Еврейский мир. Сборник 1944 года

М. Вишницер. ПАМЯТИ СЕМЕНА МАРКОВИЧА ДУБНОВА

Недавно скончавшийся историк Измар Эльбоген опубликовал в 1930 году по случаю семидесятилетия Семена Марковича Дубнова статью под заглавием: «От Греца до Дубнова²), в которой был дан обзор развития еврейской историографии от 1876 года, когда появился последний том «Истории Евреев» Греца, до 1925 года, времени выхода в свет первого тома «Всемирной Истории Еврейского Народа» Дубнова на немецком языке. В течение этого периода еврейская историография обогатилась большим количеством впервые опубликованных первоисточников, исследований, монографий и пр. За пятьдесят лет возникли исторические общества, архивы, музеи и специальные журналы.

Семен Маркович Дубнов был одним из активнейших участников этой эпохи и самым видным работником в области изучения истории польского и русского еврейства.

Семен Маркович Дубнов родился 18-го сентября 1860 года в городе Мстиславле, в Белоруссии. Его предки жили во второй половине 18-го века в Дубно, Волынской губернии. Среди них пользовался известностью раввин каббалист Иосиф Иоске, автор книги «Иесод Иосиф», которая трактовала, о благочестии, аскетической морали и загробной жизни. Прадед Семена Марковича, Бен Цион Иехезкель, переселился из Дубно в Мстиславль, где в 1760 году он упоминается в местном пинкосе, как член общинного совета. Один из его потомков принял при Александре I имя Дубнов.

В семье Семена Марковича чередовались «люди духовного и светского склада, ученые и купцы». Отец его, Меир Яков, был коммерсантом, в то время как дед его, Бен Цион Дубнов, всю свою жизнь посвятил изучению Талмуда и руководил ешиботом в Мстиславле.

В своей «Книге Жизни» Семен Маркович подробно описал четыре хедера своего родного города, в которых он получил традиционное еврейское образование. Лет 13-ти он впервые стал учиться русской грамоте. Это было накануне поступления в ешибот деда. Но еще до того он подпал под влияние просветительного движения Гаскалы, подобно многим своим ровесникам в черте оседлости. Он увлекался стихами Лебенсона-отца и его сына Михи Иосифа и усердно читал статьи в «еретических еврейских журналах», которые приходилось доставать тайным образом у одного местного еврея, получавшего новые еврейские книги и периодические издания. Первые познания по физике и естественным наукам Дубнов почерпнул из книги львовского просветителя Пинхуса Гурвица «Сефер га-Брит», которая появилась в 1797 году и служила чем-то вреде энциклопедии для нескольких поколений. С историей и географией он знакомился по компиляциям Кальмана Шульмана. Интерес к общему образованию быстро рос. В 1874 году Дубнов поступил в местное казенное еврейское училище, которое, однако, вскоре закрылось, и он был переведен с другими еврейскими мальчиками в русское приходское училище, где пробыл недолго. Потом учился в уездном училище, которое окончил в 1876 году. Последовали неудачные попытки продолжать образование сперва в виленском раввинском училище, потом в разных среднеучебных заведениях. Дубнов озаглавил этот период в своих воспоминаниях «Годы скитаний экстерна». Он закончился провалом на выпускном экзамене в классической гимназии в Петербурге в мае 1881 года.

Сорок лет спустя Дубнов описал свое состояние следующим образом: «Я вернулся в свою маленькую комнату, на пятом этаже грандиозного темного дома Лихачева на углу Екатерингофского и Вознесенского просп., и стал думать. Нужда, заботы, тревожное политическое положение, чрезмерное чтение книг и слишком ранняя литературная работа — все это мешало мне подготовиться к экзамену. Что же? Снова отложить экзамены на год? Но тут во мне поднялся внутренний протест. Пора положить конец мытарствам экстерна в погоне за аттестатом зрелости. Правда, без этой бумажки нельзя проникнуть в университет, но разве нельзя все университетское образование усвоить дома, и еще в более широком объеме, по классификации наук Канта или Спенсера? Разве нельзя себе устроить домашний университет, как это сделал Бокль? Ведь и мои кумиры, Миль и Спенсер, не окончили высшего учебного заведения. Наконец, можно совсем уехать заграницу и слушать лекции в Сорбонне. Диплом русского университета нужен мне для приобретения повсеместного права жительства в России, — но кто знает, суждено ли мне остаться в стране после погромов и манифеста реакции? Так созрело во мне решение, которое едва ли имело отрицательные последствия для моего умственного развития (приватно я изучил гораздо больше, чем курс одного университета), но обрекло меня на все бедствия бесправного еврея, не попавшего в разряд привилегированных. Может быть, так и нужно было: чтобы еврейский писатель не пользовался привилегиями диплома, а страдал наравне с массовым евреем и мог по собственному опыту изображать эти страдания в книгах «великого гнева» публициста и сдержанного пафоса историка».

В период первых погромов на юге России, летом 1881 года Дубнов вступил в литературу. Первые статьи появились в «Рассвете». Погромы вызвали эмиграционное движение. Многие направлялись в Америку, другие мечтали о Палестине. Был даже выдвинут проект переселения в Испанию. Дубнов поместил статью «Вопрос дня» в «Рассвете», которая послужила началом дискуссии по вопросу, куда эмигрировать — в Палестину, или Америку? Дубнов стоял за Америку и в этот ранний период русско-еврейской эмиграции предсказал будущее развитие еврейского массового центра в Соединенных Штатах. В 1882 году появились первые исторические очерки Дубнова. В одном из них, озаглавленном «Бедствия евреев на Украине в 1638— 1652 годах» («Рассвет», 1882) и подписанном псевдонимом С. Мстиславский, проведена параллель между погромами времен Хмельницкого и переживаниями евреев на юге России в начале 80-х годов. Во второй половине 1882 года Дубнов стал работать в журнале «Восход», где наряду с историческими и публицистическими статьями стали регулярно появляться его статьи по литературной критике. В то время он ратовал за религиозную реформу и резко осуждал национализм Смоленскина. Вслед за проблемой о религиозной реформе его занимал вопрос о гражданской эмансипации евреев, в связи с работами заседавшей в 1884 году Паленской комиссии по еврейскому вопросу. В своей статье «Последнее слово подсудимого еврейства» («Восход», 1884) Дубнов мог высказаться довольно открыто о политике русского правительства в еврейском вопросе, благодаря благоприятным цензурным условиям, которыми пользовался «Восход».

С осени 1884 года Дубнов жил в Мстиславле и посвящал значительную часть времени курсам своего домашнего университета, но в конце августа 1885 года его потянуло опять в столицу, чтобы продолжать публицистическую и историографическую деятельность. Он все больше втягивается в исторические изыскания. Годы 1887 и 1888 отмечены подготовительной работой для Истории Хасидизма, которая его занимала и в течении последующих двух лет. Она считается одним из интереснейших исторических сочинений Дубнова. В эти годы он опять живет в Мстиславле, разъезжая от времени до времени по юго-западному и западному краю. Постепенно назревают первые научно-литературные планы, в центре которых были подготовительные работы по истории польско-русского еврейства и проект учреждения Еврейского Историко-Этнографического Общества. Для выполнения этих задач Дубнов задумал в 1890 году переехать из провинциального Мстиславля в большой центр. Петербургский проект пришлось отбросить из-за отказа в праве жительства, и вот Дубнов переезжает в Одессу, которая в то время являлась центром русско-еврейской интеллигенции, быть может, в большей степени, чем Петербург.

Одесский период продолжался с конца 1890 года до 1903 года и стоял «под знаком историзма». В Одессе круг исторических работ Дубнова значительно расширился, но важнее было то, что в те годы он «нашел в историзме противовес прежнему религиозному и философскому догматизму».

В 1891 году появилась обширная статья Дубнова под заглавием «Об изучении истории», которая имела решающее влияний на развитие еврейской историографии в России; о ней придется в дальнейшем говорить особо. Начиная с 1892 года Дубнов опубликовал в «Восходе» ряд «Исторических Сообщений», послуживших фундаментом для истории евреев в Польше и России. Параллельно шла публицистическая работа. Прежний космополитизм сменился национальной идеей, которая нашла яркое выражение в «Письмах о старом и новом еврействе» (1897—1902), имевших глубокое влияние на русско-еврейскую интеллигенцию.

К одесскому периоду относятся очерки о Греце и историко-философский этюд «Что такое еврейская история», написанный под влиянием идеологии Греца. Дубнов принял периодизацию еврейской истории по схеме Греца, разбив ее на библейскую, духовно-политическую, талмудическую эпоху и т. д. Этой периодизации Дубнов придерживался в своем труде «Еврейская История», появившемся впервые в Одессе в 1896— 1897 годах. В Одессе Дубнов был вовлечен в общественную работу, как член-сотрудник местного отдела Общества Просвещения Евреев.

В 1903 году Дубнов покинул Одессу, чтобы поселиться в Вильне. В своих воспоминаниях он отзывается об одесском периоде следующим образом: «Было пережито много тяжелого, но и немало светлого, хорошего. Кончавшийся одесский период был жарким полуднем моей жизни. До заката было еще далеко, но лучшие годы жизни были уже позади».

Три года пребывания в Вильне — 1903—1906 — прошли под знаком погромов, неудачной войны с Японией, внутренних смут и первой революции. Дубнов продолжал работу над «Всеобщей Историей Евреев», первой переработкой вышедшего в Одессе труда, но весть о кровавом воскресении 9-го Января 1905 года в Петербурге и забастовка виленских рабочих расшевелили еврейское общество и еврейских деятелей. Дубнов окунулся в общественную работу. 25-го марта 1905 года съехались со всех сторон России делегаты на учредительное собрание Союза Полноправия Евреев в Вильно и на долю Дубнова выпал доклад о задачах Союза. Он стал одним из видных его сотрудников и все больше втягивался в политическую жизнь, которая звала в столицу, где предстоял «максимум работы».

В сентябре 1906 года начался второй петербургский период жизни Дубнова, который продолжался до апреля 1922 года. Отметим вкратце главные факты этого периода. Дубнов состоял лектором по еврейской истории в Вольной Высшей Школе профессора Лесгафта; основал после распада Союза Полноправия «фолькспартей», партию демократически настроенных еврейских деятелей; принимал участие в создании Еврейской Энциклопедии; учредил вместе с Максимом Моисеевичем Винавером и другими деятелями Еврейское Историко-Этнографическое Общество, состоял его вице-президентом и редактором органа Общества «Еврейская Старина»; читал лекции по еврейской истории на «Курсах Востоковедения» барона Гинцбурга и в Еврейском Институте от 1918 до 1921 года, принимал ближайшее участие в ежемесячнике «Еврейский Мир» и был одним из председателей Еврейского Литературного Общества. Редакторская работа над «Еврейской Стариной», подготовление к курсам и различные журнальные статьи отнимали не мало времени, так как Дубнов все это делал с педантичной добросовестностью. «Всеобщая Еврейская История», которую он продолжал с особым рвением в мрачные 1919—1922 годы. Трехтомная история евреев в России и Польше появилась в свет в 1916-1920 годах в Филадельфии на английском языке.

23-го апреля 1922 года Дубнов уехал из Ленинграда в Ковно. Передо мной лежит его письмо ко мне, датированное 15 июня того же года, из которого хочется процитировать следующие места, передающие тогдашние его настроения и планы. Дубнов писал: «Рад был Вашему письму, как привету с того света, из допотопного мира. Приехав из страны, где все погибло в потопе, я разыскиваю затерявшихся друзей и радуюсь, когда узнаю, что они живы, работают и ткут прерванную нить. Я приехал на Запад для ликвидации моего большого научного труда. Новая редакция «Всеобщей Истории Еврейского Народа» закончена уже год тому назад. Она должна печататься в ближайшие годы в 10 томах, на русском, обоих еврейских и немецком языках. Для каждого издания имеются в Берлине издатели, и мы еще нынешним летом приступим к делу. Так как самая последняя редакция производится мною во время печатания и вдобавок мне предстоит тщательное редактирование еврейских переводов, то мне следовало бы поселиться в Берлине, возле печатного станка; но из Ковны меня не пускает кафедра еврейской истории при литовском университете (я должен открыть свой курс с нового семестра, в сентябре). Пока не окрепнут еврейские кафедры, против которых имеется сильная академическая оппозиция, я вынужден оставаться в Ковне, с ее примитивными условиями жизни и провинциальным шумом. Не теряю, однако, надежды через год (а может быть и раньше) переселиться в Берлин и замкнуться там среди книг, рукописей и корректур, для окончания моего труда. После «Истории» мне еще предстоит издание «Хасидизма» и ряд монографий в переработанном виде. К этой большой и трудной работе я теперь готовлюсь, отдыхая на берегу моря (письмо написано в Брезене возле Данцига). Без абсолютного летнего отдыха, вполне заслуженного после многолетнего пребывания в аду, я не буду в силах приступить к делу»...

В 1923 году Дубнов поселился в Берлине, где методично выполнял начертанный план издания своих трудов. Его «Вельтгешихте дес Юдишен Фолькес» пользовалась большой популярностью в немецко-еврейских кругах. Двухтомная история хасидизма была тепло встречена в ученых кругах.

Пришествие Гитлера к власти заставило Дубнова покинуть Берлин. Он поселился в Риге. Работа продолжалась обычным темпом. После смерти преданной жены он еще больше углубился в работу. Первые два тома «Книги Жизни» (Воспоминания и размышления) появились в Риге в 1934 и 1935 г.г.

В письме от 3 июня 1939 года Дубнов пишет: «Я в своем лесном уголке остро переживаю все наши катастрофы и иногда откликаюсь на них. Но в виде противоядия принимаю большие дозы acidi historici. После трехлетней упорной работы, я через несколько месяцев окончу издание полного русского оригинала десятитомной истории в новой, самой последней редакции (близкой к редакции изданной в Берлине «Вельтгешихте»), которая должна служить источником для будущих переводов на другие языки. Мой девиз — laboro ergo sum. Без любимого труда нельзя было бы пережить ужасы нашего времени».

Последнюю весть я получил от Семена Марковича под датой от 21-го июня 1939 года: «Просмотрел Вашу статью в еврейском томе Энциклопедии³). Она дает картину современного состояния еврейских общин, и в заголовке следовало бы это отметить. Характерной ее чертой является то, что она составлена в момент агонии еврейских общин в центральной Европе, разрушенных нацизмом... В нашем нынешнем состоянии она представляет собою «Мацеву» над развалинами Европы. Последний том моих мемуаров, вероятно, выйдет в 1940 году, если к тому времени не разразится всемирный потоп». Потоп

разразился и унес еврейского историка Семена Марковича Дубнова.

Рамки настоящей статьи не позволяют остановиться хотя бы в самых общих чертах на обширной научно-литературной деятельности Семена Марковича. Он был историком, публицистом и литературным критиком. В предыдущей части статьи указан был ряд. его работ. Чтобы охарактеризовать значение Дубнова во всех областях его деятельности, необходимо было бы написать ряд отдельных статей. Общественная работа Дубнова должна была быть представлена на общем фоне еврейской жизни в России за последние 60 лет. Будем надеяться, что почитатели, друзья и ученики покойного выпустят особый труд, посвященный его биографии и разносторонним достижениям в науке, литературе и политико-общественной работе.

Мне хотелось бы здесь остановиться на роли Дубнова, как организатора историографии польско-русского еврейства, которая на наш взгляд еще недостаточно представлена в тех, кстати очень немногих, энциклопедических и журнальных статьях, появившихся при жизни Семена Марковича и после его трагической смерти.

Выше уже было упомянуто, что в 1891 году Дубнов выпустил брошюру «Об изучении истории русских евреев и об учреждении русско-еврейского исторического общества». В ней он указывает на значение развития историографии и останавливается на достижениях в этой области среди западноевропейского еврейства. Каково же положение историографии среди польско-русского еврейства, спрашивает Дубнов, которое в три раза многочисленнее западноевропейского еврейства? Что такое русско-еврейская история? Когда она началась и какие периоды можно различать в ней? Дату ее начала Дубнов определяет 9 столетием, а затем он пытается установить периоды этой тысячелетней истории. В критическом обзоре русско-еврейской историографии, Дубнов останавливается на исследовании польского историка Тадеуша Чацкаго о евреях и караимах (1807) и заканчивает капитальным трудом русского историка-юриста Сергея Бершадского «Литовские Евреи» (1883).

Бершадский исследовал богатейший материал, хранившийся в государственных архивах. Но этот материал недостаточен для постройки русско-еврейской истории, по мнению Дубнова. Необходимо параллельно собирать и изучать исторические источники на древнееврейском языке и на идиш. Эта работа должна стать задачей для всех, и Дубнов апеллирует к широким еврейским кругам, призывая приступить к коллекционированию материалов, разбросанных в общинных пинкосах, в раввинской письменности, в хасидских сказаниях, в народных легендах и песнях, надгробных памятниках и т. д. Работа должна вестись систематически. Необходимо устроить историческое общество, которое должно издавать постоянный орган и опубликовывать первоисточники. Необходимо создать архив и музей, организовывать комиссии и пр. Дубнов заканчивает свой призыв следующими словами: «Итак, пойдемте и будем работать! Работа наша будет происходить на почве прошедшего, но жатва ее всецело будет принадлежать настоящему и будущему. Призываю всех благомыслящих людей, как евреев так и не евреев, содействовать этому святому делу — созиданию русско-еврейской историографии. Покажем, что мы, русские евреи, не только ветвь наиболее исторического народа, но что мы сами имеем богатое прошлое и умеем ценить его. Мы сумеем воспользоваться и его уроками. Народ-старец, убеленный сединами, умудренный многовековым опытом, имеющий поистине беспримерное прошлое — неужели такой народ может отворачиваться от своей истории?»

Брошюра Дубнова имела громадный успех. В своих мемуарах он отметил: «Пафос историзма, сквозивший во всем изложении этой книги, произвел впечатление в разнородных кругах интеллигенции. Первый отклик пришел из Петербурга». Там собиралась под руководством юриста Пассовера группа интеллигентов, завоевавших впоследствии громкое имя в русско-еврейской общественности, по воскресеньям, для обсуждения плана собирания материалов по правовому положению евреев в России. Максим Винавер, один из участников этих совещаний, впоследствии рассказал, как в одно из воскресений в ноябре 1891 года, во время случайного перерыва заседания, «покойный В. Л. Берман добыл из кармана только что появившуюся в свет тонкую, коричневого цвета, книжку, озаглавленную «Об изучении истории и т. д.» Берман предложил своим товарищам учредить историко-этнографическое общество по плану Дубнова. «Мысль была радостно подхвачена и сразу же с размахом юности расширена и обобщена».

Решено было обратиться к Дубнову с запросом, чем они могут быть полезны в деле организации исторических работ. Дубнов ответил, что важно было бы «заняться собиранием всех относящихся к евреям документов, разбросанных в сотнях томов актов, издаваемых различными архивными комиссиями с тем, чтобы потом объединить их в особых сборниках актов и ре-гест». Предложение было встречено с энтузиазмом, и образована была «Историко-этнографическая Комиссия» при Обществе Распространения Просвещения среди евреев, которая подготовила трехтомное издание «Регест и Надписей». К петербургской группе присоединились работники, переехавшие из Москвы, во главе с Леонтием Брамсоном и Юлием Бруцкусом.

Одновременно комиссия занималась собиранием еврейских исторических материалов, главным образом, общинных книг. Ей удалось получить копию литовского пинкоса, хранившуюся при Гродненской общине. Этот замечательный документ был впоследствии издан Дубновым в еврейском оригинале с русским переводом д-ра Тувима.

В то время, как коллектив добровольных сотрудников работал в Петербурге, Дубнов развивал кипучую деятельность по собиранию материалов в Одессе. В конце того же 1891 года он опубликовал в «Восходе» статью «О совокупной работе по собиранию материалов для истории русских евреев» и вслед за тем выпустил (в 1892 году) древнееврейскую брошюру, с целью «привлечь к делу собирания материалов все еврейское общество, представителей общин, раввинов и «книжных людей» в городах «черты оседлости».

Воззвание, помещенное в «Восходе», рассылалось в отдельных обращениях. Древнееврейская брошюра имела большой успех. «С тех пор, — отметил Дубнов в своих мемуарах, — ко мне стали поступать из разных мест документы или сообщения о них; число моих сотрудников постепенно росло». Дубнов вел обширную корреспонденцию. Мне пришлось ознакомиться с сотнями писем, полученных им во время одесского периода жизни. Отклики получались из других еврейских центров, из Варшавы, Вильны, Киева, Люблина, Винницы, но также из таких глухих местечек как Биржи, Едвабно, Кайданы и пр. Десятки лиц занимались копированием исторических документов. Иные корреспонденты запрашивали, стоит ли снимать копии, не разбираясь в исторической важности документов. Иной шамес требовал вознаграждение за присылку пинкоса общины или погребального братства. Среди корреспондентов-сотрудников были ортодоксальные раввины, казенные раввины, учителя, коммерсанты, книготорговцы, ремесленники, студенты, врачи и такие специалисты, как профессор Моисей Шор, С. И. Рабинович, переводчик Греца на еврейский язык, польский историк Александр Краузгар, коллекционер и историк Матвей Берсон, доктор Иосиф Хазанович из Белостока, чья книжная коллекция послужила основой для Иерусалимской Университетской Библиотеки, библиограф Самуил Винер, историк Люблинской общины Нисенбаум и мн. др. Но большинство корреспондентов были люди простые, без всякого образования. Один корреспондент писал, что надо «копать в развалинах нашего прошлого». Но он же назвал Дубнова «архитектором еврейской истории в России».

Дубнов в самом деле стал архитектором, строителем еврейской историографии в России. В этом его громадная заслуга. Он провел эту работу один, отделенный от петербургской группы «огромным пространством, лежавшим между севером и югом России» с привычным своим упорством и последовательностью.

Мечта Дубнова об Историческом Обществе осуществилась только 17 лет после появления его призыва к собиранию исторических материалов. 16 ноября 1908 года состоялось в Петербурге учредительное собрание Еврейского Историко-Этнографического Общества. Те немногие участники этого собрания, которые остались в живых, — я имел счастье не только присутствовать на собрании, но с того момента принимать близкое участие в работах общества — помнят речи Дубнова и Винавера. «Не могу скрыть от Вас, — говорил Дубнов, — что в этот торжественный момент меня волнует смешанное чувство радости и печали. Радуюсь тому, что, наконец, возникает учреждение, призванное удовлетворять насущным потребностям нашей национальной жизни; скорблю о том, что так поздно возникает оно, что ядро еврейского народа только сейчас дождалось того, что уже давно имеют меньшие группы его на Западе». Указав на симптомы умственного пробуждения среди русского еврейства в 1907-ом и 1908-ом году, после провала первой русской революции, Дубнов закончил: «В темные промежутки реакции мы должны накоплять духовную энергию для того, чтобы в грядущую освободительную эпоху ее использовать».

Винавер произнес блестящую речь о том «Как мы занимались историей»⁴), которая была выслушана собранием «с затаенным дыханием».

Историко-этнографическое Общество выполняло в течении 14 лет большую работу по плану С. М. Дубнова, задуманному в 1891 году. Будущий историк русского еврейства расскажет более подробно о достижениях этого общества, о его значении в развитии русско-еврейской историографии.

Итамар Эльбоген. ПАМЯТИ СЕМЕНА МАРКОВИЧА ДУБНОВА

Вместе с библейским многострадальным Иовом хочется воскликнуть: ужасное, чего я опасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне...

То, что так долго не было никаких известий о Симеоне Дубнове и что он сам ничего не давал о себе знать, сильно волновало и печалило его друзей. Я видался часто с Дубновым, когда он жил в Берлине, и можно сказать, что эти 10 лет были самыми счастливыми и успешными в его жизни. Хотя ему приходилось жить вдали от друзей, он не был одинок. Он умел приобретать новых друзей, его благородство, его мягкость, всеобъемлющая широта его взглядов, привлекательность беседы с ним привлекали к нему сердца людей. Человек его типа никогда не мог быть изгнанником, его мир был его письменный стол, за которым он трудился от зари до зари, углубляя и расширяя свою работу. Жизнь его была так размерена, что можно было ставить часы по расписанию его дня.

В Берлине, да и вообще в Германии, он не был чужаком. За 25 лет до того, его очерк Еврейской Истории появился в немецком переводе. Десять лет спустя были переведены два первых «письма о Старом и Новом Еврействе». Оба перевода были сделаны профессором Израилем Фридлендером, который и Америку ознакомил с трудами Дубнова. Впоследствии он перевел также «Историю Евреев в Польше и России» Дубнова. Сам Фридлендер погиб на Украине в 1920 году, куда он» поехал по делу помощи евреям, и где он пал жертвой за еврейское дело.

В Берлине Дубнов имел возможность пересмотреть манускрипт своего основного труда, «Всемирной Истории Еврейского Народа». В течении 30 лет он исследовал историю евреев. Он был пионером по исследованию истории евреев в Польше и России. Он пробудил историческое сознание среди русских евреев, призывал к собиранию оставшихся исторических первоисточников. Можно смело сказать, что многочисленные исследования и труды, появившиеся позднее в этой области, обязаны своим происхождением неутомимому труду и огромному влиянию Дубнова. Но он сделал и нечто большее, он боролся за новую философию еврейской истории и старался создать собственную теорию. Письма, о которых упомянуто выше, являются первым решительным шагом на этом пути. В них он стал на ту точку зрения, что евреи являются духовно-исторической нацией среди политических народов, и что историю евреев надо рассматривать с точки зрения национального сохранения и свободной от ассимиляции эволюции среди других народов. Как синтез между полной изоляцией и полной ассимиляцией он провозглашает «автономизм», т. е. автономную эволюцию еврейства в тесной связи с современной литературой и культурой.

Положив в основу свою философию истории, он приступил к изображению всей еврейской истории, и по мере своих исследований освободился от обычного понимания еврейской истории, как исключительно религиозного и духовного феномена, и пришел к тому выводу, что еврейство является национальным телом, жизнь которого даже в периоды страданий не поглощалась «мышлением и страданием», а активно преобразовывалась в самостоятельную социальную единицу. Поэтому он считал объектом истории народ, национальную индивидуальность, ее происхождение, рост и борьбу за самосохранение. Еврейское национальное тело формировалось в условиях политических катастроф. Безвозвратная потеря политической независимости вызвала рассеяние групп, и одновременно с этим непреодолимое стремление к самоуправлению, к максимальной социальной и культурной автономии среди чужих народов. Вся духовная жизненность нации была подчинена этой конечной цели: «юдаизм преобразовывался по образу и подобию существующих социальных условий, а не наоборот».

Здесь не место для обсуждения этой теории. Много было написано за и против нее. Для историографической практики

Дубнов применял биосоциологическую точку зрения. В центре его внимания стоит биологический процесс сохранения национального тела, и, дополняя труды своих предшественников, он подчеркивает социальные и экономические факторы. Как заметил один критик, его больше интересует жизнь, чем книги, борьба за существование для него важнее борьбы за идеи.

Этими взглядами Дубнов руководствовался при создании своей десятитомной еврейской истории, вышедшей под названием «Всемирная История Еврейского Народа». Для того, чтобы одному человеку решиться написать такую историю, охватывающую тысячелетия во времени и весь мир в пространстве, самые различные области, климаты и культуры, нужна была большая смелость. Дубнов преуспел в этом, благодаря своей большой учености, но еще больше благодаря мастерству конструкции и своему блестящему стилю. У него была замечательная техника чисто архитектурного построения и захватывающего изложения. Его история имела изумительный успех, он сделался историком культурного еврейства. Этот огромный труд был издан в течении пяти лет, и одновременно с этим ученый, приближавшийся к библейскому возрасту, работал над древнееврейским переводом своего труда. Едва окончив этот труд, он приступил к изданию своей работы о «Происхождении Хасидизма». Этот труд выходит теперь в совершенно новом виде: хасидизм представляется теперь Дубнову, как идеология социального и экономического переворота. Благодаря Дубнову хасидизм стал за последнее время более известен и получил более глубокую оценку.

К семидесятилетию Дубнова мы поднесли ему юбилейный том, соредакторами которого был др. Вишницер и др. Мейзль; последний написал библиографию трудов Дубнова. Тогда, в 1930 году, в ней было более 300 названий, и мы знаем, что Дубнов продолжал работать и после 1930 года; так, он опубликовал свои основные труды по-еврейски (идиш), несмотря на то, что ему опять пришлось странствовать и искать убежища в Риге.

Дубнов выше всего ставит синтез. Синтез является одной из его излюбленных задач, и в течении всей своей трудовой жизни он старался создать синтез различных фактов и точек зрения. Это отражает весь его характер. Его цель была — создавать, строить, объединять. Он не был борцом, агрессивным человеком, он всегда стремился к справедливости, к миру и правде. И его завет нам, еврейскому народу: не распадаться на группы, но стремиться к синтезу, работать для правды и мира. Это — благословение Семена Марковича Дубнова, оставленное нам, и когда мы доживем до этого, его память будет благословенна!

С. Поляков-Литовцев. АГАСФЕРОВА ЛЕГЕНДА

1.

В жизни, как в политике, полезно быть предусмотрительным. Не следует рядить в радужные краски то, что черно или тускло. Проще говоря, не надо себя обманывать. Глупо принимать за любовь вежливую улыбку, а слово — за дело. С такими иллюзиями, может быть, спится лучше, но за то пробуждаешься от них с жестокой головной болью.

Столь же вредно, однако, впадать в другую крайность, смотреть на все через темные очки. На человека не так взглянули, ему уже кажется, что его собираются зарезать. Его сердечно приветствуют, он себя спрашивает, что в том толку? Излечит ли это приветствие его застарелый ревматизм? Такое отношение к вещам, правда, спасает человека от пустых снов, но хорошо ли ему спится?

Какая из этих крайностей составляет нашу ахиллесову пяту? Чем болеем мы — головной болью от обманчивых сновидений, или бессонницей от мнительности? Правду сказать, мы подвержены обоим недостаткам — чрезмерному оптимизму и безграничному пессимизму. Мы самые восторженные оптимисты — оптом, и самые мрачные пессимисты — в розницу. У нас оптимистическая религиозная философия, мы пламенно верим в цивилизацию и в прогресс, в чеховское небо с алмазами. Но как только дело касается нас, нашего положения, мы немедленно впадаем в почти безысходный пессимизм. «Плохо, плохо!»... Что и говорить, мы получили полную меру бедствий и горя. Много в образе людском видели мы диких зверей. Много получили мы отравленных даров. Нас слишком часто забывали в радостные дни и слишком много о нас говорили в дни ненастья. Все это святая истина. И все же, трудно отказаться от впечатления, что в беспрерывной нашей тревоге за будущее есть большая примесь нездоровой нервности, растравляемой чувством болезненного пессимизма. Людям обещана свобода от нужды и страха. Есть скептики, мы — верим, но... будет ли это исполнено в отношении евреев? Сорок четыре нации взяли на себя торжественную обязанность спасать от голода, наготы, бездомности многие миллионы жертв гитлеровской войны; мы верим, что это не пустое обещание, но... коснется ли это евреев? «Мы можем рассчитывать только на себя самих», слышим мы на наших собраниях. Рузвельт, Сталин, Черчилль в грозном манифесте предупредили немцев, что они будут сурово судимы за их жестокости, за массовые убийства. Мы верим, что будет суд, но... не упомянуты специально евреи, и вот мы в панической тревоге: ясно ли, что будут судить и за убийства евреев? До какой же бездны безверия надо дойти, чтобы хотя бы на одну секунду допустить такую чудовищную, такую оскорбительную для нашего достоинства мысль?! Точно мы в самом деле лягушки... «Немцы, мол, так это поймут»... Немцы? Немцы, которые с утра до вечера слышат, что война эта за евреев, что евреи господствуют в Вашингтоне, Лондоне и Москве!

