Этнос. Стигма

Глава 10. Гарантии безопасности

— Я специально пригласил вас, Михаил, — сообщил Теконис. — Будет символично, если именно вы разблокируете сенсус. Вас мучает мысль о том, что всё, вами пережитое, исчезло? Но вы можете убедиться — кое-что сохранилось. Прошу вас!

— Что это такое? — я с подозрением рассматриваю чрезмерно сложное для какой-нибудь технической рациональности механическое устройство.

— Эта конструкция позволяет дозированно выпускать сенсус из сферы-концентрата. Одна из компактных разновидностей мораториумов, машин для работы с Первоматерией.

— Выглядит… причудливо.

— Это связано с тем, что вы видите лишь проекцию, сам механизм имеет большую мерность. Расчёт наконец-то завершён, так что можете запустить устройство. Не затягивайте мучения Берконеса, жмите. Вот этот рычаг. Вниз, до упора.

Я послушно опустил металлическую рукоятку до щелчка. В механизме что-то тихо загудело, задвигались, совершая странные перемещения, детали. Геометрия их траекторий напоминает невозможные картинки Эшера.

— И что теперь?

— Через несколько часов произойдёт насыщение, и жизнь Берконеса вернётся в норму. Увы, неудача в Меровии привела к ситуации критического дефицита — много вложили и не получили отдачи. На первых этапах буста мы тратим сенсус, а не изымаем. Это окупается сторицей в конце проекта, но до него мы не дошли. Теперь придётся начинать с начала.

— То есть мы вернёмся в Меровию?

— Разумеется! — Теконис снова говорит раздражённо. Его всегда бесит недогадливость собеседника. — Неужели это не очевидно? Иначе зачем бы мы делали анализ ошибок? Так что часть наработанного вами сенсуса туда вернётся и будет использована для повышения стартового буст-потенциала меровийского общества. Надеюсь, это вас хоть немного утешит.

— Не очень, — признался я. — Выходит, не весь полученный сенсус вы используете для Берконеса?

Теконис возмущённо уставился на меня чёрными окулярами, и я просто физически почувствовал, как раздражает его моя тупость.

— Мы похожи на благотворителей?

— Э-э-э… нет. Совсем нет.

— Тогда, самоочевидно, что целью нашей деятельности является получение прибыли. А значит, мы должны получать больше сенсуса, чем тратим. Это один из самых редких и ценных в Мультиверсуме ресурсов, он весьма востребован и всегда в дефиците. В отличие от золота, которое можно тоннами вывозить из опустевших срезов, субстанциональные проекции Первоматерии — время, информация и сенсус, — добыть чрезвычайно сложно. Для этого нужно иметь крайне редкое артефактное оборудование сиречь мораториумы разных типов, навыки работы с ним, а главное — глубокие знания о природе Великого Фрактала. Без лишней скромности скажу, что я отношусь к числу весьма немногих специалистов, обладающих необходимыми компетенциями.

— Но кому и зачем нужен сенсус?

— Сенсус — концентрат творческого потенциала, это первое. Без него невозможно развитие, а значит, и рост фрактала. Его избыток опасен, но умеренные дозы позволяют избранным этносам получать фантастические результаты в области науки и искусства. В коммерческом же плане более востребовано другое его применение — как субстанции, приносящей условное «счастье». Именно для этого мы используем сенсус в Берконесе, и именно для этого его покупает большинство наших контрагентов.

— Знаете, — сказал я, припомнив, в каком состоянии застал вчера Олли, — это слишком напоминает наркоторговлю.

— Да, — спокойно подтвердил Теконис, — использование сенсуса может вызвать у этноса тяжёлую аддикцию. Но мы всегда предупреждаем об этом наших покупателей.

— Драгоценный Док! — сияет белозубой улыбкой Олли. — Я рада видеть тебя снова!

— Вчера не была рада, — отвечаю я задумчиво.

— Вчера? А что было вчера? — удивляется она так искренне, что я отмахиваюсь:

— Ничего, забудь. Как ты себя чувствуешь?

— Разумеется, прекрасно, как всегда. А почему ты спрашиваешь? — улыбается девушка.

— Просто спросил. Рад, что у тебя всё хорошо.

— У меня всегда всё хорошо, ты забыл?

