Этнос. Стигма

Глава 7. Креатура Разрушителя

— Он был прав, — сказала Нагма.

— Кто прав?

— Джерис. Это из-за меня. Опять.

— Ты расстроена смертью мужа и… — начал я осторожно.

— И в его смерти тоже виновата я. И вот в этом, — она показала на Андрия. — Нет, отец, это не истерика, и я не сошла с ума. Ты и сам знаешь, просто запретил себе думать об этом. Я вмешалась в судьбу этого мира — и сломала его, как ломала всё остальное. Я хотела как лучше, но это меня не оправдывает.

— Нагма, доченька…

— Пап, не надо. Я знаю, ты меня любишь и простишь мне что угодно. С детства прощал. Я не оправдываюсь. Я не могла поступить иначе. Но это из-за меня.

— О чём она? — спросила меня бледная Катрин.

Жена не может оторвать взгляд от лица сонного, напуганного Андрия. Сын проснулся ночью от кошмара, позвал маму, она пришла, а тут…

— Теконис считал, что моя дочь изменила судьбу этого мира, не дав тебе умереть. Все его прогнозы показывали, что Перидору наследует твой брат, но… Мир не хотел и сопротивлялся, но Нагма оказалась сильнее. Ты выжила. Мир сломался. Как по мне, и чёрт с ним — ты мне дороже мира.

— Я дороже… А он? Что будет с ним? — Катрин показала на Андрия, который сидит на кровати в ночной рубашке и ничего не понимает, глядя на нас испуганными широко распахнутыми глазами.

Безумно синими глазами цвета кристаллического кобальта.

— Наш сын — креатура Разрушителя. Мы должны отдать его Церкви. Они уже требуют аудиенции.

— Андрий прежде всего наш сын, — ответил я. — И я не дам его убить.

— Он уничтожит мир, — говорит Катрин, и от её пустого мёртвого голоса у меня сжимается сердце. — Мы должны его отдать!

— Мир довольно крепкий. И мы с тобой не последние люди в нём. Мы не дадим ему рухнуть. Будем чинить, подпирать и, заодно, убирать тех, кто его шатает. Безжалостно и без колебания.

— Но Церковь…

— Идёт в жопу, — отвечаю я решительно. — Я сам поговорю с ними.

— Нет, я не отдам вам сына, — сообщил я Епископу Меровийскому. — Я видел, что вы с ними делаете.

— Это печальная, но неизбежная жестокость, — мягко увещевает священник. — Поверьте, ни один отец не рад, когда его сын становится креатурой Разрушителя. Но цена слишком высока, и выбора нет.

— У меня есть. И я его сделал.

— Второй раз он появляется в семье императора. И в прошлый раз его отец поступил так же, как собираетесь поступить вы.

— Мир, как я вижу, устоял, — я показал рукой в окно.

— Через год император сам привёл своего сына к нам. За этот год Меровия потеряла треть населения, была отброшена в развитии на десятки лет назад и стала врагом всего мира. Багратия и Киндур не простили ей того, что творилось всё это время.

— Тогда нам терять уже нечего.

— Вы даже не представляете себе, как много потеряете. Вы, граф Михаил Док Морикарский, не из тех, кто поддаётся давлению. У вас есть силы и воля, чтобы противостоять Церкви. Но поверьте, вы совершаете самую страшную ошибку в своей жизни.

— Я готов принять на себя ответственность.

— Вы ошибаетесь. К такому никто не готов. Но я не сумею переубедить вас и не смогу заставить.

— Выход там, — я показал епископу на дверь.

— Значит, всем нам придётся заплатить за вашу гордыню и упрямство, — вздохнул он, — но вы придёте к нам и приведёте сына.

— Чёрта… Разрушителя с два. Не дождётесь.

— Не работает? — спросила Нагма.

— Поймала, — смущённо признался я. — Не мог не попробовать.

Чёрная пластина на стене не реагирует на мою руку, и дверь открывается в кладовку. Не знаю, что бы я делал, если бы спасительный дом в странном нигде оказался доступен. Ничего, наверное. Но мне было бы спокойнее, зная, что этот выход у нас есть.

— Я так и думала. С той ночи Аллах не смотрит моими глазами. Наверное, мы исчерпали его терпение.

— Это просто какие-то дурацкие фрактальные штучки. Теконис бы объяснил, наверное. Не воспринимай близко к сердцу.

— Наверное, было бы лучше, если бы тот Чёрный меня убил.

