Этнос. Стигма

Глава 8. Слишком много смерти

Нелепая и непонятная атака, с которой два года назад началась война с Киндуром, досрочно оборвала рейд «освобождения киндурских колоний», и мы вывели оттуда свои войска. Теперь я понимаю, что тот никому не нужный конфликт был одним из первых предвестников наступающего коллапса, но это уже неважно — уходя от побережья, мы вывезли, что смогли. А что не смогли — бросили. И разобрали за собой рельсы. Теперь между нами сотня километров степной саванны, контролируемой летучими отрядами лёгкой кавалерии. Этого достаточно, чтобы пресекать попытки индейцев добраться до наших фермеров. Конные рейнджеры имеют чёткий приказ — стрелять в каждого, кто движется с востока, с максимально возможного расстояния, не вступая в переговоры и не реагируя на сигналы.

Мы понятия не имеем, что там происходит. Мы теперь не знаем даже, что творится в северной Меровии, за горами, или в Нарнии, на юге. Нашими карантинными кордонами служат большие расстояния и открытая местность, где сложно спрятаться. В степи и на берегах рек установлены огромные деревянные щиты, где написано (для неграмотных — нарисовано) простое предупреждение: «Дальше не ходи, убьём».

Всё равно ходят, конечно. Приходится убивать. На реках стоят артиллерийские форты, саванну прочёсывают истребительные отряды. Они не спрашивают: «Стой, кто идёт?» Они стреляют сразу и не приближаются к трупам — это строжайше запрещено. Пусть их жрут саванные волки. На животных вроде бы зараза не действует.

До поры до времени эта система работала. Во всяком случае, ни одного случая Кровавой Погибели на наших территориях не было. Я уже начал надеяться, что пандемия затухнет сама собой, и мы сможем однажды вернуться на Север. Это означало бы, что мы пережили коллапс среза. Я точно знаю, что это возможно. Я видел такие миры. Жизнь там, как правило, хреновая, но она всё-таки есть. А значит, наши дети унаследуют землю и пойдут по ней дальше, даже если придётся начинать с нуля.

А потом дежурный разъезд конных рейнджеров на востоке встретил в степи что-то странное. Командир патруля заметил пыльное облако и направил своих всадников навстречу. Они приблизились на расстояние в полмили и заняли позицию на небольшом возвышении, готовясь стрелять в приближающуюся повозку. Рейнджеры — меткие стрелки, умеющие точно выстрелить хоть стоя, хоть лежа, хоть с седла. Они вооружены дальнобойными винтовками с примитивным оптическим прицелом и могут уверенно поразить ростовую мишень с дистанции восемьсот метров. Однако, как ни вглядывался командир разъезда в бинокль, ему не удавалось понять, что за странная штука катится к ним по степи? И только когда она приблизилась, один из рейнджеров, участник рейда в киндурские колонии, узнал массивный силуэт: «Клянусь елдой Искупителя! Да это же танк!»

Оказалось, один из наших танков во время той кампании вышел из строя и был брошен в каком-то сарае. Вывозить его было некогда и не на чем. А может, про него просто забыли в суете отступления. Индейцам он был ни к чему, и так и сгнил бы постепенно в морском климате побережья, но, на наше несчастье, после начала пандемии к власти там пришла военная хунта из бывших киндурских офицеров. С помощью жесточайших карантинных мер — буквально «лагерей смерти», куда сгонялись все аборигены, а выходили только пережившие болезнь, — им даже удалось на какое-то время ограничить распространение Кровавой Погибели, но потом она разразилась среди самих киндурцев, и лагеря стало некому охранять. Офицеры поняли, что теряют контроль над ситуацией, и решились на крайние меры.