— Наверное, забыл, прости. Ты же знаешь, что для меня прошло больше времени, чем для тебя.

— Да, ты сильно изменился, — кивает она, — как будто другой человек.

— И как он тебе?

— Если бы я могла бояться, — смеётся Олли, — то испугалась бы его до смерти! Он несчастный до жестокости. Как будто отдал всё доброе, чтобы сохранить важное. Но не сохранил.

— Ты удивительно умна и проницательна.

— Я знаю. Ведь тебе нужно именно это. Тебе, драгоценный друг, очень не хватает того, кто бы тебя выслушал и понял, но не стал утешать. Ты не рассказываешь о своей боли близким людям, чтобы не сделать больно им. Ты больше не в силах носить столько боли в себе, но не можешь с ней расстаться, потому что с ней уйдёт что-то очень для тебя дорогое. Поэтому, когда ты нажал на ракушку, к тебе пришла я, а не кто-нибудь другой.

— Спасибо, Олли. Но знаешь, я, наверное, не готов к сексу. Мы можем просто посидеть вместе?

— Конечно, драгоценный друг. Я буду с тобой столько, сколько нужно. Ты можешь рассказать мне всё или ничего не рассказывать. Можешь просто помолчать или поплакать, иногда это нужно даже самым сильным людям. Располагай мной, как тебе угодно. Для этого я и пришла.

Как их называл Фред? «Фекалии»? «Блевотина»? «Трутни»? Наверное, по зову ракушки к нему приходит кто-то совсем не похожий на Олли. И, наверное, это именно тот, кто ему нужен. Люди порой нуждаются в очень странных компенсациях. Я смотрю на Олландрию, красивую, стройную, со вкусом одетую девушку с глазами, полными совершенно искреннего и глубокого сочувствия, и думаю, что она не виновата в том, что их этнос не способен на творчество и прогресс, что его развитие остановилось, что он критически зависим от инъекций сенсуса и вообще ограниченно жизнеспособен. Они не выбирали такими стать, их такими сделали. Взамен они выработали в себе глубокую эмпатию и аттрактивность. Может быть, они не столько паразиты, сколько симбионты — дают то, что нам нужно, взамен того, без чего не могут жить сами. В сенсусе, который вернул к жизни Олли, была капелька смерти Катрин. Но мне этой капельки для неё не жалко.

— Представляешь, Нагири не помнит, как меня вчера бортанул! — смеётся Нагма. — Как ты думаешь, притворяется?

— Думаю, нет. Память — странная штука.

— Агась, я тоже не помню, как мы ездили… Ну, туда, куда мы ездили. Там было интересно?

— Даже слишком, колбаса.

— От салями слышу. А с Нагири мы хорошо поболтали.

— О чём?

— Знаешь… — задумалась она. — Вроде бы даже ни о чём. Ну так, как с подружками в классе. Ничего особенного, просто прикольно потрындеть. Не с такими подружками, с которыми делишься всяким важным, у меня таких не было, а просто время провести. Наряды, мультики, мальчики, сплетни. Как будто я нормальная, понимаешь?

— Ещё как понимаю, — кивнул я.

Нагма жутко десоциализированный ребёнок. С рождения общалась то с козами в кыштаке, то ни с кем. А теперь тем более. Обратная сторона нашей странной жизни — видим много, а рассказать некому. Наверное, такой вот Нагири — это именно то, что ей сейчас нужно. Поболтать с симпатичным парнем постарше. Приятно и ни к чему не обязывает.

— Пап, как ты думаешь, это когда-нибудь закончится?

— Что?

— Ну, вот эта наша… — она задумалась, не зная, как объяснить. — Жизнь на другой стороне жизни? Мы вернёмся однажды в наш дом к морю? Я пойду в школу? Увижу Оньку, Димку, Альку, Ярка? Стану нормальной?

— А ты хотела бы? Нормальной?

— Не знаю, пап, честно. Иногда думаю, может, иблис с ним? С Аллахом, который смотрит моими глазами? Пусть уже отвернётся? А потом думаю — нет, так нельзя. Отказаться от этого как от себя отказаться. Не просто так же я это могу? Наверное, это для чего-нибудь нужно? Скажи мне, пап, вот там, где я не помню, я сделала что-нибудь важное?

