Еврейский мир. Сборник 1944 года

Л. М. БРАМСОН (1869-1941)

Биографические данные. Культурно-просветительная деятельность. Участие в общественно-политической работе демократических кругов Петербурга. Деятельность на ниве еврейской политики и общественности. ОРТ в России и мировой ОРТ. Литературная деятельность.

Леонтий Моисеевич Брамсон родился в Ковне 29 апреля 1869 года, там же обучался в гимназии, затем посещал юридический факультет Московского Университета, который закончил в 1890 году. По окончании университета Л. М. переехал в Петербург, где вошел в адвокатуру и одновременно занялся активной общественной деятельностью, которая с годами углублялась, охватывая все более разнообразные стороны общероссийской и еврейской действительности. Еще в студенческие годы у Л. М. зародился живой интерес к еврейскому вопросу Этот еврейский момент окрасил собой идейные искания Леонтия Моисеевича, наложил печать на всю его дальнейшую деятельность, и чем дальше, тем отчетливее стал определять его жизненный путь. Но еврейские истоки скрещивались на пути развития и самоопределения Л. М. с не менее мощными влияниями, которые излучали русская культура и идеалистические заветы русского освободительного движения. Духовная линия Л. М. сложилась под знаком двух начал — еврейского и русского. В результате взаимодействия и взаимопроникновения этих двух начал и получился своеобразный человеческий сплав, вошедший в историю в качестве той русско-еврейской интеллигенции, одним из ярких представителей которой являлся Леонтий Моисеевич. Наиболее характерной чертой того отряда русско-еврейской интеллигенции, руководящим участником которого был Л. М., было стремление приложить свои силы к конкретной работе на пользу народных масс. Это была, с одной стороны, реакция на настроения упадка и безнадежности, вызванные разгромом «Народной Воли» и усилением влияния Победоносцева в русской политике. С другой стороны, со средины 90-х годов прошлого века уже подули, однако, свежие ветры брезжащего рассвета, и в атмосфере ощущались предвестники нового подъема. Вот почему с выходом на арену жизни поколения Л. М. показательными явились для его стремлений не мелкое крохоборчество, не повседневная работа заплат и паллиативов, — а широкая, полная перспектив и оптимистического настроения развернутая программа радикальных реформ, проникнутая и освященная практическим идеализмом.

По приезде в Петербург Л. М. принял деятельное участие в работах бывшего Комитета Грамотности при Вольно-Экономическом Обществе. С 1892 года Л. М. начал работать в «Обществе распространения просвещения среди евреев» (ОПЕ), а с 1894 года принял на себя непосредственное заведывание еврейским училищем ОПЕ. Во второй половине 1890-х годов Л. М. привлекается также к работе Еврейского Колонизационного Общества (ЕКО), которое тогда создало свой Центральный Комитет в Петербурге. Л. М. раньше входит членом в Совещательное бюро Центрального Комитета, затем с 1898 года принимает на себя заведывание статистическими исследованиями ЕКО (это был период разработки народной переписи 1897 года), а в течение ряда последующих лет Л. М. становится делопроизводителем Центрального Комитета ЕКО, то есть фактическим руководителем всей практической работы ЕКО того времени (1899—1906).

Работа в еврейских организациях старой дореволюционной

России к тому моменту, когда Л. М. принял в ней участие, была целиком сосредоточена в руках небольшой группы петербургских филантропов старого закала, и «молодым» пришлось пядь за пядью отвоевывать себе место и влияние для того, чтобы отстоять более широкие задачи и новые, более демократические методы общественной работы. Так было в ОПЕ, где шел спор между старыми главарями и «оппозицией» по вопросу: куда должны быть направлены главные усилия: на помощь студентам, или на народную школу? Так было затем в ОРТ’е, куда были брошены главные силы «оппозиции» в 1906—1911 годах (Л. М., Р. М. Бланк, Б. Д. Бруцкус и др.) и где Л. М. начинает принимать руководящее участие с 1908 года. «Стояла накаленная атмосфера», — вспоминает об этом периоде борьбы Л. М. В противовес архаическим методам работы, сводившейся, главным образом, к помощи отдельным лицам, «оппозиция» отстаивала программу общих мероприятий по экономической помощи народной массе, в которой не трудно уловить черты нынешней идеологии ОРТ’а.

Первая революция 1905 года в большой степени «политизировала» деятельность Л. М. Еще в прошлые годы, в предреволюционные погромы (1903) он вошел в «Бюро Защиты», ставившее своей задачей юридическую помощь еврейскому населению. Но подъем общественного движения в стране заставил расширить рамки и углубить размах борьбы за еврейское полноправие в России. Л. М. оказался в первых рядах движения. В 1905 году Л. М. является активным членом «Союза для достижения полноправия евреев». Он становится одним из учредителей Еврейской Демократической Группы. Л. М. также принимает активное участие в общерусской политике. В 1905 году он входит в «Союз Освобождения», где примыкает к так называемому левому крылу. Во время организации Союза Союзов он входит в него, как делегат «Еврейского Союза Полноправия» и принимает в нем самое деятельное участие. Департамент Полиции, с давних пор ведущий за ним наблюдение (у Л. М. неоднократно производились обыски в 1901, 1904, 1905 годах), после ликвидации

Московского восстания арестовывает Л. М. в декабре 1905 года и Л. М. отсиживает некоторое время в «Крестах».

Кульминационным пунктом его общеполитической деятельности являются выборы в 1-ю Государственную Думу. Леонтий Моисеевич избирается в Государственную Думу от родной Ковенской губернии блоком евреев-горожан и крестьян-литовцев. В Думе он — единственный из депутатов-евреев — входит в состав Трудовой Фракции Гос. Думы и фактически становится одним из лидеров крестьянского представительства. После роспуска 1-ой Гос. Думы Л. М. вместе с другими депутатами выезжает в Выборг и подписывает знаменитое «Выборгское воззвание», за что, как и другие «выборжцы», он по судебному приговору отбывает трехмесячное тюремное заключение и лишается права впредь быть избранным в органы российского парламентаризма. В течении последующих лет Л. М. однако принимает неофициальное, но весьма заметное участие в работе Трудовой фракции 2, 3 и 4-й Государственных Дум; на этой работе он сближается с А. Ф. Керенским и другими лидерами демократической и социалистической оппозиции.

Вынужденный уход с общерусской арены побуждает Л. М. еще больше активизировать свою еврейскую работу. В 1909 году он один из участников так называемого Совещания еврейских деятелей в Ковно. В 1912—13 году в связи с делом Бейлиса Л. М. предается суду за протест против инсценировки позорной судебной комедии по обвинению евреев в ритуальном убийстве. В 1909-1916 годах — бессменный участник совещаний при еврейских депутатах. С начала первой мировой войны Л. М. по еврейской линии работает в ЕКОПО в деле помощи беженцам и выселенцам, но наибольшее внимание уделяет он работе ОРТ’а, которому именно в годы войны удалось втянуть в сферу своего влияния и идей широкие кадры еврейской интеллигенции, рабочих, ремесленников и пр. Под знаком этой «демократизации», было созвано в феврале 1916 г. совещание, специально посвященное вопросам трудовой помощи и бюро труда. Л. М. руководил этим совещанием и завоевал себе широкую популярность среди новых поколений, втянутых в общественную жизнь накануне второй революции.

С первого момента февральской революции 1917 года Л. М. вошел в Петербургский Совет Рабочих Депутатов. Партия Народных социалистов и Трудовиков делегировала его в состав Исполнительного Комитета и на этом посту Л. М. проявил себя также неутомимым работником. Насколько известно, Л. М. отказался от предложенного ему портфеля товарища министра юстиции и сенатора, как и от всяких «званий» и официальных постов в революционной России. Это не помешало ему быть одним из авторов закона о равноправии евреев, изданного Временным Правительством 22 марта 1917 года.

После «октябрьской» революции Л. М. находится в непримиримой оппозиции к большевикам. В 1918 году он входит в «Союз Возрождения». Большевики судят его за «контрреволюцию» и выносят ему «общественное порицание». Л. М. вынужден покинуть Петербург и переселяется на юг (Киев), где возвращается к практической работе на пользу ОРТ’а. Шла эпоха гражданской войны, кровавых погромов. Совещание еврейских общественных деятелей постановляет образовать Заграничную Делегацию ОРТ’а, которая в 1920 году в составе Л. М. Брамсона и Д. В. Львовича выезжает в Западную Европу. Открывается последний этап жизни и деятельности Л. М., который протянулся на два десятилетия и дал применение способностям и энергии Л. М. в совершенно новой и незнакомой ему обстановке. Л. М. в течение последних 20 лет посвятил себя целиком и безраздельно созданию и укреплению мировой федерации организаций ОРТ’а. Он поддерживал время от времени свои старые связи с российской политической эмиграцией, входя в состав Центрального Комитета народных социалистов (вместе с В. А. Мякотиным, С. П. Мельгуновым, М. А. Алдановым и др.), но его время, его силы и его внимание были отданы ОРТ’у.

На работе ОРТ’а Л. М. обнаружил себя крупным организатором, энергичным и умелым пропагандистом, но прежде и раньше всего — преданнейшим патриотом своей организации, своего общественного дела, — которому могла позавидовать всякая другая организация. В течение нескольких лет делегатам ОРТ’а удалось создать Союз, объединивший организации ОРТ’а в Восточной Европе, во Франции, Германии, Англии и затем — в Соединенных Штатах Северной Америки. В 1923 году Л. М. был избран председателем ОРТ’а. Но он был не только признанным и авторитетным руководителем ОРТ’а для всех стран и всех материков. Он был «хозяином» ОРТ’а. Он был — организатором его финансового хозяйства. С какой тщательностью проводил он труднейшие финансово-пропагандистские кампании, которые требовали от него неутомимой работы в течение долгих месяцев и даже лет! Ежегодно Л. М. проводил такие акции в пользу ОРТ’а в Англии, Франции, Германии. Он совершил 3 длительные поездки с этой целью в Соединенные Штаты. Он провел 2 акции в Южной Африке (в пользу ОРТ-ОЗЕ-Эмигдирект). Он не забывал и «базиса» работы ОРТ’а в еврейских массах, и несколько раз Л. М. выезжал на работу в Польшу и Литву. И в самый разгар второй мировой войны, страдающий тяжелой болезнью Л. М. — после падения Парижа — очутился в Марселе, в зоне не оккупированной Франции, — и, на работе в ОРТ’е, на славном посту в буквальном смысле этого слова, — скончался 2-го марта 1941 года.

Параллельно с общественной деятельностью на общероссийской ниве и в области еврейских проблем шла активная редакционная и литературная работа Л. М. Брамсона. Еще студентом Л. М. публикует свои первые статьи в «Восходе». В 1890-1892 годах вместе с группой университетских товарищей (Ю. Д. Бруцкус, М. В. Познер и др.) Л. М. составляет обширный библиографический труд «Систематический указатель литературы о евреях». С этого же времени Л. М. становится ближайшим сотрудником «Восхода» (1891—1896 и 1899—1903 г.г.), где были напечатаны работы его, посвященные общим, культурно-просветительным и социально-экономическим темам русско-еврейской жизни. Особенное внимание привлекал к себе ряд статей Л. М. об эмиграции и колонизации, — проникнутые, между прочим, антипалестинскими тенденциями.

