Этнос. Стигма

Глава 9. «Изблюю тебя из уст своих»

— Пап, ты не заболел?

— А что, похоже?

— Ну… с тех пор как мы вернулись, ты очень странный. Как будто узнал что-то плохое, что никому нельзя говорить. А иногда так глянешь — будто и не ты совсем.

— А кто?

— Не знаю. Кто-то старый, злой и очень-очень несчастный. Фу быть таким, пап.

— Ничего, пройдёт. А откуда мы, говоришь, вернулись?

— Ну… знаешь, я почему-то не могу вспомнить. Помню, как собираемся, как едем, как возвращаемся, а что было там — как отрезало. Серая дырка. Это нормально вообще, пап?

— А что в нашей жизни вообще нормально, колбаса?

— Сам колбаса. Не зови меня так больше, я выросла.

— А раньше тебе нравилось.

— Раньше мне не было четырнадцать. У подростков, между прочим, хрупкая психика. Могут развиться комплексы! Я решу, что я жирная!

— Или полукопчёная?

— Или сервелат. Какая я колбаса, по-твоему?

— Докторская, разумеется. По отцу.

— А, ну да. Логично, агась…

Нагма валяется на кровати, свесив ноги и болтая в воздухе босыми пятками. За большим окном раскинулся красивый Берконес, в приоткрытую балконную дверь тянет морем и доносится шум прибоя — сегодня сильный ветер с залива, большая волна, купаться лучше в бассейне. Купаться бассейне, есть в столовой, гулять в городе… Или просто сидеть в безумно удобном кресле и смотреть на юную прелестную дочь.

Живую дочь.

Хорошо бы, как она, ничего не помнить, но нет.

— Не знаю, почему вы всё помните, — раздражённо говорит Теконис. — Может быть, индивидуальная особенность. Или вы были слишком вовлечены эмоционально.

— У меня там остался сын! Мой и принцессы Катрин!

— У вас не было никакого сына, а принцессе пять лет. Будет, когда мы впервые приедем в Меровию.

— Впервые?

— Разумеется. В силу ряда обстоятельств форсмажорного характера проект было решено откатить на момент начала. Спасибо вашей дочери, сделавшей своими рисунками прекрасную контрольную точку.

— В Меровии прошло тридцать лет, и последние десять я прожил там. Там мой сын, что с ним теперь будет?

— Вы никак не хотите меня услышать! — сердится Теконис. — Та ветвь фрактала, где прошли эти годы, отменена. Её не было, поймите. События, которые вы почему-то помните, не происходили. Вообще. Нигде. Никогда. Я понимаю, что это сложно представить в привычных категориях линейного времени, так что просто примите как данность. Будьте профессионалом, в нашей работе это довольно обычная практика. Не всегда получается с первого раза, приходится стирать и повторять заново.

— То есть вы не можете вернуть меня к сыну?

Теконис возмущённо закатил бы глаза, но глаз у него нет. Это обедняет мимику. Если честно, мне хочется его убить. И не только его. Может быть, в Меровии и не было графа Морикарского, но в моих ушах стучат колёса его бронепоезда.

— Да поймите вы! Вас некуда возвращать! Та ветвь фрактала была неправильной, вызванной ошибочными действиями, она была нежизнеспособна, и мы её удалили. Предупреждая ваши вопросы — нет, удаление нельзя отменить, это вам не компьютер.

— Вы украли десять лет моей жизни, — говорю я и с трудом удерживаю руку, так и тянущуюся к отсутствующей кобуре.

— Вы не должны были это помнить! Но даже если и так, посмотрите с другой стороны. Мы не украли, а подарили вам десять лет. Вы немолодой человек, Михаил, вам не так уж много осталось. Но вы прожили десять лет, которые не зачтутся вам в физический возраст. Судя по вашей эмоциональной реакции, это были интересные и насыщенные годы, радуйтесь, что они у вас были.

— Радоваться?

Нет, Теконису определённо везёт, что в Берконесе как-то глупо ходить с оружием.

— Поймите, я никак не могу оценить драматизм тех событий, — перебивает меня зловещий слепец, — для меня их не было.

— Вы ничего не помните?

— Ну разумеется, нет! Ведь помнить нечего! Ничего не было!

— Но почему вы тогда вообще знаете, что мы были в Меровии, что всё пошло не так?