— Да, — сказал я очень уверенно. — Самое важное, что только возможно.

— Агась… — задумчиво почесала нос дочка. — Ну, значит, пусть Аллах пока пырится сквозь мои глазыньки. Обойдусь без школы. Математика мне не очень нравится.

— Ты просто ленишься её учить.

— Ну, и это тоже, да. А знаешь, пап, мне сегодня мама снилась. Впервые за… За долго, в общем.

— Соскучилась по ней?

— Ну, такое. Думаю иногда, как она там. Думаю, почему я оказалась настолько ей не нужна. В детстве казалось, что она меня любит, а потом пять лет прошло — и ни слова.

— Обижаешься?

— Агась. Немного. Грустно, когда ты кого-то любишь, а ему плевать.

— Не думаю, что ей плевать. Просто… — я замолчал, не зная, что сказать.

Понятия не имею, что там в голове у Анахиты. Десять лет растить дочь, а потом скинуть её на руки первому попавшемуся мужику (мне) и свалить за горизонт событий в поисках личного счастья? Мне не понять. Нагма со мной всего пять лет, но я за неё жизнь отдам. Не верю, что за это время у матери не случилось оказии увидеться с дочерью, Калеб-то, вон, к нам таскался, чтоб ему повылазило, мудаку рыжему.

— Просто она меня почему-то не любит, пап, — вздохнула Нагма.

— Любит, но…

— Если «но», значит «нет». Не надо меня утешать. Я не думаю, что это из-за того, что я плохая, не бойся. Я понимаю, что дело не во мне. Просто вот приснилась, и мне чойта взгрустнулось немножко. Пройдёт. Я, вон, её нарисовала даже.

Нагма, покопавшись в разбросанных на столе листах бумаги, протянула мне рисунок карандашом и гуашью, на удивление даже законченный. На нём Анахита изображена такой, как я её увидел когда-то у замка — красивой, загорелой, смелой женщиной с неожиданно светлыми для горянки глазами и обветренным лицом. Бача-пош, женщина с мужскими обязанностями, но без мужских прав. Досталось ей за те десять лет, что она растила в кыштаке «иблисова выблядка» — Нагму. Может, потому она легко с ней рассталась — так было легче забыть пережитое. Сделать вид, что этих десяти лет не было.

— Отлично нарисовано, колбаса.

— Я старалась. Думала, может, увижу её, рисуя.

— Увидела?

— Не-а. Наверное, это в другой мир не работает. Просто показалось…

— Что?

— Что у неё не всё хорошо. Но, может быть, просто показалось. Это же у меня проблемы, а не у неё, да?

— Да, Михаил, у вашей дочери проблемы, — говорит Теконис. — Точнее, она сама является проблемой. Лично я считаю, что опасность «фрактальных бомб» сильно преувеличена, но, боюсь, моё мнение в меньшинстве даже в нашей команде. Мейсер, например, возражает против дальнейшего сотрудничества. Решение пока не принято, но, возможно, после возобновления меровийского проекта мы ограничим ваше в нём участие и попросим не привлекать дочь. Будете заниматься охраной, как вам и положено.

— Ваше дело, — пожал я плечами, — мы не напрашивались. Подождёт меня тут, в Берконесе.

— Мне кажется, — покачал головой слепец, — вы не вполне отдаёте себе отчёт в последствиях. В этом случае, вы перестаёте быть партнёром группы, а переходите в категорию наёмных работников. Мы будем вынуждены попросить вас покинуть Берконес.

— Но ведь её ищут!

— Да, на срезах основного ствола фрактала она снова будет доступна для Чёрных, но, согласитесь, это будет уже не нашей проблемой.

— Что же, — сказал я жёстко, — в таком случае нам, вероятно, стоит откланяться прямо сейчас. Потому что я, разумеется, не буду иметь возможности продолжать с вами сотрудничество в любом качестве, зная, что моя дочь не находится в безопасности.

— Не спешите, — поморщился Теконис. — Мейсер — ещё не вся команда. У нас практикуются коллегиальные решения, а Фред и Джулиана на вашей стороне.

— А вы, Лейхерот?

— Я бы предпочёл продолжить использование таланта вашей дочери на благо проекта, но только при наличии гарантий. Сейчас она более опасна, чем полезна сама по себе, но главное — она создаёт массу проблем, являясь объектом охоты Конгрегации.