Вообще говоря, литературная деятельность Л. М. являлась непосредственным продолжением его общественной работы. Так, в 1896 году в период работы в ОПЕ под редакцией Л. М. (совместно с М. И. Кулишером) вышел «Сборник в пользу начальных еврейских школ», где перу Л. М. принадлежит очерк, вышедший впоследствии отдельным изданием, — «К истории начального образования евреев в России». Затем, в 1897—1900 годах Л. М. принимал участие в работе над коллективным трудом «Справочная книга по вопросам образования евреев». В период своей работы в ЕКО Л. М. участвовал в редактировании двухтомных сборников «Материалы об экономическом положении евреев в России» (СПб. 1904 г.), где его перу принадлежит ряд очерков общего характера, а также — о народном образовании, о хедерах и профессионально-техническом образовании. В 1904—1905 г.г. Л. М. участвовал в редактировании сборника« Материалы по вопросам профессионального образования и поощрения ремесленного труда среди евреев в России» (Труды Совещания при ОПЕ, 1905 г.). В этом сборнике работа Л. М. посвящена «еврейскому профессиональному образованию в прошлом и настоящем». Между прочим, это издание вышло впоследствии в Париже на французском языке (1908 г.). Отдельной брошюрой вышло обследование, произведенное Л. М., о положении евреев в южнорусских колониях.

Время от времени Л. М. выступал в печати также по общим вопросам, опять-таки непосредственно связанным с потребностями его активной общественной работы. Так, в эпоху первой революции Л. М. опубликовал ряд статей в «Нашей Жизни», «Товарище», «Фрайнде», а в годы первой мировой войны — в журнале «Новый Путь» и в ортовских изданиях. Как памятник руководящего участия Л. М. в деятельности Государственной Думы, появилась его брошюра «К истории Трудовой Партии. Трудовая Группа 1-й Государственной Думы» (1917, вышли два издания). После 1920 года, когда Л. М. целиком ушел в работу

ОРТ’а за границей, его литературная деятельность стала ограничиваться, главным образом, целями пропаганды задач и деятельности ОРТ’а, и лишь изредка появлялись его статьи-отчеты в журнале ОРТ’а «Виртшафт ун Лебен» (Берлин 1928— 1931), в «Последних Новостях» П. Н. Милюкова и других изданиях. Последней литературной работой Л. М. явился обширный очерк «Жизнь и деятельность А. И. Браудо», напечатанный в сборнике, изданном в память Браудо Кружком русско-еврейской интеллигенции (Париж, 1937 год).

Ю. Бруцкус. ЛЕОН БРАМСОН - ОРГАНИЗАТОР РУССКОГО ЕВРЕЙСТВА

То было в конце восьмидесятых годов, когда под тяжелой пятой Александра III и в затхлой атмосфере Победоносцева вся Россия как бы замолкла и застыла. Слабые побеги еврейского пробуждения также завяли после тяжелых ударов, погромов и ограничений. Еврейские общины продолжали жить своими обособленными интересами, удовлетворяя насущные нужды посредством сети местных благотворительных учреждений, сохранявших свой традиционный средневековой характер. Все пятимиллионное русское еврейство имело одну газету «Гамелиц» на еврейском языке и еженедельник «Восход» — на русском, с числом читателей около десяти тысяч в сумме. Оживление среди интеллигенции, замечавшееся в период весны в конце 70-х годов, замерло. Одни дезертировали, другие эмигрировали, третьи потонули в обывательщине. Небольшая, более чуткая часть еврейской молодежи увлекалась русским революционным движением, но быстро погибала в сетях полиции и провокации. Палестинское движение, начавшееся после погромов 1881 года, тоже заглохло.

В это тяжелое время Леон Брамсон в 1887 году начал свои студенческие годы в Москве, куда переселился из родного города Ковна. Студенческих организаций в то время не было, так как начальство считало всякое Объединение студентов, даже для ведения студенческой столовой, недопустимым. Тем не менее, нелегально существовали землячества, в которых принимали участие и немногие евреи из великорусских губерний. Небольшая группа еврейских студентов, 10—15 человек, принимала участие в палестинском кружке Бней-Цион, основанном в 1886 году. Во главе его стояли впоследствии выдвинувшиеся общественные деятели, как Я. Мазе, Е. Членов, А. Идельсон, Е. Левонтин и др. Л. Брамсон отказался вступить в этот кружок Бней-Цион, так как с юных лет вынес предубеждение против палестинского движения. Его отец был в Ковне одним из первых деятелей палестинского движения, организовал колонизационный кооператив, но колония Зейтун в дикой местности Северной Галилеи вскоре обанкротилась и причинила инициаторам массу неприятностей. Эта антипатия и недоверие к сионистскому движению сохранились у Брамсона почти в течение всей жизни, пока он не посетил Палестину в 1935 году.

Проникнутый с детских лет еврейскими интересами, воспитанный на чтении русско-еврейских журналов и книг, в особенности трудов И. Оршанского, Брамсон решил создать среди еврейских студентов кружок для изучения истории и быта русского еврейства и для подготовки общественных деятелей. Ему удалось завербовать около двенадцати студентов, которые в течение 1889—1891 года собирались регулярно для чтения докладов по различным вопросам еврейской жизни. Для себя он выбрал вопросы просвещения евреев в России и со свойственной обстоятельностью докладывал нам об истории всех просветительских начинаний и о современном положении еврейских школ, хедеров и талмуд-тор. Впоследствии (в 1896 году) эти доклады с дополнениями были напечатаны в «Сборнике в пользу начальных школ». Брамсон сумел привлечь в свой кружок и других талантливых людей, как М. Познера, занявшегося изучением еврейской экономики, Л. Зейдемана, читавшего нам о юридическом положении евреев, Бориса Богена, будущего американского деятеля и других, распределивших между собой доклады по различным вопросам еврейской жизни.

Л. Брамсон со свойственной ему добросовестностью и настойчивостью вел все дела кружка. Он посвящал ему все свои силы и внимание, считал это святым делом и требовал от всех других самоотверженной работы. Его серьезность и прилежание увлекали и других членов кружка, которые, несмотря на тяжелые порой условия студенческой жизни, уделяли работам кружка много времени.

Когда меня впервые ввели на заседание кружка в ноябре 1889 года, Л. Брамсон немедленно нашел для меня подходящую тему — историю еврейских земледельческих колоний в России, так как я уже раньше читал о вопросах колонизации в кружке Бней-Цион. Брамсон был очень доволен мною, но только при прощании обиделся, когда я пошутил, что очень рад вступить в клуб чудаков, которые вместо бегства от еврейского народа ищут вовсе сближения с ним. В серьезном деле, которому он посвящал все свои силы, Брамсон никогда шуток не допускал и не понимал. Он слишком горячо увлекался общественным делом, всегда как бы жил в святом храме, был поглощен служением и не допускал даже добродушных замечаний. Таким он был во всех делах, всю свою жизнь.

Желая изучать еврейскую жизнь, главным образом по источникам на русском языке, члены кружка натолкнулись на отсутствие библиографического указателя книг, а также статей, разбросанных по разным журналам. Брамсон решил, что необходимо составить такую библиографию; а раз уже взяться, надо это сделать исчерпывающим образом от начала гражданского шрифта (1709 года) до настоящего момента, т. е. 1890 года. Кроме членов кружка Брамсон сумел привлечь и много добровольцев. Каждый день можно было видеть в Румянцевской библиотеке нескольких студентов, гимназистов, курсисток, разбирающих старые журналы и даже газеты. Брамсон хотел исчерпать всю литературу, и потому даже главные провинциальные газеты черты оседлости были просмотрены. Главный библиотекарь Федоров относился к нам благосклонно, но весной 1891-го года во время разгара антисемитизма в библиотеке начали говорить о «жидовском» нашествии и один из служащих сделал нам замечание о еврейской назойливости. Оскорбленные в своих лучших чувствах Леонтий Моисеевич и я после резкой сцены ушли из библиотеки. Хотя это произошло уже к концу нашей работы и не могло отразиться на ее завершении, мы были глубоко огорчены. Чуть не со слезами я стал снова убеждать Брамсона, что нам нет места среди этого злодейского антисемитского мира, а необходимо строить свой еврейский дом, но он оставался непреклонно при своем, что это невозможно, а нужно бороться здесь на местах, где живут миллионы евреев.

Благодаря энергии и организаторским талантам Брамсона большой указатель русско-еврейской литературы был закончен к весне 1891-го года. Несмотря на окончательные экзамены он находил время для кропотливой работы. Хотя большинство сотрудников работало бесплатно, приходилось, однако, изыскивать средства для помощи некоторым нуждающимся студентам и гимназистам, помогавшим нам. Я помню случай, когда Брамсон заложил свои часы, чтобы немедленно раздобыть деньги.

Кроме докладов и составления библиографического указателя наш кружок занимался еще упорядочением Талмуд-Торы в еврейском квартале, Зарядье, и обучением детей общим предметам. Руководил делом Борис Боген (тогда еще Каценеленбоген), который устроил также для новичков-педагогов специальный подготовительный курс. Бесплатными лекторами были выдающиеся русские педагоги — Д. Тихомиров и Н. Егоров. Талмуд-Тора просуществовала до весны 1891 года, когда начались преследования евреев в Москве и повальные облавы в Зарядье. Большинство учеников было выселено вместе с родителями, а школа закрыта.

По окончании курса Университета Брамсон переселился в Петербург, где вскоре стал постоянным сотрудником «Восхода». С большим трудом он уговорил редактора А. Ландау печатать «Указатель» в виде приложений к книжкам «Восхода». Так как пришлось прилагать три листа скучной материи к каждой книжке, редактор был разочарован и еще много лет пенял, что его ввели в невыгодную сделку, хотя авторского гонорара он не платил. Как бы то ни было, работа была закончена, вышла также отдельной книгой и заслужила похвалы самых требовательных русских библиографов.

Кроме работы в «Восходе» Брамсон взял должность учителя в большой школе Бермана, единственном еврейском учебном заведении, которое поддерживалось петербургской еврейской общиной. После смерти директора, Брамсон перенял заведывание училищем, постепенно сделал его образцовым в педагогическом отношении и выстроил для него специальное здание на площади главной синагоги. Наряду со школой стараниями Брамсона было создано образцовое ремесленное училище. Какая уйма труда и забот потребовалась на организацию этих школ, трудно себе представить лицам, незнакомым с общими условиями тогдашней жизни и положением еврейской общины. Однако, самоотверженность, бескорыстие и настойчивость Брамсона преодолевали все затруднения. Он находил отклик как у хороших благородных евреев, напр., у семьи баронов Гинцбург, так и у ассимилированной интеллигенции.