Пессимизм этот отчасти насаждения недавнего, отчасти он традиционен. Один из глубочайших его корней питается соками старинной легенды, которую я для удобства не совсем точно назову «агасферовой». Она, видите ли, якобы освещает подлинную судьбу еврейства в мире...

Некоторые христианские теологи утверждают, что над еврейским народом тяготеет не искупленный грех отречения от Христа, что еврейское рассеяние и еврейские страдания суть последствия божественного проклятия. Суровейшие из них не торопятся утешить нас надеждой на грядущую милость Господню, предпочитая слегка помучить нас еще тяжким неведением будущего, но богословы добрые предвещают нам радостный день покаяния. Благостный свет озарит тогда чертоги Якова.

Эта мистическая теория, в которой столько для нас лестного — ревность неба, и столько мрачного — печать рока — в светском обществе христиан пользуется ограниченным кредитом: культурные слои этого общества более или менее маловерны, полукультурные — равнодушны, а низшие удовлетворяют свою духовную жажду из колодцев не теологии, а желтой печати, а то просто в кабаках и на базарах. Среди же современных евреев едва ли в целом мире найдется малая горсточка, склонная принять этот религиозно-мистический диагноз нашей болезни. Теорий антисемитизма предложено десятки — психологические, этнические, социальные, политические, экономические, но все они построены на природе, пороках, страстях и интересах людей, а не на высшем правосудии или судебной ошибке...

Однако, и в этом человеческом плане без мистики дело не обходится. Судьба еврейского народа представляется таинственной и евреям, и христианам. После всех анализов, какой то элемент остается неразложимым и тревожит их своей загадочностью. Это — представление о том, что евреи во все времена и во всех странах являлись объектом всеобщей к ним вражды. Во времени и пространстве, фантастическая какая то беспрерывность. Ненависть, как тень, следует за народом-странником по всем путям его всемирного блуждания. А за ненавистью — кровавый след неутомимых преследований... Что же это такое? Что значит эта монополия бедствий, эта исключительность мученичества?

В результате получилось парадоксальное положение: мы отвергли мистическое объяснение еврейской судьбы и в то же время признали, как нечто бесспорное, мистический факт ее исключительности! Реалисты познания, мы оказались мистиками восприятия. Мы почему то согласились узаконить легенду об еврейском народе, как о народе-мученике по преимуществу, объекте всех ненавистей, мишени всех преследований — всемирном чемпионе бедствий. Сама история избрала наш народ для всех жестоких своих опытов. Если это так было в прошлом, если так это есть в настоящем, чего же, в самом деле, ждать от будущего?...

2.

До текущего десятилетия, пощеголявшего Адольфом Гитлером, классической эпохой еврейских преследований считалось Средневековье. В беззаконные те века на долю еврейского народа выпали мучения трагические и неисчислимые. Евреи страдали от насилий черни, от грабежей и от убийств, от всякого рода экспроприации, от злостных наветов и от изгнаний. Все это достоверно. Пронзительно-скорбный тон наших мартирологов вполне оправдан. Оправдана ли, однако, наша легенда, из-за них, главным образом, возникшая? Известный англо-еврейский историк и эссеист, Сесиль Рот, в замечательно интересной статье, напечатанной несколько лет назад в лондонском «Джуиш Ревью» решительно это отрицает. Он утверждает, ,что записи наших хроникеров, будучи вполне правдивыми, лишены перспективы и поэтому невольно искажают историческую объективность описываемых ими событий. Сплошь и рядом они изолированы от обстановки, в какой они случились, и от обстоятельств, от которых они произошли. Так, наши хроникеры неизменно приписывают антисемитизму — религиозной или расовой ненависти — всякий акт насилия черни, всякую репрессивную меру властей, жертвами которых оказывались евреи, даже тогда, когда они имели другие побудительные причины и направлены были не против одних евреев.

Сесиль Рот, конечно, ни в малейшей степени не смягчает ужасающих испытаний еврейских общин средневековья. Он только доказывает, что евреи, вопреки общепринятому взгляду, не имели привилегии исключительного мученичества и не были единственными жертвами жестокостей эпохи. Не на фоне девственной белизны лилась красная еврейская кровь. Страдания евреев Средневековья были в значительной степени частью общей трагической жизни того времени. Безопасность всех людей была тогда крайне условная. Все слои населения имели много шансов погибнуть от насильственной смерти. Деревенские жители страдали от бандитов, от грабителей-баронов, от проходящих армий. Горожане в нормальное время пользовались сравнительно большей безопасностью, но в случае войны и захвата города вражеской армией подвергались риску грабежа и поголовного истребления. Вся средневековая история полна примеров подобного рода. Путь великих варварских завоевателей весь орошен кровью мирных горожан всех рас и верований. Тридцатилетняя война оставила в руинах множество городов, из населения которых только меньшинство выжило, большинство было безжалостно истреблено. Об этом — говорит С. Рот, — надо постоянно помнить при изучении судеб расовых и религиозных меньшинств в средневековой Европе. Еврейские мартирологи с этим мало считались, и от этого много общечеловеческого горя в их записях приобрело характер исключительно-еврейского бедствия.

В 1278 году в Лондоне были повешены 267 евреев — золотых дел мастеров. Их обвинили в том, что они срезали с монет частички золота. Антисемитская мера? Но одновременно с евреями были казнены многие христианские золотых дел мастера — по тому же обвинению. Акт религиозного преследования, при ближайшем рассмотрении, оказывается суровой мерой примитивного правосудия. Во время разгрома Рима в 1527 году евреи пострадали ужасно, но не больше, чем другие части населения. К типу этих катастроф общего порядка, от которых пострадали и евреи, относятся погромы 1096 года в Иерусалиме, 1197 года в Леоне, 1487 года в Малаге, 1494 года в Неаполе, 1509 года в Падуе, 1535 года в Тунисе и т. д. В наших же мартирологах еврейская доля представлена, как самая существенная черта этих трагических сцен... Сесиль Рот напоминает, что даже гайдамачина 1648—1649 годов в последнем счете была направлена против поляков в не меньшей степени, чем против евреев. Польских ксендзов вешали между евреем и собакой. Если евреи страдали от гайдамачины больше, то это было следствием польской измены.

Во многих случаях евреи страдали от общих бедствий больше других частей населения. Это бесспорно. Но — спрашивает Рот — обязательно ли это было потому, что они исповедывали другую веру?... Ворвавшимся в город грабителям неинтересно было убивать бедняков, от которых нечем было поживиться. Прежде всего они набрасывались на кварталы купцов и евреев, особенно же золотых дел мастеров и торговцев драгоценными камнями, большей частью тоже евреев. Грабящая солдатчина еще потому евреям мирволила специально, что их богатство было движимое, легко уносимое и легко реализуемое, в то время, как богатство христиан было преимущественно недвижимым. Выгода грабителей, а не теологический одиум, намечала евреев, как жертв первой очереди.

Наряду с опасностями войны, от которых страдало население средневековых городов, следует упомянуть периодические бунты и бесчинства черни. И от них также страдали не одни евреи. Бунтари нападали на всякую группу, которая не была вполне смешана с большинством населения, отличалась от него по языку, вере, профессиям. Рассказы о нападениях лондонской толпы на итальянскую колонию в 1439 и 1455 годах читаются, как донесения о современных еврейских погромах. Аналогия приобретает особенную полноту во время антиитальянского погрома в Лондоне в 1517 году — толпу против итальянцев возбуждал священник с амвона во время пасхальной проповеди!... И мотивы были те же: подозрительность, зависть, алчность... Было много случаев специально-еврейских погромов, но далеко не все носили антирелигиозный или антирасовый характер. Так, известный кровавый погром евреев в 1547 году в Азоло был делом простых грабителей, которых венецианское правительство примерно наказало.

Наиболее памятным средневековым наветам против евреев С. Рот находит любопытные аналогии в общей истории эпохи. Изгнание евреев из Франции при Филиппе Красивом он сближает с изгнанием из той же Франции в ту же пору ломбардцев (итальянцев-христиан). На других частностях этого же порядка я останавливаться не стану, так как спешу представить читателям суждения С. Рота по главному стержню нашей общей темы.

Еврейский исследователь, который отрицал бы факт преследования евреев по религиозным мотивам — из ненависти к врагам христовым и по фанатической вражде — показался бы курьезным уникумом. И Сесиль Рот, конечно, этих специальных преследований и не думает отрицать. Он считает их сильным фактором гонений на евреев. Но и в этом отношении он твердо остается верен своему общему тезису — евреи не были единственным религиозным меньшинством, преследуемым за веру, хотя были меньшинством и более заметным, и более вездесущим, что вело к тому, что они не были обойдены ни одной бурей, где бы она ни разразилась... Рот не только отрицает исключительность еврейской судьбы; он утверждает, что от явно выраженного фанатизма евреи страдали, пожалуй, меньше некоторых других меньшинственных групп населения.

Религиозный фанатизм был яркой чертой Средневековья. Христиане преследовали мусульман, которые в некоторых местах знали гетто и знаки отверженности на одежде, а иногда и смертную муку. Ненависть же между мусульманами различных фракций была гораздо сильнее их общей вражды к христианам. Что касается еретических и реформаторских движений в христианстве, то с ними христианские государства и официальная церковь боролись с варварской жестокостью, потрясающей воображение... Некоторые современные еврейские историки считают евреев чуть ли не единственными жертвами Инквизиции. Им Сесиль Рот бросает резкий вызов. «Ничто так не далеко от истины. Строго говоря, Инквизиция никогда не имела в виду специально евреев». Она была направлена прежде всего против католиков-отступников, ренегатов. Евреев она касалась в случаях сравнительно редких, в такой же мере, как протестантов, мавров и прочих иноверцев. «Страдания нидерландских протестантов от герцога Альба или альбигойцев Лангедока от де Монфора, пожалуй, затмят наиболее трагические страницы еврейской истории». Много ли в нашей истории Варфоломеевских ночей?.. Когда власть и сила переходили к протестантам, они платили католикам той же монетой. «В тридцатилетней войне солдаты Густава Адольфа убивали католиков с не меньшей благодатью, чем армии самого Валленштейна протестантов».

В острой форме, замечает Рот, преследование евреев никогда не было систематическим. В течение веков они периодически страдали от вспышек народных страстей, но жизнь их, как общее правило, правительства и даже Церковь защищали. Война же против христианских еретиков велась систематически, упорно, беспрерывно — со всей силой, которою гражданские и церковные власти располагали. Истребление Ваатландцев в 1650 году, которое внушило Мильтону его знаменитый сонет, было не менее жестоким, чем только что тогда закончившееся движение гайдамаков, с той разницей, что попытка истребить Ваатландцев началась еще в XIII веке и продолжалась неуклонно. Они, однако, как то удержались. Но вот альбигойцы на юге Франции в результате преследований вымерли все. До единого человека были истреблены последователи еретика Фра Дольчино. Не избегли пыток и костров и могущественные Тамплиеры. «Христианский мартиролог Фокса не уступает в ужасах мартирологу Иосифа Гакогена»...

3.

На этюде С. Рота я потому так долго останавливался, что он, на мой взгляд, основательно подрывает легенду об исключительном мученичестве еврейского народа, которая приносит нам много вреда и должна быть устранена в интересах нашей душевной и интеллектуальной гигиены... Было бы еще полбеды, если бы эта легенда оставалась поэтическим орнаментом антологий. К сожалению, она сделалась одним из самых шаблонных «общих мест» нашего мировоззрения, лейтмотивом нашего красноречия и нашей публицистики. Политики, ораторы, журналисты с самыми трезвыми намерениями вторят опьяненным тирадам лирических поэтов. Порою кажется, что на этом страдальчестве мы строим свое право на счастье, покой и содружество современников. Печальное заблуждение! Марка эта плохая. Человечество мучеников не любит. Оно их ценит в редких индивидуальных случаях, и то только очень долго после того, как блаженный или блаженная покинули грешную землю и канонизированы. Мучеников жалеют, но в их присутствии нормальному человеку не совсем уютно — немного совестно, немного скучно. Плохой это билет для входа в международное общество. Строители Палестины и борцы варшавского гетто в нем не нуждаются...

Гораздо важнее, однако, воздействия «агасферовой» легенды на нашу собственную психику. Есть, конечно, закаленные, я бы сказал — восторженные евреи, так еврейство возлюбившие, что ничто, так или иначе сопряженное с еврейством, никогда ни на минуту их не встревожит. Народ-мученик? — и это благо! От этого еще слаще доля гордых избранников, еще возвышеннее их историческое предназначение. Хорошо быть евреем — гранитной скалой, об которую бессильно разбиваются самые злые волны, самые свирепые бури. Бессмертие — достойная награда за муку... Но люди этого закала не типичны ни для одного народа в мире. Более типичными для еврейства становятся, к сожалению, в последние годы молодые люди совсем иной масти. Имею в виду молодых евреев нового поколения, не закаленных влияниями крепкого еврейского быта, не просвещенных знанием нашей славы, весьма ассимилированных и с еврейством связанных через семью — через старого отца, мать, деда. Связь честная, довольно прочная, но мало созидательная. Этих евреев легенда о мученичестве сплошь и рядом деморализует. Со времени разгула гитлеровщины дремавшее в них еврейское чувство взыграло с большой силой, но самый разгул этот в то же время их глубоко смутил. Они перестали понимать. В их вопросах раскрывается подлинная душевная драма:

— В чем дело? Опять! Такая ненависть! За что? Правда, это какое то проклятье. Всегда, всюду. Почему? Почему именно евреи?...

Душа такого юноши отравлена сомнениями, постыдными и унизительными. Он не всегда смеет в них признаться, но они его гложут. Может ли весь мир быть таким жестоко-несправедливым, таким упорно-несправедливым, таким беспричиннонесправедливым? Нет ли «чего-нибудь такого» в еврейском народе? Может быть, есть этому какая-нибудь, ему неизвестная причина... Он хочет знать. Он должен знать, ибо если верно то, что ненависть к евреям есть своевольный и вечный закон нееврейского мира, он, как честный еврей, обязан без всяких фокусов этот мир ненавидеть так же неразборчиво, как он неразборчиво евреев преследует... А ненавидеть не хочется! Он стремится дружить с окружающими его людьми, быть искренним их согражданином... Единство его духовной личности раздроблено. Увы, он поверил в легенду:

У птицы есть гнездо, у зверя логовище,

А у Израиля одно только кладбище.

Между двумя этими крылами еврейства незыблемо стоит крепкий его ствол, вековой, большинство. Мы. Верные евреи и житейские люди. Терновый венок нас не прельщает. Трагической поэзии мученичества мы охотно предпочли бы мещанскую прозу свободы от страха. Сомнений в нашей правде у нас нет. Мы знаем душевную низость наших деятельных ненавистников и нечистую злобу насильников и громителей. Но страдать безвинно нисколько не сладостно. Сознание правоты плохое утешение под пыткой. Во сколько же раз мучительнее еще верить при этом в фатальную какую то отрешенность от других людей, видеть вокруг себя пустыню, чувствовать себя безнадежно обреченным. А именно этот губительный придаток к нормальной дозе нашего горя есть плод агасферовой легенды. Капля за каплей, из столетия в столетие, она просачивалась в наше сознание и в нашу душу и незаметно овладела ими. Без плоти, без крови, эта легенда живет в нас, как тень, как призрак. Вот почему с ней так трудно бороться. Ее трудно прогнать потому, что она неуловима, с ней трудно спорить, потому, что она ничего не утверждает. Она только бросает тень — на наше зрение, на наш слух, на нашу мысль. Этим путем она часто искажает для нас действительность, нарушает равновесие нашего восприятия. Мрачным явлениям нашей жизни она придает сугубость беспросветной черноты. Будит в нас ощущение отчаянного одиночества в мире и иногда внушает холодное отчуждение от того, что нашей душе должно быть дорого и близко. Нашим законным недовольствам она придает горечь мнительной подозрительности и затаенной вражды. Наше самосознание теряет устойчивость, колеблясь между лихорадочным возбуждением шовинистических Алилуй и угнетенностью панической недооценки нашей коллективной личности. Мы становимся болезненно-чувствительными ко всякой критике, даже дружественной и обоснованной. Мы теряем веру в чужую справедливость и, естественно, изменяем нашему собственному чувству справедливости... В результате наши отношения с окружающим миром осложнены и лишены простой ясности, необходимой для развития ненапряженной дружбы. В подобной атмосфере борьба за наши интересы и права, движимая не всегда верными предпосылками и не всегда планированная в точной перспективе, нередко оказывается бесплодной, что еще больше омрачает наши горизонты...

4.

Отрицать современный антисемитизм было бы так же нелепо, как отрицать средневековые преследования. Мы, восточноевропейские евреи, рано познали его вкус — задолго до западноевропейской катастрофы. Тем не менее, представляется несомненным, что очень часто мы, совсем как средневековые наши хроникеры, слишком изолируем его от общей стихии человеческой злости. Другими словами, и на современный антисемитизм мы смотрим сквозь призму легенды об особой исключительности еврейской доли. Видимо, не только книги имеют свою судьбу — имеют ее и отдельные слова. Какую ослепительную карьеру сделало слово «Антисемитизм»! Оно загипнотизировало весь мир. Слово превратилось в том, том в энциклопедию, энциклопедия разрослась в целое книгохранилище. А, ведь, слово это выражает самое обыкновенное, самое распространенное, самое банальное явление человеческой жизни: нелюбовь, вражду, ненависть одной группы людей к другой. В данном буквосложении и созвучии оно выражает юдофобию, но разве это единственная фобия среди людей? Поскольку не докажут, что война бывает выражением нежной любви между воюющими народами — вражду различных пород людей придется признать исторической нормой. Когда же, и надолго ли, они переставали между собою воевать, резать друг другу горло? Кто только с кем не воевал! В каких только комбинациях не скрещивали шпаги главари кланов, удельные князья, бароны, короли, императоры! Просмотрите внимательно летописи многих времен и вы сделаете курьезное открытие — единственный народ, с которым ни одному из христианских народов не удалось повоевать по всем преданиям старины, был народ еврейский!... Не потому, очевидно, что на то не было охоты, а потому, что у евреев не было собственного адреса, по которому им можно было бы крикнуть: «Идем на Вы»... Можно смело сказать, что в океане взаимной нелюбви, вражды и ненависти, омывавшем континенты, населенные людьми, ненависть к евреям не превзошла своей законной пропорции... Если антисемитизм был заметнее других фобий, то только потому, что последние для своего проявления в действии должны были перешагнуть через территориальную границу, тогда как антисемитизм имел свой объект под рукою, тут же, рядом. А в таких случаях трения всегда ост-рее — польско-украинские, турецко-армянские, армяно-курдские, индо-мусульманские и др. Если мы обратимся к современной литературе (разумею последние сто пятьдесят лет), мы убедимся, что евреи имели «хорошую прессу». Признание, хвала и дружелюбие далеко превосходят хулу и враждебность. Это особенно замечательно, если мы количество помножим на качество, т. е., взвесим сравнительное культурное значение людей, писавших за и против еврейства. На нашей стороне, за очень небольшими исключениями, окажутся светочи эпохи; против нас, с такими же небольшими исключениями, выступали писатели и агитаторы невысокой моральной пробы. Никогда евреи не были отвержены культурным сознанием европейского общества.

Что они не были и объектом особой нелюбви христиан, думаю я, может каждого из нас убедить его личный опыт. Конечно, я имею в виду людей, имевших достаточно широкое общение с христианами. Этот индивидуальный опыт почти всегда окажется благоприятным. Еврей, в общем, встречал больше приязни, чем вражды, больше любезности, чем холода.

Тут, я чувствую, меня прерывает мысль читателя-еврея, взволнованная, и укоризненная:

— В гитлеровские годы? Миллионы замученных евреев! Страшная ненависть целого народа... Как можно в это время утверждать нечто подобное?

Возражение силы потрясающей. Миллионы мучеников... Не должна ли перед ними умолкнуть всякая гордыня мысли, всякая игра воображения? Без сомнения, должны. Но тут не гордыня и не игра мысли. Тут попытка искренно и совестливо обдумать еврейскую судьбу, наше место в мире и наши отношения с другими людьми. С бескорыстной мыслью можно не соглашаться; она не должна шокировать ни при каких условиях. Я знаю, с какой страстной нетерпимостью некоторые из нас относятся ко всякой попытке продумать без негодующей горячности ту или другую еврейскую проблему. Точно в этот траурный час уместно раздаваться только воплям, крикам протеста и сенсационным обвинениям. На это следует ответить вот что. У нас оказалась сила жить. Не смотря на кошмарные ужасы Польши и России, не смотря на миллионы жертв, мы по-прежнему дышим воздухом, принимаем пищу, работаем, заботимся о своих материальных интересах, читаем книги, слушаем музыку. И это нормально — жить надо. Но если мы не отрекаемся от физической и материальной стороны жизни, то кто может требовать от нас отречения от ее духовной стороны, т. е. от права и обязанности думать свободно, независимо и спокойно?... И вот на этом основании я позволю себе отвести и вопрос, и упрек. Да, и в гитлеровские годы я нахожу возможным поддерживать мысль, что еврейский народ не является предметом какой то особой всеобщей нелюбви, а тем менее — ненависти...

Одно время могло, действительно, казаться, что бесовская ненависть гитлеризма направлена против евреев с бесспорной исключительностью. Но по мере того, как война разворачивается, становится все более очевидными, что это не совсем так. Ненависть гитлеровской клики объемлет все народы, отрицающие их царство. Истребление чисто-русского населения в занятых местах России и систематический измор миллионов русских военнопленных, ведущий к верному их вымиранию, наиболее яркое, но не единственное тому доказательство. Да нужно ли другое? Советский посол в Мексике Константин Уманский в середине ноября 1943 года сообщил некоторые до того неизвестные факты из практики немцев в России, которые можно признать комментарием к недавнему заявлению Москвы, что до их изгнания из России немцы успеют истребить около 10000000 русских. «Миллионы и миллионы русских обывателей продаются в рабство на немецких рынках. Представители немецких фирм ощупывают мускулы юношей и девушек Украины, Белоруссии и Кавказа. Тех, которые от голода ослабели, или вообще неспособны выдержать условий германского рабства, расстреливают или отравляют»... «Немцы предприняли теперь массовое производство фургонов, которые они называют «убийцами», и которые служат для перевозки сотен тысяч жителей из оккупированных мест в тщетной надежде сломить русское сопротивление. Этих людей увозят, как заложников, а если их подозревают в сопротивлении, истребляют удушливыми газами».

Конечно, Гитлер и не знаю, сколько еще тысяч мерзавцев ненавидят евреев лютой ненавистью, но на сколько градусов ниже по Цельсию их ненависть к русским, полякам, англичанам, сербам, было бы неосторожно гадать. Они с восторгом истребили бы их, если бы могли. Исключительность судьбы евреев, их неисчислимых страданий и безмерной муки под Гитлером не столько в том, что этот зверь их больше ненавидел, сколько в том, что они с самого начала представляли собою очень легкую жертву. Их можно было, еще до войны, ограбить на много миллиардов марок, отнять у них профессии, дела, квартиры, вещи — и раздать все это опричникам. Потом, уже в процессе войны, их можно было в первую очередь предавать массовым истреблениям, в отличие от коренных граждан оккупированных стран, которых до времени приходилось щадить из опасения слишком резко возбудить против себя население — с ним все таки надо как то жить. В этих универсальных зверствах принимают участие сотни тысяч. Но размах зверств нельзя признать мерилом ненависти. Одна из самых позорных и ужасающих черт гитлеровской Германии та, что садисты и роботы, исполняющие приказы больших палачей, были, может быть, способны проделать все эти зверства без чувства личной ненависти... Ремесленники!... Маленькие мещане с прямыми затылками просто занимались хозяйством: сегодня надо наколоть дрова, доить коров, чистить картошку и проколоть живот двадцати пяти старикам-евреям... С таким же равнодушием эти люди способны убивать сербов в Югославии, итальянцев в Италии, чехов в Чехословакии, французов в Тулузе. В одном итальянском городе они вывели из госпиталя всех больных и расстреляли их. Гитлеровский цикл еще не вполне закончен. По мере того, как приближается катастрофа поражения, их холодная жестокость против всех врагов разнуздывается и грань между различными степенями ненависти стирается.

Все эти соображения, разумеется, не меняют основного факта, что гитлеровский террор именно на евреев обрушился с сатанинской жестокостью исключительной силы, но ведь и совершенно исключительное, сатанинское явление и сам гитлеризм. Это катастрофический феномен кратковременного значения. Как землетрясение. Судить же о топографии местности в момент конвульсий землетрясения едва ли правильно. Вот почему гитлеризм не показателен ни с точки зрения еврейской, ни с общечеловеческой точки зрения. Это какой то уродливый выкидыш истории, от которого она с отвращением отвернет свое лицо.

5.

Зародышевой силой юдофобии мы привыкли считать иудея; на самом деле ее корневой основой является фобия. Не свойства, внешность, манеры, особенности, недостатки пороки евреев, замеченные созерцателем, внушают ему чувство неприязни или ненависти к объекту его беспристрастных наблюдений. Нет. Страстная от природы или воспитания расположенность к ненависти фиксируется на еврее независимо от его качеств и недостатков. Есть люди, влекомые к ненависти. Без нее они не могут жить, как другие люди не могут жить без любви. Это их хлеб насущный. Не всегда, конечно, но очень часто это люди в каком-нибудь отношении обиженные или несчастные — физически, эмоционально, экономически, социально. Неудачники с сильными раздражениями и деятельной волей. Их блуждающая ненависть остановится на том, что в каком-нибудь отношении выделяется — краской, тоном, формой. Что она фиксируется на евреях, где есть евреи, вполне естественно: тому причин есть много, но в данную минуту они не интересны; отмечу только одну из них, которая, на мой взгляд, играет большую роль — агасферова легенда!.. Эти люди, ищущие мишень для своей ненависти, не могут презреть мишень традиционную, заповедную. Они поверили антисемитам-родоначальникам и нашим собственным присяжным плакальщикам, что евреев всегда и всюду ненавидели... Замечательно, однако, что люди этого типа очень редко только антисемиты. Почти всегда они анти-кого-то еще. В одном случае, поляков или армян, в другом, католиков или черных, в третьем, англичан или протестантов. Это люди злобообильные.

Исходя из этого положения, следует признать, что в нормальное время, когда основы культурного порядка не потрясены, антисемиты могут составлять только незначительное меньшинство и не могут оказывать влияния на жизнь своей страны. Во-первых, потому, что ненавидящему меньшинству в этом случае всегда противоставляет себя более значительное, более уважаемое меньшинство, отвергающее ненависть во имя гуманитарных своих убеждений. А во-вторых, потому, что большинство народа не имеет никаких основательных побуждений следовать за ненавистниками. Если не из принципа, оно их отвергает во имя порядка. Вообще, большинство по самой натуре своей беззлобно-равнодушно. Оно инертно плывет по течению, законопослушно из удобства такого курса, занято личными делами, увлечено личными удовольствиями, не лишено нормальной дозы совести и в угоду агитатору не пропустит трамвая...

В виду того, что общество образуют представители большинства, а антисемиты в него только вкраплены, нет оснований признать христианское общество, в нормальном состоянии покоя, носителем антисемитизма. Наблюдение над реальной жизнью без предвзятости покажет нам, что в этом обществе нет отталкивания от евреев, ни инстинктивного, ни сознательного. Нет интенсивной вражды к еврейству, которое нам часто чудится в ряде житейских проявлений. И в Европе, и в Америке христианское большинство не отказывает в признании еврейским талантам, а выдающихся деятелей сцены и эстрады совершенно искренно любит, нередко с оттенком восторга. Еврей, принятый в обществе, редко, очень редко бывает в христианской гостиной «снобируем»; наоборот, если у него есть на то право — ум, остроумие, темперамент, такт — он нередко является в ней своего рода «любимцем». Это, конечно, более или менее изолированные явления, которые не определяют христианско-еврейских отношений, но они, без сомнения, составляют характерный противовес изолированным манифестациям меньшинственного антисемитизма.

Определяющей чертой христианско-еврейских отношений является не вражда, а отчужденность, глубина которой в разных странах, в разных кругах и в разных условиях сильно варьирует. Иногда она почти граничит с инстинктивным недружелюбием; иногда только поверхностно окрашивает отношения, почти близкие к равнодушной симпатии. Это не прямое отталкивание; это отсутствие влечения. Это без радости встреча, это разлука без печали... Отчужденность эта в известной степени естественна. Предварительно, однако, мы должны признать одну очень существенную истину, без признания которой мы ни одного явления правильно понять не сможем, ни одной мысли не сумеем ясно продумать, ни одного верного шага сделать будем не в состоянии. Истина эта очень простая: народы, среди которых мы живем, не чувствуют нас вполне своими сородичами. Мы остаемся для них особой породой, особой группой людей. Они могут относиться к нам самым дружелюбным образом, уважать и нас, и наши права, признавать за нами достоинства, но о том, что мы евреи, они не забывают ни одной минуты. Так что, для большинства населения мы элемент слишком «осязаемый», — этнически и психологически.

Точек отчуждения в течение прошлого накопилось очень много, и если мы хорошо запомним, что речь идет о большинствах, а не об элите наций, значение их представится чрезвычайно важным.

Начать надо, конечно, с религии. Никогда мы с христианскими согражданами нашими, и они с нами, не пережили ни одной общей религиозной эмоции. Это, может быть, более решительно отчуждало людей, чем те или другие религиозные расхождения. Не молились в одном и том же здании, не зажигали вместе свечей, не преклонялись, не плакали и не умилялись.

Не делили мы с ними и другой, очень сильной эмоции нееврейского общества в прошлые века — милитарной. Мы раньше не участвовали в их войнах, не любили этих войн, не поклонялись их героям, не считали это достойным делом. «Братство по оружию» для очень многих христиан было связью глубокой и нежной.

Мы были горожанами и торговцами. Деревня нигде города не любила; рабочий же человек не очень жаловал торговца.

В очень многих крупных городах мира мы сравнительно новые жители. Население еще помнит, как мы сходили с котомками с кораблей — чужаки, без языка, без средств. Заметило оно потом, как постепенно мы пускали корни, росли, ширились, одевались пышной листвой, цвели. В собственном своем положении они такой перемены не замечали, отчасти потому, что она не произошла, отчасти потому, что собственные успехи глаза не мозолят... Если даже скинуть со счетов элемент зависти, — замета чуждости от этого, без сомнения, отчетливее и ярче.

Очень большую роль, может быть, самую большую, играет в этой отчужденности разница культурных температур. Наш христианский согражданин, даже когда он сделался заправским горожанином, сохранил много привычек и вкусов деревенских. Атавистически, он в некотором смысле человек физических усилий, любитель спорта природный, не слишком большой данник абстракций, и едва ли привычный поклонник интеллектуальных утонченностей. Он ближе к природе, спокойнее, уравновешеннее, менее возбудим и менее нервен. Совсем иную линию образует эволюция еврея. Эмигрант, втянувшийся в тяжелый физический труд, атавистически все же спиритуалистичен. Мозг у него бдительный, в искрах и зигзагах. Восприимчивость его острая, реакция живая, нервная. Досуг его заполнен иными интересами, иные его удовлетворяют развлечения. Интеллектуальные его тяготения, на следующих ступенях развития, сложнее, острее, революционнее. Значительно различны и манеры. У нас они, вероятно, более экспансивны и меньше в них степенной тихости.

Каково нормальное отношение всякого человека к тому, что ему более или менее чуждо? — Равнодушие. Любовь, как и ненависть, требует побудительной причины. Ни у еврея, ни у христианина не бывает любви беспричинного зачатия. Если отвлечься от завета любви к ближнему, за что в сущности нееврею «любить» отвлеченного еврея, а еврею «любить» отвлеченного нееврея? Это чувство относится к области индивидуальных отношений. Икс любит Игрека. В культурной среде люди просто вежливы друг с другом, бывают любезными соседями, корректными деловыми партнерами — ничего больше от них обыкновенно не требуют.