Если мы о том, что творится в чужих колониях, ничего не знали, то они знали о нас главное — у нас пандемии нет. Из этого совершенно верного факта они сделали совершенно неверный вывод — что мы знаем, как её лечить. Это казалось совершенно логичным, ведь у нас есть граф Морикарский, который не то злой колдун, не то научный гений. Наверняка он придумал лекарство, которым делится только со своими личными подданными, даже на Северную Меровию забил. Все же знают, какой он негодяй и подлец! На всё готов ради власти! Был консорт Меровии, а станет Император Юга!

Военных сил у хунты было кот наплакал, да они и не собирались воевать. План заключался в другом, и он был, надо признать, не лишён дерзкой оригинальности.

Всё началось с танка. Его сумели как-то поставить на ход и пустили навстречу нашим патрулям. Учитывая посредственные ходовые качества и отвратительную надёжность примитивной машины, это было на грани фола, но им повезло. Сначала у них хватило ума дотащить танк до границы джунглей конной тягой, сберегая крошечный моторесурс, а потом он встретился с разъездом рейнджеров раньше, чем сломался или истратил топливо.

Рейнджеры попытались атаковать, но их отогнали с помощью пулемётов, и пришлось вызвать подкрепление. Ближние разъезды, увидев в небе тревожную ракету, прервали патрулирование и направились на помощь коллегам. Но танк продолжал переть вперёд, огрызаться пулемётным огнём, и остановить его, обстреливая из винтовок, не получалось. Рейнджеры отправили гонца за помощью, и вскоре из ближайшего городка — он называется Каир, мы не сторонники межсрезового копирайта — прибыл бронепоезд. На этом героический танковый прорыв и закончился: его накрыли из пушек. Сначала обездвижили, а потом раздолбали. Рейнджеры проследили, чтобы никто из него не вылез, убедились, что все мертвы, и вернулись к патрулированию.

Но было поздно.

Увы, танк был всего лишь отвлекающим маневром, который киндурцам удался на все сто процентов, — пока патрули ждали бронепоезд, по саванне проскочил никем незамеченный отряд на двух десятках конных повозок с пулемётами. Эти тачанки были нагружены офицерами и их семьями, и настроены те были крайне решительно. Пока рейнджеры гоняли по степи танк, они домчались, загоняя лошадей, до Каира и ворвались в беззащитный город.

Захватив телеграф, киндурцы отправили в Преторию ультиматум: либо им дадут лекарство от Кровавой Погибели, либо они будут убивать горожан. При внезапности нападения им удалось разоружить небольшой каирский гарнизон, посадить всех солдат под замок и согнать больше сотни женщин и детей в городскую ратушу, сделав их заложниками. На входе установили пулемёты.

Переговоры согласились вести только лично с графом Морикарским, и это было единственное их требование, которое мы могли удовлетворить. Потому что лекарства у нас, разумеется, не было. Даже будь я вирусолог, а не педиатр, в этом мире нет оборудования для изготовления противовирусных вакцин. У нас нет даже элементарных условий для работы с опасными биоматериалами, так что всё, что мы знаем о Красной Погибели, — исключительно эмпирический материал, полученный методом наблюдения за пациентами. Геморрагическая вирусная лихорадка. Передаётся воздушно-капельным и контактным путями. Может передаваться через предметы, недавно загрязнённые биологическими жидкостями, легко преодолевает плацентарный барьер, возбудитель устойчив к кислороду и ультрафиолету, долгое время сохраняет активность в естественной среде. Инкубационный период от трёх до двадцати (примерно) дней. Летальность до девяноста процентов, выжившие не приобретают стойкого иммунитета и могут заразиться повторно. Природный носитель неизвестен. Вот вам и весь патогенез. Если вам нужно убить всех людей, вы вряд ли придумаете что-то лучше даже специально. Если бы мир дорос до бактериологического оружия, я бы решил, что это боевой вирус, уж больно идеальное сочетание вирулентности с контагиозностью. Впрочем, и в природе такое случается, а когда срез в коллапсе, все вероятности не в пользу населения.

