Этнос. Стигма

Глава 12. Её зовут Катя

— Вывезешь нас отсюда? — спросил я сидящую на борту пикапа Аннушку.

— Есть идеи, куда?

— На базу, наверное, для начала. Предупрежу Слона, что увольняюсь по семейным обстоятельствам. Попрошу РПГ в качестве выходного пособия. Если за Нагмой опять пустят Чёрного, РПГ мне пригодится.

— Убьёшь одного, придёт следующий, — пожала плечами Аннушка.

— РПГ на базе тоже не один.

— Как знаешь. Я вас отвезу, но чуть позже, ладно? Хочу с Калебом попрощаться.

— Думаешь, шансов нет?

— Не-а. Я бы взяла пулемёт, пошла и порешила этих уродов, но не поможет. Это система, на их место сядут новые, кресла остыть не успеют.

— Хреново.

— И не говори. А мама твоей девчонки не твоя проблема?

— Думаешь, её отпустят?

— Почему нет? Дадут родить, заберут ребёнка — и вали. Не хочешь о ней позаботиться?

— Боюсь, мы теперь не лучшая компания. С мишенями-то на спине.

— Да, тут ты прав, пожалуй. Я б на вас в тотализаторе не поставила.

— Кроме того, она же его любит.

— Кого? Калеба?

— Ну да.

— Знаешь, Калеба все любят. Он ещё в школе корректоров, будучи совсем пацаном, имел любую девчонку, какую хотел. Ни одна не могла отказать.

— И тебя?

— Но-но, я-то его сильно старше была. И на меня его обаяние не действует.

— Ну да, — скептически сказал я. — То-то ты его годами из разных историй вытаскиваешь, хотя сама же сто раз зарекалась. Кто сегодня народ бунтовать пытался? Кто готов с пулемётом в ареопаг идти?

— Ну, с пулемётом не только за него. Накопилось. Но, может, ты и прав. Может, и на меня влияет. Я как-то не задумывалась. Корректоры — это не только синие глаза, знаешь ли. У каждого своя фишка есть.

— И у тебя?

— И у меня. Но это коммерческая тайна.

— Как скажешь. Это ведь многое объяснило бы.

— Что?

— Ну, если у Калеба талант такой, женщин с ума сводить. Я ещё при первой встрече поразился, как Анахита изменилась. Она же за Нагму была готова целый кыштак зубами порвать, да и со мной ей, вроде, неплохо было. Не любовь, конечно, куда там, но мы ведь практически поженились. А потом объявляется этот рыжий засранец — и как подменили сразу. Только на него и смотрит, только о нём и говорит, и глаза стали такие… С поволокой, но пустоватые. Ладно меня бортанула, но дочь бросить?

— Если оно и так, то тут, кажется, коса на камень нашла, — сказала Аннушка, — Потому что Калеб тоже отродясь ни за одну бабу так не держался. Только на моей памяти десятка два поматросил и бросил. А за эту, вишь, сам пострадал. По-дурацки, как всегда, но всё же. Да теперь уж без разницы, почему так вышло. Калеба мне жалко, он, хоть и придурок, но свой. А вдовушка как-нибудь пристроится, по ней видно.

— Михаил, можно вас? — к пикапу подошёл Лейхерот.

Мы отошли в сторонку.

— Боюсь, при сложившихся обстоятельствах мы не сможем продлить наше сотрудничество. Поверьте, я расстроен этим не меньше вашего…

Я не удержался и фыркнул.

— Вам что-то кажется смешным? — брезгливо удивился Теконис.

— Разумеется, не меньше, а как же. Вы не сможете использовать Нагму, а нас всего-то убьют.

— Удивительно эгоистичная точка зрения, — рассердился он. — Только о себе и думаете. Не ожидал. В общем, было приятно с вами сотрудничать, но Берконес для вас временно закрыт. Когда решите проблемы с Конгрегацией, обращайтесь, ваши кандидатуры останутся в приоритетном списке.

— Непременно, — сказал я. — Как только, так сразу.

Ругаться с ним лень и бессмысленно. Не так уж много времени нам осталось, чтобы тратить его на Текониса.

— Что это там делает ваша дочь? — вдруг напрягся он. — Я же запретил ей!