Отчужденность в значительной степени исключает близкое социальное общение. Оно ведет к тому, что в Америке называют «антисемитизмом после шести часов вечера». Днем делали дела, торговали, вместе занимались политикой, приятельствовали, а когда наступил вечер и человек облачился в смокинг, или в домашний халат, между двумя мирами опустился занавес. Было бы странно отрицать, что в известной степени это нормально. До такой степени, что об этой отчужденности нельзя говорить, как об односторонней — она взаимная. Отдыхать от труда, беззаботно забавляться, легко подурачиться, посплетничать, поиграть — люди всех наций, евреи и неевреи, предпочитают в собственной, психологически родственной и в бытовом отношении привычной среде. Не совсем свой нарушает приятную интимность атмосферы. Самый блестящий гость, в конце концов, утомляет...

Еще один интересный психологический штрих наличен в христианско-еврейских отношениях, их тоже несколько осложняя. Это то, что, не чувствуя нас своими, христианские наши сограждане не чувствуют нас и чужими. Так что в отношении нас не практикуется общепринятая поза внимания к чужим, иностранцам, гастролерам... Мы и свои, и не свои. Двойственность. Это всегда смущает. Человеческая натура естественно стремится к единству, к ясности.

6.

Проявления отчужденности иногда, само собою разумеется, принимают не совсем приятные социальные формы и являются аномалией. В культурном и добропорядочном обществе она не должна существовать. Но из этого не следует, что к ней надо относиться драматически. Она для нас не унизительна. Болезнь эта не роковая — она излечима. В отличие от антисемитизма, который, поскольку он сохраняется, нисколько не теряет в своей злобной интенсивности, всегда оставаясь исступленным, — отчужденность поддается влиянию времени и меняющихся условий жизни. Чувство родственности создается единством общих переживаний. Чем больше у людей общих воспоминаний, оставивших долгий след в душе, чем чаще они вместе чему то радовались и чему то печалились, чем памятней им какое-нибудь общее усилие, тем они чувствуют себя ближе и одинаковее. Благоприятная эволюция христиано-еврейских отношений в странах западной Европы объясняется не только эволюцией правовых понятий и учреждений; она еще в большей степени результат сближения евреев и христиан на многих поприщах совместной деятельности — практической, научной, артистической, политической, гуманитарной. Чем выше степень культуры, чем разнообразнее разветвлены ее истоки, чем чаще еврейские и христианские граждане боролись вместе, вместе теряли битвы и вместе праздновали победы, тем заметнее отмирало чувство отчужденности. Возьмем, для примера, французского еврея конца восемнадцатого века и конца девятнадцатого. Тогда века истории и событий их резко отделяли и ничто, кроме идей свободы и принципов равенства, их не объединяло. Связь книжная, неживая. Сто лет совместного культурного, политического, научного и художественного опыта сделали во сто раз больше для их сближения, чем декларация прав человека и гражданина.

Демократизация жизни народов должна содействовать ускорению процесса христианско-еврейского сближения. В прошлом большую роль в жизни народов играла их аристократия. В известном смысле это была наиболее международная группа консервативного мира. Народы общались и сближались в аристократических салонах. У евреев не было аристократии европейского толка. У них не было, таким образом, очень важного органа сближения с другими народами. С другой стороны, отчуждению сильно способствовала разница в культурном уровне христианских и еврейских масс того времени. Еврейские массы были чужды европейской культуре в не меньшей степени, чем массы христианские, но в то время, как у последних, вследствие этого, не было никакой культуры, кроме примитивно-религиозной, — у еврейских масс была умственная и философская культура весьма высокого уровня. Можно сказать прямо, что для сближения низших слоев еврейских и нееврейских почвы не было никакой. Отчуждение было столь же естественное, сколь и глубокое...

Новое время, выдвинувшее на авансцену жизни аристократию ума, знаний и талантов, а, с другой стороны, поднявшее уровень культуры всех народных масс, создает и будет создавать все больше и больше центров культурного контакта между евреями и не евреями. Каждый год, удлиняющий свиток общих воспоминаний и общих дел, углубляющий общие навыки одной и той же крепко утрамбованной бытовой колеи, нивелирующей манеры разноплеменного общества, немного подрывает старый фундамент этого отчуждения. Это неизбежный культурный процесс. Нормальное его развитие может быть нарушено только попытками грубой мимикрии и недостойного заискивания. Только сознательное, себя уважающее еврейство, непреклонное в своем самоутверждении и искреннее в своем стремлении к общечеловеческому единству, может войти гармонически и естественно в общество всех людей мира; не с миной мученика, фатальной жертвой ненавидящей его истории, не с укоризненной улыбкой горького безверия в справедливость, а со спокойным, ясным, хоть и страстным лицом древнего исторического народа, который делил со всем человечеством его трудную историческую долю, его тернистый путь восхождения от варварства к культуре, который сознает свое значение среди других народов, сознает свое право на равное место под солнцем и готов бороться за свои законные цели — не как тайный враг, а как друг, — но не лицеприятно, не робко, а со всей силой, с крайней решимостью, без намерения отступить, без мысли об отречении.

М. Вишняк. МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНВЕНЦИЯ ПРОТИВ АНТИСЕМИТИЗМА

«Если бы каждый воспринимал чужие обиды, как свои собственные, и взял решительно в свои руки защиту тех, кого он видит в угнетении, — не было бы столько злых, а те, кто стали таковыми, сделались бы менее предприимчивы».

Менард (342—292 до христианской эры)

Юдофобия, которая за последние 65 лет стала называться антисемитизмом, это — затянувшийся на 25 веков социальнопсихологический комплекс, выражающийся в возбуждении вражды и отталкивания от евреев, как евреев, путем их диффамирования, т. е. обесчещения, опозорения, нанесения оскорблений. Диффамирование составляет ближайшую задачу антисемитизма и вместе с тем служит путем и средством для ограничений евреев в порядке фактическом или правовом.

Нужна ли борьба против антисемитизма и, если самая борьба нужна, — нужна и возможна ли она юридическими средствами, в частности мерами международного порядка? К этим трем вопросам и ответам может быть, в сущности, сведена вся занимающая нас здесь проблема — вся система аргументов за и против международной конвенции для борьбы с антисемитизмом.

Нужно ли бороться с антисемитизмом?

Самый вопрос может показаться странным и излишним. Но вот небезызвестный конгрессмен Гамильтон Фиш заявил недавно (6.IV.43) в палате представителей: «антисемитизм чужд американизму, но я не знаю такого федерального закона или конституционного постановления, которые запрещают свободу обсуждения расовых и религиозных проблем». — Достаточно включить антисемитскую пропаганду в сферу «обсуждения расовых и религиозных проблем», и первичное право демократии — свобода критики — легализует антисемитизм даже в Соединенных Штатах.

Точка зрения Фиша характерна не только для него или для приверженцев антисемитизма. Мы встречаем тот же взгляд и у евреев в Америке. Перед нами напечатанный документ, представленный в судебную инстанцию от имени четырех главных еврейских общественных организаций в Соединенных Штатах — «Америкен Джуиш Комити», «Америкен Джуиш Конгресс», «Америкен Лейбор Комити» и «Бне Брит». Документ датирован октябрем 1941 года, и в нем адвокат пишет: «упразднение антисемитской проповеди законодательными мерами противоречит нашим (?) представлениям о свободе выражений». — Не будем останавливаться на особых обстоятельствах дела, которые побудили защитника еврейских интересов прибегнуть к такого рода аргументации. Отметим только, что апелляционный суд большинством голосов признал, что обвинение кого-либо в антисемитизме или расовом предубеждении подвергает такое лицо ненависти, презрению и осмеянию, — т. е. само по себе является диффамацией.

Существует и другой — радикальный — взгляд на вещи, лишающий борьбу с антисемитизмом особого смысла. Согласно этому взгляду, антисемитизм — детище капитализма и докапиталистической эпохи. С исчезновением последней по времени стадии капитализма — фашизма и нацизма, — исчезнет сам собою, на следующий день после победы над осью и утверждения социализма, и антисемитизм. Усилия надлежит, поэтому, сосредоточить на победе над осью и утверждении социализма, а не на борьбе против антисемитизма.

Так ли это?

* * *

Как высоко ни расценивать освободительный характер нынешней войны — ас каждым днем, приближающим нас к победе, все больше возникает оснований для сомнения и скептицизма относительно будущих возможностей, — нельзя все же предполагать, что с победоносным завершением войны водворится рай на земле, и люди, расы, народы, исповедания, языки, былые распри позабыв, сольются в единую и дружную семью. Было бы противно индивидуальной и массовой психологии, чтобы все бывшее стало не бывшим и все пережитое было бы вычеркнуто из памяти людей и народов, — как жертв, так и их мучителей. Было бы, с другой стороны, и антиисторичным все происшедшее за последние десятилетия сводить к одной злой и преступной воле диктаторов. У после, них было и свое, очень большое окружение, за которым стояли, увы, и активно поддерживавшие их широкие народные массы, обольщенные и обманутые, но все же действовавшие солидарно с насильниками.

Для ближайшего, исторически обозримого периода, приходится, поэтому, исходить из того, что антисемитизм и вообще диффамация по мотивам расы, религии, цвета кожи и т. п. переживут и войну, и победу. Антисемитизм примет, может быть, менее вызывающие формы; где его культивировали по преимуществу официальные круги, — он может перекочевать в общественные круги и низы; в других странах, наоборот, — подняться снизу вверх или на время вовсе скрыться с горизонта и уйти в подполье, в ожидании более благоприятной конъюнктуры и легальных возможностей; Но безвозвратно и окончательно антисемитизм, конечно, не исчезнет с сегодня на завтра и после победы демократии. История и психология не знает таких чудесных превращений людских нравов и общественных учреждений.

В порядке дальнего прицела нельзя, конечно, не рассчитывать на перевоспитание людей и, в частности, сложившегося ныне типа Homo Naziensis. Но в порядке организации правопорядка до того, как такое перевоспитание принесет через 2—3 поколения плоды, нельзя, не будучи сторонником непротивления злу, отвергать значения и необходимости правовых средств и санкций. Нельзя и деяния диффаматоров приравнивать к «злу», причиняемому государственным аппаратом для защиты пострадавших от диффамации.

И самый крайний радикализм не страхует от антисемитизма, как и революция — в прошлом и будущем — отнюдь не гарантирует того, что дискриминация и диффамация меньшинств веры, расы, цвета кожи могут быть сметены окончательно и бесповоротно. Можно привести множество свидетельств тому, как самые замечательные и передовые умы оказывались во власти антисемитизма. Ограничимся одной иллюстрацией из практики нового времени, недостаточно широко известной.

Андрэ Жид по всей справедливости считался одним из корифеев французской изящной литературы ХХ-го века, одним из первых ее светил. Иностранцы — возьмите недавно вышедшую биографию Жида, написанную Клаусом Маном, сыном Томаса Мана, — называют Жида «наиболее выдающимся современным автором», «Моралистом с художественным гением», «чье бессмертие обеспечено». Жид был известен крайним радикализмом во многих областях жизни; а политически он был связан со всем «крайним левым», что только было во Франции ХХ-го века. Одно время он сделался даже приверженцем и попутчиком большевизма. Он дружил с Леоном Блюмом, часто, с юношеских лет и до самой французской катастрофы, бывал у Блюма дома, был его конфидентом, одно время соредактором и т. д. В начале 1940 года Жид опубликовал свой дневник за 40 лет — громадный том, свыше тысячи страниц. И здесь Жид оказывается не только личным ненавистником Блюма, но и «культурным» антисемитом. Он отрицает за «пришлыми» во Францию литераторами-евреями право считаться французскими писателями. Порто Риш, Блюм и другие авторы, вошедшие во французскую литературу, критику, театр, не писавшие никогда на другом языке, кроме французского, по мнению Жида, — не французские писатели и не могут на то претендовать. «Какое имеет для меня значение, что литература моей страны обогатится, если это будет в ущерб ее значению. Лучше исчезнуть, когда у француза не оказалось бы больше сил, чем предоставить неучу играть роль француза вместо него, его именем» (Запись от 24.1.14 г., стр. 397).

Надо помнить, кем был Жид для Франции и ее литературы, — что он был властителем дум и душ двух поколений французов, чтобы по достоинству оценить трагическую показательность этого «случая». Это индивидуальный случай, но не банальный.

Но вот антисемитизм уже как бытовое явление, в стране социализма, не то «строящегося», не то уже «построенного». В книге, выпущенной большим советским сановником Ю. Лариным в 1929 году — «Евреи и Антисемитизм в СССР», и через 12 лет по утверждении диктатуры рабоче-крестьянской власти отмечаются антисемитизм интеллигентский, антисемитизм городской буржуазии, антисемитизм деревни и даже советского рабочего класса.

Мы не имеем возможности останавливаться на поразительных фактах проявления совершенно зоологического антисемитизма, приводимых Лариным-Лурье. Отметим только, что среди причин, вызвавших за тогдашние годы проявления антисемитских настроений среди рабочих, приводится и следующая — «Недооценка необходимости борьбы с антисемитизмом естественно вытекала из прочного, десятилетиями утвердившегося представления о недоступности индустриальной рабочей среды антисемитским настроениям». Даже в такой газете, как «Правда», пишет Ларин, «за все первое полугодие 1929 г. (когда вопрос об антисемитских выступлениях уже обострился), нельзя найти ни одной статьи ...с конкретным разъяснением буржуазного влияния на пролетариат в форме антисемитизма, ни с фактическим материалом».

Можно, конечно, утешаться тем, что за вторую «двенадцатилетку» советской власти удалось добиться того, что не удалось за первую. Но это только утешение. Если об антисемитских настроениях и выступлениях в СССР за последние годы советская печать писала очень скупо и редко, — это может быть объяснено и переменой политики власти в деле оглашения подобных фактов, а не исчезновением самого антисемитизма в СССР. Вряд ли бывший советский вельможа Угланов хотел диффамировать совет-

ский пролетариат, когда публично, на собрании московского комитета ВКП, ставил следующий диагноз и прогноз: «Среди пролетариата наблюдается антисемитизм, он еще и будет наблюдаться (Ср. также статью Гр. Аронсона «Евреи в Советской России. Итоги двадцати лет» в «Новой России» № 37. 1937 г. Париж).

Об СССР и убежденнейшие его противники не скажут, что там культивируется антисемитизм правительством. Однако, и там, как в фашистских странах, где диктатура и террор является узаконенными орудиями управления, — еще замечаются вражда, зависть, презрение, рознь и все то, что родит и питает диффамацию и дискриминацию.

Наконец, в качестве последней иллюстрации, возьмем страну, если не классического, то исконного и глубоко укорененного демократизма — Соединенные Штаты Америки.

Боязливые и двоедушные — евреи и неевреи — рекомендуют об этом не говорить, из опасения, что разговоры о дискриминации и диффамации по мотивам расы и цвета кожи только способствуют усилению и распространению самой диффамации и дискриминации. Это по существу тот же близорукий рецепт, который давался пацифистами, воспрещавшими и избегавшими говорить и даже думать о возможности войны из опасения, как бы слово не претворилось в дело, и разговоры об угрозе войны не породили обстановки, в которой пушки начинают стрелять сами. Но шила в мешке не утаишь. Просмотрите газеты, научные книги, изящную литературу, законодательные предложения, судебную практику, заявления администрации, членов законодательных учреждений, служителей церкви, — что проповедуют, о чем говорят на собраниях и съездах, чем взволнованы люди и группы: партии, профессии, классы? Вы убедитесь, что и в Соединенных Штатах огромную делю общественного внимания, страстей и энергии отнимают проблемы дискриминации и диффамации лиц и групп по мотивам расы, религии, цвета кожи. И после вопроса о неграх — вопрос о евреях.

В 1941 году Доналд Стронг выпустил исследование при содействии American Counsil on Public Affairs — «Организован

ный антисемитизм в Америке». За десятилетие 1930—1940 он насчитал возникновение 121 антисемитской организации! Можно считать антисемитизм совершенно нехарактерным для американского уклада жизни — лишь занесенным сюда из Европы после первой мировой войны. Можно, вместе с многими просвещенными американскими либералами, считать, что антисемитизм более вреден и опасен для не евреев, нежели для евреев и т. д. Каковы бы ни были, однако, родословная антисемитизма и его возраст в Америке, нельзя не предположить, вместе с председателем Института обследования пропаганды, профессором Колумбийского университета Клайдом Миллером, что «послевоенные условия могут вызвать усиление тягостей жизни и бедности. Опять будет найден козел отпущения. Психологически мало разницы, станет ли козлом отпущения иностранец, негр, еврей, католик, социалист или коммунист. Послевоенные эксцессы тяжело отзовутся на одной или многих из этих или других групп меньшинства».

Естественно, поэтому, что на общем, собрании еврейских федераций в Кливленде в январе 1943 года постановлено было создать специальный центральный орган для борьбы с антисемитизмом в Соединенных Штатах и что этим делом все более активно интересуются и заняты и другие еврейские и нееврейские общественные организации.

Надо ли подчеркивать, что антисемитизм вовсе не является в наших глазах предопределенным навеки отношением к евреям со стороны не евреев? Если бы это было так, никакая борьба, идеологическая и правовая, не имела бы смысла и значения. Как раз наоборот: именно потому международная конвенция против антисемитизма и осмыслена, что, наряду с крикливым и воинствующим меньшинством, мы имеем, как правило, громадное большинство, относящееся к антисемитизму пассивно и безразлично, и другое меньшинство — передовое, численно незначительное, но качественно авторитетное и активно настроенное против диффамации и антисемитизма.

Будущее меньшинств — и демократии — зависит от того, в какую сторону в конечном счете склонятся умы и души равнодушного и пассивного большинства — в какую сторону устремится их воля.

Диффамация меньшинств — бедствие широчайшего социального обхвата, поражающее не только тех, против кого оно направлено, а и всю среду, в которой оно протекает. Связанность общей политики, внутренней и даже внешней, с диффамацией меньшинств и, в первую очередь, конечно, евреев доказана за последние десятилетия с полной наглядностью. Будучи одним из проявлений темной, человеконенавистнической и антисоциальной стихии, антисемитизм и питается антидемократическими режимами, и питает их. Он служит бульоном, на котором всходят и размножаются микробы фашизма и нацизма. Как выразился большой французский мыслитель Жак Мари-тэн, антисемитизм — «проводник нацистских ядов».

Право на честь или достоинство лица и групп такое же неотменимое и абсолютное право, как право свободно выражать словами или в печати свое мнение и оценку. И право выражать свою нелюбовь к евреям и отмечать и критиковать их отрицательные черты так же нерушимо в демократическом государстве, как неотменимо и обязательно право государства пресекать и карать позорящие честь и достоинство отдельных лиц или групп деяния. Не всякая критика есть диффамация, но и не всякая борьба с диффамацией есть пресечение или воспрещение критики.

Честь и доброе имя являются неустранимым элементом социальной жизни. Они являются и фактором социального прогресса, повышают уровень морально-политического сознания. И как всякое социальное явление, они требуют для себя формального признания в праве. Право на честь может столкнуться с другим правом,— в частности, с правом на свободное выражение мнения. Задача законодателя и суда разграничить тех, в чьих интересах право установлено, дестинатариев и бенефициариев права — между индивидами, группами и целым — и найти равнодействующую внутри каждого права: в частности, — между свободой слова и дискуссии и защитой от опозорения и бесчестья. Было бы, однако, совершенно произвольным упрощением утверждать, что одни группы заинтересованы в одном праве, а другие — в другом. Нет, все группы и население в целом заинтересованы в соблюдении и ограждении того и другого права, всякого права, права вообще.

Где право, там возможно всегда и злоупотребление правом. Но это нисколько не говорит против возможности и необходимости правового регулирования. Эта проблема была известна еще древнему миру. И новым является лишь массовый характер групповой диффамации и диффамации неоформленных групп. Через группы и в группах оформленных и неоформленных, отдельные индивиды творят и выражают себя, создают свое и общее благополучие, соучаствуют в коллективном устроении жизни. Отсюда и борьба с ними и с демократическим укладом жизни путем диффамации со стороны врагов свободы и демократии: атака против группы через диффамирование ее представителей и атака против неугодных диффаматорам лиц через диффамирование групп, к которым эти лица принадлежат.

Всякое организованное общежитие требует отказа от неограниченной свободы сочленов для того, чтобы возможно было решение на путях права того, что в противном случае решается физическим столкновением сил. Этот отказ обязателен для всех областей жизни и, если он не соблюдается добровольно, его осуществляют принудительно.

Правовая — и, в конечном счете, принудительная — регламентация требуется для организации передвижения (уличного, железнодорожного, теперь воздушного), как она требуется для обеспечения общественного здравия (путем обязательных прививок, регистрации заразных болезней, проституции и т. д.). Организация общественного просвещения и воспитания привела к обязательному обучению и запрету малолетним посещать определенные места развлечений, к воспрещению издания и распространения порнографической литературы и т. д. Рационализация производства, поставив пределы предпринимательскому усмотрению и произволу, потребовала от рабочих обязательной принадлежности к союзам и соблюдения профессиональной дисциплины. И охрана личной и групповой чести налагает узду на свободу высказывания бесчестящих суждений.

И в далеком прошлом, когда не было и речи о свободе слова и печати, считали необходимым ограждать личную и групповую честь и достоинство избранных и привилегированных. В разные эпохи это мотивировалось по разному: во имя охранения нравов (pro custodia morum), для спасения души (pro salute animae), чтобы не нарушать внутреннего мира (breach of peace) и т. д.

Ограничения «свободы» безнаказанной диффамации ни в какой мере не противоречат праву и социальному прогрессу больше, чем ограничения и репрессии против нарушителей личной неприкосновенности или против «свободы» распространения соблазнительных изданий, «свободного» курения опиума, нюхания кокаина и проч.

Можно не придавать праву чрезмерного значения. Но в тех пределах, в каких никто не рискнет отрицать значения права в жизни людей, групп, народов, всей человеческой культуры, — нельзя отрицать и значения за правовой борьбой с диффамацией меньшинств вообще и с антисемитизмом в частности.

Скажут: пусть борьба с антисемитизмом желательна, нужна и возможна, но почему ее нужно организовать и вести в международном порядке, путем международной конвенции?

* * *

Придание борьбе с антисемитизмом международного характера может быть оправдано рядом оснований. Прежде всего — общего порядка: вся цивилизация и культура — хозяйство, наука, техника, искусство, право — переросли уже национальные формы жизни, вышли за пределы отдельных государств и даже континентов, в полном смысле этого слова интернационализировались .

Взаимозависимость между народами и странами стала неоспоримым фактом, — что бы не сказать: социологическим законом. После первой мировой войны такие мощные и огромные комплексы, как Россия и Соединенные Штаты, пробовали было уйти от действия этого закона, изолироваться и замкнуться. Это им не удалось — они вынуждены были вернуться в Европу и в мир не без того, чтобы временный их отход самым пагубным образом не отразился и на них самих, и на всем мировом общении.

С общей интернационализацией жизни интернационализировался и антисемитизм. Он проник всюду, переступил моря и океаны, захватил все континенты. Антисемитизм стал не только достоянием всех стран и народов, он стал и действенным фактором международной политики. Гитлеризму удалось придать антисемитизму, который до того был лишь отрицательным выражением отталкивания и вражды, — положительный смысл и содержание. Антисемитизм был сопряжен с расизмом и тоталитаризмом: они стоят и падают вместе.

Антисемитская зараза заносилась из страны в страну, и борьбе с этим общим и международным злом необходимо придать международный охват и выражение. Не только для того, чтобы самые меры были действенны, но и для того, чтобы антисемитизм был морально-политически дискредитирован. Борьба с антисемитизмом должна быть признана и освящена международным правосознанием. Каждый из отрядов культурного человечества должен не только морально осудить, но и формально принять на себя юридическое обязательство в меру сил способствовать успеху борьбы с антисемитизмом, — начиная с простого осведомления об очагах инфекции и кончая ее прямым предупреждением и пресечением.

Поскольку возможно предвидеть и планировать будущее, тенденция развития после победоносного завершения войны демократиями пойдет в сторону, если не «глобальных» и универсальных, то все же решений более общих, захватывающих множество стран и целые континенты. Мир, как и война, все очевиднее становится единым и неделимым. Если и величайшие в мире державы оказались не в силах сохранить мир для себя, тем более это было не по силам менее крупным и малым; и тем безусловнее зависимость самого существования всех меньшинственных групп от общей организации мира после войны. Досужий историк подсчитал, что до нынешней войны мир был связан 25 тысячами международных конвенцией, которые защищали личные и групповые, частные и общественные интересы. Международная конвенция против антисемитизма только на единицу увеличила бы общее число уже. заключенных конвенций.

Когда создавалась Лига Наций, коллективная безопасность мыслилась, как продолжение вовне, за пределы отдельных государств, безопасности, гарантированной в международном порядке государствам, входящим в Лигу, и меньшинствам, входящим в состав отдельных государств. Правовой статус меньшинств оказывался элементом общего правопорядка. Внутренняя «безопасность» для меньшинств служила одной из предпосылок внешней безопасности государств, гарантированной Ковенантом Лиги.

Та же проблема станет при организации мира после нынешней войны. И те, кто окажется на положении меньшинств, будут по прежнему заинтересованы и во внешней, и во внутренней «безопасности» — личной, групповой, общекультурной. В этом в первую очередь будут заинтересованы, конечно, евреи, разбросанные по всему миру и при всех территориальных переделах обреченные остаться на положении меньшинства. Положением евреев мотивировалась ведь и после прошлой войны необходимость общей охраны меньшинств в международном порядке. Но, странным образом, честь и достоинство членов меньшинств не были тогда включены в каталог прав, которые были признаны подлежащими международной охране по договорам и декларациям 1919 и последующих годов. Тогда казалось, что если охранить жизнь, свободу, исповедание, имущество, гражданство, язык, социально-благотворительные учреждения членов меньшинств, — все остальное приложится. Последующие события показали, что это было заблуждением. Диффамация меньшинств и, в частности, евреев была направлена не только против их морального и духовного облика, против их чести и достоинства; она служила и путем и средством к формальной — по закону и фактической — в быту и на практике — дискриминации евреев.

Нет ничего легче, как ограничить в правах опозоренных и обесчещенных. Здоровое общественное мнение не может не ощущать, как насилие над собой, претензии обесчещенных или их гуманных покровителей на допущение к пользованию благами хозяйственной жизни, а тем более и совместному строительству государства и культуры. Для всякого неискушенного и нормального правосознания совершенно проста альтернатива: либо евреи равноправны со всеми членами общежития, и тогда должны быть защищены их первичные права на честь и доброе имя; либо эти права не заслуживают охраны власти и закона и диффамация групп дозволена, и тогда уже не приходится возмущаться и жаловаться на фактическую дискриминацию меньшинств даже в самом демократическом государстве.

Так борьба с антисемитизмом и диффамацией меньшинств становится предпосылкой, логической и правовой, признания равноправия за всеми гражданами без различия исповедания, происхождения, расы, цвета.

Антисемитизм не единственный социальный бич; он даже не единственный, который отравляет не тело, а дух. И в отношении к международной борьбе с антисемитизмом нетрудно предусмотреть возражения, которые возникают каждый раз, когда ставится вопрос о международной организации борьбы с социальным бедствием.

Скажут, конечно: международная конвенция против антисемитизма не может быть снабжена санкцией против ее нарушителей; она не будет, поэтому, и соблюдаться. — Но разве это возражение против данной конвенции? Если возражение имеет какой-либо смысл, он состоит в отрицании всякого рода конвенций, и вообще всех норм международного и конституционного права! Что конвенции часто нарушаются, это верно; но этот факт говорит не против конвенций, а в пользу создания условий, благоприятствующих и обеспечивающих их максимальное соблюдение.

Другого порядка возражение: конвенция вызовет сопротивление со стороны государств, ревниво относящихся ко всякому посягательству на то, что они считают своей монополией, — подлежащим исключительно их суверенитету. — Но речь идет ведь о международном соглашении о совместной борьбе против диффамации и антисемитизма, а вовсе не о принуждении к такого рода борьбе. Уже римляне знали, что Volenti non fit injuria, — нет несправедливости, если добровольно приемлешь. К тому же теперь как будто стало общим местом, что одной из причин общей катастрофы, постигшей Европу и мир, была противоестественная попытка организовать мир на началах коллективной безопасности и, одновременно с тем, сохранить в неприкосновенности национальные суверенитеты. И после этой войны либо все останется более или менее по старому, как было, либо реорганизация международного порядка должна будет коснуться и «суверенитетов».

Не надо думать, что международная конвенция о борьбе с социальным злом предполагает непременно унификацию внутреннего законодательства договорившихся о совместной борьбе государств. Наоборот, очень часто конвенции содержат специальные оговорки о том, что соглашение ни в чем не меняет существующие в отдельных государствах процессуальные законы. Встречаются специальные оговорки и относительно норм материального права.

Не следует думать, что конвенция против антисемитизма должна заключать в себе одни только меры пресечения и репрессии. В опыте имеются случаи, когда международное соглашение начиналось с обязательств взаимного осведомления о принятых каждой стороной мерах противодействия бедствию, и лишь в последующем стороны приходили к принятию совместно и мер борьбы.

Могут сказать и, конечно, скажут: конвенция против антисемитизма не так легко поддается точному и для всех одинаково приемлемому определению. — Аналогичное возражение представляли и противники других конвенций. Но следствием оказывался не отказ от конвенции, а включение в нее специальной статьи, о том, что «Высокие договаривающиеся стороны признают, что каждому государству дозволяется придать слову смысл, который оно (государство) найдет соответствующим». И в уголовных кодексах отдельных стран — даже в таком разработанном, как былой германский, — встречаются случаи, когда наказуемое деяние не определено точно, что не останавливало суд от возбуждения преследования и наложения кары за предусмотренное законом правонарушение.

Можно привести целый ряд международных конвенций, которые могут служить материалом и образцом для конвенции против антисемитизма: конвенции для упразднения недозволенной торговли опиумом и другими опасными снадобьями; конвенции для упразднения торга женщинами и детьми; конвенция для упразднения фальшивых денежных знаков; конвенция для облегчения циркуляции фильмов воспитательного характера; конвенции для упразднения обращения и торговли порнографическими изданиями; и т. д. Когда обсуждался в Лиге Наций вопрос об ограничении вооружения, конвенция о международной организации борьбы с наркотиками приводилась не только в качестве иллюстрации, но и как юридическая аналогия в пользу того, что такого рода международное соглашение возможно и осуществимо⁵).

Известно выражение атеистов и противников клерикального воспитания масс: религия — опиум для народа. Однако, более соответствует природе и существу дела признание опиумом для народа антисемитизма, — который усыпляет совесть масс и возбуждает в них чувства ненависти, презрения, зависти и неуважения к согражданам. К этому наркотику массы приучаются не непременно в силу прямой заинтересованности антисемитов-конкурентов или завистников. Имеются и материально-бескорыстные приверженцы этого яда, — от чего вред, им причиняемый, отнюдь не умаляется. «Идейный» антисемитизм облагораживает антисемитизм не больше, чем неудержимая тяга к опиуму, кокаину или морфию подверженных болезни оправдывает, или облагораживает поставщиков наркотиков.

Можно провести еще более близкую аналогию между распространением антисемитизма и распространением порнографических изданий. И там, и здесь отравляется не плоть, а дух, — и дух по преимуществу тех слоев населения, которые по возрасту или по общим дефектам или недостаточности своего воспитания не в силах противостоять отраве и нуждаются в помощи со стороны. Им должен придти на помощь закон, который сам нуждается в содействии законов других стран, чтобы быть действенным. О сходстве между антисемитской пропагандой и распространением порнографии напомнил и исторический приговор апелляционной инстанции бернского кантона в Швейцарии по делу о так называемых «Сионских Протоколах». Суд признал Протоколы «грязной литературой», хотя и не в смысле «возбуждения похоти», как то предусмотрено бернским законодательством о «непристойной литературе».