— Не говори ерунды, — рассердился я. — Если бы не ты, Катрин бы умерла пятилетней. У меня не было бы жены, которую я люблю больше жизни, детей, тебя и внука — которых я люблю не меньше. Я готов драться за это до конца и дальше. И я никому никого из вас не отдам! Никогда!

— Ты такой упрямый, пап… — Нагма подошла и обняла меня. Впервые с тех пор, как убили её мужа. Я застыл, боясь спугнуть этот хрупкий контакт. — Мы же не виноваты, что такие, какие есть, правда?

— Агась, колбаса.

— Это мой агась!

— Твой. Пользуйся им почаще.

Казнь Джериса не сильно поправила международную ситуацию. В Багратии его сына считают законным наследником. Принц Варфин заочно водрузил себе на башку корону Калании, и, хотя она у него пока что виснет на оттопыренных ушах, всерьёз настроен мстить за отца. Очно короноваться ему негде, ведь Калания окончательно превратилась в «дикое поле», территорию без власти и даже намёка на какой-то порядок. Каждый барон сам за себя, и все против всех. Резня без цели и смысла, набеги друг на друга, на Меровию и даже на Багратию. Регион охвачен таким безумием, что мы не пытаемся его захватить, хотя смогли бы, наверное. Пусть сначала друг друга дорежут.

Война с Багратией и Киндуром потеряла в масштабе, но не в ожесточённости. Сил на крупные войсковые операции нет ни у нас, ни у них. Фронт не движется уже второй месяц, но если раньше это приводило к многолетним паузам для накопления сил, то теперь просто идёт бестолковое заваливание трупами нейтральной полосы. Когда кончаются снаряды, палят из ружей. Кончаются патроны — идут в штыковую. Атаки прекращаются, когда солдаты падают без сил, неспособные вылезти из окопа, но потом возобновляются снова. Это полное безумие. Глядя в синие глаза сына, я не удивляюсь: этот срез вошёл в коллапс, а коллапс и есть безумие. Я не могу это прекратить — даже если бы я отдал приказ об отводе войск, его бы, скорее всего, не выполнили. Армия превратилась в почти неуправляемую толпу одержимых убийством людей, так что пусть их порыв будет хотя бы направлен вовне, а не вовнутрь страны. На фронт подвозят еду и боеприпасы, туда потоком бредут добровольцы, и этот кровавый кошмар понемногу перемалывает себя сам, медленно, но безостановочно поглощая ресурсы и население страны.

На Юге вспыхнула гражданская война. Население Пригирота внезапно ушибло осознанием своей самости, и оно немедля поделилось на «северных ублюдков» (переселенцев из Меровии), «южных дикарей» (ассимилированных аборигенов) и «пришлых нахлебников» (иммигрантов из другого мира). Поделившись, занялось любимым делом — каждое сообщество назначило остальных виноватыми во всех бедах, после чего приступили к взаимному уничтожению. Изначально все три категории жителей были более-менее равномерно перемешаны во всех городах и посёлках. Это было сделано специально, чтобы не создавать диаспор, но теперь всё поменялось — «южному дикарю» с низовий Амазонки больше не рады у «северных ублюдков» в Претории. Волна погромов и изгнаний привела к тому, что Пригирот фактически раскололся на три части. На Юге, ближе к Нарнии, сконцентрировались аборигены. В районах, прилегающих к тоннелю, — северяне. А ближе к горам, в промышленном анклаве — переселенцы из погибшего среза. Последние оказались уступающими по численности индейцам, но превосходящими северян, но главное, они составляют абсолютное большинство среди технического персонала заводов. Поэтому их ополчение, в отличие от всех остальных, лучше вооружено и имеет прекрасное снабжение. Опираясь на это, они попытались захватить тоннель, потому что заинтересованы в поставках своей продукции. С этого момента «конфликт на национальной почве» перерос в полноценную гражданскую войну, и тоннель заблокировали. Разорённый войной Север остался без продовольствия, начался голод.

Из Нарнии на двух бронепоездах туда пробился Порток, притащивший с собой отборный корпус «команчей», но даже когда он отбил тоннель, поставки не возобновились. Всем не до урожая, слишком заняты резнёй. «Команчи» устроили реквизиции, выгребая зерно со складов и отправляя на Север, что вызвало новый виток насилия и не исправило ситуацию.

В нескольких областях вспыхнули голодные бунты. И они не прекратились даже после раздач продовольствия — крестьяне вооружались, уходили в леса, сами не вполне понимая, зачем они это делают, — в лесу уж точно жрать нечего.