— Кого?

— Это внутреннее подразделение Церкви Искупителя…

— В Меровии?

— Почему в Меровии? В Мультиверсуме. Культ Искупителя весьма распространён в Мультиверсуме, принимая разные формы в разных срезах. Фред говорил, в вашем его называют «Спасителем», но суть от этого не меняется. Церковь — одна из самых влиятельных организаций в обитаемой части Фрактала, а Конгрегация — самая закрытая и авторитетная её часть. Именно они управляют корректорами, присвоив себе право решать судьбы множества миров.

— Вижу, вы от них не в восторге.

— Я — адъюнкт-профессор Библиотеки! — заявил возмущённо Теконис, как будто это что-то мне объяснило.

Впрочем, на этот раз он снизошёл к моему невежеству.

— Как активный член научного сообщества Библиотеки я входил в Совет Кафедры. Признаться, уделял мало внимания политике, будучи слишком увлечён исследованиями мораториумов, но для Конгрегации это ничего не значило. Они уничтожили Кафедру и попытались уничтожить меня. Я жив не потому, что они плохо старались, а потому, что знал гораздо больше, чем могли предположить эти фанатики.

— И что мне со всем этим делать?

— Единственный шанс — договориться с Конгрегацией. Убедить её отказаться от преследования вашей дочери. Иначе они не отступятся, пока не убьют её.

— И как мне на них повлиять?

— Доказать, что она не опасна. При всём моём негативном отношении к данной организации, должен признать, что она не склонна к беспричинной жестокости, и даже Кафедра ими была уничтожена не без серьёзных (с их точки зрения) оснований. Они были уверены, что спасают Мультиверсум. Впрочем, они всегда в этом уверены.

— Но как это доказать?

— Пока она опасна — никак. Однако существует техническая возможность, скажем так… ограничить её талант. Ввести его в приемлемые рамки. Это решило бы все основные проблемы: прекратило бы преследование девочки Конгрегацией и сделало возможным её участие в наших проектах.

— Это безопасно?

— Ничто в Мультиверсуме не безопасно на сто процентов! — сердито сказал Теконис. — Но это точно безопаснее, чем скрываться. Потому что вас непременно однажды найдут.

— Как это вообще работает?

— Вы слышали о таком срезе, как Альтерион?

— Да. Там очень развитая медицина, пользовался их продукцией.

— Этот срез также известен технологией мобильных порталов. Мы арендовали такой для иммигрантов в Меровии. И системами виртуальной реальности. Впрочем, кажется, заимствованными.

— Ничего об этом не слышал…

— Вы много о чём не слышали, Михаил, — невежливо перебил меня Теконис, — ваш кругозор вообще оставляет желать лучшего. Но о технологии, которую я имею в виду, вообще мало кто знает за пределами Альтериона. Она ранее играла большую роль в социальной организации среза, сейчас же почти не используется. Однако я точно знаю, что у них до сих пор есть работающий экземпляр мотивационной машины.

— И как она… мотивирует?

— Ставит ментальные блоки на определённые мыслительные паттерны, помимо всего прочего. Вообще-то эта технология когда-то была передана Альтериону именно Библиотекой. Машины эти являются упрощённой производной от мораториумов, работающих с информацией, и использовались для обучения и познания, но люди из всего делают если не оружие, то кандалы.

— Кандалы?

— Не беспокойтесь, я более чем компетентен в артефакторике и сам составлю программу. Нам совершенно не нужно, чтобы ваша девочка утратила способность фиксации дампов, верно? Просто ограничим её в возможности создавать новые ветвления фрактала, вмешиваясь в судьбы людей и миров. В этом случае она не сможет стать случайной причиной коллапса, и у Конгрегации не будет повода её преследовать.

— Вы уверены?

— В том, что смогу составить программу? Полностью. В том, что нам удастся убедить Конгрегацию? Высоковероятно. Они терпеть меня не могут, но оспорить компетенцию не посмеют.

— В том, что моя дочь не лишится чего-нибудь жизненно важного?

— У неё есть что-то важнее самой жизни?

— Пап, я чот сцу. Теконис жуткий, так-то. А ну как вкрутит мне в мозг чего-нибудь? Или наоборот выкрутит? Стану такая же кринжовая, как он.