И трудности, которые возникали при возбуждении преследования против порнографических изданий, совпадают с теми, которые возбуждает предложение о борьбе с диффамацией и антисемитизмом, как якобы нарушающее свободу слова и печати. Фанатики имеются во всех сферах жизни. Имеются и фанатики неограниченной свободы порнографического творчества. Передо мною опубликованная американским адвокатом защитительная записка в пользу порнографического издания, где аргументация ведется от Ветхого Завета (Бытие 1, ст. 3) и от Нового (от

Иоанна 8, ст. 32; посл. к Римл. 14, ст. 14), от Мильтона и Кромвеля, от «пера Джефферсона» и «меча Вашингтона» и т. д. В литературе встречается и более общий тезис: «все законы против порнографии — неконституционны»...

* * *

Международные конвенции возникали по инициативам различного рода. Иногда по личной и частной, — как железнодорожная конвенция, заключенная по предложению двух швейцарских юристов, де Сенье и Криста. Иногда по общественной инициативе, — как, например, конвенции по борьбе с порнографией. Чаще — по инициативе самих правительств, одного или нескольких. С образованием Лиги Наций — конвенции заключались по инициативе Лиги. Кому выпадет на долю инициатива по созданию Конвенции — хотя бы между некоторыми государствами — против диффамации меньшинственных групп и антисемитизма? Будущей Лиге Наций? Правительствам? Общественным организациям? Отдельным лицам?...

Борьбу с злоупотреблением опиумом поднял в 1906 году епископ Филипп Чарльз Бернт. Его воззвание встретило сочувствие государственного секретаря Соединенных Штатов Рута, и президент Теодор Рузвельт в 1907 году созвал международную конференцию для обследования все возрастающего злоупотребления торговлей опиумом и выработки соответствующих против этого мер. Почему бы нынешнему однофамильцу и преемнику на посту президента Соединенных Штатов не сделать аналогичных шагов в отношении к отравляющему людей расовому и религиозному предубеждению?!. Почему бы, после Комиссии по обследованию истоков возникновения и распространения диффамации групп по мотивам религии, расы, языка, цвета кожи, не созвать международной конференции, которая выработала бы и приняла соответствующие меры борьбы со злом?! Почему бы, по примеру уже существующих международных Совещательных и Контрольных Комитетов, независимых от отдельных правительств, с технически квалифицированными и заслуживающими доверия экспертами, — почему бы не создать аналогичного комитета для борьбы с бесчестием и опозорением человека, для борьбы за достоинство и доброе имя групп?!... На всех языках существует изречение: «Когда честь умирает, — умирает человек!» И’ не только индивид перестает жить, когда лишается чести, — умирает и коллектив: семья, школа, профессия, исповедание, раса, народность, если утрачивает свою групповую честь.

Для того, чтобы в более или менее близком будущем международная конференция для заключения конвенции против антисемитизма могла стать возможной, — необходимо, чтобы толчок к ней был дан уже сейчас индивидуальным или общественным почином со стороны лиц или групп, не наделенных официальным авторитетом, но ближе всего заинтересованных в исчезновении многовекового бича человеческой культуры.

А. Менес. КАТАСТРОФА И ВОЗРОЖДЕНИЕ

Мы все больше приближаемся к окончательной победе демократических стран. Сегодня не может быть уже сомнения в том, что попытка Гитлера господствовать над миром закончится величайшей катастрофой для нацизма и для всей Германии, но евреям, по-видимому, не суждено будет воспользоваться благами победы демократических стран. Мы, евреи, войну уже потеряли. Со дня на день приходят известия о массовых истреблениях европейского еврейства. Еврейские общины в Центральной и Восточной Европе почти всецело уничтожены. Старые знаменитые еврейские общины стерты с лица земли, и невольно возникает вопрос: сколько еще евреев будут иметь счастье дожить и видеть собственными глазами поражение самого жестокого Гамана, которого когда либо видела история?

В эти дни траура и горя часто хочется прийти к еврейскому народу со словами надежды и утешения. В течение нашей более чем трехтысячелетней истории мы пережили много тяжких периодов, мы видели много преследований и катастроф. В эти горестные времена вожди еврейского народа считали своим первым долгом поддерживать дух еврея и не давать ему впасть в уныние и безнадежность. В такие годы вожди всегда призывали верить и надеяться. Даже наши суровые пророки, обычно считавшие своею обязанностью осуждать и карать еврейский народ, в периоды катастроф немедленно превращались в носителей утешения и надежд, в прорицателей еврейского освобождения.

Тем не менее я должен признаться, что огромное беспокойство овладевает мною, когда я сегодня слышу, как еврейские ораторы и писатели занимаются повторением стереотипных фраз утешения и надежды. Трудно избавиться от удручающего впечатления, что нередко эти слова утешения имеют целью успокоить собственную совесть и подавить наши чувства виновности по отношению к нашим братьям и сестрам по ту сторону океана, о которых мы почти забыли, когда решалась их трагическая судьба.

Нас одинаково удручает как сама катастрофа в Европе, так и почти полное равнодушие всего мира и даже внеевропейского еврейства к судьбе евреев в фашистских странах. Мы еще и до сих пор не отдаем себе отчета, какая великая вина лежит на демократиях мира вообще и на евреях демократических стран в частности, как глубоко они пали морально, когда почти целиком замолчали гибель миллионов евреев. Погром в Кишиневе — ничтожное преступление по сравнению с немецкими зверствами, с научно разработанным и систематически проведенным планом истребления миллионов еврейских жизней; и тем не менее Кишинев вызвал больший протест, чем теперешняя страшная резня. Даже процесс Бейлиса в Киеве вызвал на всем свете больше внимания, чем немецкие зверства. Куда делась мировая совесть и, что еще удивительнее, — куда делось естественное братское чувство солидарности между евреями? Мы слышим различные объяснения. Говорят, что, начиная с первой великой войны, человечество привыкло к запаху крови, что человеческая жизнь подешевела и исчезло гуманитарное уважение к человеческой личности. В то же время в результате войны повсюду вырос культ грубой силы и преклонение перед ее героями. Поэтому не удивительно, что престиж еврейского народа низко пал. На весах международной политики мы находим только еврейские жертвы; у нас нет ни танковых дивизий, ни военных крейсеров, ни бомбовозов, и потому с нами так мало считаются в совете народов. Тем не менее, было бы большой ошибкой сваливать всю вину на чужих. И мы сами и, в первую очередь, пятимиллионное еврейство Соединенных Штатов несет значительную часть вины за то, что крики наших братьев из Европы не дошли до остального мира, что их кровь бесшумно была покрыта землей. Даже в наше жестокое время у людей остались еще искры совести, и мы должны были бы сделать самые отчаянные усилия, чтобы раздуть эти искры человечности и Превратить их в пламя протеста против зверского обращения с беззащитными евреями и в горячий укор против преступного равнодушия демократических стран к неописуемым ужасам.

Может быть, что и самые горячие протесты Англии и Америки не произвели бы впечатления на Гитлера, и что все наши старания и усилия оказались бы бесплодными. Тем не менее мы обязаны были выполнить наш долг и тогда; а теперь, пока живы остатки европейского еврейства, мы не должны покладать рук и спасать кого можно. Нет сомнения, что при надлежащей активности мы могли бы за эти четыре года избавить изрядное число наших братьев от мученической гибели.

Пример Гитлера является страшной угрозой и для существования евреев в других странах мира. Если можно безнаказанно убить и ограбить всех евреев и таким простым способом разрешить еврейский вопрос, то у Гитлера найдется много последователей в наше время. Поэтому на окровавленных улицах Варшавы велась самоотверженная борьба не только за честь и судьбу европейских евреев, но и за весь еврейский народ. Мы должны, наконец, понять, что весь еврейский народ находится теперь в состоянии войны, самой жестокой и самой опасной войны за все время его долгой истории; поэтому нам давно пора отказаться от прежних методов еврейской политики, которые и в мирное время уже устарели.

Надо отрешиться от всяких иллюзий. Многие утешаются мыслью, что в конце концов большинству еврейского народа удастся спастись от теперешнего потопа, что около 9 миллионов евреев живут вне пределов немецкой оккупации и до них не дойдет рука убийц. Поэтому, по мнению многих еврейских политиков, не может быть речи об опасности для существования еврейского народа. Но, к сожалению, и это утешение имеет для нас малое значение, потому что истребленная часть еврейского народа была важна не только своею численностью, но и своими качествами. Евреи Польши, Западной России и Украины были центром нашего народа. Здесь были источники национальной культуры и общественной жизни. Наша трагедия состоит в том, что погибла самая здоровая и сильная отрасль еврейства, которая морально и духовно питала весь народ. Невольно возникает страшный вопрос: можем ли мы верить в еврейскую будущность, когда самая важная часть народа потерпела такой тяжелый удар? Никогда еще в течение долгих веков нашей истории опасность для нашего существования не была так велика, поэтому так велика и историческая ответственность американского еврейства, являющегося теперь самою крупною частью народного тела.

Мы, американские евреи, теперь находимся также на краю исторической пропасти, но у нас речь идет не о физической, а о духовной гибели. Еврейская общественность до сих пор не отдает себе полного отчета в крупных переменах, которые произошли в еврействе за последнее полустолетие. Пятьдесят лет тому назад в восточной Европе жила еще добрая половина еврейского народа, и национальная жизнь была в полной силе. Еврейская интеллигенция тогда ставила себе главной задачей внести на еврейскую улицу элементы европейской культуры, открыть, так сказать, окна еврейск. гетто и пропустить потоки света и чистого воздуха в замкнутый еврейский мир. Надо было «обмирщить» еврейского человека, который страдал от слишком большой концентрации юдаизма. Интеллигенция тогда в старое доброе время до и во время русской революции жила в настроении всемирной весны: нам тогда казалось, что все наши красивые мечты вскоре осуществятся, и мы не видели никаких опасностей для еврейского народа.

Наши надежды не оправдались. Нас постигли несчастья и казни, которых мы не ожидали и не могли себе представить. И особой трагедией явилось еще то, что в минуту самых тяжких испытаний мы оказались такими бессильными. Поэтому, когда мы задаемся мыслью о проблемах будущности еврейства, мы должны прежде всего составить себе представление о положении евреев на завтра после окончания войны. Тяжело теперь говорить об европейских евреях. Немногочисленные остатки, которые спасутся из рук убийц, еще долго будут нуждаться не только в материальной, но и в моральной поддержке. Мы не можем ожидать, что это несчастное поколение сумеет собственными силами воссоздать еврейскую жизнь. Обратимся к двум другим центрам еврейской жизни — к России и Соединенным Штатам, там пред нами предстанет совсем иная проблема. В течение последнего двадцатилетия между двумя войнами в этих странах выросло поколение, почти целиком оторвавшееся от еврейской жизни и чуждое всем еврейским проблемам. А между тем это поколение, которое воспитано в критическую пору долгого перемирия и которое вернется теперь обратно с полей битв, должно определить будущую судьбу еврейского народа!

Старшее поколение, пионеры новой еврейской жизни, проглядело, что выросло новое поколение с еврейскими симпатиями, но с ничтожным количеством еврейских знаний и еврейской культуры; мы не заметили, как мало мы подготовили новых людей к еврейскому историческому призванию. Наша современная молодежь знает, что значат еврейская трагедия и еврейское горе, но она не знает и не может понять, в чем смысл этих бесконечных страданий и многовековой борьбы евреев за историческое существование. Наша главная ошибка состоит в

том, что мы все еще повторяем мотивы чудной весны во время жестокой бури и страшной стужи на еврейской улице. Тогда, 40—50 лет тому назад, было вполне уместно раскрывать окна гетто. И если жестоковыйные евреи тогда ни за что не хотели впускать струи свежего воздуха из внешнего мира, мы, конечно, были вправе иногда и ломать стекла в окнах. Но теперь, когда от мороза застывает кровь в еврейских домах, наша важнейшая задача согреть еврейские сердца, поднять дух еврея. Еврейская интеллигенция теперь должна приносить больше еврейских идей поколению, которое стало почти чуждым еврейству. Теперь мы должны выяснять еврейской молодежи глубокий смысл еврейских страданий и еврейской истории, а также еврейскую ответственную роль. Возможно ли это?

Можем ли мы теперь произвести радикальный пересмотр нашей еврейской жизни, чтобы сделать возможным глубокий переворот в нашей идеологии и в нашей еврейской политике? Я признаюсь, что прихожу к очень пессимистическим выводам, когда присматриваюсь ближе и обдумываю, серьезно теперешнюю общественную жизнь. Во всяком случае до сих пор еще не заметно настроения покаяния или пересмотра в тех слоях, которые имеют смелость говорить от имени народа и быть его вождями.

Мы переживаем момент, когда не только широкие массы, но и интеллигенция поражены каким то духовным параличом. Эта лень думать и ломать себе голову над будущим, боязнь перед усилиями несомненно содействовали возникновению ряда диктатур в Европе. Можно без преувеличения сказать, что диктатуры опираются иногда на широкие демократические массы, на слои народа, которые довольны тем обстоятельством, что другие думают за них, так как они сами не хотят, или боятся думать. От этой болезни не избавлены и широкие слои интеллигенции. А там, где нет диктатуры, избавляющей от обязанности самим думать, люди нашли хороший «суррогат», это партийный катехизис, или партийную программу. Я этим вовсе не хочу сказать, что партийные программы излишни. Однако, существуют положения, которых никакая теория, никакая программа не могла предвидеть. Такое положение мы переживаем теперь, и поэтому совершено ошибочно искать ответы на наши современные проблемы в старых параграфах программ той или иной политической партии. Еврейские общественные деятели теперь были поставлены перед историческим экзаменом, и к нашему несчастью они этого экзамена не выдержали. Никогда еще еврейские массы не были так растеряны, так беззащитны, так беспомощны и без руководства, как в наш период централизации и организации.

Почти во всех радикальных движениях нееврейских можно найти еврейских деятелей. Почтенное количество еврейских интеллигентов обслуживают и спасают весь мир, но свой еврейский народ они оставили на волю Божию. Это позорное бегство значительного числа интеллигенции находит некоторое извинение и в поведении тех групп и единиц, которые стоят у кормила всех еврейских общественных организаций и политических движений. Наши заправилы обыкновенно закрывают двери перед теми, которые приходят с добрым и искренним желанием служить своему народу. Часть тех евреев, которых мы встречаем в чужих лагерях, были часто грубо отстранены от еврейской работы. Во всяком случае никто не постарался привлечь их к задачам еврейской жизни. Ни у одного народа бюрократизация общественной жизни не внесла такого разложения, как у нас. В тот момент, когда мы так нуждаемся в свежих духовных силах, когда мы так страдаем от чрезвычайной духовной убогости, наши лучшие интеллигентные силы расточаются на стороне. Многие еврейские вожди не отдают себе отчета в трагическом положении, в котором находится еврейский народ, и в чрезвычайной духовной нищете, которая явилась одной из главных причин постигшей нас катастрофы. Они уговорили себя, что идеи теперь роскошь, что все уже предусмотрено и определено. Поэтому они относятся подозрительно к тем «теоретикам», которые в наше тяжелое время занимаются исканиями и переоценками.

Таким образом произошло, что мы среди тягчайшего кризиса, переживаемого еврейским народом, оказались без оружия, без защиты и без помощи перед лицом могущественных врагов. Мы не поняли, что и идейная борьба против врага требует совершенно новых методов в пропаганде, организации и технике. У нас ведут войну еще старым заржавленным оружием и давно отжившими способами политической стратегии и тактики.

Повсюду само собою разумеется, что люди, берущие на себя ответственность за ведение войны, отказываются от всех остальных личных и общественных дел. Никто не вздумает назначить генералом человека, занятого управлением фабрикой или банком в течение 5 дней в неделю и готового лишь в течение свободных минут посвящать себя делам войны. Всякий понимает, что такая функция требует все силы человека, что судьба всего народа может иногда решаться в течение нескольких дней или часов. Война не забава и не игра в шахматы, а мы забыли, что весь еврейский народ находится в состоянии тяжкой войны и что дело спасения евреев должно было вестись с психологией и приемами военного времени и при том людьми, которые свободны от всех других забот, а должны выполнять только одну задачу — спасать сколько возможно, а главное, спасать немедленно. Делом спасения евреев занимались как чем то второстепенным, как придачей к различным другим делам. Никто из наших видных вождей и общественных деятелей не покинул своих обычных повседневных занятий и не подумал, что война и от нас, евреев, требует полной мобилизации и нашей интеллигенции и всех общественных организаторских сил. Все важнейшие работы проводились случайно. Очень часто уходили недели и месяцы вместо часов или дней, прежде чем проводились важнейшие дела. Бывали случаи, когда самые спешные дела откладывались, чтобы не нарушать «вик-энда» того или другого вождя. Наша помощь всегда была слишком мала и приходила слишком поздно. Поэтому не удивительно, что все дело помощи европейским евреям велось почти всеми нашими инстанциями и организациями по принципу «business as usual,» как будто бы мы жили еще в добрые старые времена до войны. Часто дело спасения превращалось в орудие партикулярной пропаганды и агитации. На все упреки и заявления, что для евреев мало делается, ответственные вожди всегда отвечали: «мы делаем все, что возможно». Они только забыли, что в такое необычное время мало делать обычно возможное, а нужно делать и то, что обычно считалось невозможным. Вот этой политикой возможного и невозможного нас успокаивали как еврейские, так и нееврейские инстанции, пока мы не дошли до катастрофы.

Может быть, и теперь еще можно кое-что спасти; во всяком случае, настало время подумать о том, что нужно делать и предпринять, чтобы подобные бедствия более не повторялись и чтобы сделать восстановление еврейской жизни возможным при тяжких условиях, созданных теперешней войной.

Главная задача состоит в первую очередь в создании народной организации и дисциплины. Если до сих пор были сделаны такие крупные ошибки, то виною большею частью было полное отсутствие центральных общенациональных учреждений и ослабление сознания связанности нашей общей судьбы. Нельзя отрицать, что партии и местные организации необходимы и важны для всякого демократического народа, но обычно односторонние и партикулярные интересы у народов, имеющих государственное устройство, сглаживаются, когда различные группы встречаются на общей платформе, — в парламентах, муниципалитетах и тому подобных учреждениях, где они принуждены взять на себя ответственность за судьбу всего народа и должны поневоле идти на компромиссы между собою. Вот эти встречи, которые так свойственны здоровой нормальной демократии, играют большую роль для зарождения и роста чувства национальной ответственности. Поэтому почти спонтанно после начала войны возникли во всех государствах коалиционные правительства. Большую роль в устранении политической односторонности играют при нормальных обстоятельствах и демократические выборы. Поражения и неудачи заставляют правящие инстанции задумываться, а иногда и проводить реформы. В еврейской жизни, к несчастью, нет вовсе парламентско-демократического механизма, принуждающего делать в той или другой мере нужные коррективы. Наши общественные вожди и деятели всегда на сто процентов уверены, что они всегда правы. Они даже не хотят ознакомиться со взглядами и мнениями других направлений. У нас абсолютно нет общей национальной платформы, у нас нет также и еврейского общественного мнения, которое еще существовало несколько лет тому назад в еврейской прессе.

Главным пунктом большого кризиса в нашей жизни является банкротство партикулярных течений. Как сионистско-национальное движение, так и интернационально-социалистическое не были подготовлены идеологически и морально к тяжкому кризису в еврейской истории. Закончившийся теперь период нашей общественной жизни отличался упорной борьбой за «окончательное решение» еврейского вопроса. Мы все устали от двухтысячелетнего голуса, мы не хотели признавать никакого другого решения, кроме «окончательного». Сионисты находили это решение в Палестине, а социалисты-интернационалисты в окончательной победе социализма. Наши новые мессианские идеологи так твердо и глубоко верили в близость освобождения, что они считали совершенно неважным вопрос о том, что будет с еврейским народом до пришествия нового Мессии. Уж как-нибудь переживем этот краткий срок! К несчастью оказалось, что именно это предмессианское время оказалось самым опасным для евреев. Выжидая скорого спасения, мы забыли о печальной действительности и о том простом факте, что судьба еврейского народа будет уже решена до прихода желанного Мессии. Поэтому мы и оказались совершенно неподготовленными к родовым мукам мессианизма. Оправдалась старая пословица — пока солнце взойдет, роса очи выест. В то время, как мы были всецело поглощены священной работой низведения Мессии, мы почти забыли о живом еврейском народе. Какой смысл имеют все споры о программах и идеологиях, когда весь народ находится на краю пропасти!

Как бы ни была важна Палестина для сегодняшнего и завтрашнего дня Израиля, все-таки нельзя забывать, что большинст

во евреев еще находится теперь в рассеянии. Отсюда очевидно, что только партийная ограниченность и ослепление могли привести известную часть сионистов к мысли, что повседневная работа в голу се не должна занимать центрального места в жизни нарда. Были даже такие экстремисты, которые говорили о «ликвидации голуса». Правда, они представляли себе ликвидацию в шелковых перчатках и не рассматривали ее, как народное несчастье; они не понимали, что в тот момент, когда темные силы антисемитизма получают власть, исчезают все границы законности и права. В действительности оказалось, как и можно было предвидеть, что гибель голуса есть гибель народа, и что нужно спасать рассеянное еврейство, чтобы спасти Палестину. Общность судьбы еврейства всех стран света куда сильнее, чем мы себе представляли. Теперь уже ясно, что не может быть речи о нормальной жизни евреев в стране Израиля без материальной, политической и моральной поддержки здорового и сильного голуса.

Не менее ошибочна была и интернациональная социалистическая идеология евреев, которая концентрировала все свои надежды на скором пришествии социализма. Оказалось, что самый тяжелый кризис для еврейского народа наступил в тот момент, когда организованный демократический социализм был почти целиком разбит. Общая ориентация на демократический социализм была правильна, так как несомненно, что судьба евреев в Европе была бы совершенно иная, если бы там существовали сильные социалистические партии. Но мы должны считаться с действительностью; а к нашему несчастью оказалось, что именно в тех странах, где социалистическое движение особенно развилось, там пришла к власти самая черная реакция. Мы теперь уже не можем выжидать пришествия социалистического Мессии и не должны себя утешать близкой победой социализма. Для спасения нам необходимо организовать все насущные силы, которые хотят и могут нам помочь, независимо от принадлежности к тому или другому лагерю. Современная великая борьба вовсе не ведется под лозунгами социализма, или капитализма. В опасности находится самое существование европейско-американского культурного мира. Еще менее применимы обычные классические формулы интернационального социализма к явлениям еврейской жизни. Гитлер уничтожил все партийные и классовые перегородки среди европейских евреев. И даже в тех счастливых странах, куда не добралась рука Гитлера, классовая борьба на еврейской улице не является актуальным вопросом. Какой имеет смысл теперь говорить о еврейских эксплуататорах и еврейских пролетариях, когда все без исключения евреи Европы были доведены до такой нищеты, которой мы никогда не видели ни в одной стране, ни у одного народа. Проблемы нынешние совсем особого рода и их нельзя включать в рамки наших устарелых идеологий. И всякий социалистический интернационалист должен понять, что идея еврейской солидарности и всееврейской исторической общности не является пустой и наверно не реакционной фразой. Если социализм представляет собою нечто большее, чем борьбу за экономические выгоды, за увеличение жалованья и сокращение рабочего дня, если он стремится к осуществлению царства Божия на земле, если социализм значит справедливое устройство всего мира и требует прежде всего помощи слабым, солидарности с беззащитными и утешения несчастных, — то обязанность еврейского, а, может быть, всякого социалиста, является прийти на помощь к еврейскому народу, так как нет на свете ни одной группы, которая была бы так слаба, так беззащитна, так обижена, как еврейский народ. Отсюда ясно, что и подход к еврейской проблеме теперь должен быть совершенно иной. Моральным долгом всякого еврея и всякого прогрессивного человека вообще является в первую очередь забота о том, чтобы одна из главных целей нацизма, истребление и гибель еврейского народа, не была осуществлена. Если Германия Гитлера до своего поражения успеет провести свои планы относительно евреев, она одержит идейную победу. Поэтому спасение евреев является задачей не только для евреев, но и для всякого морального человека и для всякого социалиста. Это можно осуществить только в гармоническом сотрудничестве со всеми значительными не социалистическими течениями.

Мы должны теперь на известное время вернуться к «синтетическому еврейству». Под этим термином мы подразумеваем не только сотрудничество различных политических и идеологических групп еврейства, но и соучастие общин из разных стран. Но это сотрудничество не должно ограничиваться тем, что американцы соберут немного денег для помощи, а евреи по ту сторону океана будут выполнять заповеди еврейства, будут заниматься восстановлением еврейской жизни и еврейской культуры. Мы выше говорили о банкротстве партийных течений; в сравнении с ним гораздо больше было банкротство филантропических организаций американского происхождения. Страшный духовный и моральный упадок американского еврейства, который так резко проявился в годы войны и катастрофы, явился в первую очередь следствием того факта, что американские евреи не создали для себя еврейской жизни. И так как тут нет здорового еврейства, американцы не могли сделать больших усилий для спасения своих братьев в Европе. В течение многих лет люди привыкли к мысли, что пожертвование нескольких долларов освобождает их от всех обязанностей по отношению к остальному еврейству. Наши предки когда-то жертвовали деньги, чтобы вкупиться в еврейские дела, теперь дают милостыню, чтобы откупиться от ига еврейства. Вот этот удобный легкий способ избавиться от еврейских дел и есть основная причина духовного упадка целого поколения, которое было занято только одной мыслью «преуспеть».

Под термином «синтетическое еврейство» мы подразумеваем еврейство, которое протягивает дальше нити лучших еврейских традиций, которое связывает нас с сотней поколений еврейского прошлого. Американские евреи только тогда сумеют духовно помочь европейским евреям, если они успеют за короткое время восстановить у себя органическую еврейскую жизнь. А это возможно только на основе ренессанса всей еврейской культурной жизни.

Большая работа восстановления понадобится не только в сфере материальной, но и в моральной, а между тем наше молодое поколение в Америке потеряло веру в еврея, в смысл еврейской жизни и еврейской будущности. С другой стороны, европейские евреи потеряли веру в человека вообще. В течение многих лет евреи там, главным образом, встречались с людьми-зверями, и очень редко имели случай видеть образ Божий в лице человека. Нашей задачей является возродить снова образ Божий в лице человека. Нашей задачей является возродить снова в еврейской среде веру в еврея, в еврейскую будущность, а также веру в человека и в лучшую будущность всего мира. В этом заключается важнейшая предпосылка для всякой созидательной работы, ибо ни один еврей не наберется мужества строить новую жизнь, когда все основы человеческого общества разрушены и мет надежды на лучшую еврейскую будущность. Правда, легкомысленный, оптимизм опасен, но все-таки теперь более, чем когда-либо мы нуждаемся в непоколебимой еврейской вере, которая не закрывает глаз на опасности, окружающие нас, но которая зовет нас к величайшим усилиям и великим жертвам для обеспечения существования нашего народа.

Д. Шуб. ЕВРЕИ В РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Известный американский журналист и писатель, Вильям Генри Чемберлин, проживший в Советской России 12 лет и прославившийся затем своими серьезными статьями и прекрасными книгами о России, несколько лет тому назад как-то рассказал, что после появления его книги «Железный Век России» («Russia’s Iron Age»), он стал получать с разных концов Америки запросы о роли евреев в Русской Революции.

Один из этих корреспондентов писал Чемберлину: «Я хотел бы знать, что делают евреи в России? Они, конечно, правят страной, но пытаются ли они вывезти в другие страны то, что они накопили для себя, и как они, будучи сами религиозным народом, относятся к антирелигиозной политике советского правительства?» Это только один из тех многочисленных запросов, которые Чемберлин» получил от американцев. Из этих запросов, также из бесед, которые Чемберлин имел с людьми разных слоев населения и в разных частях Америки, Чемберлин вынес такое впечатление: очень многие американцы убеждены в том, что русская революция была совершена, главным образом, евреями и что евреи, с первого дня революции и до сих пор, играют доминирующую роль как в большевистской партии, так и в советском правительстве.

Легенда о том, что евреи подготовили и совершили революцию в России, пущена русскими черносотенцами и впоследствии, главным образом, русскими же антисемитами была распространена в других странах. С приходом Гитлера к власти в Германии эта выдумка неустанно повторяется в газетах, журналах и книгах на всех языках, которые немецкое министерство пропаганды в миллионах экземплярах распространяет по всему миру. Гитлер и Геббельс в своих речах и статьях постоянно говорят об «иудейском большевизме». Отождествляя постоянно евреев с большевиками, нацистские вожди тем самым вызывают у не евреев представление, что еврей и большевик — синонимы. «Большевистская опасность», таким образом, в их глазах превращается в «еврейскую опасность».

В том, что русские антисемиты и нацистские вожди Германии создали и пустили по свету легенду о еврейском происхождении русской революции, и о доминирующей роли, которую евреи, будто бы, играли и играют в большевистской партии и в советском правительстве, нет ничего удивительного. Странно лишь то, что этой легенде поверили многие западноевропейские и американские евреи. Даже среди образованных западноевропейских и американских евреев широко распространено совершенно ложное представление о той роли, какую евреи играли как в русском революционном движении и в подготовке революции, так и в самой революции. Эта роль сильно преувеличена не только антисемитами, но и евреями, недостаточно знакомыми с историей русского революционного движения. В действительности, не только еврейские массы, но даже и отдельные евреи не играли руководящей роли ни в русском революционном движении, ни в свержении царского режима.

Как правильно отметил покойный историк русского революционного движения, В. Л. Бурцев, евреи в первые пятьдесят лет освободительного движения в России не принимали в нем никакого участия. Среди участников восстания 1825 года не было ни одного еврея. Вождями движения, получившего впоследствии название «декабристского», были исключительно офицеры, в большинстве своем выходцы из верхних слоев русского дворянства. К делу декабристов, правда, привлечен был и некий Григорий Перец, внук галицийского раввина, которого отец крестил еще в юности, но он никакой роли не играл ни в самом восстании, ни в кружках, из которых вышли впоследствии руководители восстания.

В радикальных московских и петербургских кружках тридцатых и сороковых годов 19-го столетия, оказавших сильное влияние на развитие революционной мысли в России, не было ни одного еврея. Руководителями этих кружков были: А. И. Герцен, В. Г. Белинский, профессор Н. Грановский, Н. В. Станкевич и другие русские дворяне.

Среди «петрашевцев», по делу которых был в 1849 году среди других присужден к смертной казни (а затем помилован с заменой смертной казни каторжными работами) и Достоевский, не было ни одного еврея, как не было ни одного еврея и среди судившихся по т. н. «каракозовскому делу» в 1866 году (о первом покушении на Александра И).

В первой революционной организации «Земля и Воля», основанной в 1862 году в Петербурге и имевшей отделы в других городах, в которые входили Л. Ф. Пантелеев, Н. Серно-Соловьевич, А. Слепцов и другие и с которой были связаны Н. Г. Чернышевский, П. Л. Лавров и А. Н. Плещеев, мы встречаем Николая Утина, еврея по происхождению, однако, кроме своего происхождения, он ничего общего не имел с еврейством, да и прославился он как революционер, главным образом, впоследствии, за границей, когда подружился с Карлом Марксом и помогал ему в борьбе против Михаила Бакунина в Интернационале. Вскоре, однако, Утин раскаялся в своих революционных грехах, подал царю прошение о помиловании и вернулся на родину, где закончил свои дни богатым купцом.