Мой бронепоезд примчался в Каир на исходе второго дня, но сидящие на жаре в переполненном помещении ратуши дети и женщины уже на грани смерти от обезвоживания. Кормить и поить заложников захватчики не озаботились — их самих слишком мало для этого. Так что первое, что я сказал, было:

— Освободите заложников.

— Нет, — ответил мне предводитель киндурцев, пожилой офицер с безумными глазами. — Сначала лекарство. Мои люди не могут ждать, некоторые из них больны.

— Вы притащили сюда Кровавую Погибель? — спросил я, рефлекторно отступая на шаг назад.

На мне тканевая маска и закрытые очки, но это слабая защита от вируса.

— У нас нет выбора. Без лекарства мы умрём.

— Лекарства не существует.

— Я вам не верю.

— Ничего не могу с этим поделать.

— Тогда заложники умрут. Мы-то умрём в любом случае, но их гибель будет на вашей совести, граф.

— То есть убьёте их вы, но совесть при этом будет моя? — уточнил я.

— Вы можете их спасти, дав нам лекарство.

— Его нет.

— Значит, умрут все.

— Значит, так тому и быть, — сказал я и выстрелил ему в грудь из пистолета, который сжимал в просторном кармане сюртука.

До того, как головорезы Портка обезвредили стрелков, киндурцы успели выпустить две очереди по заложникам и три пули мне в бронежилет. В игру «Отвлеки противника и подкрадись сзади» могут играть все участники, верно? Я знал, что мы не договоримся, — коллапс же. Рациональное сейчас в людях, мягко говоря, не доминирует.

— В ратуше восемь убитых, из них трое дети, — сказал Порток, помогая мне подняться с земли. — Ещё четверо раненых, скорее всего, выживут. Вооружённых киндурцев мы завалили всех, но их семьи… Они вон там, в особняке мэра разместились. Восемнадцать женщин, четырнадцать детей разного возраста и пола. Некоторые больны, остальные… Ну, сам понимаешь.

— Их придётся убить, — сказал я, морщась и растирая грудь.

В старый броник напиханы дополнительные стальные пластины, так что рёбра в этот раз, похоже, уцелели. Но всё равно чертовски больно.

— Женщин и детей, — констатировал Порток.

— Женщин и детей, — подтвердил я. — Не мы это начали.

— Когда это кончится, хотел бы я знать? — мрачно спросил он.

Но у меня нет ответа.

— Только не здесь, не у всех на виду, — попросил его я. — Вывезите за город, скажите, что в карантин. Громко скажите, чтобы наши тоже слышали. Они все заражены, Порток, ты же знаешь. Контагиозность у Красной Погибели жуткая. Тридцать два человека, по статистике могут выжить трое.

— Или не выжить.

— Или не выжить, — повторил я. — Мы не будем рисковать городом ради этих троих. Твои смогут?

— Сам займусь. Моя совесть чернее уже не станет.

В Каир вошли карантинные части. Солдаты в защитных костюмах и противогазах перекрыли выезды из города, заблокировали вокзал и выставили патрули на улицах. Они будут каждый день обходить дома, выявляя возможных заболевших. Больных, их сожителей и соседей, а также всех, кто мог вступить с ними в контакт, будут забирать и вывозить в палаточный лагерь за городом, где они, скорее всего, умрут. Это будет продолжаться ещё месяц после последнего заболевшего, и только тогда город будет открыт. Солдаты карантинной службы в том же положении — они не вернутся в свои части до тех пор, пока не пройдёт месяц с последнего случая заболевания. При некотором везении это позволит спасти часть населения города. В худшем случае Каир вымрет весь, но инфекция не пойдёт дальше, потому что конные рейнджеры будут убивать каждого, кто попытается его покинуть. Это и есть то самое «лекарство графа Морикарского», которое так хотели получить киндурцы. Может, оно и «хуже болезни», но другого у меня нет.

— Но как же так? — слабо спрашивает Порток. — Я был в противогазе и химзе! Чёрт, да я даже близко не подходил!

— Просто не повезло, — отвечаю я мрачно. — Бывает.