Я обернулся, следуя за взглядом его чёрных слепых очков. Нагма сидит на бордюрчике возле Мораториума, опершись спиной на чёрный постамент, и что-то увлечённо рисует в скетчбуке. Карандаш так и летает по странице.

— Оставьте её в покое. Пусть делает что хочет.

— Здесь нельзя работать с фрактальными структурами! Вы что, не чувствуете? Остановите её немедленно, или это сделаю я!

— Чёрта с два, — сказал я твёрдо. — Один шаг к моей дочери, и я вам ноги переломаю.

— Вы не понимаете!

— Это вы не понимаете, Лейх. Мне плевать, что она сделает с вашим драгоценным Мультиверсумом. Не знаю, насколько меня хватит, но пока смогу, буду убивать каждого, кто попробует ей навредить. Будь то Конгрегация, Кафедра, корректоры, редакторы, Чёрные, Белые или Голубые. Если в результате чёртов Великий Фрактал превратится в тыкву, мне насрать. Так и передайте вашему брату и его шайке.

Теконис смотрит на меня чёрными стёклами с непередаваемым возмущением, но мне пофиг. Граф Морикарский угробил за одного ребёнка целый мир, а я и Мультиверсум не пожалею. Мультиверсум без Нагмы мне не нужен.

— А ведь я пытался вас защищать! — выдавливает, наконец, Теконис. — Но, похоже, зря. Вы удивительно безответственный человек.

— Идите отсюда подобру-поздорову, — сказал я устало. — Не пересекайте границ моей ответственности.

Теконис пошёл обратно в здание ареопага, каждым шагом выражая ярость и возмущение, а я вернулся к Аннушке.

— Проблемы? — спросила она.

— Не больше, чем раньше, — ответил я.

— Да куда уж больше-то… А что, девочка действительно может что-то натворить, или Конгрегация тупо на принцип пошла? Я слышала о таких, как она, но встречать не доводилось.

— Однажды она обломала планы Ушедших одним рисунком.

— А, это там, куда я за вами моталась? Странненький такой срез?

— Ещё какой странненький. Но было в нём и своё очарование. Неон, туман, всё такое.

— Да, забавная, похоже, у тебя девчуля. Жаль, что её грохнут. А что она там рисует?

— Не знаю. Дорисует и скажет.

— Я уже, пап, — поднялась с бордюра Нагма, — ох, всю попу отсидела…

— Что-то вышло, колбаса?

— Да, Аллах посмотрел моими глазами. Я его очень сильно попросила.

— И что увидел?

— Не уверена. Но, мне кажется, нам сейчас расскажут…

От здания ареопага в нашу сторону бегут люди в балахонах. Это так же неестественно, как бегущий генерал, который, как известно каждому военному, в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. Забег ареопажников смотрится разом тревожно и комично. Если не хотите выглядеть глупо при беготне, не носите балахонов. Приходится приподнимать подол руками, что необратимо портит эстетику аллюра.

— Стоять! — сказал я решительно. — Ни шагу дальше.

Конгрегаты остановились не сразу, но, разглядев пистолет в моей руке, дали-таки по тормозам.

— Вы снова размахиваете своим оружием? — сказал запыхавшийся Мелехрим. — Пистолет не аргумент.

— А пулемёт? — спросила Аннушка.

Я скосил глаз и увидел, что она стоит в кузове пикапа, смотрит на ареопаг поверх ствола, и на лице её ширится добрая улыбка предвкушения. Кажется, у неё действительно «накопилось».

— Что ты натворила, дрянная девчонка! — завопила пучеглазая женщина.

Вот же вредная баба, неймётся ей.

— А что я натворила? — невинным голосом спросила Нагма.

— Лейхерот, в чём дело? — спросил я «нашего» Текониса.

— Не знаю, — ответил он. — Но Фрактал дрогнул так, что мы все почувствовали.

— Мало ли, какая муха его укусила, — пожал плечами я. — Может, просто совпало.

— Нет, что-то изменилось, я вижу, — сказал слепец, поводя своими окулярами. — Просто не могу понять, что именно. Какая-то мелочь. Но мелочь важная!