Страна разваливалась и сыпалась сквозь пальцы несмотря на то, что я мотался из города в город, с завода на завод, с фронта на другой фронт. Днём и ночью, без перерывов и отдыха. Угрожал, уговаривал, гнал взашей и расстреливал. Авторитет графа Морикарского действовал даже в таких условиях. Люди на глазах приходили в разум и принимались действовать осмысленно, ситуация начинала выправляться. Но стоило мне уехать — всё ломалось снова.

Бронепоезд не гасил топки паровозов месяцами. Я отсыпался на перегонах и выматывался до потемнения в глазах на остановках. Андрий ездил со мной. Увы, в какой-то момент я понял, что не могу доверять даже Катрин — иногда я ловил взгляд, который она бросала на сына, потом переводила на дочь… Трёхлетнюю очаровашечку, чрезвычайно похожую на мать и совершенно ни в чём не виноватую. К Кате уже приходили церковники и говорили: «Да, ты спасаешь сына. Но его не спасти, он обречён. Взамен ты губишь не только свой мир, но и свою дочь…» Я выгнал их взашей, Катрин долго рыдала у меня на груди, но я не уверен, что она не сломается однажды. Нельзя ставить мать перед таким выбором.

Андрий — единственное, что хоть как-то примиряет меня с творящимся вокруг кошмаром. Восьмилетний сын, с которым мы всё его детство виделись урывками и на бегу, оказался умным, храбрым, волевым и не лишённым чувства юмора пацаном. Теперь мы проводим вместе свободное время, и это время прекрасно. Я читаю ему сказки и рассказываю серьёзные вещи, перед сном мы болтаем о том о сём, и нам не скучно друг с другом. Отличный парень растёт, мать его прекрасно воспитала. Катрин лучшая.

Я смотрю в его синие глаза и утверждаюсь в своём упорстве — нет, я никому его не отдам. Если мир не может сосуществовать с моим сыном, то в жопу мир.

Мы продержались почти год. Не знаю, сколько обычно длятся коллапсы, может, это и не рекорд, но для меня он прошёл, как для трюмного матроса на пароходе с дырявым днищем. Я света белого не видел, только метался туда-сюда, затыкая течи. Человек, которого я теперь вижу в зеркале, пугает. Какой-то безумный замотанный старик с лютыми глазами убийцы и непроходящим оскалом защищающего потомство хищника. За этот год я почти полностью поседел и с утра выгляжу небрежно оживлённым трупом. Но мне казалось, что я справляюсь. Что вот-вот. Что у мира силы кончатся раньше, чем у меня.

Война, которая сначала казалась бедствием, оказывается, была благом. Она сжигала агрессию и утилизировала безумных. Тот, кто однажды просыпался с мыслью «убивать-убивать-убивать», знал, куда идти, чтобы получить винтовку, патроны и цель. Таких было чем дальше, тем больше, но до поры окопов хватало на всех. Топливо для этого очищающего костра обходилось дорого — удерживать военные заводы от распада технологических цепочек, решать проблемы сырья и кадров было сложно, но я справлялся.

А потом война кончилась.

Возможно, мы даже победили, не знаю. Просто на ту сторону окопов однажды не подошли подкрепления. Иссяк поток людей и патронов, воевать стало не с кем. Я, замотанный текущими проблемами до потери себя, не сразу понял, что случилось, но люди, которым некого стало убивать, подождали, потом подождали ещё, а потом развернулись и пошли по домам. Это не было даже дезертирством, потому что на фронте давно уже были одни добровольцы, не приносившие никому присяги. Последний год это не было даже «фронтом», потому что никто не пытался его прорвать и наступать дальше. Просто место, куда люди приходят убивать друг друга. И вот это место сломалось, разочарованные пользователи взяли свои винтовки и разбрелись кто куда.

Каюсь, сначала при этом известии меня охватила глупая радость: «Война кончилась!» И только потом я осознал последствия. Война, оказывается, была единственным государствообразующим фактором, придающим Меровии хотя бы призрачный смысл существования. Государство было структурой, ведущей войну. Все делалось ради войны: растили еду, добывали металл и уголь, производили патроны, поддерживали в рабочем состоянии дороги. Вся управляющая вертикаль была заточена под обеспечение одного процесса — войны. Не стало её, и всё рассыпалось.

«Зачем это? Ведь война кончилась…» — сказал мне равнодушно управляющий завода. Бросил на стол отчёты и ушёл.