— Как сложно с людьми, которые мыслят линейно! — снова не закатывает отсутствующие глаза Теконис. — Отменена часть фрактала одного среза! Одного, не всех! Поэтому я, так же, как все остальные, помню то, что происходило вне его. Например, как мы туда выезжали и как возвращались. Совещания, планы, переговоры. Кроме того, прежде чем стереть ошибочную ветвь, мы, разумеется, сделали дамп.

— Что сделали?

— Дамп. Слово из жаргона Антонио. Запись важных событий, их анализ и выводы. Это необходимо для того, чтобы не повторить тех же ошибок при повторном развёртывании проекта.

— Написали на бумажке и положили в стол?

— Конечно, нет, что за глупости! Вы разве не понимаете, что такая, как вы выражаетесь, «бумажка», просто стала бы чистой после удаления записанных на ней событий? Так же, как эта информация исчезла из нейронов нашего мозга, она исчезнет с любого материального носителя. Потому что информация о событиях и сами события суть одно!

— Нет, не понимаю.

— Как же с вами сложно! Поймите уже, информация, время и сенсус — суть три формы Первоматерии, единой, но воспринимаемой как разные проекции. Это же элементарная аксиома, как можно такое не знать? Камень — суть проекция информации, которую вы воспринимаете, ударившись об него, породив временную точку «контакт с камнем» и произведя этим фактом выброс сенсуса. Что в этом непонятного, я вас умоляю?

— Ничего непонятно.

Даже без глаз Теконис умудряется смотреть на меня как на дебила.

— Многие живут и без понимания основ, — сдаётся он.

По интонации чувствуется, что такие люди не вызывают его уважения, но мне плевать. Я от него тоже не в восторге.

— В общем, поскольку информация, время и сенсус суть три грани одной пирамиды…

Я попробовал представить себе пирамиду из трёх граней, но не смог.

— А четвёртая?

— Какая ещё четвёртая?

— У пирамиды должно быть не меньше четырёх граней.

— Только в трёхмерном пространстве, — отмахнулся Теконис. — Вы меня сбили с мысли, о чём я говорил?

— Об информации, времени и каком-то сенсусе.

— Ах, да. Хотя они одно и то же, в практическом смысле обычно говорят о конвертируемости, потому что человек не может воспринять Первоматерию во всей полноте, как вы не можете вообразить пирамиду из трёх плоскостей. Информация переходит во время и сенсус, и наоборот. Кстати, — воодушевился он вдруг, — возможно, то, что вы помните стёртые события, связано с вашей неспособностью принятия времени, поэтому информация внутри вас не сменила проекцию. Но это лишь гипотеза. С чего мы начали? Вы опять меня отвлекли.

— С дампа.

— Точно. Не вдаваясь в технические детали, у нас есть способ сохранять информацию в формах, не подверженных конвертированию. Поэтому, элиминировав ветвь фрактала, мы прочли составленные нами отчёты и знаем, в чём была ошибка.

— И в чём же?

— Мы напрасно привлекли вашу дочь. Подростки недостаточно дисциплинированы. Её вмешательство в судьбу младшей наследницы привело к слому вектора. Затем ошибки накапливались, и в какой-то момент стало проще сбросить всё к исходной точке.

— И что же, тридцать лет жизни целого мира — и ничего не осталось? Но как же законы сохранения?

— Прекрасно работают, разумеется, — Теконис уже не скрывает раздражения моей тупостью. — Мы удачно конвертировали всё затраченное Мирозданием время в обезличенный сенсус, закрыв заодно кассовый разрыв.

Он взял со стола сложный металлический предмет условно сферической формы. Я узнал его — этой штукой он ткнул мне в лицо в коридоре дворца перед тем, как я вырубился, чтобы проснуться в Берконесе. Проснуться, броситься бегом в комнату Нагмы и услышать её недовольное сонное ворчание: «Пап, ну, ты чего врываешься? Где твоя отцовская деликатность? А если бы я голая спала?»

Теконис разъял хитрую конструкцию, вынув из неё полупрозрачный размером в два кулака шар со сложной и красивой внутренней структурой. Он казался глубоким, как бездна моего отчаяния, и почти живым.

— Видел такие, — припомнил я, — это же шар Тронга?