— Кажется, мы зашли в тупик, — признал Мелехрим, отдышавшись. — В любом случае, они под защитой моего слова. Давайте вернёмся в зал, у нас следующее дело.

Балахонистые потоптались, глядя на нас неласково, но потом вняли голосу разума и побрели, отдуваясь, обратно. Физподготовка у них в Конгрегации, я смотрю, плохо поставлена. Мы с Нагмой и Аннушкой пошли за ними, и нас, к моему удивлению, никто не остановил. Так и пришли в зал, где сели, скромно пристроившись на стульях в уголке.

— Корректор первого ранга Калеб Гимерон! — объявил Мелехрим. — И женщина, носящая зачатого от него фрактального дисруптора во чреве своём.

Клянусь, он так и сказал: «Во чреве своём»!

— Сраные выпендрёжники, — прокомментировала это Аннушка вполголоса.

Привели Калеба и Анахиту. Мне сразу показалось, что с ними что-то не так. Калеб спотыкается, как будто плохо видит, а Анахита озирается с видом полного непонимания, где она и как тут оказалась. Час назад они выглядели напуганными и расстроенными, но гораздо более адекватными.

— Корректор первого ранга Калеб Гимерон обвиняется… — начал Мелехрим, явно выполняющий функцию секретаря, но его тут же перебила всё та же неприятная баба с симптоматикой гиперфункции щитовидки на лице.

— Какой же он корректор? Вы кого привели?

Калеб растерянно повернулся к ней, поднял голову, и я увидел, что глаза у него вовсе не синие. Обычные такие глаза, зелёные. Вот в кого у Нагмы её гляделки, оказывается.

— Погодите-ка… — сказал Лейхерот.

Он подошёл к Калебу и обошёл вокруг него, пристально пырясь чёрными окулярами. Постоял, обошёл так же вокруг Анахиты. Что-то пробормотал про себя и направился к нам.

— Чего тебе надобно, старче? — спросил я его неласково.

— Могу я посмотреть на вашу дочь, Михаил? Обещаю не пытаться на неё воздействовать.

— Ну… Посмотрите, — сказал я не очень уверенно. — Но, если что…

— Да-да, вы мне ноги переломаете, я помню, — раздражённо ответил он. — Я быстро.

Теконис обошёл вокруг стула, на котором сидит Нагма. Выглядит это довольно зловеще, она непроизвольно поёжилась, но никаких подозрительных действий он не совершил. Попялился и ушёл обратно.

— Что скажешь, Лейх? — спросил его брат.

— Калеб не является корректором. Он вообще не имеет фрактальных способностей.

— Они пропали? Разве так бывает?

— Они не пропали. Их никогда не было, — сердито ответил «наш» Теконис. — Этот человек не был фокусом коллапса, его срез не коллапсировал, он не учился в школе корректоров, не выполнял заданий Конгрегации. Он не корректор и никогда таковым не являлся. Эта причинно-следственная линия элиминирована полностью.

— Я не понимаю, — сказала растерянно пучеглазка. — Тогда что мы тут рассматриваем? В чём суть дела?

— В том, что он, вопреки клятве корректора, зачал двоих детей, которые являются носителями фрактальной дисрупции, а также препятствовал… — начал её сосед.

— Чушь, — сказал третий балахонщик, — раз он не корректор и никогда им не был, то не мог ничего нарушить. И дети его не фрактальные бомбы.

— Лейх? — жалобно спросил Мелехрим.

— Они не являются носителем дисруптивного потенциала, — сказал Лейхерот. — Девочка имеет сильные фрактальные способности, но они не носят критично-триггерного характера. Младенец обладает ими в потенции, но не обязательно реализует. На этом основании я прошу уважаемый ареопаг отменить решение о нейтрализации как не соответствующее новой причинно-следственной линии. Надеюсь, ни у кого нет сомнений в моей компетенции?

— В компетенции — нет, — пробурчала вредная тётка, — а вот в мотивах… Вы же заинтересованы в девочке?

— Да, — кивнул Теконис, — её способности востребованы в нашем коллективе. Но, поскольку они более не коллапсоопасны, я не вижу, какие к тому могут быть препятствия.