Делу просвещения евреев Брамсон отдавал свое главное внимание. Когда я его посетил в декабре 1893 года, он уже создал в столице целый кружок просвещения из интеллигентной молодежи. В нем принимали участие и прежние члены нашего московского кружка, М. Познер-экономист, и Л. Зейдеман — адвокат. Этот кружок разрабатывал материалы о еврейских школах (училищах, талмуд-торах и хедерах), собранные комиссией при комитете грамотности, во главе которой стояли Фальборк и Чарнолусский. Включение в анкету еврейских школ произошло, конечно, не без инициативы Брамсона. Когда вскоре после окончания Университета в начале 1895 года я также переселился в Петроград, разработка материалов по образованию евреев была почти закончена, тысячи анкет были переписаны на карточки, и мне оставалось только составить окончательные таблицы. Пользуясь материалами анкеты, Брамсон решил принять участие и в предприятии Комитета грамотности организовать большой отдел Просвещения на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году. По инициативе Брамсона, еврейское Общество Распространения Просвещения решило устроить на выставке свой павильон. Началась кипучая работа по постройке павильона, собиранию дополнительных материалов по истории просвещения и по профессиональному образованию. Брамсон за два месяца до открытия выставки перебрался в Нижний Новгород, выстроил павильон по проекту знаменитого архитектора Гиршовича, расставил очень демонстративно свой богатый материал и сделал свой павильон центром еврейской пропаганды. Комитет грамотности тогда предполагал вообще заинтересовать русское общество делами просвещения и возлагал большие надежды на посещение императора Николая. Но последний прошел быстро отдел просвещения и заинтересовался только одним кадетским корпусом. Весь хитроумный заговор заинтересовать царя вопросами грамотности провалился. Около еврейского павильона, к удивлению, остановилась дольше императрица и стала расспрашивать о положении просвещения у русских евреев. Для общественной пропаганды среди евреев павильон много сделал. Завязались связи с учителями и общественными деятелями из провинции, которые двинули вперед все дело просвещения евреев и сделали Петербургский Комитет живым центром просвещения для миллионов евреев. К открытию выставки Брамсон успел выпустить также «Сборник в пользу начальных еврейских училищ», где его перу принадлежит обширная статья «К истории еврейского начального образования в России». Возглавляемая Брамсоном комиссия по начальному образованию евреев подготовила также справочную книгу по этому вопросу, вышедшую в 1900 году. Деятельность Брамсона внесла новый дух в жизнь застывшего Общества Просвещения, расширила его деятельность и направила главное внимание на поддержку школ и подготовку учителей. Когда в 1899 году Брамсон стал секретарем Еврейского Колонизационного Общества, он добился там ассигнования значительных средств на расширение сети начальных школ. Оживление центра и создание провинциальных отделов Общ. Просвещения привлекли много интеллигентной молодежи к работе на народной ниве. Инициатива, систематическая работа и организационные таланты Брамсона пробудили интерес нового поколения к хождению в народ, но уже не в чужой, а в собственный, родной.

К 1895-му году в столице собрались наиболее активные члены московского студенческого кружка. Мы все: Л. Брамсон, М. Познер, Л. Зейдеман, Ю. Бруцкус были постоянными сотрудниками «Восхода», выходившего в свет в виде еженедельника с приложением ежемесячной книжки под редакцией А. Ландау. Начиная с 1882 года это был единственный еврейский орган на русском языке. Энергичный трудолюбивый редактор сумел привлечь много выдающихся сотрудников, как Дубнова, Бершадского, Грузенберга, но сам Ландау, бывший даровитый публицист, отстал от века и от еврейской жизни. Мечтой Брамсона и его приятелей было приобрести этот единственный орган печати. Много других планов мы обсуждали в своем «московском штабе», где жили в одной мансардной квартире на Гороховой улице, но центром всех планов была всегда своя газета с продуманным народническим направлением. Участником наших планов был неизменно и А. Браудо, библиотекарь Публичной Библиотеки. Он вместе с Брамсоном уговорили А. Ландау продать журнал группе сотрудников, которая в большинстве состояла из прежних членов нашего московского кружка. Я жил тогда в мае 1899 года в деревне Тверской губернии, но, получив настойчивый приказ от Брамсона, прискочил в столицу, где стал вместе с М. Познером редактировать «Восход». Брамсон продолжал сотрудничать, но не мог уже посвящать много внимания журналу, так как взял на себя должность секретаря Петербургского совета Еврейского Колонизационного Общества (ЕКО). Для него открылись широкие перспективы плодотворной работы благодаря обширным средствам, предоставленным фондами барона Гирша для работы среди русских евреев.

К разработке программы ЕКО Брамсон привлек много авторитетных специалистов, но вместе с ними и много юных сил. Считая основным условием для подъема экономических сил распространение грамотности, Брамсон добился ассигнования значительных средств на начальное образование и на подготовку учителей и учительниц, которые затем пошли в народ по всей черте оседлости. Второй насущной задачей было научное статистическое обследование еврейского населения и, главным образом, его хозяйственного положения. Задача была очень трудная, так как общая перепись населения была произведена только в 1897 году и обработка ее требовала многих лет; кроме того, она не отвечала на многие вопросы, важные для изучения положения евреев. Брамсон предпринял перепись 1400 еврейских городов и местечек по особой специальной программе. Благодаря опытным инструкторам и массе добровольцев из населения эта смелая задача была выполнена с большой тщательностью. Результаты ее были обработаны экономистом Борисом Бруцкусом и дали результаты, соответствовавшие данным общей всероссийской переписи. Брамсон обработал данные об общем и профессиональном образовании. Статистика дала прочную основу для всей дальнейшей программы экономической деятельности ЕКО. Она показала, что еврейское городское население состоит, главным образом, из ремесленников, технически очень отсталых, и из бедствующих торговцев.

Главной заботой Брамсона после переписи стало распространение профессионального образования. Был создан ряд новых школ, мужских и женских, устроены вечерние курсы для усовершенствования, приглашены разъезжие инструктора. В течение шести лет руководства комитетом ЕКО, Брамсон положил прочное основание делу профессионального образования евреев в России. Люди на местах заинтересовались также

этим делом. Впоследствии, когда Брамсон стал во главе ОРТ’а в 1909 году, он мог улучшать прежние школы, которые были учреждены им на средства ЕКО.

Еще больших успехов Брамсон достиг в деле образования кредитных кооперативов, облегчавших положение мелких торговцев. Приглашение преданных делу инструкторов и толковая пропаганда на разговорном языке скоро создали огромную сеть ссудосберегательных товариществ, которые сразу расширили возможности еврейской торговли. Тем не менее, было ясно из переписи, что число торговцев в черте оседлости далеко превышает нормальные потребности. Перевести их в отрасли земледелия или крупной промышленности было невозможно при данных ограничительных законах и бытовых условиях. Эмиграция стала насущной потребностью русского еврейства, но совет ЕКО в Париже не хотел поощрять эмиграции. Два молодых сотрудника Брамсона, Лазарь Выгодский и Борис Бруцкус, впервые обстоятельно разработали все данные о еврейской эмиграции и в 1902 году напечатали ряд статей в «Восходе» под псевдонимом Вигус. Однако, все меморандумы, посланные в Париж, не имели результатов. Только после Кишиневского погрома в 1903 году получены были средства на содержание эмиграционной секции ЕКО. Немедленно началась организация большой сети эмиграционных бюро, издание целого ряда информационных брошюр и печатание специального журнала на еврейском языке. Всякое начинание Брамсона находило живой отклик среди интеллигенции и масс. Большое количество сотрудников присоединялось к нему и освобождало скрытые народные силы, ждавшие инициативы.

Меньше успеха имело распространение земледелия среди евреев, хотя оно было первоначально главной задачей ЕКО. При данных юридических условиях, запрете передвижения, покупки земли и даже аренды, переход еврейского населения к земледелию был почти невозможен. Оставалось позаботиться о мелиорации существующих колоний и распространении огородничества и садоводства в местечках. Это было сделано с большой тщательностью и обдуманностью. Брамсон сам неоднократно посещал колонии, но главная заслуга его была в создании группы еврейских агрономов, знакомых не только с общими принципами агрикультуры, но и с особенностями еврейского земледельца и его психики. Эти агрономы еще долго служили еврейскому народу в Советской России, в Палестине и Америке.

Когда настала политическая весна в России в 1904 году, Брамсон заинтересовался революционным движением. Его сблизил с политическими деятелями наш друг А. Браудо. Но и тогда Брамсон в первую очередь подумал о политической организации еврейских масс и принял живое участие в создании Союза Полноправия Евреев. После разгона Первой Думы и Выборгского воззвания, Брамсон не отказался от политической работы и занялся организацией партии трудовиков с таким же усердием и самоотвержением, какие он обнаруживал во всех своих начинаниях. Мы в шутку называли его «раввином Трудовой группы», но в действительности он был ее душой и организатором. И когда Трудовая группа победила, она немедленно дала русским евреям полную свободу в апреле 1917 года. В виду видной политической деятельности, Брамсон в 1906 году отказался от руководства делами ЕКО, но организованные им отрасли профессионального образования, кооперативного кредита и помощи эмиграции продолжали развиваться процветать и стали основой еврейской общественной жизни в России. После ухода из ЕКО Брамсон стал интересоваться и оживлением Общества Ремесленного и Земледельческого Труда (ОРТ). Когда-то, в начале 80-х годов, ОРТ подавал большие надежды, но потом замерз под управлением старого чудаковатого профессора М. Бакста. Брамсон давно косился на это общество и таскал нас на экспедиции на квартиру Бакста для уговоров и переговоров. Но старик был непреклонен и держал общество в состоянии анабиоза, пока не пришла русская революция. Тогда только он сдался и согласился на реформы. Брамсон взялся вдохнуть новую жизнь в ОРТ и постепенно превратил его в славный институт русского, а затем всемирного еврейства.

Более пятидесяти лет Брамсон беззаветно посвятил своему родному народу. На всех возвышениях и долинах этого тяжелого еврейского пути видны следы Брамсона. Он организовывал шествие, шел сам впереди и неустанным трудом прокладывал дорогу другим. Кто мог ему отказать в сотрудничестве, видя его беззаветную преданность и неустанную работу? Его упорству удивлялись, но стыдились оставаться равнодушными к его призывам. Он научил целое поколение русско-еврейской интеллигенции выполнять свои обязанности к родному народу. Повсюду он был инициатором, организатором и первым беззаветным работником.

Д. Львович. Л. М. БРАМСОН И СОЮЗ ОРТ

Последние 25 лет жизни Леонтия Моисеевича Брамсона были посвящены почти целиком ОРТ’у.

Значительна была роль Л. М. уже в русском ОРТ’е. Но с тех пор, как в 1921 году был создан Союз ОРТ, деятельность ОРТ’а связана с именем Леонтия Моисеевича Брамсона неразрывно. До образования Союза ОРТ, ОРТ был мало известен за пределами России. Необходимость установления связей с еврейством Запада и Америки, правда, сознавалась порой в руководящих кругах петербургского ОРТ’а. В материалах за 1913 год мы находим сведения об образовании особой «международной комиссии», которая как раз по предложению Л. М. Брамсона приняла резолюцию о желательности установления контакта с европейским и американским еврейством и даже о посылке делегации ОРТ’а в Америку, — но, по-видимому, — начавшаяся скоро война сняла с порядка дня эту задачу. Первый, насколько мне известно за годы войны, примерно в 1916 году, контакт между ОРТ’ом и еврейской Америкой был установлен на почве ассигновки еврейскими рабочими организациями, главным образом Арбайтер-Рингом, 15000 долларов.

Находясь тогда в Америке, я вел переговоры (по поручению Л. М. из Петербурга) об ассигновании этих сумм ОРТ’у на дело трудовой помощи и специально для бюро труда, о деятельности которых тогда дошли первые вести до Нью-Йорка. Этот забытый, но заслуживающий внимания факт, однако, не имел продолжения и остался одиноким эпизодом. И только спустя несколько лет, в связи с развитием революционных событий на родине ОРТ’а — в России, и под влиянием новых исторических задач, поставленных ликвидацией первой мировой войны перед еврейскими массами Восточной Европы, — создались условия, сделавшие возможным перенесение идей и организации ОРТ’а за пределы России, — в независимую Польшу, в лимитрофы Прибалтики, в Бессарабию, Румынию, — а затем в Германию, Францию, Англию, Соединенные Штаты Америки, а впоследствии и в ряд других стран. Л. М. был главным строителем мировой еврейской организации ОРТ. Все свои недюжинные творческие организаторские силы Л. М. отдал созданию и укреплению мирового союза ОРТ, которому он и служил всецело со времени выезда из России в январе 1920 года и до самой своей смерти в Марселе 2-го марта 1941 года, — непрерывно и неустанно.