— Прости. Знать бы, сам бы там застрелился. А теперь…

А теперь, чёрт его дери, поздно.

Порток лежит на кровати, бельё которой уже испятнали бурые пятна. А это значит, что он последние несколько дней был источником заражения для всех вокруг. Я в маске и перчатках, но уже заражён. Как и Катрин. Как и Нагма. Как и дети.

— Сколько воевал, а сдохну в кровати, — жалуется король Нарнии. — Сука, ну почему вот так?

— Нипочему. Нет никаких причин.

— Я ведь уже не попал в те счастливые десять процентов, да?

— Нет, — я не собираюсь его утешать, да ему и не надо. — Раз начал кровью блевать, всё, пошёл распад органов.

— Сколько мне осталось?

— Дня два. Или три.

— Говно.

— Факт. Но есть неплохой шанс впасть в кому и сдохнуть без мучений.

— Не хочу в кому. Дай пистолет. Он там, в столе.

— Уверен?

— Это лучше, чем истечь кровью из жопы.

— Как знаешь. Твоё право.

Я принёс ему пистолет, достал магазин, выщелкал из него все патроны, кроме одного, и сунул ему под подушку.

— Патроны к моему подходят, — пояснил я. — А тебе хватит.

— Теперь все из-за меня сдохнут?

— Скорее всего.

— Прости.

— Прощаю. Пистолет под подушкой, огонь по готовности. Да сам разберёшься. Сказал бы «до свидания», но не верю в загробную жизнь. Не промахнись.

— Уж как-нибудь. Иди уже, сюзерен хулев.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Выстрел прозвучал почти сразу.

Я пытался. Я отделил тех, кто точно не контактировал с Портком больше недели — Нагму, детей. Катрин с ним пересекалась на совещаниях, она на изоляции. Увы, все они общались со мной, а я с ним. Лотерея. Точнее, русская рулетка.

Удалили из дворца слуг, вывезли их в карантинный лагерь. Всех — разобраться, кто прислуживал Портку, а кто нет, было нереально, да и между собой они все контачат. Наш небольшой особняк в центре Претории превратился в самый роскошный на свете карантинный барак.

Несколько самых преданных слуг остались, рискуя не выйти из него никогда, но и их я не подпускаю к комнатам жены и детей и не разрешаю готовить. Только продукты в закрытых корзинах. Единственный контакт между всеми — я. Но если я заражён, то они все тоже. На всякий случай меняю защитные халаты и маски несколько раз в день, слуги их кипятят и возвращают. Сомневаюсь, что этого достаточно, но больше ничего сделать не могу.

Первым заболел сын Нагмы, Корней. Поднялась температура, заболело горло, начал жаловаться «ручки-ножки болят». Никакой надежды на простуду у меня не было, а главное, стало понятно, что все мои жалкие предосторожности не сработали. Скорее всего, мы заражены все. И всё же изолировал их с Нагмой от Андрия и Поланы и перестал заходить к Катрин, передавая только еду. Нагма категорически отказалась оставить трёхлетнего сына. Они были вместе и заразились наверняка оба, просто у детей раньше проявляется.

Дочь сидит у его постели и рисует, рисует, рисует… Листы бумаги падают, как листья в осеннем лесу. Аллах давно уже не смотрит её глазами, но она не сдаётся. Нагма не сдаётся никогда, и последний рисунок совпадает с последним вздохом. Мальчик, по счастью, быстро впал в кому и почти не мучился.

На этом моя дочь ломается, как карандаш. Ложится на кровать в своей комнате и лежит не вставая. Я трижды в день прихожу проверить температуру, она отворачивается к стене чтобы меня не видеть. Нагма пока не больна, но инкубационный период вариабельный, и взрослые заболевают позже детей.