— Какая-то чертовщина, — сказал Мелехрим. — Я ничего не понимаю.

— Таковы последствия невежества, брат, — торжествующе сказал Лейхерот. — Благие намерения не заменяют знания.

— Ареопаг будет совещаться! — сказал сидящий по центру балахон. — Прошу посторонних покинуть зал!

Нас с Нагмой и Аннушкой, а также Калеба с Анахитой выпроводили в комнату ожидания.

— Мам, ты как? — кинулась к ней дочка.

— Не понимаю, — сказала та растерянно. — Всё как в тумане. Нагма, козочка моя, это правда ты?

— Да, мам, конечно!

— И я правда не видела тебя пять лет?

— Почти пять, да.

— Я что, с ума сошла?

— Агась, мам. Похоже на то. Но ты не переживай, я тебя всё равно люблю.

— Анахита, душа моя… — сказал Калеб неуверенно, но она в его сторону даже головы не повернула. Смотрит на Нагму, а глаза заполняются слезами.

— Не плачь, мам. Всё будет хорошо, я всё исправила. Ты мне веришь?

— Конечно, моя любимая козочка. Верю и люблю. Аллах милосердный, да что со мной было?

Ареопаг, вернувший нас обратно в зал, выглядит недовольным и потерянным, но решение вынес оперативно: в связи с тем, что наше существование не несёт рисков для стабильности Великого Фрактала, оберегать которую их священная обязанность, Конгрегация постановляет, что ей нет до нас никакого дела, и мы можем убираться на все четыре стороны. И, желательно, побыстрее. Потому что у них при виде Калеба начинается диссоциативное расстройство — они помнят, что он мятежный корректор, и одновременно знают, что он никогда таковым не был.

— Слабаки, — сухо говорит «наш» Теконис, — поработали бы они с элиминацией столько, сколько мы… Михаил, Нагма! Спешу сообщить, что мы рады будем снова видеть вас в составе группы.

— Нам надо это обсудить, если вы не против, — прошу я.

— Разумеется. С непривычки такие вещи воспринимаются сложно, я понимаю. Я подожду вас, но прошу, не очень долго. Не забывайте, нас ждёт Меровия!

— Михаил, — Анахита смотрит на меня своими глубокими светлыми глазами. — Я очень виновата перед вами.

— Мы вроде были уже на «ты», — напоминаю я.

— Прости, да. Мне очень неловко и ужасно стыдно. Я сбежала, нарушив все обещания, и бросила на тебя дочь.

— За дочь не извиняйся. Это лучшее, что со мной случилось.

— Ты не злишься на меня?

— Может быть, немного, за Нагму. Ей не хватало матери. Но за то, что у меня есть дочь, я благодарен.

— Пап, мы же заберём маму отсюда? К нам, домой?

— Ты этого хочешь, колбаса?

— Больше всего на свете, пап! Я понимаю, что вы вряд ли теперь поженитесь, но пап…

— Она твоя мама, я понимаю.

— Михаил, — вздыхает Анахита, — это звучит ужасно эгоистично, я знаю, но мне, кажется, снова некуда идти. И я очень, очень, безумно соскучилась по дочери.

— Я не держу на тебя зла и не лишу Нагму матери.

— Спасибо, спасибо, пап! — повисла на мне дочка. — Ты самый лучший! Самый-самый-самый! Самее всех!

— Не за что. Всё, что мне нужно от Мироздания, — чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива, счастлива! Уи-и-и! Ы-ы-ы! А-а-а! — завыла восторженно, как в детстве, Нагма.

— Анахита… — растерянно бормочет Калеб. — Но как же… Что же…

— Оставь их, придурок, — берёт его решительно за локоть Аннушка. — А то сейчас ещё и по рылу выхватишь. На долгую память.

— Аннушка… Но как же так? Что со мной? Кто я вообще?

— Жалкий рыжий мудак, — ответила та с видимым удовольствием. — Теперь я это вижу совершенно отчётливо. Но дурные привычки ужасно привязчивы, поэтому я не брошу тебя тут посреди площади, а отвезу туда, где всё началось. В твой родной срез, где, как я понимаю, не случилось коллапса. Там прошло много времени, но ты, я думаю, адаптируешься. Хитрожопость-то у тебя не корректорская, а врождённая.