Пишущему эти строки привелось делить с Л. М. все перипетии, все трудности, связанные с распространением деятельности ОРТ’а в новых странах, в невиданном до того времени масштабе. Мы оба вошли в состав Заграничной Делегации русского ОРТ’а, — и хотя в известном смысле с точки зрения Союза ОРТ этот период является предысторией, я позволю себе несколько подробней остановиться на нем и потому, что о нем почти ничего до сих пор не было в печати, и потому, что он особенно характеризует настойчивость и энергию Л. М. в качестве пионера и пролагателя новых путей. Ведь сейчас уже можно со всей объективностью признать, что конструктивные идеи, отчетливое сознание всей важности идеи трансформации еврейской социально-экономической структуры, пропаганда еврейского земледелия, ремесла, профессионального образования, индустриально-технической подготовки, — все это на заре Союза ОРТ звучало новым словом, а призыв к объединению еврейской общественности в международном масштабе на почве этих задач, у многих встречал скепсис и сопротивление и только у избранных — дружеское сочувствие и содействие...

Я был проездом в Киеве в начале 1919 года, когда узнал от уполномоченного ОРТ’а Л. Я. Иоффе, что я вместе с Л. М. назначен в состав Заграничной Делегации ОРТ’а на предмет установления связей с за границей и для сбора средств в пользу ОРТ’а. Насколько мне известно, незадолго до того состоялось в Петербурге совещание Центрального Комитета, который вынес об этом специальное постановление. Л. М. был в это время тоже в Киеве. Но Л. М-чу, как и мне, было абсолютно еще неясно, когда и каким образом сможем выехать заграницу, чтобы приступить к осуществлению возложенной на нас обоих, надо признаться, довольно неопределенной, но весьма ответственной миссии. Из Киева Л. М. поехал с семьей в Одессу, где оставался до начала 1920 года. До самого выезда из Одессы Л. М. занимался делами ОРТ’а. Я лично, хотя издавна посвящал много времени и внимания проблемам колонизации и еврейского земледелия, и в общем был близок к идеологии ОРТ’а — тем не менее, практически и организационно только тогда связался с ОРТом. Приняв избрание в Заграничную Делегацию ОРТ’а и не зная тогда, где находится Л. М., я немедленно приступил к ортовской работе.

Весной и летом 1919 года я в Минском и Виленском районах специально занялся вопросом о развитии еврейского земледелия, огородничества, садоводства, организацией кооперативного сбыта и пр. Занятие поляками Минска побудило меня поселиться в Вильне, — уже очутившейся к этому времени за пределами России, и, благодаря этому, получить возможность связаться с Варшавой и другими еврейскими центрами Восточной Европы. Мы создавали организации ОРТ’а в Минске, Вильно, Гродно и тем самым начали закладывать первые основы новой организации ОРТ’а. К этому времени через посредство д-ра Б. Богена, старого друга Л. М. по студенческим кружкам Москвы, а тогда представителя американского «Джойнта», я получил известие, что Л. М. уже находится в Париже и вызывает меня срочно туда приехать. Весной 1920 года мы встретились в Париже с Л. М., и с этого момента датирует начало работы Заграничной Делегации.

Надо сказать, что с самого начала задачи Заграничной Делегации были очень ограничены. Предполагалось добыть средства в первую очередь для русского ОРТ’а, который еще продолжал функционировать при советской власти. Но примерно уже к концу 1919 года русский ОРТ был целиком коммунизирован, — связь его с нашей делегацией скоро оборвалась. Мы должны были определить наши задачи в соответствии с новой обстановкой и придать нашей деятельности новую ориентацию. На первый план выдвинулись проблемы экономического восстановления в новых государственных образованьях Восточной Европы, куда нахлынули десятки тысяч беженцев из России и где со всей остротой давали себя чувствовать разрушения эпохи войн и революций. Но, кроме этого, перед Заграничной Делегацией русского ОРТ’а стояли и проблемы помощи еврейским массам в России, столь глубоко пострадавшим от потрясений гражданской войны и страшных погромов, пронесшихся, как смерч, по всей Украине. С конца 1920 года, затем в 1921—22 г.г. наша работа помощи должна была принять усиленные размеры в отношении России и Украины под влиянием вестей о голоде, поразившем и города, и деревни.

Этот голод коснулся и еврейских земледельческих колоний, обратившихся ко мне — представлявшему их в Учредительном Собрании — за помощью. К этому времени закладывается начало массовой тяги к земледельческому труду среди деклассированного, лишенного городских заработков еврейского населения Украины и Белоруссии, — и наша Заграничная Делегация, — а затем уже возникший Союз ОРТ, — со всем пылом откликнулись на эти задачи¹).

Тут именно обнаружилось с самого начала, как вся предыдущая общественно-политическая разносторонняя деятельность Л. М. Брамсона подготовляла его к роли лидера нового возникающего конструктивного движения среди еврейских масс. Живой интерес к еврейским проблемам он проявлял еще со школьной и университетской скамьи. Впоследствии его практическая работа дала ему большой и разносторонний опыт, в частности по обслуживанию земледельческих колоний, и по работе в области профессионально-технического образования. Он долгие годы играл руководящую роль в Еврейском Колонизационном Обществе в России, и постоянно откликался в еврейской печати (в «Восходе» и др. изданиях) на все волнующие правовые и социально-экономические темы еврейской жизни. Все это чрезвычайно пригодилось при выработке конкретной конструктивной программы Союза ОРТ. Но этого мало. Надо помнить, что Л. М. был в течение 20-ти лет одним из политических лидеров русского еврейства, борцом за еврейское равноправие в России, — к тому же адвокатом по профессии, одним из активных участников так наз. «Бюро Защиты», ставившим себе целью защиту прав евреев и, наконец, членом 1-ой Государственной Думы (1906 года) от Ковенской губернии, одним из лидеров трудовой крестьянской партии в Думе. Его общая и еврейская общественная деятельность, гармонически сливавшаяся в одно целое, сложившаяся за ним прочная демократическая репутация народника-трудовика, в центре внимания которого всегда стояли заботы об улучшении и подъеме политического, экономического и культурного положения еврейских народных масс, были широко известны среди русской и еврейской интеллигенции. Л. М., поэтому очутившись за границей, был как бы создан для того, чтобы сразу и без усилий установить контакт с многочисленной русско-еврейской эмиграцией Парижа, Берлина, Лондона, а впоследствии и Нью-Йорка. И, действительно, благодаря авторитету и связям, Л. М. удалось первых друзей ОРТ’а за границей завербовать именно в этой среде. Мы позволим себе именно тут упомянуть, что первым председателем ОРТ’а в Париже был А. С. Альперин, старый друг Л. М., первым председателем ОРТ’а в Берлине — Я. Г. Фрумкин, и первым председателем ОРТ’а в Лондоне — А. Я. Гальперн, отец которого был одним из учредителей и председателем ОРТ’а в России. Вместе с Л. М. члены русских колоний в европейских центрах, а затем отчасти и в Америке, явились пионерами того широкого конструктивного движения в еврействе, которое навсегда связало себя с Союзом ОРТ’а.

Л. М. прекрасно знали также и в бывших окраинах России. Сам — уроженец Ковны, он быстро установил связь с еврейскими деятелями этого города, ставшего уже столицей Литвы; одновременно он вступил в сношения со столицей Латвии — Ригой. В Вильно, Гродно и в других местах, — как в вышеуказанных странах, — повсюду шло еще с 1919 года организационное строительство. Возникали Комитеты ОРТ’а, закладывались основы ортовских учреждений, наметилась оживленная общественная работа. Когда пишущий эти строки приехал в Париж, то очень скоро, благодаря связям, которыми располагал Л. М., нам удалось получить от ЕКО значительные средства, в частности на развитие еврейского земледелия в Польше. Дело в том, что за время войны евреи, жители местечек, были втянуты, — не без понуждения со стороны немецких, оккупантов, — к занятию земледелием. К тому моменту, когда ОРТ начал свою работу в Польше, в еврейских колониях ощущалась острая нужда в семенах, земледельческих машинах и пр., а в городах среди беженцев-ремесленников ощущалась громадная нужда в ремесленных инструментах и машинах. Под влиянием этих нужд и возникла мысль об открытии в Берлине особого Бюро нашей Заграничной Делегации для закупки и снабжения еврейского населения Польши и лимитрофов машинами и инструментами. В 1920 году Л. М. совершил для этой цели поездку в Берлин. Примерно к этому времени мы выезжали в Карлсбад на конференцию организации помощи, возглавляемой Л. Е. Моцкиным: World-Relief-Committee; секретарем этой организации был тогда И. Р. Эфройкин. Помимо чисто практического значения нашего участия на этой конференции, я считаю нужным это отметить и потому, что именно в Карлсбаде мы встретились и с делегациями из Америки, Англии, Аргентины, Южной Африки, и таким образом самим ходом вещей наталкивались на мысль о расширении рамок ортовского Объединения, которое перед нами вставало еще в смутных очертаниях. Я должен также оговорить, что хотя организация World-Relief включала в свой круг и конструктивную деятельность и таким образом стремилась поглотить ОРТ, — практически между ОРТ’ом и ею установилась некоторая кооперация, и мы даже получили от них некоторые средства. Вообще в этот период Загр. Делегация повсюду искала источников для финансирования своей работы, и с этой целью мы с Л. М. всюду подавали меморандумы и докладные записки, стремясь заинтересовать нашими работами и планами более мощные в финансовом отношении организации. В наш парижский период Л. М. удалось использовать свои старые отношения по работе в ЕКО для того, чтобы добиться субсидии ОРТ’у для разных конкретных задач (в частности, на оказание семенной помощи голодающему населению юга России). Сам Л. М. в тот первый период совершил ряд поездок в Лондон, Варшаву, Ковно и там укрепился в убеждении, что для того, чтобы наша конструктивная работа в Восточной Европе могла быть поставлена в надлежащем масштабе, чтобы организация ОРТ’а в новых районах, осуществляемая местными деятелями, получила реальный стимул от нашей Заграничной Делегации, — и, наконец, для того, чтобы ОРТ мог обеспечить серьезную финансовую базу для своей работы, — необходимо поставить вопрос о создании самостоятельной заграничной организации ОРТ’а.