В революционных кружках, которые были основаны в начале 70-х годов молодым революционером Сергеем Нечаевым, опять-таки не было ни одного еврея. Властителями дум русской революционной интеллигенции в 60-х и 70-х годах были — Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, а позднее П. Лавров, Михаил Бакунин и другие великороссы — дворяне и разночинцы. Лишь в 70-х годах отдельные евреи из учащейся молодежи начали примыкать к революционному движению, но число их сначала было незначительно. Из них лишь один Марк Натансон, будучи студентом Военно-Медицинской Академии в Петербурге в 1869 году, вместе с Н. В. Чайковским, основал знаменитый кружок, получивший название «кружок чайковцев», и в продолжение двух лет играл в нем выдающуюся роль. Благодаря исключительной энергии и организаторским способностям Натансона, руководителям кружка удалось создать значительные организации не только в Петербурге, но и в Москве и в ряде других городов. Но Натансон уже в 1872 году был арестован, сослан и на долгие годы выбыл из строя. Из кружка «чайковцев» вышел впоследствии ряд выдающихся революционеров — П. А. Кропоткин, Софья Перовская, Дмитрий Клеменц, Сергей Кравчинский-Степняк, сестры Корниловы, С. Синегуб, Леонид Шишко и др. Между прочим, к кружку «чайковцев» принадлежала и Анна Эпштейн, родом из Вильны — первая, еврейка, поступившая на Высшие Курсы в Петербурге. Она же была потом первой пропагандисткой революционных идей в Вильне и способствовала возникновению там в 1874 году первого революционного кружка, во главе которого были Арон Либерман и Арон Зунделевич. От этого виленского кружка и от первого «Еврейского Социалистического Ферейна», основанного в 1876 году тем же Либерманом в Лондоне, и ведет свою родословную всемирное еврейское социалистическое рабочее движение.

В кружках, примыкавших к Обществу «Земля и Воля», которое было основано в 1876 году, было несколько десятков евреев, и некоторые из них играли значительную роль, особенно в южно-русских кружках. Но духовными учителями «землевольцев» были Бакунин, Лавров, Петр Ткачев и отчасти Н. К. Михайловский, а возглавляли организацию тоже неевреи. Среди участников знаменитого «Процесса Пятидесяти» революционеров в 1876 году (Ольга Любатович, Софья Бардина, Петр Алексеев и др.) были две еврейки — Геся Гельфман и Бетя Каминская. В более знаменитом «Процессе 193-х» 1877—79 г.г., где на скамье подсудимых оказались почти все выдающиеся деятели революционного движения того времени, среди обвиняемых было лишь восемь евреев (Соломон Аронзон, М. Кац, И. Павловский, Моисей Рабинович, Лейзер Тетельман, Соломон Чудновский, М. Эдельштейн и Э. Пумпянская). Из них только Чудновский играл видную роль в одесском революционном кружке, остальные ничем себя не проявили — ни в революционных организациях, ни на суде.

II.

С ростом революционного движения усилился и приток в его ряды евреев, главным образом учащейся молодежи. Героическая борьба «Народной Воли» не могла не вызвать глубокой симпатии в сердцах идеалистически настроенной интеллигентской молодежи преследуемого царским, правительством еврейского народа. В «народовольческих» кружках, особенно в провинциальных городах, было немало евреев. Отдельные евреи играли видную роль и в центральных «народовольческих» организациях. Первый активный еврей-террорист, Соломон Витенберг, сын еврейского ремесленника из Николаева, был казнен в 1879 году. Еще до Витенберга погиб на виселице еврей Арон Гобет, виленский уроженец, участник организации «Земля и Воля». Но в общем роль евреев в террористическом движении была довольно незначительна. Евреи дали «Народной Воле» выдающихся организаторов, техников и пропагандистов, но среди руководителей «Народной Воли» не было почти ни одного еврея. Имен М. Натансона, О. Аптекмана, А. Зунделевича, Вл. Иохельсона, Геси Гельфман, П. Б. Аксельрода, Л. Г. Дейча, Григория Гольденберга, Г. Фриденсона, Савелия и Григория Златопольских, Лазаря Цукермана, Фани Морейнис и Айзика Арончика, конечно, нельзя вычеркнуть из истории «Земли и Воли» и «Народной Воли». Но политику партии определяли не они. Вождями «Земли и Воли», а потом «Народной Воли» были великороссы — Клеменц, Плеханов, Каблиц, Морозов, Александр Михайлов, Александр Квятковский, Валерьян Осинский, Лев Тихомиров и Андрей Желябов. Организаторами всех покушений на Александра II были опять-таки великороссы: Александр Михайлов, Андрей Желябов, Мих. Фроленко, Софья Перовская, Вера Фигнер, Николай Суханов, Михаил Трачевский, Николай Колодкевич, Александр Баранников, Юрий Богданович и Анна Якимова. Среди 28 человек бывших основоположников «Народной Воли» и членов ее Исполнительного Комитета, находятся до 1-го марта, т. е. до убийства Александра II, только два еврея — Арон Зунделевич и Савелий Златопольский. Владимир Иохельсон и Геся Гельфман были только «агентами» Исполнительного Комитета. Среди редакторов и постоянных сотрудников журнала «Народная Воля», до окончательного разгрома партии, не было ни одного еврея. Редакторами и ответственными сотрудниками всех народовольческих органов до августа 1881 года были: Лев Тихомиров, А. И. Иванчин-Писарев, Н. К. Михайловский, Н. Морозов, Анна Корба, Н. И. Кибальчич и М. Ф. Ланганс. К осени 1881 года из двадцати восьми членов И. К. на свободе остались восемь человек. Остальные, среди которых были все вожди и влиятельные члены, либо уже были казнены, либо осуждены на каторгу, или сидели в Петропавловской крепости в ожидании суда. Среди находившихся в то время на свободе был и Савелий Златопольский, но он, по словам всех бывших деятелей «Народной Воли», «не был импонирующим и влиятельным человеком». После 1-го марта в Исполнительный Комитет были приняты шесть новых членов — все неевреи, и в редакцию «Народной Воли» вошли В. С. Лебедев и Г. Г. Романенко.

В 1881—1882 годах, в связи с еврейскими погромами, прокатившимися по всему югу России после убийства Александра И, и с отношением к ним официальных органов «Народной Воли», произошел резкий перелом в настроении еврейской радикальной молодежи, сочувствовавшей революционному движению. Как известно, от имени Исполнительного Комитета «Народной Воли» осенью 1881 года была выпущена антисемитская прокламация. Автором этой прокламации, как это теперь точно установлено, был Романенко, впоследствии редактировавший, газету Крушевана «Бессарабец». Перу Романенко также принадлежит статья «Внутреннее Обозрение» в шестом номере «Народной Воли», в которой он откровенно оправдывал антиеврейские погромы. «Все внимание обороняющегося народа, — писал он, — сосредоточено теперь на купцах, шинкарях, ростовщиках, словом на евреях, этой местной «буржуазии», поспешно и страстно, как нигде, обирающей рабочий люд».

Эта статья, как указано выше, появилась в октябре 1881 года, когда все основатели и почти все выдающиеся деятели «Народной Воли» либо уже погибли, либо томились в каторжных казематах или же, как Вера Фигнер, Анна Корба и некоторые другие скрывались в подполье, вдали от столиц. Авторство антисемитской прокламации долгое время почему то приписывалось Златопольскому. Уже после революции 1917 года Анна Корба в своих воспоминаниях об этом печальном эпизоде рассказала следующее.

В январе 1882 года она была вместе с Савелием Златопольским в Петербурге и встречалась с ним каждый день. Златопольский много беседовал с ней об этой прокламации и всегда говорил о ней с глубоким возмущением и болью в сердце. Эта прокламация, повторял он, легла черным пятном на Исполнитель-

ный Комитет и он никогда не простит ему этого. Когда прокламация была выпущена, Златопольский находился в Петербурге и всецело был поглощен своей работой, но, узнав о том, что в Москве появилась такая прокламация, тотчас же помчался туда, и там немедленно было решено эту прокламацию уничтожить. Через некоторое время Корба, которая жила тогда в Тифлисе, получила от Тихомирова шифрованное письмо, в котором он ей писал: «Вы знаете, что мы приняли И. К. Романенко, и он уже успел натворить нам много вреда и неприятностей. Он настаивал на том, чтобы Комитет выпустил прокламацию по поводу антиеврейских беспорядков и выклянчил у нас согласие на это. Если Вы хотите знать мое личное мнение об этой прокламации, то я скажу Вам, что я сильно против нее. Но дело уже сделано».

«Каким образом Романенко получил полномочие, — пишет Корба, — в письме не сказано было. Позднее мне рассказали, как это случилось, но я теперь не помню подробностей. Поэтому я не берусь рассказывать. В конце 1881 года Романенко был арестован».

Через два года, однако, в «Приложении» к «Листку Народной Воли», вышедшем в июле 1883 года, когда ни одного из 28 основателей «Народной Воли» и членов первого. Исполнительного Комитета уже не было на свободе в России, появилась новая статья «По поводу еврейских беспорядков», в которой погромы истолковывались, как начало всенародного движения, «но не против евреев, как евреев, а против «жидив», т. е. народных эксплуататоров. «Народ, — читаем мы в этой статье, — отлично понимает, что и начальство поддерживает их вовсе не как евреев, не как угнетенный народ и тем более не как интеллектуальную силу, которую оно жестоко преследует, а только как жидов, т. е. людей, помогающих держать народ в кабале, и как людей, делящихся с ним, дающих ему взятки и т. п. Рабочая фракция «Народной Воли», выпустив по поводу екатеринославского погрома в 1883 году прокламацию, разумела в ней, конечно, не евреев, а именно жидов. Против первых она, как и весь русский народ, ничего не имеет, против вторых— имеет много со своей рабочей точки зрения». К концу статьи автор счел нужным напомнить, что и Великая Французская Революция началась с избиения евреев и сослался на Карла Маркса, «который когда то прекрасно объяснил, что евреи воспроизводят, как зеркало (и даже не в обыкновенном, а удлиненном виде), все пороки окружающей среды, все язвы общественного строя, так что, когда начинаются антиеврейские движения, то можно быть уверенным, что в них таится протест против всего порядка и начинается движение гораздо более глубокое».

Кто был автором этой статьи, до сих пор не установлено. Некоторые полагают, что В. С. Лебедев, но не исключена возможность, что к ней приложил руку Сергей Дегаев, стоявший в то время во главе народовольческих организаций в России и бывший одновременно агентом-провокатором главы петербургской Охраны, подполковника Судейкина. По словам Якова Стефановича, бывшего в 1881 году после 1-го марта членом Исполнительного Комитета, горячим сторонником той точки зрения, что еврейские погромы являются «чисто народным движением» и «что относиться не только отрицательно, но даже индифферентно к чисто народному движению мы не вправе», был и Лев Тихомиров. А Г. В. Плеханов подтверждает, что даже осенью 1882 года Тихомиров за границей продолжал отстаивать ту же точку зрения против нападок самого Плеханова, Веры Засулич, Н. Жуковского и Эльсница.

Десятый номер «Народной Воли», вышедший в сентябре 1884 года, после ликвидации дегаевского дела, был весь проредактирован Г. А. Лопатиным. В редакционной статье, написанной им же, он резко отмежевался от взглядов на еврейские погромы, которые развивали Романенко и компания. «Революционер, — писал Лопатин, — должен принимать участие лишь в таком протесте, который по своему сознанию и совести он может РЕКОМЕНДОВАТЬ, как нечто целесообразное, действительно выводящее народ на путь возрождения. Только такой протест есть протест революционный и только в нем революционер обязан принимать участие, как член партии... Точно такое же положение должен занять революционер в тех случаях, где народ, пытаясь обобщить свой протест, приходит к ошибочной формуле, как это происходит, например, в антиеврейских беспорядках. У нас в этих случаях нередко замечается полное помутнение собственного рассуждения. Говорят, что антиеврейское движение вызывается экономическими причинами, что оно имеет серьезную подкладку. Но разве в этом дело? На свете все имеет серьезную подкладку, но не все целесообразно. Вопрос в том, правильный ли путь народ выбирает для улучшения своего положения».

На основании всего имеющегося материала по истории «Народной Воли» я позволю себе категорически утверждать, что никто из основателей, общепризнанных вождей и выдающихся деятелей «Народной Воли» ее героического периода, за исключением одного, быть может, Тихомирова, впоследствии ставшим ярым монархистом и редактором реакционных «Московских Ведомостей», не был причастен к тому зигзагу, который сделала народовольческая журналистика в 1881—1883 годах в вопросе об отношении к еврейским погромам тех лет. Знаменитый русский критик, социолог и публицист, Н. К. Михайловский, бывший одним из идейных вдохновителей «Народной Воли», считал тогда же антиеврейское движение реакционным движением, на котором не могли быть основаны никакие попытки социального возрождения страны. «Сознание и воля, — писал Михайловский в 1882 году, — являются высшими пунктами человеческого существования, поднимающими его над своей природой... Прочно только то, что на них построено. Стадное же чувство ничего не гарантирует». А отношение к еврейскому вопросу «Отечественных Записок», журнала, во главе которого тогда стоял Михайловский, выразил его идейный соратник и товарищ по редакции, знаменитый сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин, который в статье «Июльские веяния», появившейся в августовском номере «Отечественных Записок» 1882 года, писал:

«Когда я думаю о предании, поразившем отчуждением еврейское племя, о легенде, преследующей еврея из века в век на всяком месте — право, мне кажется, что я с ума схожу. История никогда не начертала на своих страницах вопроса более тягостного, более чуждого человечности, более мучительного, чем вопрос еврейский. История человечества вообще есть бесконечный мартиролог, но в то же время она есть и перспектива бесконечного просветления. В сфере мартиролога еврейское племя занимает первое место, в сфере же просветления оно оставлено в стороне, как будто лучезарные перспективы истории совсем до него не относятся. Нет более надрывающей сердце повести, чем повесть этого бесконечного истязания и издевательства человека над человеком. Нельзя представить себе мучительства более безумного, более бесчеловечного. Кажется, что за противоеврейской легендой зияет бездонная пропасть, наполненная кипящей смолой, и в этой пропасти безнадежно агонизирует целая масса людей, у которых отнято все, даже право на смерть. Вряд ли возможно даже вообразить себя в состоянии этой не умирающей агонии, а еврей родится В НЕЙ И ДЛЯ НЕЕ.

«Те, которые хотят знать, сколько симпатичного таит в себе замученное еврейство и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием, пусть обратятся к прекрасному рассказу госпожи Ожешко «Могучий Самсон», каждое слово которого дышит мучительной правдой. Наверное это чтение пробудит в них добрые, здоровые мысли и заставит их задуматься в лучшем человеческом значении этого слова. Знать, вот что нужно прежде всего, а знание несомненно приведет за собой и чувство человечности. В этом чувстве, как в гармонически целом, сливаются те качества, благодаря которым отношения между людьми являются прочными и доброкачественными. А именно, справедливость, сознание братства и любовь».

Нельзя, однако, отрицать, что большинство русских революционеров начала 80-х годов избегали открыто и резко отмежевываться от точки зрения по еврейскому вопросу, выраженной в шестом номере «Народной Воли». Даже такой несомненный друг еврейского народа, как П. Л. Лавров, в письме к П. Б. Аксельроду от 14 апреля 1882 года писал: «Я должен Вам сознаться, что признаю еврейский вопрос крайне сложным, а практически для партии, имеющей в виду сблизиться с народом и поднять его против правительства, и в высшей степени трудным. Теоретически его разрешить на бумаге очень легко, но в виду наличной народной страсти и необходимости иметь народ, где возможно, НА СВОЕЙ СТОРОНЕ, это совсем другое дело».

С мыслями, высказанными П. Л. Лавровым, были вполне согласны и некоторые евреи-революционеры. Так например, Л. Г. Дейч по поводу этого письма писал тому же П. Б. Аксельроду: «Еврейский вопрос теперь, действительно, на практике почти неразрешим для революционера. Ну что им, например, теперь делать в Балте, где бьют, евреев? Заступиться за них, это значит, как говорит Реклю, «вызвать ненависть против революционеров, которые не только убили царя, но и жидов поддерживают». И приходится им быть между двумя противоречиями. Это просто безвыходное противоречие, как для евреев, так и для революционеров, на практике и в действии. Конечно, обязательно последним добиваться для первых уравнения их прав, дозволения им селиться повсюду, но это, так сказать, деятельность в высших сферах, а среди народа вести примирительную агитацию очень, очень трудно теперь партии. Не думай, чтоб меня это не огорчало, не смущало, но все же я остаюсь всегда членом РУССКОЙ революционной партии и ни на один день не стану удаляться от нее, ибо это противоречие, как и некоторые другие, созданы конечно не ею, партией».

Не все, однако, евреи-революционеры рассуждали, как Дейч. Погромы и отношение к погромам русских кругов вызвали в кругах еврейской радикальной и революционно-настроенной интеллигентской молодежи сильное обострение национального чувства. Возникло движение переселения евреев в Палестину или в Америку. П. Б. Аксельрод в своей неопубликованной статье «О задачах еврейско-социалистической интеллигенции», написанной им в 1882 году, писал: «Погромы, а еще в большей степени проявившееся затем «общественное мнение» русских образованных классов явились для евреев-социалистов в России как бы откровением, смысл которого они решились откровенно формулировать перед собой и другими только постепенно, после тяжелой внутренней борьбы. Сжившись с мыслью, что евреев, как особой нации, в действительности нет, что, составляя ныне часть русских подданных, а впоследствии русских граждан, евреи считаются, смотря по своим сословным и культурным подразделениям, неразрывной частью соответствующих элементов «коренного» населения, еврейская социалистическая интеллигенция вдруг увидела, что громадное большинство «русского общества» и народа считает евреев именно особой нацией, все элементы которой — длиннополый ли еврей-пролетарий, мелкий буржуа, ростовщик, обрусевший адвокат и готовящийся к каторге или ссылке социалист — все безразлично «жиды», безусловно вредные для России, которая должна избавиться от них во что бы то ни стало и какими бы то ни было средствами».

Но если часть еврейской радикальной и революционно-настроенной интеллигенции после погромов разочаровалась в социализме и отошла от революционного движения, то другую часть еврейской интеллигентной молодежи именно погромы, новые ограничительные законы против евреев, введенные правительством Александра III, и свирепый поход, предпринятый им против всех свободомыслящих и мало-мальски либеральных элементов страны, толкнули в ряды революционеров, и многие из них принимали деятельное участие во всех попытках восстановления разгромленной «Народной Воли». (Абрам Бах, Раиса Кранцфельд, Борис Оржих, Л. М. Залкинд, Софья Гинзбург, Михаил Гоц, М. Фундаминский, Осип Минор, Генриэтта Добрускина, Исаак Дембо, Моисей Кроль, Л. Штернберг, В. Богораз-Тан, П. Богораз и др. (Штернберг и Богораз, между прочим, редактировали последний, 11—12 номер «Народной Воли» в октябре 1885 года. Но, как известно, партия «Народная Воля» была окончательно ликвидирована с арестом Г. А. Лопатина в октябре 1884 года).

Большинство жертв знаменитой «Якутской бойни» 1889 года были политические ссыльные-евреи, бывшие участники народовольческих кружков (Л. М. Коган-Бернштейн, Соломон Пик, Григорий Шур, Яков Ноткин, Софья Гуревич, Альберт Гаусман). Значительное число евреев среди политических ссыльных в Якутской области в конце 80-х и начале 90-х годов объяснялось тем, что по распоряжению Департамента Полиции в 1886 году евреев-революционеров приказано было ссылать в отдаленнейшие и самые гиблые места Сибири.

III.

В общем евреи и в конце 80-х годов составляли незначительное меньшинство среди участников народовольческого движения. Только в 90-х годах, с возникновением социал-демократического движения в России, широкие слои учащейся еврейской молодежи и еврейской рабочей массы начали примыкать к революционному движению. Но и среди теоретиков русского марксизма почти не было евреев. Первым последователем Маркса в России был нееврей, профессор Николай Иванович Зибер, автор книг «Давид Рикардо и Карл Маркс», «Очерки первобытной экономической культуры» и других работ, вышедших еще в 70-х и начале 80-х годов. Основоположником же русского марксизма был Г. В. Плеханов, выпустивший в начале 80-х годов целый ряд книг и брошюр («Социализм и политическая борьба», «Наши разногласия» и др.), сыгравших огромную роль в развитии русской социалистической и революционной мысли. В кругах русской интеллигенции учение Карла Маркса было популяризировано не евреями — Г. В. Плехановым, В. И. Засулич, М. И. Туган-Барановским, П. Б. Струве, В. И. Лениным, С. Н. Булгаковым, А. Н. Потресовым и др. Еврей П. Б. Аксельрод, бывший вместе с Плехановым, Засулич и Дейчем основателем первой социал-демократической организации «Группы Освобождения Труда» и много писавший по вопросам социалистической политики и тактики, не был теоретиком в настоящем смысле этого слова. Но в числе первых пионеров социал-демократического движения в России было много евреев. Назовем имена хотя бы наиболее выдающихся из них: Д. Кольцов-Гинзбург, Эмиль Абрамович, Ю. Мартов-Цедербаум, Аркадий Кремер, Ф. Дан-Гурвич, М. Ляховский, Борис Эйдельман, Ю. М. Стеклов-Нахамкес, Д. Рязанов-Гольдендах, Моисей Винокур, Люба Аксельрод-Ортодокс, Ф. Годлевский, Александра Соколовская, Евгения Гурвич, Дора Шхиз, Д. Розенблюм, Ц. Копельзон, Л. ИогихесТышко, Люба Айзенштадт-Левинсон, И. Айзенштадт-Юдин, Поля Гордон, С. Гожанский-Лону, Н. Вигдорчик. Все они были в числе пионеров социал-демократического движения в России еще до основания Бунда, как самостоятельной еврейской социал-демократической организации. Первые чисто еврейские рабочие кружки появились в Минске еще в 1883 году. Основателем их был Хаим Хургин, впоследствии выдающийся сионист. Несколькими годами позже пропаганду среди еврейских рабочих начал вести студент Эмиль Абрамович. Он был одним из первых марксистов в России и первый еврейский марксист, который вел пропаганду среди еврейских рабочих. К концу 80-х годов движение в Минске ослабело в результате арестов и преследований. Но в 1892 году оно вновь ожило. В Вильне революционные кружки еврейской интеллигенции существовали еще в середине 70-х годов. Через Вильну шли обыкновенно все транспорты революционной литературы из заграницы в Петербург и Москву В Вильне поэтому всегда можно было получить нелегальный журнал или брошюру гораздо легче, чем в любом другом городе. Вследствие этого виленская интеллигенция была сравнительно хорошо знакома с социалистической и революционной литературой. Вильна всегда имела значительную еврейскую интеллигенцию, и эта интеллигенция была гораздо более связана с еврейской массой, чем ассимилированная еврейская интеллигенция Польши или юга России. Поэтому Вильна впоследствии и сыграла центральную роль при возникновении чисто еврейского рабочего движения. В начале 90-х годов революционной пропагандой среди еврейских рабочих в Вильне руководила центральная группа, во главе которой стояли: И. Айзенштадт-Юдин, Александр Кремер, П. Средницкая, Люба Айзенштадт-Левинсон, Джон Миль, С. Гожанский, Вл. Кассовский, Ц. Копельзон и др. Они были известны под именем «Группа Еврейских Социал-Демократов». Эта группа впоследствии распространила свою деятельность в целом ряде других городов Польши, Литвы и России и в 1897 году положила основание Бунду, который сыграл большую роль не только в истории русского еврейства, но и в истории общерусского социал-демократического движения и немало способствовал революционизированию нееврейских масс в «черте оседлости». Но уже к концу 90-х годов в русло социал-демократического движения в России были втянуты широкие рабочие массы обеих столиц и других промышленных центров России, где евреев было очень мало. Основные кадры социал-демократической интеллигенции и рабочих во всех городах вне «черты оседлости» состояли из не евреев. Главными теоретиками социал-демократического движения в начале 20-го столетия были неевреи, но среди практиков движения по прежнему было значительное число евреев.

В партии Социалистов-Революционеров, основанной в начале 20-го столетия, евреи только в первые годы ее существования играли выдающуюся роль. Евреи Михаил Гоц и Григорий Гершуни были в числе основателей партии. В числе пионеров и активных деятелей партии с.-р. были и другие евреи, как С. Ан-ский-Раппопорт, X. Житловский, Осип Минор, И. Рубанович и Марк Натансон. Боевую Организацию партии с.-р. после ареста Гершуни возглавлял в течение целого ряда лет печальной памяти еврей Евно Азев. В Боевой Организации были и другие евреи: Абрам Гоц, Дора Бриллиант, Л. Зильберберг и др. Среди рядовых членов партии с.-р. также было немало евреев, но они всегда составляли в ней незначительное меньшинство. Главными теоретиками и сотрудниками почти всех эсеровских изданий уже до революции 1905 года были неевреи. Михаил Гоц, кажется, был единственным исключением. Да и огромное большинство всех участников террористических актов, организованных Боевой Организацией партии с.-p., были неевреи. Партия с.-р. всегда была наиболее почвенная, наиболее РУССКАЯ из всех русских политических партий. Не случайно она при первом же дуновении ветра свободы в России стала самой могущественной партией в стране. Евреи были в партии с.-р. и еще больше евреев было в социал-демократической партии, но застрельщиками революции 1905 года были петербургские и московские рабочие, среди которых почти не было евреев. Николая II заставили объявить конституцию не виленские или минские еврейские ремесленники, а петербургский и московский пролетариат и железнодорожники всей России, которые своей всеобщей забастовкой парализовали всю страну и вынудили царя пойти на уступки народу. Среди железнодорожных рабочих и служащих, как известно, при царском режиме не было ни одного еврея.

Во всех четырех Государственных Думах, которые сыграли такую огромную роль в расшатывании устоев царского абсолютизма и в подготовке умов широких народных масс для революции, евреи играли очень скромную роль. Лишь в первой и второй Думах было несколько евреев (М. М. Винавер, М. Герценштейн, Острогорский, Иоллос, И. и В. Гессены), которые пользовались большим влиянием в Конституционно-Демократической (кадетской) партии. Л. М. Брамсон был единственным евреем в «Трудовой Группе» первой Государственной, Думы, насчитывавшей больше ста членов. Среди полутора десятков депутатов социал-демократической фракции первой Думы не было ни одного еврея. Большинство русских социалистических партий, как известно, бойкотировали выборы в первую Думу. В выборах же во вторую Думу участвовали все социалистические партии и они послали в Думу около двухсот депутатов с.-д. и с.-р. Среди них был только один еврей — доктор В. Мандельберг, но и он был избран депутатом от Иркутска, где евреев тогда было очень мало. Среди 18-ти социал-демократических депутатов третьей Думы, как и среди 14-ти соц.-дем. депутатов четвертой Думы не было ни единого еврея. (Партия с.-p. выборы в последние две Думы бойкотировала.)

IV.

Революция 1917 года была произведена русским народом. Польша и Литва, где проживало большинство еврейского населения России, еще задолго до революции были оккупированы германской армией. Среди петроградских рабочих и солдат, поднявших восстание против царя, было очень мало евреев, а среди членов Временного Комитета Государственной Думы и руководителей армии и флота, способствовавших превращению бунта петроградских и московских рабочих и части солдат и матросов в национальную революцию, не было ни одного еврея.

Евреи, несомненно, внесли свою лепту в освободительное движение России. Как народ по преимуществу городской, почти поголовно грамотный и наиболее бесправный, евреи естественно выдвинули из своих рядов значительно больший процент активных борцов против старого режима, чем остальные народы России, но они далеко не играли той роли в подготовке русской революции, которую им приписывают русские антисемиты и некоторые плохо осведомленные иностранцы.

Значительно преувеличена также роль евреев и в большевистской революции. Отцом большевизма был великоросс Владимир Ульянов-Ленин, и хотя сам Ленин себя считал чуть ли не самым правоверным учеником Карла Маркса, большинство русских теоретиков марксизма, с Г. В. Плехановым во главе, еще за многие годы до революции 1917 года указывали, что ленинский большевизм является смесью чисто-русского анархизма с французским якобинством, покрытой марксистским лаком. Да и сам Карл Маркс, хотя и был внуком раввина, был очень далек от еврейства, и марксизм имеет гораздо меньше общего с юдаизмом, чем с христианством. Редакторами и виднейшими сотрудниками всех большевистских изданий за весь период со дня основания большевистской фракции в 1903 году и до 1908 года были: сам Ленин, А. А. Богданов-Малиновский, А. В. Луначарский, В. Базаров-Руднев, И. Скворцов-Степанов, П. Орловский-Воровский, М. Ольминский-Галерка-Александров, Г. Алексинский, проф. М.

Покровский, проф. Н. Рожков, В. Десницкий-Строев, Вл. Бонч-Бруевич, Ст. Вольский-Соколов, П. Румянцев — все неевреи.

Среди первых большевистских «практиков» были и евреи: М. Валах-Литвинов, И. Гольденберг-Мешковский, Р. Залкинд-Землячка, М. Мандельштам-Лядов, Драбкин-Гусев, Иосиф Дубровинский, Шанцер-Марат. Но ни один из них не вошел в первый Ц. К., избранный в мае 1905 г. на учредительном съезде большевистской партии (т. наз. III-ьем съезде РСДРП). Членами Ц. К. были В. Ленин, А. А. Богданов, С. Постоловский, Л. Б. Красин и Алексей Рыков. А главными руководителями большевистской партии в России были Богданов, Красин, Рыков, В. Носков-Глебов и В. П. Ногин. Лишь впоследствии, в 1909—1910 годах, когда большинство вышеупомянутых литераторов и руководителей партийной работы в России порвали с Лениным, в большевистской партии выдвинулись на первые ряды евреи: Зиновьев-Радомысльский, полуеврей Ю. Каменев (Л. Б. Розенфельд), В. Таратута (Виктор) и некоторые другие евреи, до этого сидевшие в задних рядах партии.

Число евреев в большевистской партии всегда было незначительным. Огромное большинство социалистически настроенных еврейских рабочих и интеллигентов находились под влиянием меньшевиков и Бунда, который с начала 1906 года идейно был связан с меньшевизмом. До октябрьской революции Ленин среди евреев, как и среди грузин, имел очень мало сторонников. Из 24 членов Ц. К. большевистской партии, избранных на съезде в августе 1917 года и потом подготовивших октябрьский переворот, было 7 евреев (Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Урицкий, Иоффе и Сокольников). Эти семь евреев, как и неевреи Сталин, Дзержинский, Подвойский, Антонов-Овсеенко, Крыленко, Бухарин, Раскольников, Дыбенко, Смилга, Смидович, Рыков, Пятаков, Луначарский, Томский, Коллонтай, Преображенский, Стучка, Крестинский, Калинин. Меньжинский, Красин и Раковский, действительно, играли выдающуюся роль в большевистской революции. Но ни один из них никогда не был связан с еврейскими массами и никогда не примыкал к какой-либо еврейской организации. Они всегда были ярыми противниками еврейского национального и культурного движения, и каждый из них постоянно подчеркивал, что он не еврей, а «интернационалист». Точно так же Ярославский, Литвинов, Радек, Рязанов, Стеклов, Ягода и некоторые другие евреи, игравшие видную роль в большевистской партии или в советском правительстве в первые годы большевистской революции или позже, всегда считали себя русскими или же «интернационалистами» и с еврейским народом не имели ничего общего, кроме своего происхождения.

Еврейский народ в массе своей глубоко сочувствовал освободительному движению в России, но на выборах во все четыре Думы отдавал свои голоса кандидатам конституционно-демократической партии. Даже революционно-социалистические элементы русского еврейства отдавали предпочтение меньшевизму перед большевизмом. Лишь летом 1917 года большевикам, благодаря их энергичной пропаганде за немедленный мир с Германией, удалось завоевать значительное число сторонников и среди евреев, как и среди остальных национальностей России. Однако, процент евреев коммунистической партии в 1917—1918 годах был крайне незначителен. Число евреев, игравших видную роль в антибольшевистских партиях, был гораздо больше числа еврейских «интернационалистов», активных деятелей большевистской партии.