— В некотором смысле, это ваш шар. Хотя Тронг использовал для своих дампов это же устройство захвата, в его шарах минимум сенсуса, лишь бы форму держали. Там первоматерия организована с преобладанием информации. А это — чистый сенсус, причём очень высокой концентрации, смотрите, как светится. Похоже, вы неплохо потрудились в последние десять лет Меровии, ваша доля с его реализации будет весьма значительной.

— Но что такое вообще этот сенсус? — спросил я, окончательно запутавшись.

— Я же вам только что объяснял! — разозлился Теконис. — Форма проекции…

— Представьте, что я тупой.

Похоже, адъюнкт-профессору не пришлось предпринимать для этого существенных усилий.

— Сенсус это то, что мы получаем за нашу работу. Та форма, которую Первоматерия принимает в результате столкновения людей со временем и овеществлённой информацией, то есть окружающим миром. — Теконис внимательно посмотрел на меня чёрными кружками очков, и, видимо, не уловил на моём лице понимания. — Упрощая, это концентрат человеческой жизни, каковая и является продуктом взаимодействия сознания, времени и материи. Делая буст для наших заказчиков, мы резко повышаем интенсивность жизни людей. Катализируем процессы взаимодействия людей и материи фрактала. Численно это выражается в числе человекособытий на единицу времени. Чем их больше, тем активнее формируется сенсус. Жизнь, как говорится, кипит. Вот это кипение мы и утилизуем в виде сенсуса. При этом заказчик ничего не теряет, наоборот, периодический отбор излишков позволяет пройти период буста с минимальной травматичностью для этноса. «Ситуация вин-вин», как говорит Фред, идеальный бизнес. Довольны мы, доволен заказчик. Довольный заказчик охотно рассчитывается. В связи с некоторыми ограничениями метафизического характера, сенсус у этноса нельзя просто забрать, его должен передать некий признанный лидер. На момент моего появления в Меровии таковым были вы. Поскольку вы при этом одновременно являетесь сотрудником нашей группы, ваше формальное согласие не потребовалось.

— Десять лет моей жизни, война, эпидемии, смерть жены и детей, коллапс, наконец… Это всё здесь? — я держу в руках сияющий шар. Он твёрдый и тяжёлый. — А что будет, если его разбить?

— Его нельзя разбить, — качает головой Теконис, — сенсус высвобождается иначе. Но из сенсуса нельзя восстановить тот мир и события так же, как из молока нельзя восстановить корову. Судя по концентрации, это были очень насыщенные годы. Наверное, вам тяжело их помнить. Знаете, есть процедуры, помогающие избавиться от травмирующих воспоминаний…

— Ни за что! — твёрдо заявил я. — Если я забуду Катрин, детей, взрослую дочь… Это всё равно, что убить их ещё раз.

— Вот видите, — удовлетворённо сказал Теконис, — я же говорил, что у вас не украли десять лет. Вам их подарили!

Мне снова захотелось его убить. Но я, конечно, сдержался.

— Охренеть, Докище, — сказал Слон сочувственно. — Вот это ты огрёб. Даже не представляю, каково тебе сейчас.

Я пришёл к командиру с бутылкой, потому что мне нужно было хоть кому-то всё рассказать. Мы дважды посылали служанку за добавкой, но меня не брало, пока я не закончил. В конце я позорно разрыдался, но мне не было стыдно.

— Сраное Мироздание, — пьяно покачал головой он. — Мне почему-то неловко, хотя не знаю за что. Как будто я и впрямь тебя бросил. Но я ничего не помню, понимаешь? Я только отчёты читал. В том числе свой, да. Знаешь, как странно читать собственный отчёт, не помня, что его писал, о событиях, которых не было? Кукуха только так вылетает. А Мейсеру и прочим хоть бы что, постоянно такое проделывают. То-то они странные все.

— И что было в твоём отчёте?

— Ну, в части тебя касающейся… Между нами говоря, всё поехало по звезде и накрылось мохнатой пилоткой из-за твоей дочери.

— Да, — подтвердил я, — Теконис говорил. Слом вектора или как-то так. Зря мы, дескать, принцессе помереть не дали.

— Не, я не про вектор-шмектор, в этом я ни уха ни рыла, извини. Когда мы тебя, типа, бросили, на дворец напали ни разу не аборигены. Это были наёмники, которых прислали в тот срез конкретно за твоей белобрысой симпатяшкой. И то, что срез этот какой-то там…

— Теконис говорит, «ортогональный».