После большой предварительной работы, проведенной из нашего парижского офиса на Рю ди Ренн, при секретаре П. М. Кивелевиче, — в августе 1921 года в Берлине была созвана первая конференция заграничных организаций ОРТ’а, на которой были уже делегаты из Польши, Литвы, Латвии, Франции, Германии и Англии. Прибыл также из Советской России Я. С. Цегельницкий, который был тогда генеральным секретарем Центрального Комитета русского ОРТ’а. Еврейско-немецкие круги были на конференции представлены Паулем Натаном, а Берлинский Комитет — председателем Я. Г. Фрумкиным и А. 3. Сингаловским, который блеском своего красноречия сразу обратил на себя всеобщее внимание. Первая конференция ОРТ’а заложила основу нашей организации за границей. В состав трехчленной экзекутивы вошли Л. М., Цегельницкий и пишущий эти строки. Центром нашего Объединения стал с этого времени Берлин (раньше на Блайбтройштрассе, а потом на Бюлловштрассе). Руководство ОРТ’ом из берлинского центра продолжалось в течение 12 с лишком лет (1921—1934). Приход к власти правительства национал-социалистов привел к переносу нашего центра из Берлина в Париж. За этот длительный период получили чрезвычайное развитие конструктивная работа ОРТ’а, его организационный рост и его удельный вес в еврейской жизни. Число профессионально-технических школ, курсов, мастерских достигло сотни. Земледельческая работа в деятельности ОРТ’а получила также широкое развитие в Бессарабии, Польше, отчасти Литве и особенно на Украине, где постепенно, особенно в годы 1923—1928, ОРТ принял активное участие в создании новых поселений, в поддержке той «тяги на землю», которая была облегчена предоставлением революцией безвозмездно земель для еврейской колонизации. В области ремесла большое значение имела деятельность по снабжению машинами, инструментами и сырьем (в течение ряда лет, одно время в кооперации с Джойнтом, при ОРТ’е действовало особое Закупочное Общество, возглавляемое профессором Франкфуртом). Но, кроме этих традиционных ортовских задач: содействия профессионально-техническому образованию, земледелию и ремеслу, — новая эпоха выдвигала с каждым годом все новые проблемы: из них напомню, напр., некоторые мероприятия по индустриализации еврейского труда, по вовлечению евреев в среднюю и крупную индустрию, или содействие кооперированию кустарей (в Сов. России) и земледельцев (по сбыту продуктов производства в Польше), или так наз. ортовскую «родственную акцию» по снабжению машинами деклассированных евреев Советской России, — акцию, которая прошла с большим успехом и вызвала подлинный подъем в еврействе Сов. России, Соединенных Штатов и других странах. Л. М., в качестве председателя нашей экзекутивы, был душой всей работы ОРТ’а, все принимал к сердцу, вникал во все мелочи повседневных забот и трудностей. Но специальное внимание он уделял организационным и финансовым вопросам. С годами и, благодаря опыту и знанию условий в разных странах, и, наконец, непосредственному участию в проведении больших финансовых кампаний — в европейских центрах в Америке, в Ю. Африке, — Л. М. стал именно в области работы по финансированию деятельности ОРТ’а одним из тех работников, о которых поистине можно сказать, что они незаменимы: в конце концов, это объясняется тем, что Л. М. не только умел, как никто, руководить этой труднейшей отраслью еврейской общественной работы, — финансовыми кампаниями, но вкладывал в это дело столько энергии, преданности и настойчивости, равные которым, и это должны признать все, соприкасавшиеся с работой Л. М., — встречаются в жизни очень редко. Уместно будет также упомянуть ближайших сотрудников Л. М. по общему руководству нашей организации Л. Я. Эткина (1921 — 26), Г. Я. Аронсона (1926—1931) и И. Д. Коральника (начиная с 1931 года), занимавших посты секретарей Союза ОРТ и работавших, главным образом, с Л. М.

После создания Велт-Фербанда ОРТ в 1921 году во весь рост стала и финансовая проблема. Для этого в первую очередь необходимо было установить тесный контакт с еврейской Америкой, в частности с Джойнтом и другими организациями помощи. В состав первой делегации ОРТ’а в Америку и вошли Л. М. и А. 3. Сингаловский. Их поездка длилась 5 месяцев (апрель—октябрь 1922 года) и принесла чрезвычайно положительные результаты.

Нашим делегатам удалось и заинтересовать, и привлечь сочувствие к делу ОРТ’а со стороны разнообразных кругов американского еврейства. Особенно отзывчиво отнеслись к ОРТ’у рабочие организации, и заслуживает быть отмеченным, что первую ассигновку в пользу ОРТ’а сделал «Арбайтер Ринг» в сумме 5000 долларов. Джойнт также оказал материальную поддержку ОРТ’у. Но, может быть, большее значение, нежели непосредственная финансовая помощь, имел для ОРТ’а тот широкий общественный резонанс, который получила его идейная и пропагандистская акция в Америке. В течение зимы 1922—23 года шла лихорадочная работа по созданию американской организации ОРТ’а, первым председателем которого был судья Я. Пенкин, вице-председателем — Луи Будин, который и по настоящее время состоит председателем правления американского ОРТ’а В марте 1923 года состоялась первая конференция ОРТ’а в Америке при участии 316 делегатов, представлявших 190 организаций. В целом ряде городов Северной Америки и Канады стали возникать и комитеты ОРТ’а. Когда в октябре 1922 года Л. М. и Сингаловский вернулись в Берлин, мы могли с надеждой взирать на будущее нашего дела, отныне имеющего возможность рассчитывать на поддержку наших заокеанских друзей. Открывались также перспективы расширения ортовской деятельности. В частности, опираясь на ассигнования Джойнта, мы могли сделать, шаг вперед в нашей работе в России. Как раз в декабре 1922 года прибыли в Берлин на совещание с нами представители советского ОРТ’а и тогда перед Союзом ОРТ открылось в высшей степени обширное и важное поле деятельности.

В июне 1923 года состоялась уже вторая конференция ОРТ в Данциге, которая подвела итоги первому периоду нашей деятельности и наметила ряд новых планов. В Центральное Правление Союза вошли тогда Л. М. Брамсон, проф. Франкфурт, Сингаловский, Цегельницкий, Зильберфарб, Влад. Темкин и пишущий эти строки. Председателем Правления был избран Л. М., а председателем Совета Союза ОРТ (куда входили представители почти всех объединяемых ОРТ’ом стран) был избран

прибывший из Америки д-р X. Житловский. Началась пора большого оживления. ОРТ выходил на большую дорогу. Наши идеи завоевали всеобщее признание. Работа кипела. Но именно эта фаза общественного оживления и вызвала срочную необходимость посылки второй делегации в Америку. В ноябре 1923 года Л. М. вместе с А. 3. Сингаловским выехали в Америку. Через год на смену Сингаловскому выехал в Америку пишущий эти строки (в декабре 1924 года), где и проводил финансовую кампанию вместе с Л. М. до июня 1925 года. Кампания продолжалась почти 19 месяцев. Л. М. все время оставался на посту, и всякий, кто знает сколько душевных сил, затраты здоровья, энергии и преданности требуется для успешного проведения такой большой кампании, притом в Америке в сугубо-напряженной атмосфере, — непривычной для европейца той послевоенной эпохи, — может поистине оценить те жертвы, которые приносил Л. М., из месяца в месяц, из года в год. При проведении этой кампании для нужд Реконструктивного Фонда, образованного в ту пору при Союзе ОРТ, мы должны были считаться с особыми условиями, в которые к этому времени были поставлены драйфы в Америке. Дело в том, что наша самостоятельная акция увенчалась большим успехом: Ортовский драйф дал 300 тыс. долларов. Кампания, проведенная с большим блеском, главным образом, благодаря содействию многочисленных наших американских друзей (из них я назову тут: Г. Московица, Я. Пенкина, Л. Будина, д-ра Гольдмана, Герберта Лимана, Джемса Бекера, Б. Владека, С. Геллера, К. Деловица, М. Левина, — так перечислять всех, даже активных людей, просто немыслимо), закончилась грандиозным, увенчавшимся большим успехом, банкетом, на котором председательствовал судья Проскоуер. Овенд Юнг (автор Юнг-плана) был почетным гостем. На этом банкете было собрано 175000 долларов. Именно в результате успеха нашей финансовой акции начались переговоры с Джойнтом, который под условием отказа ОРТ’а от проведения самостоятельной кампании в Америке, заключил с нами соглашение-договор на 4 года, обеспечивший нас крупной суммой в 300 тыс. долл., которая подвела финансовую базу под нашу работу в старых и новых колониях юга России.

Обеспечив себя, с одной стороны, притоком средств из Америки, Союз ОРТ решил развить свои пропагандистско-финансовые кампании и в других странах, — как в Европе, так и за океаном. Одним из лучших средств пропаганды для этой цели явилась 3-я конференция ОРТ’а, которая состоялась летом 1926 года в Берлине. Кто из нас не помнит торжественного открытия ее Л. М. в здании Прусского Парламента при огромном стечении делегатов со всех уголков света, многочисленных гостей, официальных лиц (представителя Прусского правительства, бургомистра и пр.). Из этой конференции Союз ОРТ вышел окрепшим внутри и во вне. С ним пришлось считаться многим, кто до того оставался в стороне. К нему тянулись симпатии тех, кто еще не успел примкнуть к его работе. В известной мере это отразилось на составе Центрального Правления, куда, между прочим, вошли видные представители различных и борющихся между собой направлений немецкого еврейства (юстиц-рат Ю. Бродниц и К. Блюменфельд) и на составе Совета Союза ОРТ. Конференция дала также толчок развитию ортовской организации в Германии, чему много содействовали, кроме А. 3. Сингаловского и С. Л. Франкфурта, — также Ю. Бродниц, В. Грец и В. Клеман. На Леонтии Моисеевиче, и после конференции 1926 года, продолжало лежать по прежнему бремя финансового хозяйства, — и в поисках новых средств для развития ортовской работы он выехал в Южную Африку, где и проводил в течение года акцию сбора и пропаганды. Эту поездку Л. М. совершил по полномочию Объединенного Комитета ОРТ-ОЗЕ — к этому времени ОРТ и ОЗЕ объединились для совместной кампании, образовав Объединенный Комитет, который Л. М. долгие годы возглавлял. Нельзя здесь не отметить, что для успеха этой кампании большое значение имела личная популярность Л. М., встретившего в Южной Африке немало своих земляков по Ковенской губ., которую он 20 с лишним лет тому назад представлял в 1 Государственной Думе. Осень 1927 и весь

1928 год Л. М. провел в Европе, но, по обыкновению, он долго не засиживался в Берлине, а ездил из страны в страну для пропаганды и для сборов. Повсюду он созывал собрания, выступал с докладами, будировал общественное мнение, заботился об укреплении локальных организаций, никогда сам не отказывался помогать им, — как и вообще никогда не избегал черной работы; все, что касалось ОРТ’а, казалось ему всегда важным, всегда большим. Так, после неоднократных разъездов между Берлином, Парижем и Лондоном, Л. М. время от времени, наезжал на свою старую родину в Ковно, в Литву, где с работой ОРТ’а его естественно связывали многолетние близкие отношения с родным городом. В 1929 году он совершил также большую поездку по Польше, не только в пропагандистских целях, но и в целях помочь местным учреждениям ОРТ’а, поднять на более высокий уровень их сборы. Дело в том, что несмотря на сравнительно значительные субсидии из центральных источников, от кампаний в Америке и Южной Африке, — бюджеты локальных учреждений ОРТ’а все же должны были строиться преимущественно на местных доходах и сборах. Центральное Правление ОРТ’а вообще придавало очень серьезное значение сборам денег именно в тех странах, где ОРТ проводит свою практическую работу, и этим объясняются частые поездки всех нас по этим странам. Поездка Л. М. по городам Польши и повела за собой прилив средств в кассу Центрального Комитета ОРТ’а в Польше, который возглавлялся тогда М. Зильберфарбом, И. Яшунским, Б. Суровичем и др. Но эта поездка дала большое удовлетворение и лично Л. М. Чрезвычайно обремененный практической работой, Л. М. мог очень редко браться за перо. Но эти поездки 1928—29 г.г., это приобщение его к жизни еврейства Польши и Литвы дали ему настолько ценный материал, что собранные им впечатления он облек в форму статьи и опубликовал их в «Последних Новостях» П. Н. Милюкова (Париж, 26 июня 1929 года) под заглавием «Нужда и труд среди еврейских масс», необычайная интересная статья и до сих пор еще не потеряла своего значения. Работой в этих странах Л. М. особенно дорожил. — Там живут наши народные массы — говорил он — и туда я еду всегда охотнее, нежели в Америку, или Южную Африку. Говоря об этом времени, я не могу не вспомнить, что в

1929 г., 29 апреля Л. М. исполнилось 60 лет. Его ждали в эти дни в Берлине (я был тогда в Америке с А. Сингаловским). ОРТ готовил торжественное чествование. Но Л. М. по скромности своей не приехал и от всяких торжеств в Париже, где его застало 60-тилетие, уклонился. Его юбилей был, однако, отмечен всеми организациями ОРТ’а и многими еврейскими общественными учреждениями, засвидетельствовавшими чувства уважения и симпатии, которыми Л. М. повсюду пользовался, и высокую оценку его общественных заслуг.