— Зачем ему это?

— Да кто его знает. Он же на вид чистый Доктор Зло. Такие всегда делают гадости просто так.

— Только в комиксах, колбаса. В жизни даже лютые злодеи совершают пакости из самых практических соображений.

— Пап, я, конечно, сделаю, как ты скажешь, но мне страшно.

— Мне тоже. Но давай хотя бы посмотрим на все эти штуки. Разве тебе не интересно?

— Интересно. Но сцыкотно.

— Никто нас не заставит, если мы не захотим. Не понравится то, что увидим, — развернёмся и свалим. Обойдёмся без их колдунства, сами как-нибудь проживём.

— Ага, а если опять Чёрные?

— Не бойся, я тебя никому в обиду не дам.

— Я знаю, пап. Ты самый лучший, — она обняла меня и прижалась головой к груди. — Но мне всё равно страшно.

— Да, я знаю дорогу в Альтерион, — сказал Слон. — Но не люблю его страсть. Они там все какие-то ушибленные наглухо. Куча правил, куча ограничений и хрен пойми какие на что действуют. А нарушишь — так нахлобучат, что мало не покажется. Типа должен был знать, раз приехал. Если бы контрабасы так не накручивали на их фарму, ни в жисть бы там носа не показал. Но на месте брать дешевле чуть не впятеро, так что бывал.

— Отвезёшь нас? Меня, Нагму и Текониса?

— Отвезу, почему нет. Вдруг будет оказия Змеямбу повидать? Пять лет почти не виделись.

— Не факт, что она будет нам рада, — засомневался я.

— Ну, не будет так не будет. Помашем ручкой и разойдёмся. Хоть убедимся, что жива-здорова.

Финальный кросс-локус — большой просторный гараж. Не пустой, как я привык за годы скитаний по Мультиверсуму, а вполне рабочий. Нас, ничуть не удивляясь появлению ниоткуда слоновского внедорожника, приняли трое механиков в белых комбинезонах. Они повесили какие-то таблички вместо номеров и прилепили на лобовое стекло коробочку с лампочками, после чего открыли ворота и жестами показали — выметайтесь, мол.

— Чегой-то они, Слоняра? — спросил я удивлённо.

— Это чтобы здешняя автоматика нас видела и никто в нас не впилился. Услуга платная и чертовски недешёвая, но без этого вообще на дорогу хрен выедешь. Прилетит дрон, хлопнет ЭМИ-импульсом и всё, сливай воду. Приехал. А потом ещё и штраф выпишут такой, что проще застрелиться нафиг. Не люблю Альтерион…

Теконис всю дорогу молчал и мрачно пялился слепыми очками в окно, Нагма вздыхала и старалась держаться от него подальше, что в машине не так-то просто. Альтерион выглядит довольно благополучным, но на фоне Берконеса совершенно не смотрится. Нет красоты и гармонии единого замысла, город как город — в стиле «техномодерн». Машины, люди — симпатично, но обычно.

Нас приняли в каком-то административном здании из стекла и бетона. Текониса — с заметным уважением, а мы как бы при нём. Видно, что его тут знают. Увели куда-то с почтением, а нам с Нагмой указали на стулья в коридоре. Слон сказал, что не выносит бюрократию и лучше метнётся пока на рынок.

Надписи вокруг на незнакомом языке, экран на стене бормочет не по-русски, так что пока ждали, успели даже соскучиться. Нагма сначала с интересом всё осматривала, пялилась в окна, потом утомилась и тоже присела.

— Как-то тут удивительно обычно, — сказала она, поболтав ногами на слишком высоком стуле. — Не как у нас, а не впечатляет.

— Зажралась ты, колбаса, — смеюсь я. — Тебя в совсем новый мир привезли! Кто б другой от счастья бы помер, а тебе скучно.

— Ну да, наверное, — она поболтала ногами снова. — Столько мы с тобой всего видели уже, пап, обалдеть можно.

— Можно, факт, — согласился я. — Но не нужно. Давай подождём обалдевать, посмотрим, что дальше будет.

— Агась. Посмотрим.