«Так война-то кончилась! — недоуменно пояснил начальник станции, которого я едва не расстрелял за дезорганизацию движения. — Куда ехать-то теперь?»

Такое впечатление, что из людей вынули последний стержень, удерживающий их в рамках осмысленной деятельности. Зачем это всё, если война кончилась? Они разучились жить без войны. Непонятно, что делать и зачем, если не ради фронта. Государственная власть развеивалась по ветру, и удержать её было невозможно, потому что держать стало нечего. В обществе исчезла цель, и это стало последней соломинкой, сломавшей его условную целостность. Фактически, Меровия перестала быть страной, оставшись только территорией. Ничего больше не работало — ни суды, ни армия, ни промышленность, ни транспорт, ни торговля, ни финансовая система. Деньги потеряли ценность. Преступления перестали быть таковыми за отсутствием действующих законов. Доехать от города до города можно только на моём бронепоезде, который везёт с собой запас рельсов и бригаду дорожных рабочих, восстанавливая размытые насыпи, убирая упавшие на пути деревья и расстреливая из пулемётов банды разбойников. Но даже добравшись до очередного завода, я находил там только разграбленные и заброшенные цеха. Вся та система промышленности — добычи, производства, логистики, хранения и сбыта, на выстраивание которых я потратил годы жизни и которую держал всё это время немыслимым напряжением сил, воли и жестокости — всё просто исчезло. Это было, как минимум, обидно.

Телеграф перестал работать одним из первых, так что о Кровавой Погибели мы узнали, когда уже стало поздно. С фатальным запозданием стало понятно, почему прекратилась война, — Киндур и Багратия притащили из колоний какую-то жуткую заразу и начали от неё массово вымирать. На фронт идти у них просто некому.

Я не знаю, что это за болезнь. Я участковый педиатр и военврач, а не эпидемиолог. По симптоматике эту инфекцию я бы, пожалуй, отнёс к геморрагическим лихорадкам. Начинаясь как обычная вирусная инфекция — повышение температуры, слабость, мышечные и суставные боли, ангинозные симптомы, — на пятый-седьмой день она переходила в стадию обострения со рвотой и диареей, за которыми начинались признаки развития внутренних кровотечений. Гематомы, кровоизлияния и самое впечатляющее — кровь из всех отверстий тела, включая слизистые глаз. Смерть наступает, как правило, через неделю-две после появления первых симптомов вследствие гиповолемического шока. Это немного напоминает Эболу, но, насколько я помню, та не передаётся воздушно-капельным путём, а Кровавая Погибель — запросто.

Мы всё же пытались что-то сделать. Мобилизовав оставшиеся у нас управляемые вооружённые формирования — в основном, это моя графская гвардия и «команчи» Портка, — старались установить карантинные кордоны, чтобы не пустить болезнь хотя бы в центральную часть страны — но тщетно. У нас не хватало сил перекрыть все дороги и задержать людей, бегущих от эпидемии целыми посёлками. Мы не стеснялись в средствах, используя огнемёты и последние запасы боевых газов. Мы творили чудовищный беспредел, и руки наши были по локоть в крови невинных, но волновало меня только одно — мы не справлялись.

Когда Кровавая Погибель пришла в столицу, я, не слушая ничьих возражений, погрузил семью в бронепоезд и погнал его в графство. Боюсь, тогда я действительно «узурпировал власть», потому что ослушался повеления Императрицы, которая собиралась остаться на мостике тонущего корабля под названием «Меровия». У неё не получилось, так что я фактически похитил действующего монарха.

Впрочем, всем было плевать. Столица пребывала в панике и ужасе, в окрестностях полыхали «чумные бунты» потерявших надежду людей, аристократы либо закатывали «последние пиры», на которых принимали яд, либо пытались прорваться в загородные поместья, надеясь там отсидеться. Может быть, кому-то из них это даже удалось, но я сомневаюсь. Даже на бронепоезде было не просто: давно не пополнявшийся боезапас таял на глазах, а пулемёты перегревались, потому что люди, поняв, что обречены на смерть, не боялись уже ничего. Но мы добрались.

Графство Морикарское оставалось на тот момент почти единственным организованным анклавом по эту сторону гор — моя личная гвардия и лояльное население удерживали небольшую область от хаоса. Впрочем, было понятно, что это ненадолго — стоит появиться первым заболевшим, и всё развалится. Пока нас спасало то, что графство отделено от остальной страны густым лесом, через который идут всего две дороги. Их было реально перекрыть, и мы это сделали. Через кордоны не пропускали никого ни под каким предлогом, а в непонимающих стреляли на поражение. Но я не сомневался, что «преимущество леса» работает в обе стороны — отловить тех, кто рискнёт пробираться глухими чащобами, нереально, а волкам всех не сожрать.