Мне пришлось не раз в характеристике работы Л. М. входить в подробности истории ОРТ’а. Мы все, активные «ортисты», в такой мере срослись с делом ОРТ’а, — и особенно это надо сказать о Л. М., — что было бы просто искусственно и неубедительно отрывать деятельность Л. М. от истории ОРТ’а, — настолько они взаимно связаны и переплетены. Мировой кризис октября 1929 г. чрезвычайно затруднил финансовое положение ОРТ’а. Для того, чтобы хоть несколько ослабить давление финансового краха, Л. М. вынужден был вновь двинуться в Америку. Это было в январе 1930 года. Эта задача осложнялась тем, что, по соглашению с Джойнтом от 1929 года, ОРТ не мог вести самостоятельной кампании в Америке; поэтому целью поездки Л. М. явилось получение средств от Джойнта и из других источников. Эта задача была сопряжена с преодолением трудностей, продиктованных тем, что в эти годы ОРТ в Америке переживал период организационной перестройки, сопровождавшийся всякими осложнениями, кризисом председательствования и проч.

Поездка Л. М. в Америку продолжалась с января по июнь

1930 года. Это была его последняя американская поездка. В виду того, что кризис давал себя еще довольно остро чувствовать, и Америка уменьшала размеры своих ассигнований, решено было организовать финансовую кампанию в новых странах, в странах Ближнего Востока. Эту миссию взял на себя Л. М. в

1932 году, посетив вместе с дочерью Саррой, которая заменяла ему секретаря, Египет, Сирию и Палестину от имени ОРТ-ОЗЕ. Поездка была недолгая, и уже в августе Л. М. вернулся в Берлин. Как мы и предполагали, больших средств эта кампания не дала, но Л. М. значительно укрепил наши связи на Ближнем Востоке. Интересно тут отметить, что в Палестине ряд местных деятелей и организаций предложили Л. М., чтобы ОРТ развил и там свою деятельность. Этот вопрос неоднократно обсуждался в ОРТ’е, но проект этот не встречал поддержки в сионистской организации. А так как средств в то время у ОРТ’а было мало, то Центральное Правление к этому вопросу больше не возвращалось. В это время поступления из Америки до крайности сократились, денег вообще в распоряжении Правления было все меньше, и — для ОРТ’а наступил финансовый кризис. Срочно нужно было отыскать источник доходов для покрытия самых неотложных нужд. Тогда Л. М. выдвинул мысль о новой кампании в Южной Африке, и со свойственным ему самоотвержением взял эту миссию на себя. Почти 17 месяцев продолжалась вторая поездка Л. М. в Южной Африке. Он выехал в мае

1933 года и вернулся в сентябре 1934 года. Кампания дала хорошие результаты и была тем более важна в финансовом отношении, что явилась почти единственным крупным источником средств для ОРТ’а и ОЗЕ в течение этих двух лет. Эта акция потребовала от Л. М. громаднейшей работы, — тем более трудной, что мировой кризис не миновал и Южную Африку. Но неиссякаемая энергия Л. М. и его глубокое влияние на южноафриканское еврейство обеспечили успех и этой его акции.

К моменту возвращения Л. М. из этой кампании Бюро Центрального Правления Союза уже находилось в Париже.

Гитлеровскую Германию пришлось оставить. Нечего и говорит о том, что деятели и сотрудники ОРТ’а встретили самый живой прием не только со стороны французской организации ОРТ’а, но и со стороны широких кругов парижского еврейства. ОРТ в Париже был хорошо известен. Там ОРТ возник еще в 1920 году, когда Л. М. и я начали свою деятельность в качестве членов Заграничной Делегации русского ОРТ’а и закладывали основы будущего Союза ОРТ. Образовавшийся впоследствии французский ОРС развил большую пропаганду в пользу деятельности ОРТ’а в России, Польше, Бессарабии и пр. Виднейшие представители еврейства Франции (председатель Alliance Israelite Сильвен Леви и председатель консистории барон Робер Ротшильд, проф. Уалид, барон Пьер Гинзбург, д-р Цадок Кан и многие другие) выражали свои симпатии ОРТ’у и часто оказывали содействие.

Само собой разумеется, что русско-еврейская колония Парижа, значительно возросшая за счет беженцев из гитлеровской Германии, расширила круг друзей Орта. К нашим старым ортовским деятелям в Париже, из которых я назову здесь А. С. Альперина, И. А. Блюма, И. А. Мееровича, С. А. Полякова-Литовцева, Л. М. Розенталя — прибавились новые друзья, новые активные работники. Уже в 1933 году, переехав во Францию, мы вместе с И. А. Мееровичем и А. П. Литтоном, который был вице-председателем французского ОРТ’а, открыли профессиональные курсы при французском ОРТ’е, для которых Л. М. Розенталь предоставил нам бесплатно помещение в своем доме на бульваре Осман. С возвращением Л. М. из Южной Африки в 1934 году эти курсы стали стремительно расширяться, охватывая уже сотни людей, большей частью, беженцев, старающихся приспособиться к новым условиям и изучить какую-нибудь профессию. К началу войны число курсантов ОРТ’а исчислялось уже тысячами людей. Общество Asile предоставило ОРТ’у свой старый дом. ОРТ устроил в этом доме 22 разных курса и тем самым превратил его в настоящий Дом Труда. Л. М. отдавал много сил этому, одному из последних профессионально-технических начинаний ОРТ’а в довоенной Европе. Он тщательно заботился об его процветании и вкладывал в него то трогательно-душевное отношение, которое он принес еще из старой России, когда сам строил ремесленное отделение при школе О-ва просвещения в Петербурге в начале 90-х годов прошлого века. С этим временем для Л. М. были связаны отрадные личные и семейные воспоминания, ибо именно с Верой Владимировной Брамсон, своей женой и другом, он встретился и работал тогда в упомянутой школе ОПЕ на Офицерской... Конечно, у Л. М. в это время были ценные сотрудники, из которых я не могу не назвать инженера Л. В. Френкеля с его 40-летним стажем в области профессионального образования. Этим же курсам беззаветно отдавался сменивший, в качестве председателя экзекутивы французского ОРТ’а, И. А. Мееровича, К. С. Лейтес, которого Л. М. еще в берлинский период привлек к активной работе.

Я уже упоминал, что переезд Центрального Правления в Париж произошел в 1933 году; сначала оно осело на rue Roussel, а затем переселилось на avenue Victor Hugo. Л. М. по-прежнему, по возвращении из Южной Африки, руководил работой центра, постановкой финансовых кампаний, проявляя свой исключительный организационный талант и свою изумительную работоспособность, входя во все мелочи и заботы ортовского дела. В январе 1931 года в Париже был созван расширенный пленум Центрального Правления (само расширение состава Центрального правления было осуществлено еще в феврале 1932 года путем включения в него видных представителей из Восточной и Западной Европы). На этом парижском пленуме председателем Ц. П. был избран Анри Боденгеймер, а Л. М. переизбран председателем Экзекутивы. И почти тотчас после пленума Л. М. вновь взял на себя бремя постоянных разъездов. Так, в 1934 году Л. М. совершил поездку в родную Литву, где в значительной степени благодаря его содействию была доведена успешно до конца акция сборов на устройство «Дома еврейского труда», открытого затем в 1936 году. В 1935 году Л. М. провел кампанию в Польше, объехав целый ряд городов: Варшаву, Лодзь, Белосток, Вильно, Калиш, Бендин и др. За время этой польской поездки Л. М., помимо укрепления организации ОРТ’а, уделял особое внимание новым формам производительного труда, насаждаемым ОРТ’ом, — в частности проблемам индустриализации. Спустя год, в конце 1936 — в начале 1937 года Л. М. вновь приезжал в Варшаву для содействия проводимой там Центр. Комитетом ОРТ’а в Польше финансовой а пропагандистской кампании. Вместе с тем Л. М. принимал живейшее участие в делах французского ОРТ’а.

24—26 августа 1937 года в Париже была созвана 4-я конференция Союза ОРТ Л. М. читал на ней отчет Ц. П. о деятельности Союза, как и вообще принимал руководящее участие в работах конференции. 4-я конференция избрала Ц. П. в составе 52 лиц и экзекутиву — в составе 14 лиц. Конференция совпала по времени с Международной Выставкой в Париже. Л. М. потратил много сил и энергии на устройство на этой выставке особого Ортовского павильона, в котором демонстрировались изделия школ Орт’а и мастерских, различные карты и диаграммы, — в том числе превосходная карта, фиксировавшая организацию и работу Союза. Павильон ОРТ’а вызвал всеобщее признание и получил на выставке медаль. Многие видные французы, в том числе и президент республики А. Лебрен, посетили павильон. Конференция 1937 года была последней довоенной конференцией. Работа Ц. П., учитывая тревожную и меняющуюся обстановку, неизбежно все более концентрировалась на проблеме конструктивной помощи многочисленным беженцам. В области беженской проблемы к этому времени, как известно, в центре внимания была Эвианская конференция, состоявшаяся летом 1938 года. Делегация ОРТ’а во главе с Л. М. выезжала на эту конференцию, подала свой меморандум, имела свидание с председателем конференции М. Тайлором, Дж. Макдональдом и др. видными ее участниками. Кроме Л. М. в состав делегации ОРТ’а входил лорд Морлей и Я. М. Шефтель. Я примкнул к ней через несколько дней, вернувшись из Америки. Надо сказать, что когда руководители и многие участники Эвианской конференции узнали о большой работе, проводимой ОРТ’ОМ в интересах беженцев, — для них это явилось подлинным откровением. — К этому времени уже обнаружились признаки тяжкой болезни Л. М. В 1938 году в Париже ему была сделана операция, которая дала благоприятные результаты...