Лишь после того, как большевики подавили все социалистические и либеральные партии и особенно после того, как на территориях, которые были заняты «белыми», произошли ужаснейшие погромы против евреев, значительные кадры еврейской молодежи потянулись в коммунистическую партию.

Окончательная победа большевиков над всеми их противниками справа и слева и революционные события в Германии, Австрии и Венгрии у многих социалистов, как в России, так и во всем мире, вызвали иллюзию, что вся Европа находится на пороге социальной революции и что большевистская идея всюду торжествует. Вследствие этого и многие еврейские социалисты

России, которые раньше были ярыми противниками большевизма, в 1919—1920 годах перешли к большевикам. Но лишь отдельные лица из этих новых коммунистов занимали потом более или менее видное положение в коммунистической партии, и никто из них не имел влияния на политику советской власти. Даже такие бывш. столпы меньшевизма, как Мартынов-Пикер, А. Ерманский-Коган, Семковский-Бронштейн или бывшие вожди Бунда М. Рафес, Р. Вайнштейн, Эстер Фрумкина и Лону-Гожанский, никакой самостоятельной роли не играли ни в ВКП, ни в советском правительстве. Они все стали либо чиновниками советского аппарата, либо оставались на положении «сведущих людей» Коминтерна, Пролеткульта и Агитпропа. Ни в Ц. К. партии, ни в Центральную Контрольную Комиссию партии, ни в Совет Народных Комиссаров, ни в Исполком Коминтерна ни одного из вышеупомянутых бывших лидеров меньшевиков и Бунда не пустили.

В ВКП процент евреев всегда был незначительным. Среди огромной массы еврейского населения России евреи-коммунисты представляли собой ничтожное меньшинство. Однако в сов. аппарате число служащих-евреев с самого начала октябрьской революции было велико. Причиной этого было то исключительное положение, в которое русское еврейство было поставлено после большевистского переворота. До октябрьской революции целых 42% еврейского населения России занимались торговлей. В сельском хозяйстве было занято всего лишь несколько десятков тысяч евреев, так как евреям было запрещено селиться в деревнях. Все еврейское население России проживало в городах и местечках. Большевистская власть своими экспроприациями и национализациями лишила всех средств к существованию не только еврейских (как и нееврейских) промышленников и торговцев, но также большинство самостоятельных еврейских ремесленников и лиц свободных профессий. Чтобы не умереть с голоду, они вынуждены были пойти на службу к правительству, часто не брезгуя никакой работой. Советское правительство, со своей стороны, охотно принимало на службу евреев, потому что после большевистского переворота огромное большинство собственников и управляющих фабриками, торговыми и промышленными предприятиями, как и большинство старых чиновников правительственного аппарата, либо сбежали, либо были устранены советским правительством, как «контрреволюционный элемент». Большая часть русской интеллигенции в первое время после переворота бойкотировала советскую власть. Сами большевики и русский пролетариат, именем которого они правили страной, не имели никакого опыта ни в управлении государством, ни в деле руководства торговлею и промышленностью. Поэтому советское правительство охотно назначало на различные государственные и хозяйственные должности бывших купцов, промышленников, ремесленников и лиц свободных профессий из евреев. Процент грамотных евреев в любом местечке был значительно выше процента грамотных великороссов, украинцев или белорусов. Поэтому было вполне естественно, что в первые годы большевистской революции советское чиновничество в значительной степени состояло из евреев, особенно в городах и местечках бывшей «черты оседлости». Лишь незначительная часть образованного и культурного еврейства в первые годы сочувствовала большевизму, но когда большевики окончательно вышли победителями из гражданской войны, евреи вследствие своего исключительного экономического положения вынуждены были раньше других национальностей примениться к вновь создавшимся условиям. Тот факт, что антибольшевистские армии почти всюду устраивали погромы на евреев, в то время как советское правительство не только не преследовало евреев, но железной рукой подавляло всякое открытое проявление антисемитизма, заставило многих евреев, даже таких, которые никогда не были причастны к революционному движению и никогда не были рабочими, верой и правдой служить советской власти. Еврейские же погромы, устроенные антибольшевистскими армиями на юге России и в Белоруссии, явились главной причиной того, что многие молодые евреи в годы гражданской войны были втянуты в Красную армию и в аппарат Че-ка.

V.

В конце 20-х и начале 30-х годов почти все евреи, игравшие значительную роль в большевистской партии до революции и в первые годы после революции, были устранены. В Политбюро есть еще один еврей — Лазарь Каганович, но он всегда был лишь смиренным слугой Сталина, а в последнее время о нем совсем не слышно. В Совнаркоме, кроме Кагановича, нет ни одного еврея. В Ц. К. партии — один или два еврея. В высшей коллегии бывшего ГПУ, переименованного в НКВД, в настоящее время нет ни одного еврея. В Верховном Совете до войны было лишь 2—3 еврея. В целом ряде советских комиссариатов в настоящее время почти нет евреев. Лишь в комиссариатах торговли, промышленности и продовольствия они до сих пор значительно представлены. Немало евреев есть также в комиссариате народного просвещения и в Наркоминделе.

В общем, евреям в Советском Союзе живется не лучше и не хуже, чем всем остальным народностям России. Большевизм не знает расовой вражды, в Советской России нет ограничительных законов против евреев. Еврей обладает теми же гражданскими правами, как и всякий нееврей, но язык пророков по прежнему запрещен в России, и национальная еврейская культура имеет мало возможностей развиваться в России.

Покойный П. Н. Милюков как то в 1921 году заметил, что евреи — наиболее государственно-мыслящий народ в России. Он мог бы еще прибавить — и наиболее СВОБОДОЛЮБИВЫЙ народ. Евреи всегда чувствовали себя обойденными судьбою и потому всегда жаждали более совершенного мира. Идеи свободы, человечности и социальной справедливости всегда были близки сердцу народа, давшего миру пророков. Евреи глубоко сочувствовали освободительному движению в России, помогали ему и многие из них деятельно участвовали во всех демократических и социалистических партиях России, потому что эти партии боролись за восстановление в России режима равенства, свободы, права, политической и социальной демократии.

Марк Слоним. ПИСАТЕЛИ-ЕВРЕИ В СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

1.

За последние четверть века в России произошло то, что обычно называется «сменой поколений». Сошли со сцены почти все деятели культуры и общественности, игравшие видную роль в прежней, дореволюционной действительности. Их место заняла молодежь, выросшая в тяжких и бурных условиях гражданской войны, нэпа, пятилеток и строительства советского государства. Она произвела во всех областях жизни полное «обновление кадров».

Это исчезновение «отцов» и приход «детей» быть может особенно заметен в литературе. За годы революции появилось множество молодых писателей и создалось не малое количество новых художественных школ и направлений, основанных племенем «младым, незнаемым». Старики или замолчали, или вымерли, или эмигрировали, и в «садах российской словесности» поднялась новая буйная поросль. Она представляет современную Россию и отражает ее развитие, ее заботы и устремления.

Какую роль в этой новой литературе играют евреи? Каково их влияние на пореволюционное искусство и кто именно из молодых писателей-евреев заслуживает внимания критики и читателей? И можно ли их сравнивать с представителями старого поколения?

В конце 19 и начале 20 века евреи занимали очень скромное место в русской художественной литературе. В поэзии это были Надсон и Фруг, в прозе Ан-ский, Айзман, Осип Дымов, Кармен-Коренман, Н. Осипович, Пружанский, Юшкевич, — писатели разного калибра и таланта, но неизменно остававшиеся во вторых и третьих рядах. Более заметную роль сыграли литераторы еврейского происхождения в критике (Венгеров, Волынский, Айхенвальд, Гершензон, Горнфельд, Коган и др.) и публицистике (Жаботинский). Имена некоторых из них связаны с первым периодом революции, но они полностью принадлежат к уже давно пройденному этапу русской культуры.

«Старая гвардия» русско-еврейских писателей очень мало проявила себя в эпоху революции. Шолом Аш и Юшкевич оказались за границей и, следовательно, никакого влияния оказывать уже не могли. Из остальных, насколько мне известно, только Д. Айзман выпустил в 1924 году сборник рассказов под названием «Редактор Солнцев» и повесть «Столяр Анчл и его подруга», где он в полуюмористической форме рассказывал о любовном приключении скромного еврейского ремесленника. В 1926 году ее издали в большом количестве экземпляров, вероятно, в целях борьбы против антисемитизма. Да еще имя Н. Осиповича порою мелькало в советских журналах двадцатых годов. Совсем умолк Коренман, выступавший в начале века под псевдонимом Кармен: в свое время его описания быта одесского пригорода, Молдаванки, в стиле Горького, обратили на себя некоторое внимание.

Но зато, вместо стариков, появилась многочисленная молодежь. Количество писателей-евреев в советской литературе очень велико. Некоторые из них, как Бабель, пользуются широкой и заслуженной популярностью. Другие — менее известны, особенно за пределами России, и их произведения редко доходят до русских читателей за рубежом. Скудость материала, вероятно, и была одной из причин, препятствовавших до сих пор обзору их деятельности; моя попытка, отнюдь не претендующая на исчерпывающую полноту, является, кажется, одной из первых в этой области.

Писателей-евреев в советской литературе можно разделить на несколько категорий. В первую из них входят поэты и прозаики, евреи по происхождению, совершенно слившиеся со своими русскими собратьями, и не внесшие в современное искусство ничего специфически еврейского — ни по духу, ни по теме своего творчества. Критик Львов Рогачевский в интересной книге о русско-еврейской литературе, вышедшей в Москве в 1922 году, называет их «евреями лишь по паспорту».

Некоторые из них, как, например, довольно известный прозаик В. Лидин, скрыли свое настоящее имя под псевдонимом и даже в своих автобиографиях не указывают, что они — евреи. Романы и рассказы хотя бы того же Лидина — и по теме, и по обработке, — примыкают к традиции коренной русской, я сказал бы даже великорусской литературы: в них изображены самобытные русаки, место действия его романов — Москва, Сибирь, Арктика, в них очерчены характерные черты русской народной души и даны лирические картины природы центральной и северной России. В романе «Отступник» неприятной фигуре спекулянта и «нэпмана» приданы несколько карикатурные еврейские черты — и это единственное упоминание об евреях у Лидина: ни тема, ни герои произведений этого добросовестного, несколько холодного реалиста не обнаруживают в нем «инородца».

То же самое можно сказать и о М. Слонимском, романы и рассказы которого («Актриса», «Лавровы» и др.) всецело примыкают к школе так называемого «социалистического реализма», без каких бы то ни было следов не русского влияния, и о писателях, как Л. Никулин, Ефрем Зозуля, Геннадий Гор, Кассиль, Маршак (два последних пользуются широкой популярностью в СССР, как авторы рассказов для детей), Е. Габрилович (автор отличных рассказов о пятилетке «Год 1930») и десятках других, о еврейском происхождении которых узнаешь лишь случайно, по беглым замечаниям литературных справочников. Любопытно, что ряд писателей, посвятивших себя изображению Сибири и сибирских инородцев — из евреев: Фраер-ман («Дикая собака Динго»), Гольдберг, написавший роман из жизни тунгусов («Закон тайги»), в стиле Джека Лондона, и восхваляющий преодоление косной и беспощадной природы волевым усилием человека. К писателям-сибирякам примыкает и Вивиан Итин, многословный и туманный автор пьес и рассказов, одновременно подражающий и Леониду Андрееву, и Маяковскому.

Среди других «евреев по паспорту», следует упомянуть Льва Лунца, талантливого и безвременно скончавшегося участника «Серапионовых братьев», — кружка, сыгравшего огромную роль в истории советской литературы; Веру Инбер, автора милых рассказов и неплохих стихов, достигшей большой силы и выразительности в поэме об осажденном Ленинграде — «Пулковская обсерватория»; Василия Гроссмана, автора романа «Сергей Кольчугин» и одной из самых трогательных и блестящих повестей о русском сопротивлении немецкому нашествию — «Народ бессмертен», напечатанной в 1942 году. Вообще, и В. Инбер, и Гроссман, и Лидин и многие другие писатели-евреи создали ряд патриотических произведений, восхваляющих дух и мужество русского народа. Они — представители современного советского искусства и живут, и волнуются исключительно общерусскими вопросами.

То же явление наблюдается и в поэзии. Один из самых глубоких поэтов Советской России — Пастернак, создавший целую школу и оказавший огромное влияние на молодое поколение. Трудный и замкнутый мир поэзии Пастернака с его необычными способами выражения и перемещениями всех планов не носит на себе никаких следов еврейского происхождения его творца: трудно найти поэта более русского по духу и по стилю. Почти то же самое относится к Осипу Мандельштаму, этому тонкому, классически строгому поэту, занявшему видное место в нашей литературе 20 века. Вряд ли можно сказать, что пафос и торжественность некоторых стихотворений Мандельштама, обладающих, по выражению критиков, «библейской силой», имеет какое либо отношение к еврейству: сближение это чисто внешнее и формальное. Вообще, тут следует быть весьма осторожным: то обстоятельство, например, что Леонид Гроссман, отличный и заслуженный историк литературы, написал два-три стихотворения, навеянных книгой Иова, совершенно не доказывает его «еврейского уклона»: Л. Гроссман гораздо более интересуется французскими символистами, чем Библией, и вопросы о технике творчества Достоевского волнуют его несравненно больше, чем «еврейский вопрос». Как и Пастернак, Мандельштам и многие другие, Гроссман — типичный представитель русского еврея, полностью ассимилированного и вошедшего в русскую культуру Революция, как известно, усилила этот процесс ассимиляции, и, например, поэты комсомольцы, М. Голодный (Эпштейн), талантливый автор «Золушки» Кирсанов, безбожники Исбах, Зунделевич, Спивак и др. — евреи только по имени: самый прозорливый взор не увидит в них ничего, отличающего их от русской среды, в которой они живут и работают. Некоторые из молодых поэтов-евреев выдвинулись даже своими чисто народными стихами, подражаниями русскому фольклору — деревенскому и городскому: таковы В. Лифшиц, Френкель и другие. Когда в Ленинграде и Москве молодежь распевала: «милый уезжает далеко, с милым расставаться нелегко, выпал нынче срок ему, путь ему не прост, ехать на Восток ему, в пограничный пост», или же «не кораллы собирала — это только вид один. Я иголку продевала в ушки алые рябин», — то, конечно, никому в голову не приходило, что у автора этих песен — Елены Рывиной, написавшей стихи «Над моей Невой» — еврейская фамилия.

2.

Вторую категорию составляют авторы, у которых, несмотря на их совершенно очевидное растворение в русской стихии, прорываются иногда еврейские темы и мотивы. Типичным представителем этой группы был Андрей Соболь, покончивший с собою в 1925 году. В его нервном, порывистом творчестве чувствовалось то болезненное метание, та неуравновешенность мечтателя и визионера, которую часто приписывают еврейским чахоточным юношам, бывшим одно время излюбленными героями ряда писателей. Хотя Соболь писал почти исключительно о русской интеллигенции, ее проблемах совести и о лишних людях интеллигентской богемы (роман «Пыль»), у него попадались страницы, и по теме и по трактовке обнаруживавшие его еврейское происхождение.

Этот «дух» порою совершенно неожиданно проявляется у писателей, в течение долгого времени плывших в привычном русле общероссийских литературных течений. Такова, напр., поэтесса Елизавета Полонская, принадлежавшая, как и Лунц, к петроградскому содружеству «Серапионовых братьев». Стихи ее всегда были гражданскими: они говорили о переживаниях молодежи в бурях революции, воспевали романтику борьбы и пафос строительства. Но в одном из сборников Полонской «Упрямый календарь» среди стихотворений на эти темы, неожиданно находишь не совсем обычное произведение. Поэтесса рассказывает в нем, как ее на улице окликнула нищая: «тайр идиш кинд, дай что-нибудь нищей, еврейская дочка».

Старуха, как в этой толпе чужих Меня ты узнала, полуслепая?

Ведь мне не понять бормотаний твоих,

Ведь я же такая, как те, они, — сухая, чужая, чужая.

— «Есть, доченька, верные знаки у нас,

Нельзя ошибиться никак.

У девушек наших печальный глаз,

Ленивый и томный шаг.

И смеются оне не так, как те, —

Открыто в своей простоте, —

Но как луна из-за туч блестит,

Так горе в улыбке у них сидит.

И пусть ты забыла и веру, и род,

А ид из иммер а ид!

То кровь моя в жилах твоих поет,

Чужим языком говорит».

Так, в русских стихах звучат непривычные звуки «жаргона», и голос крови прорывается еврейским возгласом в поэме ассимилированного писателя.

Этот древний и темный зов слышится и у тех прозаиков, все творчество которых тесно связано с развитием русской литературы последних лет. Возьмем, например, Эренбурга, одного из самых плодовитых и популярных советских авторов.

Свою автобиографию он начинает словами: «родился в 1891 году. Иудей»: О своем еврействе он помнит твердо, да и другие не дают ему забыть о нем. «Веснами ездил в Киев к деду. Подражая ему, молился, покачиваясь, и нюхал из серебряной баночки гвоздику. Московская первая гимназия. Соседи пели: «сидит жидок на лавочке, мы посадим жидка на булавочку». В 1917 году Эренбург пережил на Украине петлюровские и деникинские погромы. «По ночам стучались — «давай жидов!». Дворник божился — «не осталось».

После увлечения католицизмом в Париже и боевых выступлений за новый стиль искусства, за экспрессионизм и приближение литературы к злободневности, Эренбург специализировался на романах, изображавших «буржуазное разложение» на Западе. Уже в своем лучшем романе этого периода, «Похождения Хулио Хуренито», он проявил тот острый, несколько презрительный и иронический ум, который многие антисемиты считают типичными для психологии еврея. Человек богемы, международный нигилист, носитель разрушительной стихии, Эренбург только за последние десять лет попытался от отрицания перейти к утверждению и стать под знамена Советской России. В годы войны это ему окончательно удалось, и он сделался одним из наиболее ярких выразителей нового русского национализма и патриотических устремлений народных масс. Сейчас — самый блестящий советский журналист, проповедующий в своих очерках и рассказах любовь к родине и ненависть к немцам. Оценивать его, поэтому, приходится, исключительно, как совершенно ассимилированного писателя-еврея.

Еврейские темы и мотивы в творчестве Эренбурга попадаются не часто, но все же имеются. Есть они в романе «В проточном переулке», в изображении непманов («Рвач») и особенно в романе о бедном еврее, на которого сыпятся всякие беды из-за его еврейства («Похождения Лазика Ройтшванца»). Судьба бросает Лазика по всей России и Европе, везде он борется с ее ударами и находит утешение в мудрых советах и притчах, еще с детства запечатленных в памяти. Комический этот персонаж, говорящий типичным языком черты оседлости, использован Эренбургом для подачи еврейского местечкового фольклора в очень забавной форме.

Самым выдающимся русско-еврейским писателем является, конечно, Бабель. Всем известно, что его «Конармия» — одно из лучших изображений гражданской войны, что Бабель внес в советскую литературу свою собственную стилистическую манеру, оказавшую сильное воздействие на молодых писателей, что он в совершенстве овладел не только народным говором, но и всеми оттенками языка различных социальных групп в революционные годы. Его значение в истории русской словесности 20—30 годов весьма велико, и он занял в ней прочное и почетное место.

С самого начала своего литературного пути — с 1915 года Бабель тяготел к темам еврейского быта и психологии. Его первые рассказы были посвящены жизни еврейской бедноты в Одессе. В Бене Крике, гордости биндюжников и грабителей, грозе богатых лавочников и околоточных надзирателей, Бабель изобразил еврейского брата горьковских романтических «босяков». К этому своему герою, как мы увидим, он вернулся и в некоторых своих более поздних произведениях.

В «Конармии» ряд страниц посвящен потрясающим описаниям еврейских погромов и разорения Западного края во время русско-польской войны. В Берестечке, или Новограде Волынском Бабель встречает мечущихся жителей в длинных черных лапсердаках и пожилых женщин с сетками на волосах. После битвы у Новограда, он поздней ночью приезжает в город. «Я нахожу беременную женщину в отведенной мне квартире и двух рыжих евреев с тонкими шеями; третий спит уже, укрывшись с головой и приткнувшсь к стене. Я нахожу развороченные шкафы в отведенной мне комнате, обрывки женских шуб на полу, человеческий кал и черепки сокровенной посуды, употребляющейся у евреев раз в год — на Пасху». Ему стелют распоротую перину, и он ложится к стенке, рядом с третьим закрытым евреем. Во сне его мучат кошмары, он кричит и хозяйка будит его: — «Пане, — говорит она мне, — вы кричите со сна, и вы бросаетесь, я постелю вам в другом углу, потому что вы толкаете моего папашу...

Она поднимает с полу худые ноги и круглый живот и снимает одеяло с заснувшего человека. Мертвый старик лежит там, закинувшись навзничь. Глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежит в его бороде, как кусок свинца.

— Пане, — говорит еврейка и встряхивает перину, — поляки резали его, и он молился им: убейте меня на черном дворе, чтобы моя дочь не видела, как я умру. Но они сделали так, как им было удобнее, — он кончился в этой комнате и думал обо мне. И теперь я хочу знать, — сказала вдруг женщина с ужасной силой, — я хочу знать, где еще на всей земле вы найдете такого отца, как мой отец»...

Своим ритмическим, сжатым стилем, постоянно играя на контрастах, на смене света и теней, Бабель рисует сцены убийства, ненависти и уничтожения, и постоянно описывает вечных жертв народных потрясений — еврейских жителей западного края. Один из лучших очерков «Конармии» — «Гедали», изображающий житомирского старика, ищущего правды и пытающегося понять смысл происходящего. Лавка Гедали — у древней синагоги, где Бабель встречает евреев с бородами пророков, с лохмотьями на впалой груди. Старый талмудист, знающий комментарии Раши и книги Маймонида, считает, что хасидизм бессмертен, как душа матери, и он ведет своего нового знакомого к рабби, на вечернюю трапезу, куда собираются благочестивые мужи со лбами Спинозы и лицами апостолов.

Но царство Гедали рушится, в вихре революции унесены древние верованья, и еврейство черты оседлости взметено, как и вся Россия. Сын чернобыльского цадика Илья захвачен гражданской войной. Он умирает на фронте от тифа. В его сундучке все было свалено вместе: мандаты агитатора и памятка еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии, и на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов. «Печальным и скупым дождем падали они на меня — страницы песни песней и револьверные патроны... Он умер, не доезжая Ровно. Он умер среди стихов, филактерий и портянок. Мы похоронили его на забытой станции. И я принял последний вздох моего брата».

Брата не только по крови — ибо и сам Бабель смешал страницы песни песней и револьверные патроны и со всем напряжением романтика ощутил особую прелесть лирики, мысли и тоски в жестокие минуты боя и борьбы. Ему поэтому особенно близок образ еврейского мечтателя, сжигаемого мечтой о будущем человечества и готового отдать свою маленькую и полную лишений жизнь за приближение царства истины и справедливости. Бабель — единственный из русских писателей, изобразивших в немногих словах этот столь часто встречавшийся в действительности тип еврея-коммуниста, фанатически верившего в учение Ленина и странным образом сочетавшего заветы Библии или Талмуда с требованиями и доктриной коммунистической церкви.

В том же стиле, соединяющем романтический порыв с резким натурализмом деталей, Бабель описал переживания еврейского мальчика во время погрома («История моей голубятни») и запоздалую страсть извозчика Менделя, которого сыновья избивают до полусмерти (пьеса «Закат»). В преувеличенном гротескном стиле Бабель вновь выводит Беню Крика, дюжего молодца и хулигана, столь непохожего на своих хилых соплеменников из Житомира и Берестечка.

И по своим темам, и по своему художественному значению Бабель, конечно, занимает центральное место среди русско-еврейских писателей. Его по праву следует признать самым ярким и талантливым их представителем.

3.

К третей категории писателей-евреев я причисляю тех, кто почти исключительно пишет на еврейские темы. И у Эренбурга, и даже у Бабеля описание еврейского быта и героев занимают лишь незначительное место в их творчестве, тогда как ряд молодых советских прозаиков ничем иным и не занимается. Они посвятили себя изображению своих соплеменников, и являются писателями еврейскими и по своему происхождению, и по характеру творчества, и по самому его содержанию, хотя и пишут они на русском языке (некоторые из них, как, напр., Бергельсон пишут и по-еврейски, и по-русски).

Их произведения довольно естественно укладываются в рамки трех различных периодов жизни русского еврейства: дореволюционная эпоха, годы кризиса, вызванного революцией, и, наконец, советская современность.

О прошлом пишут и Островер («Река меняет русло»), и Михаил Козаков в своих рассказах о еврейской буржуазии, и Ройзман, и Бройде, и Вайсенберг, и Липскеров, и Штительман в интересной «Повести о детстве», носящей следы слияния Ш.-Алейхема и Финк. Но лучшим изобразителем черты оседлости еврейского местечка является, несомненно, Давид Хаит, начавший писать еще в 1922 году и выпустивший пять томов сочинений. Он неизменно изображал мелкого ремесленника, его изнурительный труд и редкие радости. В полутемных подвалах юго-западного края портные, переплетчики и шорники тянутся изо всех сил, чтобы вывести в люди своих хилых детей, — а дети мечтают о невозможном, сходят с ума, влюбляются в православие, или бросаются с головой в революционное движение. Этот разлад между двумя поколениями на пороге революции — основная тема Хаита. О ней — рассказ, сразу его выдвинувший — «Первая любовь Натана».

Отец отдает Натана в гимназию, но сын учится плохо. «Ты — пожиратель бубликов и моей жизни, — говорит отец: я — харкать кровью, я — шить сапоги, а ты — думать и не делать? Болячка, горе, ужас!» Но Натан ничего не слышит. Ему 13 лет, и он влюблен в белокурую гимназистку Галю Заозерскую. На бульваре он подходит к ней: «Простите за нахальство, разрешите проводить Вас». Он живет в сладком тумане и видит во сне голубые глаза. Ничто не трогает его: ни побои отца, ни то, что его сперва оставляют на второй год, а затем и выгоняют из гимназии. Отец, отхлестав его ремнем, плачет и отдает нерадивого сына на службу в контору. Но и там Натан пачкает книги заказов и пишет на разграфленных листах «Галя».

В пасхальную ночь Галя ведет его в церковь. И когда все христосуются, она узнает, что он еврей. Она отталкивает Натана и кричит: «Уходи, мы враги!»

На жестком тюфячке в комнатке, пахнущей кожей и колодками, Натан стонет: «Галя». Отец слышит это ненавистное имя и, не вытерпев, сталкивает сына вниз, в подвал. «Натана ослепила тьма. Тьма была крепкая и тяжелая, как стена, и во тьме ушла первая любовь Натана».

Ряд героев Хаита несколько напоминает коммерсанта неудачника и лишнего человека, Бейнеша Рубинштейна из романов и рассказов Бергельсона. Во всех своих произведениях Хаит показывает разложение традиционных устоев еврейского быта. Старое еврейство распадается, и «дети» ниспровергают богов, которым поклонялись «отцы». Этот процесс отлично показан в «Повести о детстве» Штительмана, в которой выведена семья Гельдиных и старозаветный мудрец Мойше Доля, утешающий, что «за тяжкой пятницей придет легкая суббота». Впрочем, его оптимизм не имеет успеха. У Гольдиных постоянные несчастья и истории, и вся семья беспрестанно жалуется и стонет. Маленькому Семе надоели эти «охи». Неужели еврей не может без охов? Он не желает быть ни резником, ни раввином. Он мечтает об ином существовании, он хочет вырваться из узких рамок семьи, хедера, ограниченности. Его тянет широкая, заманчивая русская жизнь.

Революция наносит смертельный удар местечковому укладу, семейной скрепе, религиозным и бытовым установлениям. Начинается эпоха смуты и разрушения основ. Хаит посвятил ей лучшие свои повести. В одной из них («Кровь») Леонид, сын разоренного революцией «мелкого буржуя», разрывает с родителями и едет в Москву. Он — революционный художник, он и знать не желает ни отца, ни матери, которая тайком поджидает на вокзале прохода поезда, везущего блудного сына в Крым. Остановка — три минуты, на три минуты будет ей дано счастье свиданья. Отец крепится, но также старается хоть мельком увидеть сына, которого он проклял. А Леонид открывает в себе то, что он так ненавидит в отце: необузданную ярость, тяжелый характер, упрямство и фанатизм. И он лучше понимает тех, с кем связан узами крови и наследственности.

Хаит внимательно анализирует экономические последствия революции, разрушающей класс мелких еврейских торговцев и ремесленников, не говоря уже о средней буржуазии, встречающей новый строй с враждебными чувствами. «Дом на песке» — так называется повесть Хаита, рисующая старого закройщика Кранцля, который достиг богатства. Семья его разбредается как раз в тот момент, когда осуществлены его мечты о почете и собственном доме. Неугомонный дух упорства и силы воли, позволивший старику Кранцлю пройти через все мытарства еврейского бесправия, с новой энергией воскресает в его детях. Но только они — против религии предков, против опыта хитрости и осторожности Кранцля, против заветов его родственников. Все рушится, один сын — революционер, другой бредит стихами и театром. Когда семья собирается за столом на сейдер и отец читает горькие слова Агады — «и палило солнце, и шел, изнывая от жажды и голода, народ израильский» — дети его не слушают, они говорят о Государственной Думе, дочь Полина мечтает о французских духах и нарядах. И революция только дает сигнал ко всеобщей атаке: дом на песке разваливается, как строение из карт.

Та же судьба постигает портного Брондеса («Семья Бориса Брондеса»), имевшего множество детей и испытавшего столько же несчастий. Он накопил деньги и открыл магазин — его обокрали. Открыл снова — пожар. Беды и болезни оглушали его неистощимым ливнем. Он вздымал к небу руки, исколотые иглой, и восклицал: «еврейское счастье!» В доме ссоры и борьба. Дети растут, удачно перепрыгивая через заграждения «процентной нормы». Но они живут в ином мире, чем родители, которые во всем себе отказывали, чтобы дать им воспитание и место в жизни. Напрасными оказались жертвы Брондеса и больной его жены. Дети отбрасывают родительские заветы. Когда приходит революция, сын Исидор делается комиссаром, а Семен, мучимый противоречиями «дикой жизни», кончает жизнь самоубийством.

Прежние еврейские писатели тоже описывали борьбу отцов и детей, но они рассказывали по преимуществу о тяге молодежи к свету и знанию, о их восстании против религиозных предписаний и физического и морального гетто. Хаит и его товарищи описывают совсем иной процесс. В годы революции произошел двойной кризис: были разрушены быт, формы существования и экономические основы определенного слоя еврейского населения, разразилась социальная трагедия, в которую были вовлечены миллионы людей, и еврей черты оседлости, тот самый маленький человек, который родился в конце 70 или начале 80-х годов прошлого столетия и для которого кишиневский погром и процесс Бэйлиса — не древняя история, а трепетные страницы его собственного существования, — этот человек очутился в совершенно непривычных и для него страшных условиях жизни. А его дети не только не испытали сожаления при виде всеобщей ломки и кровавого передела, а с восторгом кинулись во всероссийское движение, гордо заявляя себя русскими гражданами, советскими деятелями, а вовсе не сынами Израиля.

Политическая эмансипация, равноправие, принесенные революцией, прежде всего отразились губительным образом на еврейских традициях и религии. Они привели к огромному процессу ассимиляции. Множество произведений еврейско-русских писателей посвящены именно этому вовлечению евреев во всероссийский поток. В рассказах Д. Бергельсона, напечатанных незадолго до войны, очень хорошо показан этот путь превращения провинциального еврея в советского человека. Особенно удачна история Абы, — балагулы и сына балагулы, пытающегося пробраться к своей невесте, девке из постоялого двора, сквозь линии петлюровцев, красных казаков и всяких иных участников гражданской войны. Аба неохотно помогает большевикам, но затем втягивается в борьбу, поступает в полк и становится красным бойцом. Доктор Мендель, в рассказе «Абрамович» хочет убить себя, узнав, что его жена и ребенок погибли во время гадаймацкого погрома. Но вокруг него кипит новая жизнь, идет перестройка огромной страны, и доктор Мендель считает себя обязанным принять участие в общей работе: она приведет к той жизни, при которой станут невозможны погромы.