— Один хрен, поперёк всего. В общем, это их не остановило вообще, хотя должно было. Я спецом записал, потому что сие означает, что мы их недооценили, и они найдут девчонку везде.

— И здесь, в Берконесе?

— Точно не скажу, но готов предполагать худшее. Кто-то на неё конкретный зуб имеет, и этот «кто-то» располагает внезапно большими возможностями. Когда они всё это откатили и я прочитал отчёт… Я говорил, что это было трындец как странно?

— Говорил.

— Дык вот, сначала было ещё страннее. Я помню, как мы вернулись, но не помню, почему тебя нет. Первым делом прибежал: «Где мой старый дружбан Док и его дочка?» А Мейсер мне такой: «Не дёргайся, мы прям щас всё откатываем, он будет на месте и ничего не вспомнит. А потом ты, и правда, оказался на месте, и я помню, что мы вернулись без тебя и помню, что ты с нами одновременно. Крышу рвёт, не поверишь, как.

— Поверю.

— Тебе-то небось ещё хуже рвёт. Кароч, прочитал я свой отчёт и снова бегом к Мейсеру: «Мы, блин, должны чего-то с этим сделать, иначе мне придётся всё бросить и их охранять двадцать четыре на семь, потому что порешить своего старого кореша я никому не дам».

— Спасибо, друг.

— Говно вопрос, обращайся. В общем, Теконис попросил, чтобы я не дёргался, у него есть идея.

— Мне он ничего не сказал.

— Пагодь, щас всем не до тебя, у них с Берконесом какие-то проблемы.

— У Берконеса есть проблемы? — удивился я. — Надо же. Кстати, не знаешь, куда делась Олли? Ну, Олландрия.

— Что, ракушечка не работает? — засмеялся пьяный Слон. — Не у тебя одного. Ни у кого не работает. Я же говорю, поломался их парадиз.

Я ищу Олли не ради секса, и ракушечка тут ни при чём. Какой секс, когда мёртвое лицо Катрин ещё стоит перед глазами? Просто мне больно, горько и смертельно одиноко, а эта чёрная красавица отлично умеет слушать. Но Олли не пришла по зову ракушки, и служанки её не звали. Не отказывались, просто кивали и уходили. Я ждал, но Олли так и не появилась. Да и сами служанки…

— Чот мне кажется, они нас разлюбили, пап, — сформулировала моё смутное беспокойство Нагма. — Я Нагири вызывала, он не идёт. Думаю — ладно, может, занят. Принц всё-таки. А потом встретила его в коридоре, а он плетётся, как мешком пыльным ушибленный. Я ему: «Привет! Чо как?» А он покосился только, кивнул и мимо. Словно мы незнакомые. Может, мы им надоели уже, пап? Живём тут, как у себя дома, а это, между прочим, их дом, а не наш.

Слуги исполнительны, но уже как-то без огонька. Если раньше я просил кофе, то служанка летела стрелой, а простому «спасибо» так радовалась, как будто я молодой, красивый, богатый и её замуж позвал. Аж расцветала вся, сияя белизной зубов до вычурных серёжек в ушах. А теперь — просто кофе. Просто принесла. Дежурно и немного устало улыбнулась, как официантка в кафе, спросила, не нужно ли ещё чего-нибудь драгоценному гостю, а получив ответ «Нет, спасибо», удалилась словно бы даже с облегчением.

Найти Олландрию было непросто, но на прямой вопрос слуги всё же отвечают, если настаивать и не дать молча уйти. Её комната прекрасна, как всё здесь. И кресло, в котором сидит девушка, тоже, наверняка, идеально облегает её идеальную фигуру. Но сама Олли выглядит так, как будто только что похоронила кого-то. Я и сам так выгляжу, мне ли не знать.

Сидит, смотрит в окно невидящим взглядом, лицо усталое, глаза потухшие. Кажется, впервые вижу, чтобы она не улыбалась.

— Драгоценный Док, — сказала она тихо. — Прости, я не могу сейчас приходить на той зов.

— Что случилось, Олли? Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

Может, они все заболели чем-то? Граф Морикарский во мне уже затосковал от картины «Пандемия в Берконесе», выискивая взглядом симптомы.