Когда была объявлена война, возник вопрос о том, что для обеспечения непрерывности работы Центр. Правления, необходимо оставить Париж. Некоторые из еврейских организаций, в частности «Джойнт», уже переехали в интересах дела во французскую провинцию. Л. М. дольше других сопротивлялся: ему претила мысль о «бегстве». Все же в конце концов решение о переезде было принято, остановились на Виши, где был снят специальный отель и куда ОРТ переехал в начале сентября 1939 года. Дом на rue Carnot скоро превратился в центр еврейской жизни в тогда уже переполненном Виши. По рассказам наших друзей, переживших это время, Л. М. в противоположность почти всем окружающим, — не разделял общих нервозных настроений и перед лицом надвигающихся событий продолжал, не взирая на все препятствия, будничную, повседневную работу. Казалось, ничто не могло заставить Л. М. отказаться от выполнения той работы, которую он считал своим долгом. Чуть ли не на второй день после переезда в Виши, когда еще не вполне были распакованы архивы, канцелярия и пишущие машинки, Л. М. приступил к текущим делам, стал переписываться с разными странами. До середины января 1940 года протянулся первый вишийский период. За это время и Л. М. и другие часто ездили в Париж. Наконец, в виду того, что «странная война» затянулась, ОРТ вернулся в Париж, — чтобы, однако, через 5 с лишним месяцев, когда опасность оккупации внезапно надвинулась вплотную над Парижем, вновь переселиться в Виши. Это было в июне 1940 года. Не успел однако Л. М. осесть на rue Carnot и войти в работу — как ему пришлось рано утром в автомобиле покинуть Виши, в виду начавшегося занятия города немцами. Л. М. отъехал всего на 180 километров, остановился в небольшом городке, где и провел две недели. Когда немцы покинули Виши, Л. М. вернулся обратно и работа ОРТ’а там возобновилась. Там и были заложены новые своеобразные формы работы ОРТ’а во Франции в период, наступивший после перемирия с немцами: ОРТ стал усиленно развивать сельскохозяйственную работу, он стал устраивать различные курсы в разных городах Франции, где скопились беженцы, он организовал ряд мастерских в концентрационных лагерях, где были интернированы тысячи еврейских беженцев. В поисках новых форм, в работе, не носившей рутинного характера, требовавшей исключительного напряжения и энергии, обнаружилось то огромное значение, которое может иметь конструктивная работа ОРТ’а даже в таких неслыханно тяжких и трагических условиях, какие выпали на долю еврейского беженства. Л. М., А. 3. Сингаловский и другие работали, не щадя своих сил, чтобы хоть несколько облегчить судьбу этих многочисленных беженцев. С ноября 1940 года ОРТ переехал в Марсель, где к тому времени сосредоточились и другие еврейские организации: Джойнт, Hicem и др. В Марселе Л. М. пришлось вновь приспособляться к новым условиям и вновь налаживать работу центра. Оттуда, как ранее из Виши, он время от времени совершал поездки в Клермон-Ферран, Лион, Тулузу и другие места, где ОРТ создал свой организации и учреждения. Там же в Марселе под руководством Л. М. и А. 3. Сингаловского была проведена конференция французского ОРТ’а, прошедшая под председательством Пьера Дрейфуса. Л. М. работал все с той же неутомимостью, — не обращая внимания на тревожные симптомы своей болезни, не следя за своим здоровьем и не исполняя предписаний врачей, засиживался до 12 и 1 ч. ночи за работой. Рассказывают, когда одна из жен служащих заговорила с ним на эту тему, Л. М. ответил ей: «А вы разве о своих детях не заботитесь? Как вы можете в таком случае думать, что я в такую минуту не позабочусь о своем детище? »Таков был этот человек. Было особое величие в том, что в период войны больной Л. М. продолжал свою неустанную общественную работу в ОРТе, заражая других и сам с энтузиазмом отдаваясь делу. Один из сотрудников ОРТ’а рассказывает, что в свою последнюю встречу с Л. М. еще в Париже в мае 1940 года Л. М. говорил ему: «Скоро придется умирать. Но хочется одного: дождаться крушения Гитлера, Да осталось еще написать воспоминания и кое-что сделать для ОРТ’а». К прискорбию, развитие болезни помешало Л. М. дождаться крушения гитлеризма, помешало ему также написать воспоминания: для этого у Л. М. никогда не было времени. Зато «кое-что» сделать для ОРТ’а ему удалось. Это поистине была если не первая, то последняя любовь. В благодарной памяти деятелей ОРТ’а заслуги Л. М. будут вечно жить.

Эти последние годы мы жили и работали врозь. Мне не привелось быть свидетелем последних месяцев работы Л. М., его тяжкой болезни, смерти. Я заканчиваю свой очерк эпическим рассказом о болезни и смерти Л. М., который я заимствую из статьи одного известного публициста, скрывшегося под псевдонимом С. Литвак, С. Л. Полякова-Литовцева, в еврейской газете в Монреале от 14 мая 1941 года.

...«В 72 года Л. М. поражал врачей своим здоровьем сердца и крепким организмом, который не могла осилить болезнь. Три года он находился под наблюдением врачей, советовавших ему побольше отдыхать, побольше досуга и развлечений. Л. М. не слушался этих советов, почти органически не понимал их: что значит отдых, — растрата времени, отказ от нужной поездки? Семья и друзья могут сколько угодно протестовать, — Л. М. пожимает плечами... И ничто не помогает. Пока не заявил протест организм.

«Это случилось 21 января. На заседании центральной экзекутивы Союза ОРТ. Агроном Дик делает доклад о сельскохозяйственных фермах ОРТ’а. Тема всех интересует. Неожиданно Л. М. посылает записочку А. 3. Сингаловскому: «Ведите заседание дальше. Я должен перевести дыханье, принять лекарство». Встает и идет в свой кабинет. Сингаловский удивлен: выражение «перевести дыхание» звучит совсем не по-брамсоновски. По окончании доклада Дика, он идет посмотреть, что с Л. М. Сингаловский потрясен: Л. М. прямо трудно узнать. Настолько, что он не верит собственным глазам. Однако, это не заблуждение. Это — начало кризиса; кризиса, который приводит Л. М. в могилу.

«40 дней шла борьба со смертью. И в том, как умер Л. М., сказалась вся его личность не менее выразительно, чем в его жизни... Ночь больной провел скверно, на утро впал в бессозна

тельное состояние, прерываемое лишь на краткие мгновения. Знаменитый уролог Селези поставил самый угрожающий диагноз и распорядился перевезти больного в госпиталь. Л. М. пришел в сознание только в госпитале, после нескольких часов медицинского ухода, уколов и пр. Анализ крови дал печальный результат. Больного вырывало. У него были большие страдания. Жена и дочь ни на минуту не покидали его. Положение его все более ухудшалось. Созванный консилиум врачей-специалистов признал положение безнадежным. Вызвали еще из Монпелье известного уролога проф. Жанбро, который приехал, что-то посоветовал, прописал, но все это, видимо, для очистки совести: «одна надежда на чудо», — сказал он друзьям больного.

«Л. М. постепенно угасал, — для окружающих: для себя же, не взирая на страдания, на рвоту, на высокую температуру, — он не верил в конец и смерти «не принимал»! Воля его тянулась к жизни. Более того, Л. М. ни на минуту не переставал работать, не отрываясь от обычных «ортовских» интересов. Ежедневно он вызывал к себе товарищей по работе, беседовал с ними о делах ОРТ’а, жаловался на то, что его удерживают в больнице в то время, как ему нужно быть в бюро. Когда один из старых друзей его Я. Г. Фрумкин сказал ему, что доктора довольны им, что состояние его лучше, — (святая ложь!), Л. М. возразил: «Что значит лучше? Они хотят ведь, чтобы я еще целую неделю провел в госпитале!»

...«И вдруг чудо! Чудо, о котором упомянул проф. Жанбро, случилось. Л. М. действительно стало лучше. Упала температура. Анализ крови стал благоприятнее. Больного стали кормить. Улучшение бросалось в глаза. Врачи решили произвести операцию, которая раньше была невозможна (удаление почечных камней). Операция удалась, и больше не было сомнений, что больной выздоровеет. Доктор Силези уже назначил день, когда Л. М. сможет покинуть клинику и даже был готов сообщить больному, что на 90% он был уже по ту сторону... Л. М. не верил: «Представьте себе, доктор говорит, что я уже был готов умереть». Настроение было приподнятое, и Сингаловский позволил себе сострить: «Вы — да умереть?! Это было бы уж чересчур частное дело».

«К прискорбию, радость была недолгой. В последние дни февраля Л. М. стало вновь скверно. Особенно пугало то, что больной ослабел, силы его оскудели, сопротивление ослабело. А. 3. Сингаловский рассказывает: За два дня до смерти Л. М. позвал меня к себе по важному делу. Он поставил мне вопрос, особенно его мучивший. Он удержал мою руку в своей, но я не успел еще проронить несколько слов, как он уже спал, не выпуская моей руки.

«Ночь 1-го марта, с субботы на воскресенье, была очень тяжела. Во время агонии он что-то говорил непонятное о каком то деле в Центральном Правлении. В 8 часов утра Л. М. не стало.

«В понедельник состоялась траурная церемония на Марсельском кладбище. Произнесли речи гранд-рабэн Марселя д-р Зальцер, затем А. 3. Сингаловский, профессор Сорбоны В. Уалид, тогда председатель Центрального Правления Союза ОРТ и Я. Г. Фрумкин».

Известие о смерти Л. М. потрясло своей неожиданностью особенно тех, кто не знал о его тяжелой болезни. Мы получили сотни телеграмм, писем с выражением искреннего горя от его сотрудников, лидеров ОРТа и представителей многочисленных еврейских организаций. Еврейская пресса во всем мире отразила глубокую скорбь мировых еврейских кругов, знакомых с необычной деятельностью покойного, посвятившего свои силы и жизнь еврейским массам.

В тяжелых условиях ОРТ следует заветам покойного, продолжает свою деятельность в Венгрии, Франции, Румынии. В Швейцарии, где десятки тысяч еврейских беженцев нашли приют — д-р Сингаловский продолжает нести Ортовское знамя. — Покойный говорил о поездке в южную Америку — как бы он радовался, видя сеть Ортовских учреждений в Аргентине, Бразилии, Боливии, Чили, Уругвае — и тут в Соединенных Штатах его бывшие коллеги по Европе сообща с американскими лидерами ОРТ’а несут знамя ОРТ’а, выпавшее из рук Леонтия Моисеевича.

Еще при жизни Л. М. мы хотели назвать одно из ортовских учреждений его именем, в частности речь шла о Ковенской школе ОРТ’а. Война помешала осуществлению этих планов. Война помешала также созданию какого-нибудь крупного учреждения ОРТ’а в Европе, достойного имени покойного. Я не сомневаюсь, что после войны мы это осуществим. Пока же здесь в Нью-Йорке сделан первый почин: европейским отделом женского ОРТ’а во главе с Верой Влад. Брамсон, баронессой Гинзбург и А. Будиной создана школа его имени.

И думая о личности Л. М. и об его деятельности, мы можем повторить слова знаменитого поэта:

«Он памятник воздвиг себе нерукотворный, К нему не зарастет народная тропа!»

И. Тартак. ПАМЯТИ Л. М. БРАМСОНА

Он имел одно виденье...

I.

В степной деревне

По ласковой причуде жизни (ее причуды не всегда суровы) я знал Л. М. Брамсона с детства, т. е. задолго до первой нашей с ним встречи. Знал я его, конечно, заглазно и по обстоятельствам довольно любопытным.

Большая часть моего детства и отрочества прошла в степном приволье херсонской деревни между Днепром и Бугом, как раз там, где теперь идут ожесточенные бои. Недалеко от нас начинались еврейские земледельческие колонии, судьбой которых Л. М. заинтересовался с молодых лет. Ближайшей к нам еврейской колонией, верстах в 15—20-ти, была Ефенгарь (кажется, именно с мягким знаком), русская деревня с древнееврейским именем Ефенгар (красивая речка: Ефи-нагар — на берегу Ингула). Отсюда и начинались еврейские колонии, разбросанные в смежных уездах Херосонской и Екатеринославской губерний. Мы Ефенгарцев хорошо знали как соседей, да и они часто к нам в деревню приезжали по делам. В этих еврейских колониях имя Л. М. Брамсона было известно еще с 90-х годов и в детстве я это имя не раз слышал. Причины этой известности я, однако, понял лишь несколько лет позже, когда мне было лет 10—12.