— Анна! — окликнул я её.

— Лучше Аннушка. Не люблю это имя.

— Как скажешь. Можно тебя попросить?

— Попробуй и узнаешь.

— Довези Анахиту в наш домик у моря.

— А сам чего? Я, так-то, не такси.

— Мы с Нагмой сейчас уйдём с Теконисом.

— Ладно, но учти, это платная услуга. Я больше никому ничего не должна, а бензин денег стоит.

— Называй цену.

— Тогда не вопрос. Калеба закину и сразу за ней.

— Пап, а разве мы не с мамой сейчас? — спросила Нагма. — Я так соскучилась.

— Потерпишь несколько дней, колбаса?

— Дольше терпела. А что?

— У меня есть дело.

— Важное?

— Важней не бывает. Меровия ждёт.

— А что такое «Меровия», пап?

— Па-а-ап… — Нагма рушится рядом со мной на кровать. Носом в роскошные здешние простыни. Берконес по-прежнему идеально комфортен, но я, пожалуй, слишком много о нём узнал.

Прекрасно знаю эту манеру падать лицом вниз и говорить невнятно, через подушку. Она означает, что дочь что-то натворила, ей неловко, но совесть требует объясниться. Если бормотать в подушку, то не так страшно.

— Что, колбаса?

— Простишь меня?

— А что, когда-то не прощал?

— Всегда прощал. Ты самый лучший. Я тебя обожаю.

— Не подлизывайся. Скажи уже, не мучай себя.

— Я могла выбрать.

— Между чем и чем?

— Между тобой и мамой.

— Ужасный выбор, не дай Аллах никому такого. Сочувствую тебе, бедолага.

— Не сердишься?

— За что?

— Что я выбрала её. Теконис говорил про «чёрный монолит», помнишь?

— Помню. Сказка какая-то.

— Мне кажется, я могла тогда любое желание исполнить. Например, опять тебя умолодить. Я прям сразу об этом подумала — сделать тебе снова шестнадцать. Я же теперь большая, никакой Лирке бы тебя не отдала! Влюбила бы в себя и заженила! Глупо, да?

— Да уж не очень умно, факт. Я тебя и так люблю, колбаса. Это никуда от тебя не денется. А замуж найдёшь за кого пойти, дело нехитрое.

— Денется однажды. Я ужасно боюсь, что ты постареешь и умрёшь, пап. И очень-очень хотела тебя умолодить снова. Но подумала про маму, и решила, что ты ещё не очень старый, а она в беде прямо сейчас. И никто, кроме меня, ей не поможет.

— Правильно сделала, колбаса.

— Правда? Ты не обижаешься?

— Конечно, не обижаюсь. Если бы ты не провернула эту штуку с Калебом, а «умолодила» меня, нас бы всё равно убили. Я был бы мелкий и не смог бы тебя защитить. Так что ты умничка.

— Да, точно. Я и не подумала об этом тогда, прикинь?

— И не удивительно, столько всего случилось разом. Всякий бы растерялся. Но ты сделала всё правильно, я очень тобой горжусь.

— Правда? Ты меня не утешаешь сейчас?

— Клянусь. Это было наилучшее из возможных решений. Ты молодец.

— Ура, — выдохнула Нагма с облегчением, перевернулась лицом вверх и заболтала свесившимися с кровати ногами. — Я очень переживала, правда. А смешно с Калебом получилось, да?

Она захихикала, вспоминая.

— Анахи-и-ита-а-а-а, ду-уша-а-а-а моя-а-а, — заныла она фальшивым басом, передразнивая.

— Да, забавно. А как твой Аллах? Ещё смотрит твоими глазами?

— Агась. Вообще ничего не поменялось, мне кажется. Но если бы поменялось, то я бы, наверное, и не заметила, да?

— Я не очень понимаю, как это работает. Очень может быть, что и так. Может, Теконис знает, но не я.

— Ну его, он жуткий.

