де Хусес. – Давно из Москвы?

В ответ я отхлебнул добрую половину содержимого пакета.

− Хочу поговорить с тобой, давай посидим в кафе, − предложила Марина.

Расположились в летнем кафе с верандой, увитой сохнущим плющом. Редкие посетители, выглядевшие так, словно их до вечера сняли с антресолей, лениво отправляли в рот вслед за пивом соленые орешки, чипсы и сухарики. Марина заказала два пива, я обмакнул губы в бокал, но пить не стал.

− Мне приснился сон, − шепотом начала Марина.

Её глаза загорелись блеском опиумного безумца. При всем своем практицизме и желание потреблять исключительно материальное, она обожала мистику. И особенно верила снам. Когда мы жили вместе, в спальне обитала куча разных сонников с молодыми ведьмочками на обложке.

− Тебя подвесили вниз головой за одну ногу, руки связали за спиной, − рассказывала Марина, словно ей открылось нечто больше отпущенного временем, − но лицо у тебя было такое безмятежное, словно ты ничего не замечаешь. Сверху было…

Что же было сверху, я не узнал, хотя и угадал одну из карт Таро. Из небытия соткалась Маринина подруга и прямо у нашего столика. Ей было очень любопытно то, что мы вместе. Можно было даже наблюдать, как в её голове рождается неплохая интрижка.

В моей же голове зазвонил колокольчик, я решил, что это просто звонит в левом ухе, пока не понял, что это сигнал вызова.

− Алле, − негромко произнес я. − Кто здесь?

− Это я, малыш, твое прошлое. Куда подевался? Ищу тебя по всему городу.

− Я уже подплываю к Картахене, лучше не ищи меня.

− Нет, ты где-то рядом, я тебя чувствую. Ты еще трезв, малыш?

− Не твое дело.

− Значит, трезв, иначе я бы до тебя добралось. Тогда до вечера.

− Батарейкин, ты что ли? − обалдев от разговора, спросил я.

− Сам ты Батарейкин, это я, твое прошлое. До вечера, малыш. До первой рюмки.

− Не дождешься!

Но разговор уже прекратился.

Пока подруги по-кошачьи осматривали и обнюхивали друг друга, я успел смыться.

Необычное является предзнаменованием часто лишь в глазах смотрящего. Для остальных предмет представляет совсем иное. Одно время я был уверен, что Лагшмиваре − это великий индийский учитель, а оказалось − это лагерь Шмидта в Арктике. В общем, можете считать меня психом, но мне звонило прошлое, и я с ним разговаривал.

Довольно долго я наблюдал за жизнью, как за кораблем, пущенным внутрь бутылки. Я забрасывал наживку, чтобы выловить чью-нибудь живую душу, а теперь сам мудохался на собственном крючке с пеной у рта. К чему это я? Ах, да, прошло то время, когда я с радостью осознавал, что опять пропитан вином и табаком, словно старая веселая шамовка. Теперь я хотел молока. Надо отметить ради справедливости, что я всегда любил чистую воду, квас, зеленый чай, соки и морсы. А пить чью-то кровь меня заставляли обстоятельства.

Отличная выдалась погода, подумал я, глядя между крыш на бегущие по небу барашковые облака, как сверху посыпался мелкий строительный мусор. Схватившись за глаза, я сделал несколько судорожных шагов в сторону и чуть не свалился в открытый колодец.

Внизу кто-то копошился.

− Эй, кто там? − позвал я.

− Попался! − раздался из колодца довольный голос.

За мной гонялось только прошлое, и попасться я мог только ему.

− Ты как туда попало? – я присел на корточки, вглядываясь в темноту.

− Тебя подстерегало. Да вот зазевалось и свалилось. Помоги выбраться, − попросила темнота из колодца.

− Да я скорее тебя еще чем-нибудь присыплю.

− Послушай-ка, дружок, объясни, в чем дело, − взмолился голос. − Чем я тебе не угодило? Между прочим, я именно твое прошлое, а ни чье-то еще.

− Да к чему ты мне? − отмахнулся я. − У меня теперь другая жизнь начинается.

− Я тебе покажу другую жизнь! − зачертыхалось прошлое. − Вот вылезу, достану тебя. Тогда посмотрим, что это за другая жизнь.

Я захотел было плюнуть в колодец, но передумал. Помочился чуть в сторонке и пошел дальше, пересекая город по причудливой траектории. С каждым шагом восторг и свобода охватывали мое сердце – казалось, я переступаю барьер, державший меня на пороге нового мира. Ничего не замечая, я бродил опьяненный этим чувством.

Улицы начали погружаться в темноту, когда в городе поднялся сильный ветер. Он дул в спины прохожим и люди, точно парусные суденышки, двигались быстрее, чем обычно. Деревья тревожно махали им вслед ветвями, можно было подумать: с кем-то из них они прощаются навсегда. И только светлые маяки окон, прыгающие между веток, внушали покой.

Повсеместное движение воздуха, который на востоке считается хранилищем жизненной энергии тела, принесло меня к темной башне. Ветер толкал меня до самого порога недостроенной пятнадцатиэтажной высотки. Подниматься по мусорным ступеням было тяжело, но сквозь проемы для окон светила луна. Иногда чудилось, что она напевает:

на высокой башне много печального ветра…

Оказавшись наверху, я почувствовал, что дул не просто ветер. Он был с легким градусом, словно сидр. Он задувал в нос, от чего голова начинала кружиться и по телу бежали мурашки. Я стоял на краю крыши и был уверен, что если меня сдует, то я не упаду и не разобьюсь, а меня унесет ветром. И я буду еще один самый настоящий унесенный ветром. Так ли уж плохо быть Парсифалем, утратившим интерес к физическому существованию? Но молчаливый шатер звезд над головой не интересовал ответ на такой вопрос.

О, звезды, управляющие миром! Волшебные лоскуты небесного покрывала. Созвездия Малого Пса, Единорога и Ориона, вашим таинственным вниманием окутан весь мир. Все кругом пронизано вашим присутствием. Кто бы не устремлял свой взор в ночное небо: начинающий любитель астрономии, мудрый астролог, открыватели белых карликов или простые бродяги, поэты, задравшие головы, любуясь ярким и чистым сиянием. Каждый видит распахнутые врата, которые зовут, зовут…

Так я стоял на краю башни, смотрел вверх, и в моей душе то нарастало волнение, то её охватывал небывалый покой. Услышав вдалеке мелодичный звон, неожиданно я начал икать. Видимо кто-то на земле, а может, на небе вспоминал обо мне. Я же первым делом вспомнил лучшее средство против икоты: нужно стоя, не отрываясь, выпить стакан воды, но при этом свои руки сцепить за спиной, а воду обязательно пить из рук сестры или матери.

За спиной что-то стукнуло.

− Я же говорило, сынок, что тебе от меня не спрятаться, − прямо в ухо прошептало прошлое и тихонько подтолкнуло в спину.

От толчка я шагнул вперед.

И полетел над городом, как перышко. Мое прежнее тело валялось внизу, размазанное по мокрому асфальту, как икра по черному хлебу. Над ним кривлялось прошлое. А я летел над городом, на который хлынул дождь. Я летел, вспоминая, а может, забывая все, что было раньше.