Отец мой был усердным читателем журнала «Восход» и в доме у нас было несколько старых комплектов этого журнала. Лет с десяти начал их читать и я — и в скорости уразумел, почему наши соседи-колонисты говорили о Л. М., как о далеком заступнике, который живет там в легендарном Петербурге. Помогли, вероятно, и объяснения отца, который самоучкой стал деревенским интеллигентом и общественником, и еврейскими колониальными делами очень интересовался. Дело в том, что в «Восходе» за 1892 год была серия статей совсем молодого тогда еще Брамсона, который наши еврейские колонии тогда объездил и со свойственной ему точностью обследовал и подробно описал. Помню, что на меня мальчика эти статьи произвели сильное впечатление по ряду причин. Во-первых, поразило меня, как точно и внимательно было описано житье-бытье наших колонистов, весь уклад их жизни, их приемы земледелия и садоводства, их самоуправление с «шульцами», словом — вся их экономика, быт, чаяния и опасения. Были описаны люди и хозяйства, лично известные если не мне, то моему отцу. Для меня это была повседневная проза жизни, и я не предполагал, что этим мог интересоваться «настоящий» писатель из Петербурга.

Во-вторых, видна была даже и мне, мальчику, цель и идея этих статей. Они писались в годы особых гонений на сельских евреев и — в особенности — на еврейское земледелие. Шли тогда слухи, что правительство намеревалось отнять земли у еврейских земледельцев, под предлогом якобы еврейской нерадивости и несклонности к земледелию. Автор, объездивший и обследовавший кажется все колонии, беседовавший не только с колонистами, но и с их соседями, русскими крестьянами, пришел к заключению, что евреи оказались компетентными земледельцами, что их хозяйство окрепло. Все это он не только доказывал, но и показывал в своих статьях.

Дело кончилось благополучно в том смысле, что земли у колонистов не отняли, хотя дальнейший рост еврейского земледелия был приостановлен. Тревога среди колонистов, однако, улеглась не скоро. Какую-то роль статьи Брамсона в «милостивом» разрешении вопроса все же, вероятно, сыграли. Вряд ли сами колонисты читали эти статьи, но разговоры и даже легенды о них были. Говорили старожилы, что не то барон Гинцбург, не то барон Гирш посылал молодого адвоката «из Петербурга» в наши места, что «адвокат все осмотрел» и потом докладывал «министрам», и что по его докладу решено было оставить происки врагов колоний «без последствий».

Когда еще через несколько лет Л. М. стал депутатом 1-ой Государственной Думы, и мы читали в газетах о его речах, отец мой напомнил мне, что это тот самый Брамсон, который...

Не думал я тогда, что встретиться-то с Брамсоном придется мне за океаном в Америке и даже быть на первых порах одним из его сотрудников по делам ОРТ’а.

II.

Л. М. Брамсон в Америке

Я был уже довольно «пожилым» американцем, когда Л. М. Брамсон приехал в первый раз в Америку по делам Орта. С американского берега я следил за деятельностью Орта и интересовался ею. Я поэтому собирался пойти послушать Брамсона и Сингаловского на первом их открытом выступлении. Хотелось мне, конечно, увидеть, наконец, и Л. М., с которым с детства, заглазно, был связан образ общественника и подлинного народника. Каков он из себя? Я был поэтому удивлен и несколько заинтригован, когда недели через две после приезда Л. М. я получил от него приглашение зайти повидать его в отеле, где Л. М. вместе с Сингаловским открыли временное бюро ОРТ’а. И Л. М., и Сингаловский был в бюро, когда я туда явился. Л. М. объяснил мне, что им нужен сотрудник для английской переписки и сношений с американской прессой и организациями и что ему указали на меня общие знакомые. Предложение Л. М. я принял и в течение нескольких месяцев его пребывания здесь был его «английским» помощником. Почему-то вышло так, что помогал я больше Л. М. За эти несколько месяцев видел я Л. М. каждый день и наблюдал его в условиях трудной и хлопотливой работы по основанию ОРТ’а в Америке. Чем больше я присматривался к нему, тем больше росло во мне чувство, которое иначе не могу назвать как тихим восхищением. Оно продолжается и до сих пор. Нечего говорить, — Л. М. игрой в популярничанье ни в каком смысле не занимался и был со мной не менее требователен, чем с другими сотрудниками.

Не требовалось особой зоркости, чтобы с первых дней увидеть, что Л. М. был не только выдающимся человеком, но и человеком редким. Талантливых и выдающихся людей я видел на своем веку много — писателей, ученых, политиков и военных. Но людей редких и законченных, людей — я сказал бы — моральной поэтичности — и среди них не так много. Талант порой съедает почти всего человека и человека-то собственно остается немного. Есть затем особые искушения таланта и заслуг, бесы честолюбия, тщеславия, генеральства, желания всегда и везде играть первую роль, чувствительность к оказыванию знаков «уважения и преданности». Ничего этого у Л. М. не было и тени, — ни покровительственной ласковости с «рядовыми», ни генеральской молчаливости, тугоухости и увесистого краткословия в присутствии младших по чину. Он был выше даже невинных форм лидерского тщеславия и кокетства. Ему было не до того. Он был естественно прост и учтив в обращении с людьми. Он был занят другим: он имел свое виденье.

Он был на службе. Он служил, именно служил, не только еврейскому, но и русскому народу (это сливалось у него гармонически и без усилия) — и людям вообще. Он не величался ни тем ни другим, не говорил громких слов о величии или избранности этих народов. Вообще трудно было представить его, опытного и убедительного оратора, произносящим красивую фразу. Он был целомудрен в словах. В его речи было то же сочетание строгости, деловитости и теплоты, которое было так характерно в его повседневном действии и манере.

В его наружности и приемах было что-то напоминающее хорошего раввина в европейском платье, несколько восточная чопорность, медлительность слова и жеста, уменье слушать и обдуманность речи, без тени рисовки или дипломатичности. Было видно, что все его помыслы и спокойная, но твердая воля были отданы деятельной службе не горделиво звучащей стране или нации, а живому народу, состоящему из живых и простых людей, т. е., он служил прежде всего человеку. Поэтому у него не чувствовалось раздвоения в службе русскому и еврейскому народу. И тот, и другой народ одинаково нуждались в его службе, а дела — темноты и нужды — было много. Он чувствовал свой долг и привязанность к русской человечной культуре и народу — и служил им. Он, конечно, не меньше чувствовал свой долг по отношению к народу, с которым его связывало общее происхождение и вековые гонения. Это был для него вопрос чести, хотя, может быть, он и не выразился бы так пышно. Две службы, два бремени, — но у него было два сильных плеча и он радостно нес эту двойную ношу. Тут было не до фразы, не до кокетства. Нужно было дорожить каждой минутой, необходима была строгая дисциплина, суровый устав.

Л. М. и был человеком на редкость дисциплинированным. Рабочий день начинался с раннего утра и спокойно, но неотрывно длился до поздней ночи. Владел он собой великолепно и работавшие с ним естественно втягивались в атмосферу деловой, планомерной работы. За несколько месяцев в его обществе я только раз видел его рассердившимся за какой-то промах одного из его сотрудников. В своих укорах он был необычайно корректен, но видимо сам так страдал от своего гнева, что и виновный, и окружающие огорчались больше всего от того, что рассердили всегда столь сдержанного и мягкого Л. М.

Дело, по которому он приехал в Америку, — основание здесь большой организации ОРТ’а добывание крупных средств для европейского ОРТ’а, требовало большого напряжения сил, сложных переговоров и сношений буквально с сотнями людей, десятками организаций, газет и журналов. Осложнялось это тем, что Л. М. знали здесь хорошо только люди русского происхождения, — для «не русских» американцев он был именем менее, или даже мало известным. Мешало также тогдашнее его недостаточное знание английского языка: это уменьшало степень его убедительности с «американцами». Нужно, было прибегать к услугам переводчика. У многих, если не опустились бы руки, то были бы моменты усталости, разочарования, сомнения в своих силах, раздражения. Л. М. не позволял себе такой роскоши: он делал Божье, не свое дело.

Спокойно, задумчиво, пощипывая порой свою вандейковскую, тогда еще черную с проседью бородку, Л. М. писал, или диктовал с утра до вечера меморандумы, письма, газетные сообщения, с массой цифр и фактов (он любил статистику), убеждал, разъяснял, запрашивал, напоминал письменно или же ездил убеждать, разъяснять и напоминать — лично.

Мне приходилось не раз участвовать в его переговорах с виднейшими представителями американского еврейства. Просить (а Л. М. тогда приходилось быть в положении просителя) дело не легкое. Конечно, ни один из этих людей, обычно с крупным общественным и политическим стажем, не позволил бы себе бестактности по адресу Л.М. Но некоторый холодок и настороженность в начале порой чувствовались: еще один проситель, с которым придется торговаться.

Но Л. М. не просил, слезниц не произносил. Он даже не убеждал: он объяснял. Через несколько минут разговора становилось ясно, что этому человеку (Л. М.) для себя ничего не нужно, что он пришел к здоровому и более удачливому брату с указанием, с цифрами, — какая помощь от него требуется, чтобы вылечить и поставить на ноги потерпевшего несчастье брата. Не помочь нельзя было, а ответное предложение о полупомощи ставило бы делового и опытного американца в несколько комическое положение. Короче, Л. М. говорил не о филантропии, а о большом деле, с глубокой мыслью, с большими социальными перспективами. Сочетание в Л. М. своеобразного фанатизма со строгой деловитостью и личной привлекательностью, сначала интриговало а потом покоряло американцев.

Помню я, как однажды я пришел уславливаться с одним видным американцем насчет дня и часа свидания с Л. М., — на котором я должен был быть переводчиком. Полушутя (назовем его мистер Н.) предложил мне явиться одному с цифрами и докладом, так как мне — мол, все равно придется беседу переводить. На мое несколько удивленное замечание, что дело то ведет Л. М., Мистер Н. сказал со вздохом: «Вам-то я могу кой в чем отказать». До того у Мистера Н. были уже одно или два свиданья с Л. М.

При организации американского ОРТ’а были другие затруднения. Необходимо было считаться с партийными взаимоотношениями людей, с их удельным весом, престижем и т. д. И тут спокойствие и личный пример Л. М. сыграли большую роль: он, старший многих других по ряду стажей, был так прост и не генеральственен, что смирялись и другие самолюбия и притязания.

Другой, почти — безошибочный штрих. Штат молодого ОРТ’а сразу же полюбил Л. М., признав в нем отца-командира. В работе он был требователен и строг и это право за ним признавалось безусловно, ибо сам он работал за четверых. Его внимательность и заботливость о каждом сотруднике делали работу с ним истинным удовольствием. Он прислушивался ко мнению младших сотрудников, что ничуть не нарушало дисциплины, что давало всем чувство сотрудничества и esprit de corps. «Дух войска» у него был превосходный. Быть распекаемым им считалось и несчастьем, и удовольствием: это воспитывало и подтягивало.

А главное — чувствовалось, что хотя он делал большое дело, в котором и мы участвовали, — сам он, как все подлинно выдающиеся люди, был больше и шире своего дела.

Еще: мы знали, что в нем посчастливилось нам встретить человека большой нравственной силы, которая светит и греет, — редкого человека, сущего праведника, соль земли. Без таких города гибнут, а на таких мир держится и ради них спасается.