Лично у меня при попытке это обдумать голова закипает. Если Калеб никогда не был корректором, то его дочь, конечно, не «фрактальная бомба». Но если он не был корректором, то не шлялся по Мультиверсуму, верно? А если не шлялся, то как встретился с Анахитой? Получается, в этой причинно-следственной линии Нагмы вообще быть не должно. Анахита осталась бы с унылым Петром, не изменив ему с обаятельным рыжим засранцем. Не забеременела бы, и Пётр не бросил бы её в кыштаке, а значит, никто не принёс бы сыр и лепёшки к порогу замка, и мы бы не встретились. Никто не попросил бы меня присмотреть за смешной девчонкой-егозой, чтобы быстрее обернуться по горам, и у меня не было бы этой болтающей ногами зеленоглазой колбасы. Но она есть, это прекрасно, и мне всё равно, как так вышло.

— Мне отчего-то кажется, что мы скоро расстанемся навсегда, драгоценный Док, — говорит мне Олли.

Девушка вертится перед зеркалом, поправляя затейливый тюрбан из яркой цветной ткани и заодно демонстрируя идеальную фигуру.

— Но ты не будешь по мне скучать и грустить, — напоминаю я.

— Конечно, — смеётся она. — Я никогда не скучаю и не грущу.

«Пока хватает сенсуса», — думаю я про себя.

Впрочем, все мы зависимы от чего-нибудь. Попробуйте, например, пару минут не дышать…

— Знаешь, — сообщает она мне, подумав, — ты опять изменился.

— И в какую сторону?

— Как будто что-то важное решил. Потому теперь спокоен, сосредоточен и почти не несчастный.

— Почти?

— Почти, — кивает она точёной головкой на длинной изящной шее. Тюрбан ей очень идёт. — Но для тебя и это очень много.

— Ты права, Олли. Я действительно кое-что решил. И очень может быть, что мы больше не увидимся. Но я буду тебя помнить.

— И, конечно же, грустить? — понимающе улыбается девушка.

— Может быть, немного. Капельку.

— Мне будет приятно, что ты меня помнишь, но грустить не надо. Давай попробуем оставить обо мне хорошее воспоминание напоследок?

Я ничего не забыл, но, когда она, смеясь, мягко увлекает меня к кровати, позволяю ей это сделать.

Хороший способ попрощаться.

— Поедешь верхом? — спросил я Слона, пока группа Мейсера рассаживается по каретам. — Думаю, сопровождающие легко уступят нам сёдла.

— Не знал, что ты верхами умеешь, — удивился он. — А, да… Те десять лет! Успел научиться?

— Я тут многому успел научиться.

— Ладно, давай прокатимся, если местные не против. Из карет ни черта не видно, не люблю, когда нет контроля за обстановкой.

Граф Морикарский во мне не интересуется, против местные или нет, а просто велит освободить нам двух коней, и никому даже в голову не приходит возражать.

Слон отлично держится в седле, он воевал в таких местах, где это единственное средство передвижения, и мы, слегка пришпорив лошадей, оказываемся во главе кортежа. Я знаю, куда ехать, не заблудимся.

— Хотел поговорить там, где точно не слушают, — сказал я Слону.

— Интригуешь, Докище. Валяй.

— Я ухожу, Слоняра. Это мой последний полевой выход.

— Слишком много воспоминаний? Этот мир, я смотрю, сильно тебя перепахал.

— Да, — кратко отвечаю я, чтобы не вдаваться в подробности, — будем считать, что так.

— Очень жаль, — вздыхает Слон. — Без тебя мне сложнее будет втереться в партнёры. Но я всё равно попробую, без обид. Мне понравилось жить в Берконесе.

— Не вопрос, какие обиды.

— Что будешь делать?

— Вернусь в домик у моря, буду лечить детей. Педиатры всегда в дефиците. Деньги у меня теперь есть, не пропадём.

— Не заскучаешь?

— Думаю, нет. За те десять лет я вдоволь навеселился.

— Да уж, ты рассказывал. Твой выбор. Но зачем ты сейчас тогда едешь? Соскочил бы сразу, раз Меровия тебе так обрыдла.

— Кое-какие долги закрыть. Я этому миру остался должен.

— Хрен тебя поймёшь иногда, Докище, — вздохнул Слон. — В любом случае, удачи. Что-то от меня надо?

— Небольшая транспортная услуга напоследок. Подбросишь меня домой чуть позже?