Следующей стала Полана, наша с Катрин дочь. Я ждал этого. Она постоянно играла с Корнеем. Они с племянником-погодком были не разлей вода. Я пытался удержать Катрин — но не смог, она провела с дочерью всё оставшееся той время. Девочка ужасно мучилась, никак не впадая в спасительное забытьё, и я убил её своей рукой, дав летальную дозу лауданума. К этому моменту Катрин уже была больна, а во мне что-то окончательно и бесповоротно сгорело. Скорее всего, я сам.

— Я не жалею, — сказала мне жена напоследок. — Я должна была умереть в пять лет, а ты подарил мне ещё тридцать. В моей жизни не было ничего лучше тебя. Я люблю тебя, мой паладин.

— Я люблю тебя, моя принцесса, — я снял маску и поцеловал её в окровавленный рот. Мне уже было всё равно.

— Почему мы ещё живы? — спросила меня Нагма, когда я вернулся, вынеся завёрнутое тело Катрин слугам для погребения.

Она впервые заговорила со мной после смерти сына.

— Может быть, мы чужие этому миру. А может быть, просто чуть более устойчивы к инфекциям из-за сделанных в детстве прививок. И заболеем позже.

— Скорее бы, пап.

— Прекрати. Не надо.

— Мне больше незачем жить. У тебя ещё есть Андрий, а у меня никого.

— У тебя есть я.

— Нет, пап. Я не смогу больше тебя видеть, если мы выживем. И ты не сможешь забыть смерть Катрин. Ты привёл меня сюда, а я тут всех убила. Мы соучастники геноцида, и не сможем простить этого друг другу. У меня больше нет тебя, а у тебя — меня. Теперь я действительно осталась совсем-совсем одна, и это даже страшнее, чем мне казалось в детстве. Я хочу заболеть и сдохнуть. И не давай мне опиум, это будет нечестно.

— Нагма, прекрати.

— Нет, я так хочу. Ты мне должен желание, помнишь?

На утро у неё уже была температура.

А днём меня позвали слуги. Не знаю, повезло ли им остаться здоровыми или они умирали, сменяясь другими, но в доме всё время кто-то был, и продукты появлялись на пороге нашего «карантинного крыла». Я не интересовался их судьбой. Я и своей-то не интересовался. Я сидел у постели Нагмы, не желая упустить ни минуты того времени, что нам осталось. Но они были настойчивы, крича в приоткрытую дверь, и я вышел.

— Граф… То есть Император-регент, простите.

Да, Катрин же умерла. Ей должен наследовать Андрий, но он ещё слишком мал, так что я Император-регент. Консорты не наследуют трон.

— Вас хочет видеть епископ, — кричит издалека предусмотрительный слуга.

«Какой епископ? Я же его убил?» — чуть не спросил я, но сообразил, что у них, наверное, был запасной.

— Что ему надо? — крикнул я в ответ.

— Не знаю, господин Император-регент! Он не сказал!

— Ну, пусть подходит, если не боится.

Этот похож на предыдущего — средних лет, с седеющей бородкой, представительный в своей униформе, не знаю, как она тут называется.

— Граф… Или называть вас «регентом»?

— Называйте как хотите. Что вам надо? Говорите быстрее и проваливайте, у меня там дочь умирает.

— Вы уже лишились почти всех, кто был вам дорог. Не буду приносить соболезнований, это был ваш выбор. Я пришёл спросить. Хотя бы теперь, когда всё почти кончено, вы отдадите нам Андрия?

— Мой сын почти наверняка заражён, и скоро умрёт сам. Пусть это случится здесь, а не там, куда вы выбрасываете несчастных синеглазок.

— Он креатура Разрушителя, и на него не действуют убивающие мир события. Он не заболеет.

— Вы уверены?

— Да. Вы знаете, граф, что Каир полностью вымер, но болезнь не остановилась? В Претории уже десятки заболевших, в других городах тоже, с некоторыми связь потеряна, но там наверняка то же самое? Скоро не останется никого.

— Мне плевать.