Распад традиционного еврейского быта, и особенно религиозного уклада в средней буржуазии, описан в рассказах Льва Вайсенберга. Он изображает семью, в которой родители еще молятся Богу Израиля, а сын с удивлением смотрит на ящички, обшитые черной телячьей кожей с ремешками, и не понимает, почему они вызывают благоговение деда. Когда еврейская и православная Пасха совпадают, в печи — деревянная ложка с крошками хлеба, в столовой маца, но в кладовке кулич. На Кавказе еврейский мальчик празднует и Иом Кипур, и Рождество и тюркский Курбан Байрам. Богов много, они смешались, и, сойдя на землю, стали бренными и смертными. А вместе с их закатом, погибают и черты еврейской отчужденности и замкнутости.

Революция позволяет еврейству выйти на русский простор. Что ждет его в этой новой жизни? Поэт Иосиф Уткин в поэме, приобретшей широкую известность («Повесть о рыжем Мотеле, господине инспекторе, раввине Исае и комиссаре Блох»), попытался дать ответ на этот вопрос.

Рыжий Мотеле — бедный портной, трясущийся перед околоточным и инспектором. Правда, нрав у него веселый, и он «себе шьет и шьет», кладя заплату за заплатой на продранные штаны, но жизнь его не легка, и он, бедняк, не может жениться на любимой девушке, потому что она — дочь раввина. Когда разражается революция, господин инспектор прячется, как затравленный зверь, в синагоге — смятение, потрясенный всеобщим безбожием раввин умер, а Мотеле сделался комиссаром. Он участвует в гражданской войне, защищая свою и общую свободу, а затем, сменив ружье на иголку, опять принимается за шитье. Но труд его — обновленный, труд гражданина, и красноармеец, подав ему руку, скажет: «здравствуй, товарищ еврей, бывшая жидовская морда». В этой символической фразе — вся разница между прошлым и настоящим: в единстве трудящихся настала новая эпоха равенства и свободы для «бывших жидовских морд».

Об этом перевороте говорит и М. Светлов в поэме «Хлеб». Старик Либерзон — ортодоксальный еврей и «буржуй». Сын его Моисей уходит в Красную Армию, где встречает Ивана, сына бывшего погромщика Игната Можаева. Перед боем, в котором ему предстоит погибнуть, Моисей вспоминает об отце:

Под затвором Молчалив свинец...

(Где теперь его отец?

Он, наверно, в тишине ночной Медленно читает Тору,

Будто долг свой,

Тяжкий и большой По частям

Выплачивает кредитору).

Иван тоже убит на своем посту, и старик Либерзон встречает Игната Можаева в поезде и примиряется с прежним врагом: их сыновья заплатили своей жизнью ради нового светлого будущего, в котором не будет места племенным раздорам.

Огромное большинство еврейства в России слилось с коренным населением, разделяя все его радости и тяготы и принимая участие на равных основаниях в строительстве родины и ее защите. Но в некоторых случаях евреи осознали себя, как национальное меньшинство, имеющее право на культурную автономию. В литературе мало рассказано о жизни Биробиджанской республики, в которой, как и в некоторых колхозах Украины, официальный язык — еврейский (на нем же ведется преподавание в школах). В этих центрах до войны создавалась какая то особая форма существования и быта для тех, кто в силу органического тяготения, или сознательного решения не хотели подчиниться ассимиляции и пожелали сохранить свои национальные особенности. Некоторое представление о евреях-колонистах дают рассказы С. Левмана. В одном из них «Виноградник моего отца» очень красочно описан реб Нахман, старый типографский рабочий, нашедший себе работу по сердцу в Калининдорфе и Ново Витебске (в Сталиндорфском районе, между Днепропетровском и Кривым Рогом) и сделавшийся метранпажем местных «Известий». Любопытно, что реб Нахман стал советским патриотом и восторженно защищает новый строй, в котором он чувствует себя нужным и полезным членом не только еврейской общины, но и всего многоплеменного русского государства. С особенной любовью еврейские писатели описывают Биробиджан, где молодежь, превозмогая все трудности и борясь с жестокими природными условиями, с энтузиазмом строит «еврейско-советский дом». Поэт Н. Фефер горячо верит в блестящее будущее этой попытки:

По мраморным глыбам шагаю,

Шепчу по-еврейски в забвеньи,

И горный ручей, замедляя Свой бег, зашумел в изумленьи.

Мне будущий город сияет,

Мне видится мрамор строений...

На мраморных плитах читаю Чудесных времен наступленье...

Война разрушила не только эти мечты о близком наступленьи чудесных времен. Еврейские колонии на Украине и в Крыму лежат в развалинах, а их жители, недавно трудившиеся на плодородной земле, убиты, замучены, рассеяны, или перешли на положение беженцев за горами Урала и в степях Средней Азии.

4.

Отдельные штрихи и беглые указания в литературе 1941— 1943 годов свидетельствуют о том, что за время войны евреи еще больше вросли в общерусскую жизнь. Процесс быстрой и массовой ассимиляции значительно усилился. О небывалом участии евреев в войне говорят имена красных командиров и солдат, награжденных за акты героизма. В авиации, во флоте, в артиллерии, в пехоте — повсюду евреи сражаются наравне с остальными советскими гражданами и защищают общее отечество. Сейчас еще трудно судить, как война отразится на судьбах русского еврейства, но литература дает уже некоторые знаменательные указания. В произведениях В. Гроссмана, Б. Ямпольского, Финка и других нет ничего специфически еврейского. Это общерусские описания борьбы с немцами, партизанщины и сражений, проникнутые патриотизмом и чувством любви к России и русскому народу.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Я сознательно назвал мой очерк «Писатели-евреи в русской литературе». Никакой особой «русско-еврейской» литературы в Советском Союзе нет и быть не может. Для историка и исследователя искусства может возникнуть только один вопрос: какое влияние оказали писатели-евреи на русскую литературу? В какой мере принесли они в нее свой собственный дух и оригинальные темы? Мы уже видели, что многие из них, действительно, посвящали свои произведения быту и психологии своих соплеменников. Но поскольку они писали на русском языке, шли по дороге, указанной русскими художественными школами, испытывали их воздействие, — их оценка может быть произведена лишь в рамках русской словесности, и выделение их в отдельную группу эстетически неправильно. Что же касается «духа», то это вопрос весьма сложный. В какой мере «еврейский дух» ощущается в романах Пруста, или драмах Шницлера? Конечно, Пруст прежде всего французский писатель, а Шницлер — австрийский. В той же мере Мандельштам, или даже Бабель — русские. Я уже указывал, что одна из лучших повестей о русском народе во время войны написана В. Гроссманом — еврейство не сыграло никакой роли в его творчестве. Как и многие его товарищи, он растворился в русской стихии. Весьма возможно, что после войны процесс этого растворения только усилится, и общность страданий во время гитлеровского погрома только усилит узы между русскими евреями и остальной массой населения Советского Союза и вызовет как в жизни, так и в различных областях творчества, неизбежную потерю специфически еврейских особенностей у все более и более ассимилирующегося большинства русского еврейства.

И. Кисин. РАЗМЫШЛЕНИЯ О РУССКОМ ЕВРЕЙСТВЕ И ЕГО ЛИТЕРАТУРЕ

Россия в еврейской литературе и еврей в литературе русской — вот две темы, ждущие правдивого и вдумчивого исследователя. Эти два вопроса особенно важны для русско-еврейской интеллигенции, которая жила в двух народных стихиях и культурах, но всегда с тихой гордостью хранила принадлежность к своему народу и преданность его высоким всечеловеческим идеалам. Она всегда была тесно связана с еврейскими народными массами и чутко прислушивалась к их нуждам и чаяниям, особенно духовным и культурным.

На тему о России в еврейской литературе исследователь найдет обширнейший материал. Ведь в России до 1918 года жило большинство еврейского народа, и еврейская литература глубоко проникнута Россией. Еврейская интеллигенция в России и создала народную литературу, — три литературы: на древнееврейском языке — иврит, на русском языке и на языке еврейских народных масс — идиш. Кончилась ли теперь история русско-еврейской интеллигенции? Это будет зависеть в первую очередь от того, найдет ли она полный синтез между еврейством и буду

щей Россией. Но развитие литературы на идиш открыло для еврейской интеллигенции и народных масс новый широкий путь к свободному, истинно-национальному творчеству и, вместе с тем, к углубленному национальному самосознанию.

Еврейская интеллигенция народилась в России сто лет тому назад, в результате просветительского движения, пришедшего к русским евреям из Германии, от Мендельсона и его последователей. Она начала свою культурную и литературную деятельность в эпоху царя Николая I, душившего все другие народы, равно как и свой русский народ.

Немецкие влияния у первых еврейских писателей в России скоро исчезли. Большая часть русско-еврейских просветителей вначале видели выход из еврейской нищеты и бесправия в полной ассимиляции с русским населением и приобщении к русской культуре. Этим мечтам о слиянии с русским народом положили конец погромы восьмидесятых годов.

Около ста лет тому назад в России появился первый русско-еврейский стихотворец, по имени Мандельштам. Стихи его, беспомощные вирши, интересны тем, что в них он выражает с большой ясностью свою раздвоенность. Эта двойственность характерна для русско-еврейской интеллигенции и за все столетие ее существования.

Мандельштам признается, что любит свой народ, но любит и Россию. С одной стороны, он весь во власти чар, освященных временем традиций гетто; с другой, его манят новые миры и новые формы жизни. Он изнывает от этого вечного разлада, и душу его терзают сомнения и вопросы: пуститься ли ему в опасное плавание одному, или погибнуть вместе с братьями своими? Его страшит будущее, он знает, что осужден на одиночество в чужом мире, но его влекут туда силы, которым он не может противостоять.

Одинокий Мандельштам сороковых годов прошлого века выразил «вечно-еврейскую, вечно-человеческую» жалобу и в то же время предсказал и определил и раздвоенность русско-еврейского интеллигента.

Пройдет шестьдесят дет и раздвоенность эта разрешится полным разделением. Русская поэзия получит другого Мандельштама, Осипа Эмилиевича, прекрасного поэта, чей стиль восходит к старой русской традиции Державина и который «имеет все шансы стать русским классиком», как сказал здесь недавно Г. П. Федотов. Никаких еврейских тем, как у С. Фруга или у теперешнего Довида Кнута, вы у него не найдете, и если он даже случайно вспомянет Палестину, то не с какой-либо национальной целью, а с чисто художественной.

А с другой стороны, в то же время и в той же России начинается ренессанс новой еврейской народной литературы. И культурные русские, до тех пор знавшие только обрывки из русско-еврейской литературы и из древнееврейских писателей, теперь с изумлением читают в русских переводах произведения художников слова, пишущих на языке еврейских масс.

Лет двадцать тому назад два русских писателя, живших в одной комнате в Московской Здравнице для литераторов и ученых, задумали повести спор в письмах, спор о культуре. Один из них был еврей Гершензон, родившийся в Кишиневе, литературовед и пушкинист, признанный не только добросовестным ученым, но и прекрасным стилистом, поборником чистой художественной формы, изгонявшим из своих произведений всякую публицистику. Другой был высокоталантливый и культурнейший поэт из второго поколения символистов, Вячеслав Иванов. Свои письма они потом издали в особой книжке под названием: «Переписка из двух углов».

В одном письме В. Иванов старается обратить Гершензона в свою особую культурную веру, надеясь, может быть, что вера эта даст тому некое успокоение. Но Гершензон энергично противится этому обращению и предпочитает свою внутреннюю свободу всяким культурно-философским ухищрениям и схемам, ибо он, с характерной для него чуткостью, усматривает в них новые цепи для своего духа; конечно, в данном случае цепи предлагались ему другом с благородной целью. В ответе Гершензона — бунт русского интеллигента-еврея против истории. Гершензон пишет:

...«Я мало читал Ницше, — он был мне не по душе; а теперь я сознаю свой «пафос», как вы выражаетесь, не тождественным, а противоположным его пафосу. Он, сам больной, нашел возможным поставить прогноз болезни, культуры, и на основании этого прогноза давать законы грядущему Из человека культуры должен родиться лев, из льва потом родится ребенок; делайтесь же скорее львами, дерзайте, рвите в клочья. Но, кажется, после страшной войны 1914—1918 годов уже трудно говорить о рождении львов. Она показала, что в культурном, в образованном человеке нашего времени созрел хищный и кровожадный зверь, — это правда, но отнюдь не лев, и потому у меня весьма мало надежды, что из него когда-нибудь родится ребенок. Нет, нам не пристало писать законы для будущего. Довольно, если мы сумеем сознать свой недуг и взалкать исцеления: это уже начало возможного выздоровления. И Ницше силен только в криках боли, да в описаниях культурной болезни, изнуряющей человечество». И дальше: «Ваша логика для меня не закон. Правда истории ни в одной своей точке не освящена; она — правда творящаяся, испытуемая и проверяемая всякой отдельной личностью. Моя личность, проверив ее целостным чувством, говорит ей: ты — ложь, не могу поклоняться тебе».

Этот прекрасный историк русской литературы и интеллигенции, который эту историю не регистровая, а творил, пересоздавал, страстно воспротивился раболепному преклонению перед историей; и тут в нем, может быть, больше всего сказался еврей. Ибо еврей не может принять суда истории, — до последнего вздоха он будет настаивать, что он — судья истории, а не наоборот. Может быть, когда он поверял своему русскому другу этот свой протест против истории, у него были такие думы: «Я, историк русской культуры и интеллигенции, отдавший себя другому народу, вызывающий к жизни его прошлое из пыли книг и документов, в которой я похоронил свою жизнь, я хочу остаться внутренне свободным и иметь право судить факты истории. Я никогда не закрывал глаз на эти факты и не могу и не хочу забыть. Как мне забыть мой родной еврейский Кишинев весны 1903 года! Может быть, этот Кишинев вне истории России, может быть, Крушеваны вне истории русского общества, но они живут в моей памяти, и я им судья... А мой народ вне истории, его история вне схем историков мира, — я ведь знаю цену этим историческим построениям писателей, не желающих знать правду».

Что у Гершензона могли быть приблизительно такие мысли, об этом свидетельствует его восторженное предисловие к сборнику переводов из современных древнееврейских поэтов, вышедшему за несколько лет до «Переписки». Гершензон там пишет: «Точно из старого мшистого корня вознесся свежий побег, точно старое сердце забилось свободой и восторгом, такое чудо возрождения, обновления, освобождения я вижу в творчестве молодых еврейских поэтов. Что случилось с еврейством за последние пятнадцать лет? Его внешнее положение не изменилось к лучшему: все то же рассеяние, та же вражда со всех сторон, та же нищета в народной массе. Ничто не изменилось во вне, но что-то очень важное произошло в душе еврейской, — об этом неопровержимо свидетельствует еврейская поэзия. Она говорит не только о настроении десяти или пятнадцати поэтов: она говорит ясным звуком о том, что смутно назрело в народном сознании. Если поэты вереницей потянулись по новому пути, это верный знак, что за ними, выслав их своим тайным велением вперед, идет и все еврейство. Какой это новый путь? Куда направились поэты?

«До сих пор еврейская поэзия только жаловалась и вспоминала, и оба эти тона одинаково говорили о безнадежности. Она твердила, что прошлое было прекрасно, а настоящее невыносимо, но прошлое кончилось и минуло без возврата, а вперед — лучше не смотреть: впереди — бесконечное продолжение печального сегодня. Та поэзия временами возвышалась в жалобах и воспоминаниях до потрясающей силы, — раньше, не в последние века, — но все же это была поэзия старческой немощи. Еще и в другом сказывалось старчество: в поглощенности своими бедствиями, в неспособности воспарить выше земных судеб и народной скорби. Та поэзия была якорем прикреплена к еврейству, притом к еврейству неподвижному навсегда.

«И вдруг — еврейскую музу не узнать. Было бы самонадеянностью думать, что мысль способна разгадать темные движения народного духа. В нем действуют тайные силы по непостижимым законам. Как в отдельной личности, так еще более в целом народе совершаются события, которых нельзя предвидеть, нельзя и созерцать, а можно только удостоверить по их внешним проявлениям. О таком духовном событии свидетельствует новая еврейская поэзия. Она вдвойне отлична от старой. Она национальна не менее той, но иначе и гораздо глубже. Та не говорила ни о чем другом, как только о еврействе, подобно больному, который неустанно говорит о своей болезни; эта черпает вдохновение во всем, чему откликается сердце горячим биением. Эти молодые поэты любят, как юноши всех стран, и вольно и звонко поют свою любовь; им открыта природная жизнь, и они с любовью живописуют ее; они мыслят о жизни, о человеке, о Боге, — их не гнетет неотвязная мысль о еврейской беде. И потому, когда их мысль обращается к ней, — потому что забыть о ней невозможно, — как ново звучат их слова о еврействе! Они — люди, свободные люди вполне, — а свободный человек горд и ясен. Черниховский не может изнывать в бессильных жалобах, Шнеур не может скорбно вспоминать о прошлом величии. Еще прежние жалобы и воспоминания время от времени слышатся в этой книге, но господствующий тон ее иной: у одних — спокойное, у других, как отголосок старого, гордое национальное самосознание — и свободная, хотя и страстная, речь о судьбах еврейства, о несмываемой вине народов, о долге еврейства самому строить свою судьбу».

Именно этот крупный русский литературовед, сам художник, освободивший свою науку от пут искусственно построенных культурно-исторических теорий, именно он мог так обрадоваться чуду возродившейся поэзии своего народа, чуду, которое могло быть и результатом, и причиной возрождения этого обремененного горестями народа; и отражением, и источником. И он при этом дал верное определение поэзии вообще: она всегда чудо возрождения, обновления, освобождения.

Гершензон говорит в заключение:

«Мне кажется чудом и поэзия Черниховского: в ней не осталось и следа той свинцово-тяжкой, непреодолимой озабоченности евреев. Вот поистине здоровый еврей, — он беспечен: стоит в лесу, смотрит долго, и никуда не спешит; чутко слушает шумы и слушает внутри себя; да, никуда не спешит. Я не найду слов, чтобы выразить, каким великим обетованием, залогом какого светлого будущего мне кажется эта духовная свобода освободившихся поэтов-евреев. Быть свободным евреем не значит перестать быть евреем; напротив, только свободный еврей способен проникнуться еврейской стихией во всю глубину расцветшего человеческого духа. Мне кажется, Бялик был предтечею этой плеяды. Он первый не жаловался, не ныл, — он проклинал ноющих; и он звал еврейство к мужественному самоопределению; но он еще почти всецело поглощен еврейским делом, — ему еще не было дано выйти на простор человеческой свободы. Он дарованием могущественнее остальных, но они ушли дальше его».

Не наша вина, что судьба навязала нам вечную тяжбу с историей и с народами мира. Мы не хотим этой тяжбы и рады от нее освободиться. Это лучше всего можно видеть в современной еврейской литературе, где этой тяжбы почти совсем нет, как нет там каких бы то ни было предрассудков против других народов. Наша новая еврейская литература и поэзия не имеет никакой традиции ненависти, презрения или осуждения. Если бы Гершензону привелось читать новых еврейских поэтов, новую поэзию на идиш, он несомненно пришел бы еще в гораздо больший восторг.

А эту извечную еврейскую тоску, боль и раздвоенность мы, видно, будем носить в себе до «конца дней», до осуществления на земле братства народов, которое наши пророки возвестили тысячи лет тому назад. Это было у евреев и в пустыне, на пути в Ханаан, это было «на реках вавилонских», это было и в средние века. Евреи вечно искали дома для себя и дома божьего. Они тосковали не только по вечному Сиону, но и по родинам, в которые история их перебрасывала, как мяч. Если Иегуда Галеви мог загореться такой страстной любовью и тоской по Сиону, то через несколько веков мы видим испанских и португальских евреев в изгнании сильно тоскующих по своей родине. В интересной книге «Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции» Валентин Парнах пишет: «Некоторые писатели-марраны отдавали свою жизнь одновременно делу еврейства и делу испанской литературы»... И дальше: «Odi et amo»: ненавижу и люблю! В изгнании некоторые еврейско-испанские и португальские интеллигенты не отрывали своих взоров от Испании и Португалии. В меланхолии дождей, в северной мрази с тоской и гневом, они вспоминали свою сияющую стану. Баррьос, вероятно, часто видел во сне свою Монтилью, андалузский городок, который он когда-то называл своей «зеленой звездой».

Еще несколько веков еврейского скитания по миру, и в 19-ом веке Гейне в стране будущего Гитлера гордо несет свое еврейство, которое он определяет, как «несчастье». А в восьмидесятые годы в России прозвучал печальный, задушевный тихий голос С. Фруга: «Друг мой, я вырос в чужбине холодной Сыном неволи и скорби народной. Два достоянья дала мне судьба — Жажду свободы и долю раба». Тут новая простая поэтическая формула той же извечной еврейской беды.

Фруг чувствовал на своих слабых плечах всю тяжесть этой народной скорби. Но он чувствовал себя не совсем согретым и тогда, когда писал свои чистые звонкие строки на языке народа. Это была его трагедия. Он был еще отравлен Гаскалой и ее презрительным отношением к народному языку, на котором она считала невозможной создать литературу. Такие сомнения были и у других, и порой смущали, например, покойного историка С. М. Дубнова. Даже И. Л. Перец в первую пору своей деятельности, в минуту усталости и отчаяния, думал о бесплодности своей работы. Потом, однако, найдя глубокие народноеврейские источники, жадно воспринял и заражал всех своей восторженной верой в еврейское литературное творчество. Отчаяние, и гораздо более обоснованное, было и у самого видного гебраистского поэта до Бялика, у И. Л. Гордона, воскликнувшего однажды: «Для кого я тружусь?» И уж, конечно, этот вопрос должен был мучить деятелей русско-еврейской литературы. А литература еврейская с тех пор идет все выше и выше. Она уже давно доказала не только свою жизнеспособность; от Менделе Мохер-Сфорим, «дедушки еврейской литературы», как его любовно назвал Шолом Алейхем, и до его внуков и правнуков в России и других странах Идиш доказал, что он прекрасный и богатый инструмент для художественного и культурного творчества.

Искусство, освобождающее художника, может быть и могучим фактором духовного освобождения народа. Наша еврейская литература — это новейшее чудо нашего народного творчества — является главной заслугой русско-еврейской интеллигенции; и она несет народу углубленное национальное самосознание и чувство собственного достоинства.

Лозунгом просветителей-русификаторов сто лет тому назад было: «будь евреем дома и человеком на улице». Лозунгом современного национального еврея может быть трехчленная формула: «будь евреем и дома, и на улице, а человеком повсюду».

Наша новая еврейская литература проникнута идеей прогрессивного национализма, переходящего в интернационализм, в универсализм. Это основная идея юдаизма. Это также и идея великой русской литературы.

Где дом мой? Этим вопросом начинается прекрасная песня старого чешского драматурга Тиля, ставшая гимном чешского народа. И вопрос этот искони самый близкий сердцу еврея. Мы не теряем надежды, что будущее на этот вопрос даст положительный ответ. Пока же у нас есть построенный нами дом духовный, дом нашей души. Это новая еврейская литература и культура. И в теперешнюю, страшную бурю ее необходимо спасти и охранить.

Ю. Бруцкус. ХАЗАРСКО-ЕВРЕЙСКОЕ ЦАРСТВО В ЮЖНОЙ РОССИИ

Существование еврейско-хазарского царства в южной России многие до сих пор считают легендой, которая будто бы создана евреями в средние века для утешения в своих несчастиях. Эту легенду сравнивали с рассказами о десяти пропавших коленах Израиля, о красных евреях, о реке Самбатион, которые мы встречаем в еврейских народных преданиях. Когда в 16-ом веке константинопольский еврей Аль-Акриш опубликовал письмо кордовского министра Хисдая Ибн-Шапрут и ответное послание хазарского царя Иосифа, многие ученые их долго считали апокрифами. Это мнение преобладало вплоть до начала 19-го века, когда европейские ученые ознакомились с трудами арабских географов и историков 9-го и 10-го веков. Оказалось, что арабы единогласно признают существование могущественного хазарского царства в южной России и свидетельствуют о господствующей роли еврейской религии в этом царстве. Число этих авторов было так значительно и их достоверность так несомненна, что ученые признали этот факт. За последние пятьдесят лет найдены были также много еврейских источников, подтвердивших достоверность переписки Хисдая и царя Иосифа. Самыми важными из них являются письмо хазарского еврея из Константинополя и письмо Хисдая к византийскому императору, найденные в генизе еврейской общины в Каире.

Мы здесь дадим краткий обзор истории Хазарского царства, которую можно восстановить по целому ряду еврейских, арабских, греческих и армянских источников. Хазары играли выдающуюся историческую роль от 6-го до конца 10-го века и оказали большое влияние на культурное развитие России и Венгрии. Упоминание о хазарском племени мы встречаем впервые во время Аттилы. Они уже тогда жили у Каспийского моря в Дагестане и у устья Волги. Название племени Ак-хазар, т. е. Белые

Хазары, а также имя их царя, Куридах, говорят об их принадлежности к тюркским народностям. У греческих писателей хазары вплоть до 9-го века часто называются просто турками. Кавказские хазары сохранили даже старое название гуннов, или в адективной форме Инджи и Инджер, а потому и их столица называлась Сем-енджер или Бел-енджер (теперешнее Ендери). После смерти Аттилы хазары некоторое время сохраняли связь с его сыновьями и получали от них поддержку в начавшейся борьбе с Персами. Царь Пируз в 464 году проник в Дагестан через Каспийские ворота у Дербента и взял хазарскую столицу Балан, которая идентична с позднейшим городом Баланджар. Однако, в 484 году Пируз потерпел поражение и был убит. Его внук Хозрой Ануширван обратно завоевал Дербент, заселил его переселенцами из Персии и построил для защиты от хазар в 20 милях к северу знаменитую стену, тянувшуюся от гор до моря. По-видимому, среди новых поселенцев было много евреев, так как в 6-ом веке мы часто встречаем для Дербента имя Юра-парах (Юра у армян и других кавказцев обозначало еврея, парах значит селение). За защиту Закавказья от хазар Византия долгое время платила персам особую дань золотом.

После утверждения персидской границы хазары в 6-ом веке направили свои нападения на запад. В 575 году их князь Булан (мудрый) завоевал бывшую столицу Босфорского царства Пантикапею и безуспешно осаждал Херсонес. В последствии при императоре Ираклии и этот последний греческий город в Крыму был уступлен хазарам, так как царь Ираклий нуждался в их помощи для войны с персами. В союзе с Византией в 626 году сорокатысячное хазарское войско завоевало Закавказье и сделало нападение на Персию. Однако, появление арабов сразу изменило всю историческую картину. Персидское государство Сассанидов исчезло, Византия потеряла свои африканские и азиатские владения, а хазарам пришлось долго бороться против арабских нашествий. Они потеряли Закавказье, но у Дербента они в 654 году уничтожили большое арабское войско и получили временную передышку. Однако, с 704 года до 747 им опять пришлось выдерживать тяжелую борьбу с халифатом. Многократно хазары врывались в Армению и Персию, а, с другой стороны, арабы с переменным счастьем делали нападения на северный Кавказ. Критическим моментом для хазар был 724 год, когда арабы захватили их столицу Беленджер (она же и Семендер). Хазары тогда перенесли столицу к устью Волги в Итиль. Но вскоре хазары оправились и в 732 году вторглись в Персию и у Ардебиля уничтожили огромное войско Халифа. С переменным счастьем война велась еще до 747 года, когда установилась опять твердая граница у старой Дербентской стены.

Во время столетней борьбы с арабами хазары получали часто поддержку со стороны Византии. Император Юстиниан Ринотмет (685—711) был женат на дочери хазарского хагана. Она по-гречески называлась Теодора, как все новокрещенные, но по-хазарски Busir Gulawar, т. е. собирающая цветы. Другой императрицей хазарского происхождения от 732 до 752 года была жена Константина Копронима; она получила имя Ирена (мир) в ознаменование заключенного мирного соглашения, а сын ее Леон Хазарин занимал императорский престол с 780 до 785 года. Освободившись временно от давления соседей, хазарское царство в 679 году вытеснило из южной России всех булгар, потомков гуннов, и дошло до берегов Дуная. В то же время они начинают распространять свою власть на север, занимают все области по рекам Дону, Волге, Оке и Днепру. Хазары составляли господствующее племя во всей южной России и по преданию получали дань от 25 других подчиненных племен; среди них царь Иосиф перечисляет также и славянские племена вятичей, северян и полян; а русские летописи прибавляют еще и радимичей на верхнем течении Днепра. В письме царя Иосифа перечисляются также все тюркские и финские племена, подчиненные хазарам и описываются подробно границы государства по Волге, Северному Кавказу и Черному морю. Все приведенные им географические названия можно идентифицировать при сравнении с данными арабских географов десятого века.

Хазары были очень воинственным племенем, с феодальным строем и правильной передачей царской власти от отца к сыну. Кроме царя у них был и священный глава хаган, по образцу многих других азиатских народов. Хазарский царь имел постоянное войско в 12000 человек. Хазарские гвардии из наемников мы встречаем также в Багдаде и Константинополе, где они носят название фарган или варган, что обозначает бродячего воина, отсюда впоследствии образовалось слово варанг. Чужих наемников в Итиле из норманов и славян хазары называли урус (дружина).

В виду своих постоянных столкновений с арабами и греками хазары опасались перенимать мусульманскую или христианскую религию, что обозначало бы подчинение халифу или императору. В виду этого они после удачного похода 732 года восприняли еврейскую религию, с которой могли ознакомиться или от кавказских евреев, или в Крыму, где также были значительные еврейские колонии. Иудаизм восприняли хаган, царь и господствующее хазарское племя. Хазары вели полу кочевой образ жизни. Зимой они жили в городах, но на лето уходили в степи, где занимались земледелием и скотоводством. Торговлей и ремеслами в городах занимались, главным образом, евреи, а впоследствии и иммигранты мусульмане из Средней Азии и Кавказа.

Богатство хазарского государства получалось от торговли между Средней Азией и Персией, с одной стороны, и всей восточной и северной Европой, с другой стороны. Археологические раскопки в этих странах доказывают, что эта торговля имела очень большие размеры в 8, 9 и 10 веках. Она шла караванами через Дербент или Хиву, или морем по Каспию через устье Волги. Главными торговыми центрами были города Итиль на Волге и еврейский Самкарч (прежняя Пантикапея) у Босфорского пролива. В 9-ом веке стала играть большую роль и торговая колония Киев или Самбат на Днепре, на границе между степями и лесами. Оба имени чисто хазарские, а именно Киев обозначает нижнее селение, а Самбат — верхнюю крепость, или Вышгород, так как город состоял из двух частей.

Вывозили из Хазарии в Персию и Месопотамию главным образом меха, кожи, воск, мед, индиго (из Дагестана) и ковры. В Европу шли ткани, шелк, стекло, бусы, серебряные и золотые изделия, рабы и огромное количество арабских серебряных монет, которые в сотнях тысяч были найдены от Волги до Эльбы и до Исландии. Торговым населением в хазарских городах были главным образом евреи, природные и смешавшиеся с хазарами. Вместе с торговлей шло и распространение культуры с юго-востока на северо-запад. Наиболее явные следы мы находим в языке славянских племен. Здесь сохранили тюркский характер обозначение многих металлов (железо, чугун, казарка, олово, свинец, кинес, сурьма, ртуть, латунь, жесть, сургуч и т. д.). Тюркскими именами называется и большинство домашних животных. Одежда и ткани все заимствованы с юго-востока; все здания, за исключением слова дом, свидетельствуют о заимствовании от тюрок. Предметы искусства и по характеру, и по стилю говорят об азиатском происхождении и по своим названиям соответствуют тюркским. Многие обозначения мер длины и веса, древние названия монет также тюркские. Славянские народности, жившие раньше в лесах в первобытных условиях, постепенно воспринимали более высокий уровень цивилизации. Произошло это не во времена Босфорского царства, как думает, напр., проф. Ростовцев, и не в XI веке после принятия христианства от византийцев, а гораздо раньше, от 5 до 10 века, когда южная Россия находилась под властью хазар. Об этом свидетельствуют как бесчисленные археологические раскопки, так и филологические исследования русского языка.