— Конечно, в любой момент. Но учти, я буду приезжать к тебе в гости! И соблазнять вернуться. Раз за разом, пока ты не признаешь, что мирная жизнь тебе осточертела и не согласишься!

— Всегда рад тебя видеть, Слоняра. Всегда.

— Мы тут планируем занять под наши задачи некое графство, — рассказывает Мейсер. — Оно удачно расположено относительно горного перешейка. Но нужен номинальный владелец. Михаил, по моим записям, у вас в прошлый раз неплохо получилось, да и держать себя с местными вы умеете как никто. Перидор считает, что вы у нас единственный аристократ среди плебеев. На вас даже одежда здешняя как-то естественнее сидит. Найдём какой-нибудь повод, и он вам его официально дарует как вассалитет…

— Нет, — отказываюсь я твёрдо.

— Но почему?

— Как говорят у нас в срезе: «Нельзя войти в одну реку дважды».

— Жаль, но как знаете. Найдём кого-нибудь другого, в конце концов, это формальность.

— Почему вы не взяли сюда дочь? — спросил Теконис.

— Вы же сами сказали, что дамп первого этапа не нужен, а значит, её способности тут пока ни к чему. Нагма соскучилась по семье и учёбу подзапустила. Ей стоит немного отдохнуть от чудес Мультиверсума. Слон отвёз её домой.

— Возможно, оно и к лучшему. Не будет соблазна снова вмешаться в естественный ход событий. Подростки эмоциональны и непредсказуемы.

— Согласен с вами.

— Михаил, надеюсь вам-то не нужно напоминать, к чему приводит такое вмешательство?

— Нет, у меня прекрасная память, Лейхерот.

— Докище, эй, Докище! — зовёт меня Слон. — Бегом сюда, ихнее величество требуют тебя пред светлы очи. Вот вы с Перидором спелись! Мейсер аж ревнует, по-моему.

— Опыт, Слон. Сын ошибок трудных.

— А, ну да. Ну сходи, спроси, чего он взнасался на ночь глядя.

— Мне сказали, что вы детский врач, — устало сказал Император. — Кроме того, вы единственный, кто не ведёт себя как нарядившийся герцогом конюх. Признайтесь, у вас же есть титул?

— Вы очень проницательны, Ваше Величество. Я граф.

— Это очень заметно. Породу не скроешь. Мне нужна ваша консультация. Наша дочь, Катрин… Боюсь, ситуация очень серьёзная.

— Она уже пару дней вялая, много спит, немного кашляла, — торопливо рассказывает Императрица Креатна, — сопли, глазки затекали. Зимой дети часто простужаются. А сейчас у неё ужасный жар! И… Пятна, эти жуткие пятна! Скажите, Михаил Док, неужели это действительно Красный Мор?

— Увы, Ваше Величество, — сообщает профессиональным сухим тоном императорский врач мессир Домет, — самые худшие подозрения подтверждаются. Нам остаётся только уповать на бога. Я сделаю кровопускание и дам маковый отвар, чтобы девочка меньше страдала, но вы сами знаете — Красный Мор…

— Граф Михаил Док посмотрит Катрин, — говорит Перидор.

— Вы больше не доверяете моей квалификации, Ваше Величество? — мрачно спросил лекарь. — Не сомневайтесь, Красный Мор я ни с чем не спутаю.

— Мессир Домет прав, — подтверждаю я диагноз, — это Красный Мор.

— Вы можете её вылечить?

— Увы, Ваше Величество, — отрицательно качаю головой я, — от этого нет лекарства.

— Не так уж вы всесильны, как говорите… — Перидор развернулся на каблуках, звякнув шпорами, и вышел.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спрашивает Креатна.

Я смотрю на измученное детское личико на подушке и отрицательно качаю головой. Императрица уходит, из последних сил сдерживая рыдания. Ей нельзя плакать при подданных.

— Рад, что мы сошлись во мнениях, коллега, — кивает мессир Домет, — хотя принцессу, конечно, очень жаль. Я дам настойку опия, чтобы она не мучилась…

— Не стоит. У меня есть более сильное и надёжное средство, девочка отойдёт без мучений. Просто уснёт и не проснётся.