— Будьте разумны, граф. Ваш сын не умрёт от Кровавой Погибели, но что он будет делать один, в пустом мире? Отдав его сейчас, вы оставите нам шанс. В Меровии пока достаточно людей, чтобы она выжила и постепенно вернулась к нормальной жизни. Но их становится меньше с каждым днём. Вы ещё можете спасти нас.

— Нет. Я не отдал бы вам сына, даже если бы ему осталось жить один день. А если он не заболеет — не отдам тем более. В Кровавой Погибели выживает каждый десятый, это много народу, ему будет кем править, когда он унаследует трон.

— Вы правда думаете, что эпидемией всё закончится? — уточнил священник. — Поймите, пока креатура Разрушителя ходит по земле, люди будут гибнуть!

— Я. Не. Отдам. Сына.

— Тогда мы заберём его силой. Вашей армии больше нет, граф, и…

Бах. Звякнула отлетевшая гильза. Этот епископ тоже сломался. Несите следующего. Я закрыл дверь в коридор и вернулся к Нагме.

Нагма отходит тяжело. Её мучают сильные боли, кровоизлияния залили глаза алым, не прекращается рвота. Но она верна себе и отказывается от лауданума. Когда дочь в силах, мы разговариваем, не останавливаясь, как будто пытаясь наговориться на всю будущую смерть. Ни слова о том, что случилось здесь. Вспоминаем кыштак и холодный зимний замок в горах, где мы познакомились, где я учил её читать, писать и рисовать, где она впервые, ещё не всерьёз, назвала меня «папой». Вспоминаем домик у моря, где она купалась, ходила в школу и лопала мороженое, как самая обычная десятилетняя девчонка, и где мы были счастливы вдвоём, как отец и дочь. Вспоминаем город неона и тумана, где мы были как брат с сестрой и держались друг за друга среди чужих странных людей. Гадаем, что там стало с рыжей оторвой Шонькой и другими членами корпы «Шуздры».

Когда начинается агония, я нарушаю обещание и вливаю ей настойку опия.

— Все умерли, пап?

— Да, Андрий. Остались только ты и я.

— Что мы будем делать, пап?

— Уйдём отсюда.

— Мы тоже заболеем и умрём? Как мама, как Полана, как Нагма и Корней?

— Ты — нет. А я… Не знаю. Наверное, тоже нет. Иначе уже заболел бы.

В любой пандемии есть процент иммунных. Может быть, я из них. А может быть, Мироздание ещё не закончило меня мучить. Мы выходим из «карантинного крыла», когда начинается штурм.

Не знаю, кого и как сагитировали церковники напасть на императорскую резиденцию, но крики «Смерть графу Морикарскому!» буквально вызывают ностальгию. По тем счастливым временам, когда меня все ненавидели, а я просто номер отбывал. Хорошо было быть виртуальным графом. Настоящим куда хуже.

— Почему они хотят нас убить, пап?

— Потому что они люди, сынок.

— И что мы будем делать?

— Убьём их первыми, конечно.

— Да, пап. Давай так и сделаем. Дашь мне пистолет?

Я отдаю ему пистолет Портка. Андрию он тяжеловат, но мой ещё тяжелее. Я маловато внимания уделял сыну, но стрелять научил. Ничего, теперь всё моё время принадлежит ему, сколько бы его ни осталось.

Нападавшие просчитались, думая, что нас некому защитить. Слуги пали почти сразу, они не бойцы, но их самоотверженность и ружья из графского арсенала задержали штурмующих на первом этаже достаточно, чтобы с вокзала подтянулась скорым маршем рота десанта с моего бронепоезда. Их возглавили последние оставшиеся бойцы Портка, те самые, что пришли с ним в этот мир и стали первыми нарнийскими баронами. Я был рад их видеть, насколько я вообще мог чему-то радоваться, оставив в пылающем особняке тело Нагмы. Хоронить её было некогда и некому.