— Нет, драгоценный Док. Я здорова. Просто мне нечем с тобой поделиться. Я не могу сделать тебя счастливее или унять твою боль. Я чувствую, ты полон ей как никогда ранее, но мне нечего тебе дать. Хотела бы помочь, но не могу. Я пуста.

— Тогда, может быть, я помогу тебе? Скажи мне, Олли, в чём дело? Что я могу сделать для тебя?

— Оставь меня одну, пожалуйста. Не обижайся, но мне мучительно твоё присутствие сейчас.

— Уверена? Тебе точно не нужна помощь?

— Ты делаешь мне больно, драгоценный друг. Я знаю, ты хочешь помочь, но мне только хуже. Уйди, не мучай меня.

И я ушёл.

— Что с ними, Фред? Что творится с Берконесом?

Расстроенный выгнавшей меня Олландрией, я отправился гулять по городу в попытке развеяться. Вышел и не узнал его. Нет, Берконес по-прежнему красив, архитектура безупречна, улицы чисты. Пахнет морем и цветами, сияет на солнце морская гладь и веет лёгкий приятный ветерок с гор. Но на улицах почти нет людей, а те, что есть, больше не выглядят счастливыми гражданами идеального города. Они производят впечатление людей, которые бредут на постылую работу ради выплаты неподъёмной ипотеки за квартиру, которая сгорела, не будучи застрахованной. А поскольку они ещё и чернокожие, кажется, что на этой работе их будут бить кнутом жестокие рабовладельцы. «Тухлый вайб», как называет это Нагма.

Вернувшись, пошёл пытать Фреда, потому что, когда мир, в котором тебе приходится жить, внезапно начинает выглядеть неблагополучным, это напрягает. Граф Морикарский подтвердит.

— Во-первых, приношу свои глубочайшие соболезнования, — сказал Фред. — Лейх рассказал, что ты многое потерял там. От него слов сочувствия не дождёшься, он не понимает чужих чувств, потому что не испытывает их сам. Но я знаю, что такое терять близких, поверь.

— Спасибо, я ценю.

— А Берконес… Ну, он расплачивается за нашу неудачу в Меровии.

— В каком смысле?

— Как бы тебе объяснить… Марка Твена ты читал, мы уже выяснили. А Герберта Уэллса?

— Смотря что.

— «Машину времени»

— Да, в детстве. Не помню в подробностях, но, кажется, мрачноватое чтиво.

— Помнишь, у него там были такие элои? Красивые и беззаботные создания, живущие не пойми как и зачем?

— Помню. В итоге оказалось, что их жрали какие-то другие, на «эм»…

— Морлоки.

— Точно. Морлоки.

— Вот, Берконес — мир элоев без морлоков.

— Тогда для них это натуральный рай, верно?

— Видишь ли, — вздохнул Фред. — Проблема элоев не в морлоках. А в том, что они элои.

— Не понял.

— Мы очень долго возились с Берконесом. Полтыщи лет истории, прокрученных не один раз… В Меровии мы элиминировали фрактальную линию длиной всего-то лет тридцать, и то вон как тебя ушибло. А представь, когда всё пошло не туда лет через триста? И исправить ничего нельзя, надо откатывать на момент до ошибки?

— Не могу.

— И правильно, потому что это непредставимо. Я хорошо знаю, каково тебе сейчас, потому что сам совершил однажды ту же ошибку — привязался к человеку, которого потом не просто не стало, а даже никогда и не было. Но больно было по-настоящему. В общем, раз за разом ошибаясь и отменяя свои ошибки, мы постепенно изнашивали этот мир и травмировали себя. Фрактал, если от него раз за разом отламывать по веточке, в конце концов перестаёт нормально развиваться. Я не такой умный, как Теконис, поэтому для себя представляю это как рост коралла. Это тоже фрактальная структура, знаешь?

Я кивнул.

— Как и фрактал Мультиверсума, фрактал коралла есть продукт сложения жизней существ, его населяющих. Они его строят, они в нём живут, он состоит из них, они и есть коралл. В Мультиверсуме эту роль играют люди. Меняешь судьбы людей, и веточка пошла расти в сторону. Иногда одного человека достаточно…

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем вы это делали?