— Как скажете, — соглашается врач, — про вас всякие чудеса рассказывают.

Дождавшись, когда Домет уходит, я сажусь на край кровати, глажу Катрин по голове и прикладываю к её руке альтерионский инъектор. Короткое шипение, и воспалённые, затёкшие гноем глазки ребёнка закрываются. Я беру тонкую руку, кладу палец на пульс и чувствую, как он замедляется, замедляется, замедляется… Всё, последний удар.

Аккуратно укладываю руку поверх одеяла и выхожу из комнаты. Скоро лекарь вернётся проверить пациентку и констатирует смерть. Этот мир продолжит развиваться так, как ему и было предназначено. Никто не взорвёт карету Перидора. Вырастет и станет наследником принц Биринт. Меровия получит свой буст, быстро и почти бескровно вырвется вперёд в цивилизационной гонке. Обретёт свои колонии, богатство, прогресс и мировое доминирование. Мейсер со товарищи закончат контракт и получат сенсус. Часть его продадут или обменяют — не знаю, где реализуют такой специфический товар, но раз есть предложение, то есть и спрос. Часть его останется в Берконесе, Олли и её чернокожие соплеменники будут какое-то время счастливы, потом им потребуется следующая доза, и группа Мейсера выберет новый мир для своего прогрессорства. Но это уже без меня.

Мне же нужно кое о чём поговорить с Императрицей. Сложно будет убедить убитую горем мать, но я справлюсь. У графа Морикарского большой опыт переговоров.

— Слон, ты готов?

— Да, Докище. Теконис открыл кросс-локус прямо в здешний сарай, там уже стоит моя машина. Соврал ему, что нужно срочно доставить снаряжение. Ну, как соврал — оно нам и правда не помешает…

— Пусть ребята меня прикроют, нужно кое-что незаметно вынести.

— Ты что, — ржёт командир, — решил у Перидора столовое серебро на память стырить?

— Тебе не пофиг?

— Да вообще насрать. Хоть жену у него воруй. Хотя на кой черт тебе жена? Тебе по жизни не прёт с бабами… Ладно, обеспечим выход, тащи, что ты там намародёрил.

— Докище, — говорит изумлённый Слон, обернувшись с водительского сидения, — я чего угодно ожидал, но…

— Императрица в курсе. Императору решили не сообщать. Было сложно, но в конце концов она мне поверила. Я умею быть убедительным.

— Но зачем тебе дохлая принцесса, Док?

— Почему сразу «дохлая»? — я прижимаю к шее девочки инъектор и берусь за руку.

Секунда, две, три… Вот, первый толчок пульса. Ещё, ещё… Всё, вышли на нормальный ритм.

— Поспит часов двенадцать, проснётся здоровенькой, — заверил я командира. — У Альтери отличная фарма, а Змеямба в ней хорошо разбирается. Никакой местный лекарь не понял бы, что девочка в искусственной коме. Какому-то мёртвому ребёнку повезёт быть похороненным в фамильном склепе августейшей фамилии. В закрытом гробу, из-за Красного Мора. Поехали, Слоняра, путь неблизкий.

— Докище, — сказал мой командир, — ты знаешь, что ты наглухо на всю башку ебанутый?

— Мне это уже сообщали.

— Па-а-ап? — Нагма выбегает мне навстречу, мчится по дорожке к гаражу и резко останавливается.

Пока мы со Слоном гремели воротами, выгоняя машину, нас заметили, так что на крыльце выстроилось всё семейство: Дмитрий, Алиана, маленький Ярк, подросшая Онька. Немного в стороне, как бы с ними и как бы нет, беременная Анахита. Кажется, нам стоит заняться расширением дома, в нём явно становится тесно. Ну да ничего, моей доли с продажи меровийского сенсуса на всё хватит.

— Пап, — осторожно спрашивает Нагма, — а почему у тебя на руках эта девочка?

— Ты же хотела сестричку, колбаса? Вот, наслаждайся.

— Пап, — озадаченно чешет она белобрысый затылок. — Я ведь никогда её раньше не видела, да?

— Похоже, что так.

— Тогда откуда я знаю, что её зовут Катя?

___

Конец