В тяжёлые моменты социума церковь обретает особую власть. И всю эту власть она использовала, чтобы уничтожить графа Морикарского. Они на полном серьёзе обещали, что стоит меня убить, и эпидемия прекратится. Им поверили. Не все, но достаточно для расторможенного коллапсом коллективного бессознательного. Всё, что у меня осталось, — это экипаж бронепоезда, который слишком долго и тщательно отбирался, чтобы потерять лояльность так быстро.

Нас не принял бы ни один город Юга, и мы двинули на север. За нами гнался другой бронепоезд, но у меня лучшие канониры, самые современные пушки и самые мощные паровозы. От первоначального состава «Катрин» в нём осталось только название, но сейчас поезд имени мёртвой принцессы уносит её паладина и сына от смерти.

Тоннель закрывался от атаки с севера, и мы без большого труда откупориваем его изнутри, выдавив заграждение буферами антиминной платформы. Откупориваем — и взрываем за собой. Заряды были заложены давно, но ничуть не протухли — обрушили как надо. Юг снова отделён от Севера, с чего начинали, к тому и вернулись. Дорого обошёлся Меровии мейсеровский буст.

Замок Морикарский, моя личная резиденция, заброшен. Видны попытки его спалить, но каменным стенам хоть бы хны, только окна выбиты да надворные постройки сгорели. Делать тут нечего — ни людей, ни вещей, ни жилья. Посовещавшись, мы решаем двигать в столицу — если где-то и есть жизнь, то там.

Пути местами разрушены, местами перегорожены остатками карантинных заграждений, но к этому экипаж бронепоезда привычен — одно разбираем, другое восстанавливаем и едем дальше. Увы, ближе к столице оказывается обрушен мост. Его можно восстановить, но это долго и муторно, поэтому мы откатываемся назад и, перекинув стрелку, уходим на ветку, ведущую к загородному дворцу.

Он, к моему удивлению, пуст, но при этом почти не разграблен. Видимо, мародёрам из столицы сюда далеко, а ближние деревни вымерли. Даже стёкла в основном целы. Мы с Андрием идём через наши старые спальни — здесь когда-то всё начиналось.

В этой комнате поселили нас с Нагмой, когда мы приехали в первый раз. У этого камина служанка… не помню уже, как её звали… шутила с ней по поводу мытья в проруби.

На этой кровати лежала больная корью принцесса Катрин, которой полагалось умереть, но мы всё испортили. Я не жалею об этом. Даже сейчас. Катрин стоила целого мира.

С этой лестницы она, десятилетняя, навернулась мне на руки. Мир не хотел видеть её живой, но Нагма была против и сумела настоять на своём. Она была упрямой девочкой, моя дочь. Её бесконечное обаяние прикрывало стальной несгибаемый стержень внутри. Как же мне её не хватает…

За этим столом проходило то последнее совещание, после которого исчезла невесть куда команда прогрессоров. Почему они оставили нас? Ладно Мейсер, но Слон? Слон своих не бросает.

В этом тронном зале застрелили Перидора, когда собирались похитить мою дочь. Кто? Зачем? До сих пор не знаю. Покойный Джерис не слишком прояснил ситуацию, он и сам ничего не понимал в происходящем.

В этом коридоре я, раненый и ничего не понимающий, увидел впервые дочь, повзрослевшую без меня. Как же красива она была в свои двадцать один! Глаз не отвести!

А вот и пластина на стене, некогда открывавшая дверь неведомо куда. Она перестала работать после начала коллапса, да и не сбежали бы мы тогда. Катрин не оставила бы Меровию, а я не оставил бы её.

Рассеянно коснулся пластины и с удивлением понял, что она снова не имеет температуры и трения, что делает её крайне неприятной наощупь. Что это значит? Может, коллапс наконец-то закончился?

Я осторожно толкнул дверь, за которой столько лет скрывались лишь вёдра да щётки.

— Вы не спешили, я смотрю, — укоризненно проговорил Теконис.

В руках его странное устройство, направленное на меня. Оно громко щёлкает, и свет меркнет в моих глазах.