— Не знаю, Док. Видишь ли, отменяя линию за линией, мы отменяли каждый раз кусочек себя и, через какое-то время стали совершенно другими людьми. Уже не понять, что именно хотели те, первоначальные «мы», которые начинали «проект Берконес». Зачем мы в это ввязались? Может быть, просто потому что могли. Думали, что вот так на раз-два построим идеальный мир и заживём в нем. Но не вышло ни на раз, ни на два, ни на двадцать два — сколь бы тщательно мы ни выстраивали планы, всё время что-то шло не так. Но к тому моменту мы уже и сами изменились, и ресурсов в это вбили столько, что отступать было некуда. Сами, если угодно, стали частью Берконеса. И вот однажды количество экспериментальных данных, которые принесли нам неудачные попытки, достигло некого критического объёма, и Антонио сказал: «Стоп! Я вычислил, в чём засада! Всё дело в сенсусе!»

— Этой… Субстанции жизни?

— Именно, — кивнул Фред. — Взаимодействуя с материей Мироздания, люди строят из своих жизней Великий Фрактал. И чем быстрее он растёт, тем больше сенсуса. Сенсус — одновременно продукт этих процессов и их катализатор. Субстанция творчества и креативности. Сенсус привносит в общество динамику, которая убивает прогностику. Выстраиваемый нами в Берконесе этнос при каждой попытке прекрасно развивался, но потом выделялся сенсус, и всё заканчивалось социальной катастрофой. Люди производят сенсус, который их же сводит с ума? К чёрту людей! Даёшь элоев!

— И откуда вы взяли элоев? И куда дели людей?

— Геноцид и евгеника. Евгеника и геноцид.

— Вы убили всех людей? — у графа Морикарского это даже не вызывает шока.

— Просто перестали им мешать убивать друг друга. Они быстро справились сами. В процессе мы отбирали тех, кто иммунен к сенсусу — они всегда присутствуют в обществе как некий необходимый балласт. Ты читал Библию?

— Я не религиозен.

— Я тоже. Но послушай: «I know your works, that you are neither cold nor hot. I could wish you were cold or hot. So then, because you are lukewarm, and neither cold nor hot, I will vomit you out of My mouth».

Как ни странно, именно эти строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова мне знакомы, и я повторил их так, как слышал в детстве:

— «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих».

— Да, — кивнул Фред, — отлично сказано. Именно «изблюю». Вот эту тёплую блевотину мы и подбирали. В моменты катаклизмов общество сепарируется. Чем чувствительнее человек к сенсусу, тем активнее он сражается, трудится, любит, ненавидит, страдает и радуется. А иммунные продолжают неспешное движение в направлении комфорта. Выстроить из них целый этнос было непростой задачей — примерно как возводить башню из фекалий, — но мы справились.

— «Фекалии», «блевотина», — поморщился я, — а мне местные жители кажутся вполне симпатичными.

— Так сколько лет прошло, — вздохнул Фред. — Даже какашки превращаются в камень, если подождать. Копролиты, слышал? Мы не оставляли процесс на самотёк, тщательно контролируя его в каждом поколении, а главное, научились точно регулировать уровень сенсуса.

— Зачем, если они к нему иммунны?

— Они не вырабатывают сенсус, как некоторые пчёлы не вырабатывают мёд, но это не значит, что они его не потребляют. Улей из одних трутней вымер бы с голоду, но, если просто класть туда мёд и не пускать хищников, это был бы счастливейший улей на свете. Не надо трудиться, не надо размножаться, не надо сражаться, можно радоваться жизни.

— Что-то я запутался… — признался я.

— Смотри, иммунные особи не креативны, а значит, не меняют мир. Поэтому они идеальны для нашей задачи. Но сенсус им всё равно необходим, потому что это в том числе и субстанция счастья. В норме они потребляют сенсус, производимый активными членами социума. Ну, как лентяй, сидя на диване, смотрит футбол, бокс или военные новости, понимаешь? Он ни за что не будет бегать и суетиться сам, но ему хорошо от того, что там такие страсти.

— Но если общество состоит только из таких, то откуда в нём сенсус?

— Вот! А говорил, не понимаешь! Самый правильный вопрос, коллега! И ответ на него — ниоткуда. Как в примере с ульем, чтобы рой из одних трутней был счастлив, мёд им должен давать пасечник.

— То есть, — догадался я, — вы.

— Именно так.

— И зачем пасечникам целый чёртов улей трутней?

Фред рассмеялся.

— Ну… ты же сам видел, они милые! И приятно жужжат. И никогда не кусаются. Если мёда хватает.