Население свято верило в своего графа, и я сделал для них то немногое, что мог — организовал эвакуацию на Юг. Там пока не было вспышек Кровавой Погибели — от заражённых колоний Киндура и Багратии нас отделяла саванна, которую трудно пересечь и в которой почти невозможно укрыться, а летучие конные патрули расстреливали издали любого, кто пытался. Решительный Порток пресёк всё сообщение с Нарнией, потому что торговый порт Кэр-Паравэль уберечь от эпидемии было невозможно. Забрав всех, кто ему дорог, он откочевал в Форт Док — самое первое наше поселение на Юге, стоящее у самого тоннеля и разросшееся к этому времени в немалый город. Его личная харизма пока что успешно противостояла влиянию коллапса, поэтому «нарнийские команчи» оставались самым боеспособным подразделением на континенте. Уходя, он снял рельсы с железки и оставил заслон на реке и топил из пушек любой пароход, идущий вверх по течению. У нас были неплохие шансы сберечь хоть что-то. В конце концов, Берконес же пережил свой коллапс? Да, с оставшись с голым чёрным задом, но прошло время — и там новая прекрасная жизнь. Может быть, здесь мы начнём её сами.

Я смотрю, как грузятся в поезд жители графства — с семьями, пожитками, кошками и собаками. Скотину я брать запретил, после гражданской войны её и на той стороне до чёрта, ухаживать некому.

Все люди прошли пять дней карантина и медосмотр. Повышенная температура — приговор, разбираться, не простуда ли это, некогда. В барак на изоляцию, и пусть надеются на своего Искупителя, я рисковать не буду. Может быть, пяти дней мало, но если ждать дольше, то мы не успеем вывезти всех. Надеюсь, что инкубационный период не больше, чем обычно у вирусов такого типа. Когда поезд сделает последний рейс, мы запечатаем тоннель и поставим охрану. Может быть, однажды этот кошмар кончится, и тоннель заработает снова, но пока что это наш последний рубеж.

— Мы не вернёмся домой никогда? — спрашивает Андрий.

Стоим вместе на балконе замка, из которого уже эвакуировалась вся прислуга. Прощаемся с этим местом. У сына на лице тёмные очки. Официальная версия — унаследовал по отцовской линии слабые глаза.

— «Никогда» это слишком большой срок, — повторяю я то, что говорил когда-то Нагме. — Всё меняется и всё проходит. Однажды пройдёт и это. Мы вернёмся и начнём всё сначала.

— Вряд ли вам будет куда вернуться, граф, — голос в пустом зале замка разносится неожиданно гулко, потому что мебель и гобелены со стен уже вывезли.

Я хватаюсь за пистолет, потом узнаю в тёмной фигуре Епископа Меровийского.

— И как же вы прошли через кордоны? — спрашиваю я мрачно.

— У служителей Искупителя свои пути.

— Тогда не подходите ближе. Вполне возможно, вы заразны.

— Как скажете, — не спорит он. — Граф, вы не изменили своего решения? Вы по-прежнему верите, что справитесь? Все эти миллионы жизней, потерянных за год, не поколебали вашей гордыни? Вам не снятся люди, которых вы убили своим решением?

— Такова доля правителя. Ты принимаешь решение, кто-то умирает. Ты не принимаешь решения, тоже кто-то умирает. Всегда кто-то умирает, епископ. Люди смертны, и каждый однажды умрёт.

— Ещё можно всё это прекратить. Спасти оставшихся. Не так, как вы, сажая на поезд немногих, которым повезло, а всех. Отдайте мальчика, граф.

— Вы уже слышали мой ответ.

— Андрий, — обратился он к моему сыну, — каково вам будет жить, зная…

— Заткнись! — рявкнул я. — Следующее твоё слово станет последним.

— Вы не сказали мальчику?

— Пап, о чём он?

— Не сказали, значит… Из-за вас, Принц Андрий…

Бах! — пистолет выплюнул гильзу.

— Пойдём, сынок. Он был сумасшедшим.

— Но разве можно стрелять в священников, пап?

— Ни в кого нельзя. Но иногда приходится.