Когда за нами пришли, мы с Нагмой со скуки развлекались тем, что пытались угадать, что показывают по местному телевидению. Большинство сюжетов свободно угадывались и без знания языка, например, какие-то странные автогонки на совершенно обычных, а не спортивных машинах, панорамы распаханных полей с автоматической уборочной техникой или скучнейшие на вид заседания каких-то административных органов, но некоторые ставили нас в совершеннейший тупик.

— Может, это что-то вроде театра? — неуверенно спрашивает Нагма.

— Но почему они тогда голые? — возражаю я. — Это же дети смотрят. Ты, например.

— Я рисовала обнажёнку, — отмахивается дочь. — И смотрела порно. Я знаю, как люди выглядят без одежды.

— А порно-то зачем?

— Мне было интересно, как это делается. Не у тебя же спрашивать.

— Порнографию сложно назвать источником объективной информации об этой стороне жизни.

— Зато она смешная.

— Смешная?

— Конечно. А разве нет? Люди раздеваются догола и ведут себя как идиоты. Пап, секс на самом деле так глупо выглядит?

— Э… Если смотреть со стороны, то, наверное, да. Участники видят это немного в другом ракурсе.

— Ну ладно, поверю пока на слово. О, а это что такое, как ты думаешь? Рок-фестиваль?

— Нет, больше похоже на пьянку у рейдеров. Плавно переходящую в мордобой, как все их пьянки.

— О, а вот эту тётку я знаю! Это же… Как её…

— Змеямба. Это Змеямба.

На широком экране крутят какую-то хронику. Зме стоит перед людьми, сидящими за длинным столом, и имеет вид крайне недовольный происходящим. С другой стороны стола её о чём-то спрашивают, она что-то отвечает, но звук этой беседы не дают, вместо этого в углу экрана пересказывает происходящее своими словами диктор. Впрочем, языка я один чёрт не знаю.

Кадр сменяется — теперь Змейса в военном и с ружьём. С той самой своей футуристической снайперкой. Выступает с трибуны перед людьми в штатском, не то призывая их к чему-то, не то от чего-то отговаривая. Диктор продолжает увлечённо вещать.

Снова смена плана — Змеямба в каком-то пафосном зале стоит перед надутым неприятным типом, и тот на неё орёт, перекосясь лицом. Я бы на его месте поостерёгся, но он явно недостаточно хорошо знает нашу Змейсу. Диктор добавляет в свою непонятную речь накала драматизма — видимо, важный момент. И точно — Зме, устав слушать, как на неё наезжает этот хлыщ, внезапно резко бьёт его под дых, добавляет согнувшемуся мужику коленом в нос и кулаком по затылку. Вокруг них куча народу, но никто не пытается её остановить, а смотрят с таким изумлением, как будто отродясь мордобоя не видали. Змеямба плюёт на скулящего на полу мужика, несильно пинает его ногой, поворачивается к камере и что-то коротко злобно туда говорит. Обматерила их, поди.

Диктор меняет тон и тембр, на экране теперь, видимо, старые хроники, потому что Змейса там совсем молодая, лет двадцати с небольшим. Какие-то народные волнения, реднеки на пикапах со стволами, опять тот самый не то рок-фестиваль, не то байкер-слёт, беловолосая девочка на сцене, дирижабль в небе — в общем, ни черта не понятно, но молодая Зме явно имеет к этому какое-то отношение, потому что на всё это периодически накладывается её молодое фото.

— Вас просят пройти со мной, — обращается к нам молодой человек в белом.

— Кто это? — тычу я пальцем в Зме на экране, обрадовавшись, что он говорит по-нашему. Это уже, наверное, недавняя запись, потому что она выглядит всё ещё хорошо, но уже видно, что далеко не девочка.

— Это же Криспи, — немного удивляется он.

— А кто она?

— Как кто? — теперь он удивился уже всерьёз. — Глава Совета, конечно!

— Хорошо выглядишь Зме. Или Кри?

— Спасибо, Док, лучше Кри. Хотела бы сказать тебе то же самое, но ты, извини, выглядишь ужасно. Что ты опять с собой сотворил? Для кого снова сжёг свою жизнь?

— Вижу, вы хорошо знакомы, — сердито перебивает нас Теконис, — так может быть, вы её переубедите, Михаил? Я уже обо всём договорился, и тут вмешивается глава Совета — и всё! Стена непонимания!

— Уважаемый Лейхерот, — терпеливо повторила Криспи. — Я не позволю вам использовать мотивационную машину на ребёнке с фрактальными способностями.

— Вы сомневаетесь в моей компетенции? — злится тот.

— Я не сомневаюсь только в одном, — твёрдо отвечает она, — в своём личном жизненном опыте. А он мне говорит, что, когда в прошлый раз в Альтерионе попытались изменить такую же девчушку, это закончилось коллапсом среза. И спасли его буквально чудом. Так что нет, я даже близко не подпущу вас к машине. Я бы вообще приказала её уничтожить, но иногда бывает надо что-то срочно выучить.

— Причём тут потуги ваших косоруких тупых коновалов, которые когда-то изуродовали какого-то ребёнка? Если вы не умеете работать с машиной, это не значит, что никто не умеет! — Теконис откровенно бесится. Не привык, видать, к отказам.

— Док, — поворачивается Змейса (не могу отвыкнуть её так звать) ко мне. — Это плохая идея, поверь. Не стоит тебе совать туда Нагму.

— Я сам не в восторге, Кри, поверь. Но это хоть какой-то шанс.

— Ты не видел того, что видела я. И в тот раз меня тоже уверяли, что это совершенно безопасно, и что они знают, что делают. Я и тогда была против, кстати, но меня не послушали. Теперь я могу просто запретить. И я запрещаю. Ты можешь рискнуть своей дочерью, но я не дам тебе рискнуть Альтерионом.

— Вы просто трусливые невежды! — заявляет Теконис. — Боитесь всего, что не понимаете!

— Может быть, — не стала спорить Криспи, — но я не изменю своего решения.

— Тогда нам лучше поспешить, — отвечаю я.

Спорить со Змеямбой — только время терять. Я-то хорошо её знаю.

— Задерживаться подолгу на одном месте нам не стоит.

— Могу я хотя бы попросить у вас разрешения воспользоваться порталом? — мрачно спрашивает Теконис. — Вашими гаражными попрыгушками я уже сыт по горло.

— Конечно, Лейхерот. Альтерион, в качестве извинения, выделит энергию бесплатно.

— И на том спасибо, — буркнул слепец. — Не ожидал от альтери такого мракобесия!

— Сможете задержаться ненадолго? — спросила Криспи меня.

— Да, наверное, — кивнул я. — А зачем?

— Хочу пригласить тебя в гости. Познакомлю кое с кем.

— Змейса, чёрт меня дери! — громогласно приветствует её Слон. — Иди уже сюда, подруга, дай обнять!

Они обнимаются в прихожей небольшого коттеджа, куда нас пригласила Криспи. А скромно, однако, живёт глава Совета — никакой пошлой роскоши, чистенько, но утилитарно.

— Я тоже рада тебя видеть, Слонище, — тискает она командира сильными руками, — вижу, всё так же бегаешь по Мультиверсуму с ружьём?

— Ну, кто-то же должен, пока тебя нет? А ты? Повесила своё на гвоздь над диваном?

— Нет, — смеётся Зме, — держу в сейфе. А то кое-у кого чертовски шаловливые ручонки!

— Ма? — спрашивает её черноволосый черноглазый пацан, вошедший в гостиную с игрушечной машинкой в руке. — Кто это?

— Это Слон, мой бывший командир, я тебе про него рассказывала, помнишь?

— Так он настоящий? Я думал, это сказка! — откровенно удивляется мальчуган.

— Ещё какой настоящий! — ржёт Слон. — На вот, тебе. На память о встрече!

Слон достаёт пистолет, вынимает магазин, выщёлкивает патрон и протягивает мальчику. Тот оглядывается на мать, она кивает, и он осторожно берёт с широкой ладони красивый медный цилиндрик с закруглённой головкой пули.

— Мамке только дай сначала, пусть охолостит. Она знает как.

Пацан серьёзно кивает, зажимая патрон в ладошке, и поворачивается ко мне.

— А это твой папа, Михаил, или Док, — говорит Криспи тем же ровным тоном. — Про него я тебе тоже рассказывала, помнишь?

— Я тоже не сказка, — киваю я. — Патрон тебе уже подарили, но у меня тоже есть для тебя сюрприз. Настоящая живая сестра!