Временной столицей Меровии стала Претория — самый крупный и близкий к тоннелю город, долгое время бывший главным логистическим узлом Пригирота. Гражданская война, вспыхнувшая на Юге, уничтожила торговый и грузовой трафик. Речной порт опустел, застыли паровые краны, покрылись пылью и сухой травой платформы железной дороги. Но наше прибытие вдохнуло в город новую жизнь.

Юг пострадал от коллапса гораздо меньше Севера. Большие расстояния, открытая местность, невысокая плотность населения, обильные природные ресурсы и хорошая материальная база дали ему некоторую фору. Гражданская война и последовавший за ней сепаратизм, разделивший Пригирот на три неравные части, не успели нанести серьёзного ущерба. Население было сорвано с мест, бросало имущество и разбегалось по национальным анклавам, но погибли немногие, а инфраструктура вообще уцелела почти вся. Никто не ломал дорог и мостов, не топил пароходы и не жёг заводы — просто, надо полагать, руки не дошли. Кроме того, почти вся промышленность оказалась в анклаве иммигрантов из другого мира, которые уже пережили один коллапс. Возможно, это даёт им какой-никакой иммунитет, а может быть, дело в том, что ещё живы те, кто его помнит. Они вооружились, выстроили оборону, склепали на скорую руку три бронепоезда и удержали порядок, создав в северо-восточной части Пригирота «Новый Цирдорал». «Старым» была та страна, из которой им открыл сюда портал Теконис.

Анклав переселенцев с Севера оказался под нами автоматически, в силу того, что это граждане с имперским самосознанием. Став из задворок Империи столичным регионом, они приняли это с радостью, и никто не возразил, когда мы навели тут порядок, прекратив бессмысленное противостояние. В «Новый Цирдорал» отправился я. Во-первых, потому что а кто же ещё? Во-вторых, потому что все иммигранты — мои личные подданые ещё со времён Перидора.

Всё прошло не то чтобы гладко — они здорово разобижены на северных и южных, а заодно на Империю, которая про них в тяжёлый момент забыла. Но всё-таки в конце концов мой личный авторитет сработал. Ну, или моя чудовищная антихаризма, я не знаю. За последние годы я выучился давить на людей, как тяжёлый танк, только под гусеницами хрустит. Страшных усилий стоит сдерживать это в кругу семьи, потому что если Катрин сама по себе весьма сильная личность и не стесняется меня осаживать, то Нагма обижается, а дети пугаются. Отвратительным человеком я стал, если честно. Мрачным, злым и невыносимым в общении. Как они меня терпят вообще? Думаю, что с трудом.

Так или иначе, но в итоге я добился возврата региона под руку Империи. Бескровно, что нынче большая редкость. Пришлось немного уступить в плане автономии, даровать их правителю титул Великого Князя, наградить большой золотой цацкой и вообще почесать эго, хотя куда больше хотелось его пристрелить. Но это фигня, это нам ничего не стоит, зато по южному тракту снова пошли поезда. Сюда — с промтоварами, туда — с продовольствием. Заработала логистика, ожила финансовая система, задымили заводы, забегали паровозы. Да, это всего полстраны, экономика зияет лакунами и изуродована перекосами, но по сравнению с тем хтоническим ужасом, что воцарился на Севере, уже почти нормальная жизнь.

С южной «индейской» частью пока не ладилось. У них там отыграл назад племенной вождизм, и вообще непонятно, с кем договариваться. Я катался в ту сторону на бронепоезде, останавливался там, где кончается путь, вежливо дожидался очередных раскрашенных послов с перьями во всех местах (проклятый Порток с его «команчами» заразил этой дурацкой модой всех аборигенов), но переговоры сводились к «Дайте нам, проклятые бледнолицые, ружья, топоры и огненную воду, а иначе мы с вас скальпы поснимаем». Нет, не буквально, скальпы тут нафиг никому не нужны, но, по сути, верно. Обычно бесплодные переговоры заканчивались попыткой очередного пернатого вождюка захватить бронепоезд, но пулемёты против конницы в голой степи дают предсказуемый результат.

Возможно, нам теперь придётся ждать, пока из всей этой голозадой махновщины не вылупится какой-то национальный лидер, с которым можно будет разговаривать. Ну, или пока мы сами не окрепнем настолько, чтобы принудить их к вменяемости военным путём. В принципе, южные земли могут подождать, у нас всё равно депопуляция и кадровый кризис. Потом разберёмся.

Через несколько месяцев нашего «южного исхода» уже начало казаться, что коллапс заканчивается, что мы достигли дна, оттолкнулись от него и вот-вот пойдём вверх…

Но хрен я, конечно, угадал.