Большое влияние оказали хазары также на политическое устройство и происхождение киевского государства. Многие древние города носят тюркские названия, как Киев, Чернигов, Ростов, Перемышль, Искорость, Звенголь, Пересечень. Военные и административные термины также остались тюркские. Когда Киев оторвался в конце 9 века от еврейско-хазарского царства, по-видимому в нем осталась тюркская династия, судя по всем именам князей — Акан (отец), Рюрик (бродячий глава), Олег (главный князь), Ингорь (младший князь), Ольга (княгиня), Балдамар, Богорис, Глеб и т. д. Глава Киевского государства еще долго в 11 веке назывался каган, военачальник — свенельд (шведский глава). Сохранившаяся с 10 века «Русская Правда» употребляет много тюркских терминов и сильно напоминает Великую Ясу Чингисхана.

Киев, основанный по свидетельству русских летописцев хазарами, оторвался от Хазарии в конце 9 века. Князь Олег затем присоединил и других хазарских данников — полян, северян и радимичей по Днепру. Второй князь Игорь напал на Крым, пленил еврейский Самкарч, но потом был сам разбит. Хазарское царство к тому времени сильно ослабело от нападения гузов и печенегов, пришедших из Азии. Поэтому князь Святослав, поддержанный шведской дружиной, мог отнять у хазар в 965 году области Оки и Дона. Хазарский царь должен был в 969 году просить помощи у мусульман Ховарезма и принять магометанство. Однако, еврейская религия еще долго сохранялась среди населения в Крыму, в Дагестане и в Итиле, получившем название Саксин.

Все арабские географы указывают на большую веротерпимость, царившую в хазарском царстве. Это подтверждают и греческие и армянские авторы. Но иногда для самозащиты хазары должны были прибегать и к репрессиям. Так, в 854 году хазары магометане должны были выселиться из Дагестана и основали город Самкур на реке Куре в Закавказье. В 921 году в отместку за сожжение синагог в Дербенте, царь хазарский в виде репрессалий сжег минарет в Итиле. В 933 году после восстания греков-христиан в Крыму и призыва руссов, хазары стали преследовать христиан. Как мы видим, к началу 10 века религиозные факторы стали оказывать уже большое влияние на Политику хазар. В подчиненной им Камской Болгарии хазары старались воспрепятствовать распространению магометанства. С своей стороны, князь булгарский послал в 921 году посольство в Багдад, прося калифа защитить его от иудеев, — так он называл хазар. В Алании в центральном Кавказе шло также соревнование между христианской и иудейской пропагандой. Часть алан соблюдала еврейскую религию, и царь их переходил то на сторону Византии, то на сторону Хазарии. В Дунайской Болгарии до воспринятия христианства в 864 году было много иудейских прозелитов и утвердилось много еврейских обычаев, как это видно из запросов князя Бориса к папе Римскому Даже аварский хаган, принявший христианскую, религию в 795 году, раньше назывался Авраам, т. е. был еврейским прозелитом.

Как мы знаем из арабских и русских источников, иудейско-хазарское царство распалось в 969 году. Из отдельных частей Итиль-Саксин воспринял мусульманство, Дагестан остался независимым еврейским княжеством до татарского нашествия, Крым был разделен между руссами и Византией в 1017 году, а затем занят куманами-половцами. Во всех этих областях продолжали жить остатки иудейских хазар, но большинство их переселилось постепенно в пределы Киевской Руси. Переселение значительных хазарских групп исторические источники отмечают в 933, 969, 1023, 1097, 1117 годах. В древнем Киеве мы находим уже в 945 году часть города Казары у Днепра, а в 12 веке квартал Жиды у Жидовских Ворот рядом с Золотыми воротами. По сообщению еврейских и русских источников значительный приток евреев в Киеве произошел в 1097 году, когда греки вместе с половцами разбили крымских хазар и их союзников руссов из Тьмутаракани. В это время целых 17 еврейских общин ушло из Крыма на север в степи. Кроме Киева, мы до татарского нашествия встречаем евреев во Владимире (Волынском), Чернигове, Перемышле и Владимире (Суздальском). Начиная с XI-го века германские евреи начинают принимать большое участие в торговле с Киевом и встречаются здесь со старинной колонией хазарских евреев.

Киевская Русь быстро выросла в течение X—XI века, но с самого своего возникновения она стояла на более высоком культурном уровне, чем ее соседи — Польша, Венгрия и Скандинавия. Материальная и духовная культура сюда пришла из хазарского царства, во время его расцвета. Археология восточной Европы и филология русского языка вполне доказывают

эти исторические факты. Однако, до сих пор национальные предрассудки мешают историкам вполне признать эту истину.

До сих пор многие ученые не хотят даже признавать тюркское происхождение хазар, хотя до нас дошло около 60 имен и слов хазарских, имеющих чисто тюркский характер. За последнее время появились скептики, желающие отрицать и еврейскую религию хазар. Так, например, византинист Henri Gregoire в 1937 году напечатал исследование «Le Glozel Khazare», где хочет доказать, что все еврейские источники о хазарах являются результатом злостных подлогов. В них участвовали будто бы и Гаркави, и Асаф, а Шехтер явился жертвой ловкого фальсификатора. Все эти чудовищные обвинения, исходящие от лица, не знающего ни арабского, ни тюркского, ни еврейского языка, мы не будем здесь повторять. Эта тенденция отрицать, или замалчивать существование еврейского государства в прежние времена объяснялось предрассудками христианских богословов, не желавших признавать возможность еврейского царства после пришествия Христа. Так, например, армянские авторы никогда не говорят об иудейской религии хазар, греки только в редких случаях (Мефодий и патриарх Фотий), а из католиков случайно один Друтмар в 864 году упомянул о том, что хазары сполна восприняли иудаизм. К религиозным предрассудкам присоединяются и национальные. Русские не хотели признавать свою культурную связь с тюркскими народностями. Когда Гаркави хотел опубликовать в Записках Академии Наук найденное им полное письмо царя Иосифа, ученый секретарь Академии приказал разбросать уже набранный текст, заявив, что существование в России еврейских царей до русских оскорбительно для чести России. Эти препятствия мешали до сих пор и появлению исторических исследований о еврейско-хазарском царстве, хотя оно несомненно играло очень большую роль в истории восточной Европы.

Остановимся подробнее на вопросе о восприятии хазарами еврейской религии. Хазары, которые сначала жили в Дагестане и в области нижней Волги, несомненно могли встретиться с евреями во время завоевания Крыма в 6 веке и Закавказья в начале 7 века. В обеих областях были значительные еврейские колонии с древних времен. В Пантикапее (Керчи), Горгипии (Анапе) и Партените мы находим упоминания о евреях на памятниках первого века. В четвертом веке мы встречаем евреев в Херсоне и Пантикапее. Об их многочисленности на Таманском полуострове в 676 году нам рассказывает греческая хроника Тео-фана. Мы знаем из греческих источников, что в 575 году хазары под предводительством Булхана взяли Босфор (Керчь). Царь Иосиф считает, что первым восприемником еврейства был царь Булан, т. е. мудрый. Может быть, что название Булан является только эпитетом, а не именем собственным. В письме хазарского еврея просто говорится, что он был главой (Ришон), что соответствует тюркскому названию «Илек», но повторяется также несколько раз «melech chacham hajah». Там же говорится, что восприятие иудаизма шло очень медленно, а окончательно было утверждено царем Савриэль. У царя Иосифа он называется Овадия; однако, оба эти имени по-еврейски имеют одно и тоже значение — раб божий; так назывались часто на Востоке еврейские прозелиты, подобно тому, как магометанские прозелиты назывались Абд-Алла (раб божий).

Местом обращения в еврейство хазарский еврей считает город Тузул, где царь и каган нашли пещерную синагогу с еврейскими рукописями. Селение Тузул или Тузлы мы находим в Крыму, между Феодосией и Керчью, а также на Таманском полуострове. Предание о пещерной синагоге повторяется как Хисдаем в 955 году, так и Иегудой Галеви в 1140 году в его книге Кузари. Однако, местом обращения хазар Иегуда Галеви считает горную область между Ардебилем и Вартаном в северной Персии. Царь Иосиф также связывает обращение в еврейство с удачным походом хазар на Ардебиль в 732 году. Эта дата соответствует и показаниям Иегуды Галеви, который в одном месте говорит, что обращение хазар произошло 400 лет тому назад, т. е. в 740 году, а в другом месте прямо обозначает год 4720 от сотворения мира. Однако, в письме царя Иосифа мы встречаем еще одну дату 340 лет тому назад от даты письма, т. е. 620 год, что вероятно относится к индивидуальным обращениям в еврейство после завоевания Крыма царем Буланом.

В еврейских источниках, у царя Иосифа, у хазарского еврея, у Иегуды Галеви мы везде находим подробный рассказ о диспуте между евреями, христианами и магометанами, происходившем в присутствии хазарского царя. О том же рассказывают арабы Масуди и Аль-Бекри. Из христиан о диспуте вскользь упоминает Симеон Магистр, а подробно рассказывает Мефодий в житии брата своего Кирилла. На этом основании некоторые русские ученые заключают, что обращение хазар в еврейство произошло только после 861 года, т. е. после хазарской миссии Кирилла и Мефодия. Это, однако, противоречит самому тексту жития, где хазарский царь цитирует Библию и говорит о Едином Боге. Еще яснее говорят о иудейской религии хазар древние славянские прологи в честь Кирилла. Согласно житию, Кириллу удалось обратить только 200 язычников, но не царя и его приближенных, которые остались иудеями. Патриарх Фотий в своем письме от 857 года к керченскому епископу Антонию также говорит о распространении иудаизма в Керчи, но о его государственной роли, конечно, не полагалось упоминать правоверному христианину. В книге императора Константина «О церемониях» также упоминается только о Едином Боге у хазар параллельно с Отцом, Сыном и Святым Духом у христиан. В еврейских источниках об обращении хазар часто упоминается в 10 веке, Гаркави нашел более ранние упоминания уже в 8 веке, царь Иосиф насчитывает 11 своих предков-царей с еврейскими именами. В армянских источниках, как мы уже говорили, принципиально не упоминается о еврейской религии хазар, и только Св. Або в 787 году говорит, что хазары «веруют в Единого Бога, но в остальном не признают никакого закона». Из сопоставления всех этих данных приходится остановиться на точных датах Иегуды Галеви, совпадающих с сообщением царя Иосифа о походе на Ардебиль.

Одно время много интересовались также вопросом, к какой секте принадлежали хазары, к рабанитам или караимам. В письме царя Иосифа прямо указано, что они изучали Мишну и Талмуд; тоже подтверждает гаон Саадия, караим Киркисани, Авраам Ибн-Дауд и рабби Петахия (о дагестанских евреях). Однако, нашелся один ученый караим, Абрам Фиркович, который хотел возвеличить свою секту и сочинил несколько эпиграфов на старых рукописях, чтобы доказать принадлежность хазарских царей к караимству. Его фальсификации однако были скоро разоблачены учеными: А. Гаркави и К. Куником. Остатки хазарских евреев на Кавказе, в Бухаре и в Крыму (крымчаки) также рабаниты. Что касается крымских караимов, то они могли впоследствии переселиться из Византии и Персии, согласно их собственным преданиям.

Как мы уже выше указали, великое хазарское царство под ударами славян, греков, печенегов и гузов распалось в 969 году. Об этом красноречиво рассказывает араб Ибн-Хаукаль в 977 году. Итиль и Семендер были разрушены, население разбежалось в степи и в горы. Однако, благодаря помощи эмира Аль-Мамуна из Хивы им удалось отогнать завоевателей. Ценою помощи было принятие магометанства большинством народа, и через некоторое время его царем (см. сообщения современников Мукадеси и Аль-Мискаваи). Как сообщают арабские путешественники, в XII веке Итиль, переименованный в Саксин, был оживленным торговым центром и имел много образованных людей. Часть населения сохраняла еврейскую религию. Так, например, Авраам Ибн-Дауд встретил в Толедо около 1150 года ученых хазарских евреев, приехавших из Итиля, и они подтвердили ему, что сохранившиеся остатки хазар придерживаются раввинского учения, а не караимского. В русских летописях также рассказывается, что во Владимир к князю Андрею Боголюбскому приезжали много евреев с Волги и принимали крещение.

Гораздо дольше сохранилась еврейская религия в южной Хазарии с ее столицей Семендер на Кавказе. Там до нашествия татар существовало независимое еврейское княжество во главе с Самханом (Самхал — согласно произношению кумыков). В 1030 году местные хазары отразили успешно арабское нападение Ибн-Фадлуна. В 1032 потерпел поражение сын Ярослава, Глеб, спустившийся на кораблях по Волге. Совместно с союзным русским флотом хазары в 1158 году напали на Баку и Шемаху, но были потом отбиты. Самхал тогда назывался Зерубавель, и к нему в Семендер сбежал сын Андрея Боголюбского после насильственной смерти отца. Путешественник Петахия из Регенсбурга встретил в Багдаде около 1170 года еврейских послов из Дагестана, и они ему передавали рассказ о принятии ими еврейства в той же форме, как это рассказано в письме царя Иосифа.

Нашествие татар разрушило и Саксин, и еврейское княжество в Дагестане. Остатки хазарских евреев на Кавказе еще долго назывались именем Гюзер. Однако, большинство хазар тут приняло впоследствии магометанскую религию и называются теперь кумыками, так как они одно время укрывались в горной области Кумик, а потом опять вернулись к берегу моря. Они до сих пор являются самым культурным племенем Дагестана, а глава их Шамхал считался до завоевания русскими главою всей области.

Крымская Хазария оставалась самостоятельной до 1017 года, когда греки соединились с русскими, разбили хазарского князя (Чола) и разделили всю область, так что греки получили весь западный Крым, а русские восточную часть вместе полуостровом Тьмутараканским, населенным хазарами. После поражения русских князей и хазар в 1097 году, греки начали преследовать евреев, и 17 общин должны были выселиться на север в Киевскую Русь. Однако, многие евреи остались в Крыму и вскоре после татарского нашествия мы снова встречаем их в Судаке, Сулхате, Манкупе и Кафе. Весь Крым еще долго, вплоть до 16 века, назывался Хазарией, а население его хазаритами. Крымские евреи, северные крымские татары, кавказские кумыки и кавказские бол-кары до сих пор сохранили общее сходное наречие тюркского языка. У туземных евреев этих областей, а также у бухарских мы встречаем также особое процентное распределение групп крови, сближающее их с тюркскими народностями. Кроме этих остатков хазарского еврейства, несомненно часть их слилась в древнем Киеве, Галиции и Литве с новыми пришельцами из Западной Европы и вошла в состав восточно-европейского еврейства.

Такова в общих чертах история хазарского царства и хазарского еврейства. Около 500 лет хазарское царство играло большую роль в истории Восточной Европы. Оно восприняло культуру Дальнего Востока и Средней Азии и передавало ее тюркским, славянским и финским народностям Восточной Европы. Большую роль хазары играли и в подготовке расцвета Киевской Руси. Только под напором новых волн азиатских кочевников хазарское государство исчезло почти бесследно.

Хазарские евреи были долго отрезаны от остального еврейства, они передали свою религию и отчасти культуру тюркскому племени и смешались с ним. Хазары писали еврейским алфавитом, имели свои архивы, организовали свое государство, вели обширную торговлю, отличались своими художественными изделиями, но все это рухнуло под напором новых орд кочевников. Культурное влияние хазар и хазарских евреев больше всего отразилось на развитии Киевской Руси, которая до конца 9 века являлась частью хазарского каганата, а также на истории Венгрии, где хазары также были господствующим племенем и лишь постепенно слились с мадьяро-финским большинством населения.

Ш. Нигер. С. Л. ЦИНБЕРГ - КАК ИСТОРИК ЕВРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В 1938 году С. Цинберг исчез из своей квартиры в Ленин-граде. Спустя пять лет, в 1943 году, мы здесь в Америке узнали, что его больше нет в живых. За что он был арестован, в чем заключалось его преступление, где он все это время находился и что с ним после случилось — все эти вопросы покрыты для нас тайной. Мы только знаем, что его нет больше в живых и что его жизнь была жизнью исканий, исследований и творчества, жизнью работящей и производительной.

Я еще хорошо помню его квартиру на Усачевском переулке, в Петербурге. Она была скорее похожа на библиотеку, чем на квартиру. В течение десятков лет он каждый рабочий день утром уходил и направлялся на Путиловский завод, где работал в качестве химика; каждый вечер возвращался к себе домой и принимался за свою литературную и научную работу. Эту работу он прерывал только тогда, когда ему надо было идти на заседание — «Общества Просвещения среди Евреев», Литературного Общества, Народной Партии, Редакции «Восход», Еврейской Энциклопедии, или журнала «Пережитое». Он был одним из самых прилежных людей, одним из самых крупных работников, которых мы когда-либо имели. Только, благодаря своей исключительной работоспособности, он был гак продуктивен; только благодаря ей он при неблагоприятных обстоятельствах мог закончить свою, монументальную «Историю литературы у евреев». Он работал над ней с большим прилежанием в течение десятков лет.

Кровавый поток затопил землю, а он сидел и изучал историю литературы евреев. Разразилась революция в России, гражданская война бушевала, господствовала диктатура — а С. Цинберг искал и копался в библиотеках, рылся в старых манускриптах. Недоставало самого необходимого, был голод, господствовал страх, — доктор Цинберг все еще сидел и работал. Миры рушились, миры строились — и, несмотря на то, что он всегда был общественным деятелем, человеком который всегда сильно интересовался тем, что происходит кругом — он не покидал своей научной работы.

Цинбергу было всего 25 лет, когда он поселился в Петербурге, в том самом «старом Петербурге», который (как он пишет в одном из своих писем писателю Опатоша) «занимал совершенно особую страницу в истории русско-еврейской интеллигенции», той самой интеллигенции, прибавлю я от себя, блестящим представителем которой был С. Цинберг. Он поселился в русской столице и бессменно в течение четырех десятков лет он — в той же самой квартире и в той же самой комнате — отдавался своим литературным (публицистическим, научным, литературно-критическим и редакционным) работам.

Со своей рано поседевшей шевелюрой, со своим сохранившимся молодым лицом, он стоял в центре кипучего мира; он этот мир не покидал; напротив, он был очень активен в общественной и культурной жизни. Все, что происходило в русской и еврейской культурной жизни, ему не было чуждо; он интересовался всем, также и политической жизнью. Это ему, однако, не мешало отдаться целиком своей литературной работе, своим научным исследованиям.

Свой большой жизненный труд «История Литературы Евреев» Цинберг начал писать в 1915 году, в самом разгаре первой мировой войны. Подготовительные работы он начал еще раньше. Еще в 1900 году он опубликовал литературно-историческую монографию о Левинзоне. В 1903 году он опубликовал в «Восходе» серию статей под названием «Жаргонная литература и ее читатели». В годы 1907—1914 он был редактором и часто автором статей о нашей литературе и ее истории в «Еврейской Энциклопедии». В эти же годы он писал о различных исторических периодах и личностях в древнееврейской и еврейской литературе — в коллективной «Истории Еврейского народа» на русском языке и в сборниках «Пережитое», которые он издавал вместе с С. Гинзбургом, в журнале «Еврейский Мир», в разных других — русских и еврейских — изданиях. Когда он в 1915 году взялся за систематическую «Историю Литературы Евреев» на европейском континенте, он уже был специалистом в этой области и имел несколько солидных предварительных работ. Он, однако, не довольствовался ими и продолжал изучать и исследовать. В одном из своих опубликованных писем Цинберг замечает: «Каждого писателя, о котором я пишу в своем труде — если даже я его хорошо знаю, если я о нем уже прежде писал — я должен снова проштудировать, и только тогда, когда я с этим писателем нашел тесный контакт, я могу дать ему надлежащую оценку». При этом нельзя забывать того, что источники, которыми он пользовался, были не только древнееврейские, арамейские и еврейские, но и писатели на разных других языках (как арабский, французский, немецкий, русский), которые в последние тысячу лет участвовали в многоязычной литературе евреев.

Самый факт изучения всех литературных документов на стольких языках требует исключительного прилежания, глубокой любви к народу и его творчеству и сверхчеловеческой работоспособности. А что сказать о самом факте писания истории столь многосторонней и многоязычной литературы? Несмотря на то, что у него из-за работы на фабрике оставалось мало времени, он успел к 1927 году закончить первые четыре тома, охватывающие время от начала арабско-испанского периода до начала Гаскалы. Он их написал по-русски, а затем их переработал и заново написал по-еврейски. В 1929 году началось печатание истории в Вильне и до 1937 года вышло 8 томов (десять частей) из задуманных десяти томов. Восьмой том кончается историей литературы первой половины 19-го века. В 1938 году С. Цинберг был арестован и те тома, которые должны были довести историю литературы у евреев до первой мировой войны, не были опубликованы. Остается вопрос: были ли они готовы в рукописи? Ему посчастливилось увидеть восемь томов своего монументального труда напечатанными и первые три тома во втором издании. Но то, что ему удалось опубликовать, достаточно крупно, чтобы имя С. Цинберга сохранилось навсегда в еврейской истории.

Сама задача, которую он себе поставил, необычайно велика и он это хорошо знал. «Писать, говорит он в предисловии, самостоятельно-научный труд на основе первоисточников и собственных исследований, который должен обнять все литературное творчество еврейского народа на протяжении большого периода его культурно-сознательной жизни, — это сверх сил для одного человека, для одинокого исследователя». В виду этого он продолжает: «Мы себе поставили более ограниченную задачу — познакомить читателя с позднейшим периодом истории еврейской литературы — с периодом, который обнимает приблизительно около тысячи лет — так наз. европейский период, начинающийся с момента, когда европейское еврейство, т. е. еврейские центры, образовавшиеся в разных европейских странах, выступают впервые, как самостоятельный культурный фактор и начинают участвовать в строительстве национальной литературы».

Вот эта более «ограниченная задача», которую себе поставил Цинберг в своем труде, является все еще грандиозной. Ведь речь идет о литературной жизни евреев на протяжении более чем тысячи лет. И мы в данном случае имеем дело не только с чисто литературным трудом. Речь идет о всей еврейской культурной жизни, не только о литературе. «Мы ставим себе задачу дать по возможности полную картину всего еврейского духовного и культурного творчества на протяжении указанного периода. Мы, поэтому, не ограничимся историей так наз. изящной литературы. Развитие литературных форм будет исследовано на основе всей культурной еврейской жизни с, ее духовными и общественными стремлениями и в тесной связи с общеевропейской культурой той эпохи».

Собственно говоря, история литературы и не может быть иначе написана. «Формальный метод», с которым можно мало что сделать по отношению к литературе еврейского народа», по мнению С. Цинберга, недостаточен, когда речь идет об. эволюции всей литературы, а не только об отдельных творениях и отдельных писателях.

В отдельном творении, как и у отдельного писателя, важно новое, своеобразное, отличающее данное творение от другого, то, что делает данного писателя отличным от других писателей. В литературе же целого поколения, целой эпохи, важно не только различие, но и сходство, существующее между различными творениями и различными творцами: и поскольку речь идет о сходстве, играют уже большую роль общая атмосфера, совместная культура, общий дух времени. В виду этого не было надобности считать это особенностью еврейского народа, как это сделал покойный исследователь. История всякой литературы, поскольку она не критика, а именно история литературы, должна быть «историей общественных и идейных движений». Она должна стать историей культуры и из-за этого она не перестает быть и историей литературы.

Правда, что история литературы, с анализом творений, в которых индивидуальность и оригинальность играют чрезвычайную роль, не может быть снижена до истории культуры, представляющей собой историю жизни масс и коллективного творчества. Но, если история литературы не есть и не может быть только историей культуры, она на самом деле должна быть также и историей культуры. Следуя этому принципу, С. Цинберг анализирует и описывает все литературные явления, которые «имели то или иное влияние на развитие еврейской культуры и еврейской мысли». Такие творения, как «Сейфер Хассидим» или «Шулхан Арух», не были литературными трудами в буквальном смысле этого слова; философия Аристотеля или Спинозы, конечно, не относятся к истории литературы у евреев. Но так как они имели влияние на развитие еврейской мысли, Цинберг их также описывает и разъясняет.

Эта широкая культурная и историческая интерпретация еврейского литературного развития делает задачу Цинберга невероятно широкой и крупной. Если бы он элемент истории культуры совсем исключил, то объем его материала был бы тем не менее необычайно обширен. Ведь, он пишет не историю древнееврейской, или арамейской, или еврейской литературы, а историю литературы у евреев, а это — история, не ограничивающаяся трудами, созданными нашим многоязычным народом на трех национальных языках: древнееврейском, арамейском и идиш. С. Цинберг в свою историю включает часть того, что еврейские поэты и мыслители создали в качестве таковых на арабском языке, впоследствии на немецком языке и на других нееврейских языках. Задача Цинберга была дать нам полную картину всего многоязычного еврейского творчества на протяжении последних тысячи лет. Понятно, что в эту задачу не входило стремление дать «справочник» такого рода, в котором ни один еврейский писатель не отсутствовал бы. «Наша задача, пишет он — познакомить читателя только с важными и значительными произведениями в сфере еврейского творчества».

Как же Цинберг систематизировал все эти важные и значительные литературные произведения? Он это сделал, во-первых, в хронологическом порядке; во-вторых, по признаку географических центров, возникавших во время европейского периода нашей истории; в-третьих, — по языку (иврит, арамейский и идиш). То обстоятельство, что он пользовался тремя такими различными принципами классификации, привело к тому, что ему было трудно строго сохранить чистоту каждого из этих принципов. Возможно, что с точки зрения ясности и цельности исторической картины было бы лучше держаться ближе не метода распределения по центрам, коим пользовался С. Дубнов, а методом хронологического распределения по эпохам, коим пользовались Грец и другие еврейские историки. Я этим хочу сказать, что, может быть, было бы лучше держаться известной исторической эпохи, рассказать обо всем, что было сделано евреями в течение этого периода в литературном отношении во всех странах и на всех языках. Это дало бы нам полную картину литературы у евреев в данную эпоху. Пусть тот или другой местный еврейский коллектив занимал доминирующее положение в ту или иную эпоху, все же у евреев постоянно была известная связь между отдельными центрами. Литература у евреев почти всегда была не литературой местного характера, а мировой литературой, на двух или многих языках — подобно тому, как еврейский народ уже давно сделался мировым народом двух или многоязычным. Этот экстерриториальный характер литературы у евреев был бы ярче, если бы при распределении материала основным принципом был не принцип места, а принцип времени.

Важнее, чем распределение материала, понимание его. Как объясняет Цинберг историю литературы у евреев? Имеет ли он определенную философию истории вообще и истории литературы в частности? Ищет ли он в литературном творчестве влияние экономических; или влияние идеологических факторов? Интересует ли его больше роль коллектива (класса, народа), или роль отдельной творческой личности? На эти вопросы не так легко ответить, — просто потому, что Цинберг этой проблемой мало занимается. Его больше всего занимает описание важнейших литературных произведений в ту или иную эпоху, а не объяснение причин, приведших к ним. Вопрос, что произошло, его больше интересует, чем вопрос почему. В качестве исторического составителя обзора Цинберг превосходен. Он обращается к первоисточникам и он знает, какой материал необходимо включить, он умеет отличать главное от второстепенного — и в этом его наибольшая заслуга. Тем не менее он дает иногда объяснения и некоторые комментарии, которые нам позволяют сделать заключение, что Цинберг был очень далек от марксистского понимания истории. В некоторых местах он описывает экономические условия, но он больше всего заинтересован в чисто идеологических концепциях. Он пишет в своем предисловии к первому тому:

«Основной мотив, жизненный нерв еврейской литературы — это мучительный вопрос о смысле и цели жизни. Во имя чего живет человек? В чем его цель? Чем могут быть оправданы великая трагедия человека, бесконечные страдания «избранного народа»? Как объяснить и как понять трагическую загадку мира? Основной мотив глубочайшего поэтического произведения, «Книги Иова», переданного нам предыдущими поколениями в наследство — могучий протест против несправедливого порядка мира, против невинных человеческих страданий и напрасно пролитых слез — этот основной мотив звучит во многих произведениях еврейской литературы в средние века».

Не только эта общая проблема еврейской литературы является для Цинберга чисто идеологическим объектом, объектом морали и философии жизни, но и другие, более специфические проблемы им рассматриваются в свете и в перспективе чисто духовных влияний. Например, откуда берет свое начало «Золотая эпоха» в истории (ив истории литературы) испанских евреев? Каковы причины, вызвавшие сначала расцвет, а впоследствии упадок арабско-еврейской литературы в Испании? В отличие от таких историков, как д-р Шипер и д-р А. Гинцбург, объясняющих духовное возрождение испанских евреев, как результат их социально-экономического расцвета, Цинберг находит другие причины. Он пишет: «Под влиянием богатого и изящного арабского языка у испанских евреев развился тонкий и благородный вкус и чувство красоты, что привело к тому, что евреи стали интересоваться чисто поэтическими богатствами Библии и ее языка. Арабская поэзия в Испании расцвела пышным цветом — у евреев появилось желание попытаться создать на языке пророков не только религиозную поэзию, но и светские поэтические произведения, и они стали пользоваться формами и правилами арабского поэтического творчества». Это кажется немного односторонним объяснением. Этот метод объяснений Цинберг применяет и во втором томе, где говорится уже не об Испании, а о германско-французском еврейском центре. Этот центр в средние века не выделялся в сфере светской культуры, и это, по мнению Цинберга, объясняется тем, что германо-французские евреи жили в «грубой и некультурной нееврейской среде». Получается, таким образом, впечатление, что другие народы, а не мы определяли не только нашу экономическую и правовую судьбу, но что и историю нашей духовной жизни, а также историю нашей литературы, делали не мы сами, а другие народы. Если у нас был период расцвета, то он был результатом окружающей культуры. Если происходила катастрофа, то она равным образом была продуктом чужой сферы влияния. Разве в нашей духовной жизни не происходили процессы, развивавшиеся по собственным внутренним законам, в согласии с их собственными, унаследованными поколениями традициями? На самом деле Цинберг не рассматривает литературу еврейского народа, как нечто такое, что было заимствовано нами у чужих народов. Напротив, он считает, что еврейская литература в общем и целом не похожа на литературу других народов. Он высоко оценивает своеобразие еврейского литературного творчества, и нам не приходится ему доказывать, что наша духовная жизнь не всегда следовала по путям окружавшей ее культурной жизни. Он сам пишет в своем предисловии к первому тому: «Культурная жизнь, царство мысли — это была та единственная область, в которой еврейский народ еще в состоянии был развить свои самостоятельные силы, особенные качества своей души. Это была та единственная область, которая осталась для вечного странника, не имевшего в течение многих поколений своей самостоятельной политической жизни, находившегося все время в изгнании, в странствиях из страны в страну... Еврейская история культуры имеет свою собственную судьбу, развивалась своими особыми путями, проделала совсем иные этапы». Например, в то время, как в истории общеевропейской мысли 15-ое столетие является «рубежом, отделяющим мрачное средневековье от нового времени», в еврейской истории и литературе это столетие «не является предвестником нового мира... новые духовные силы не создаются... эпоха продолжает оставаться мрачной». И, наоборот, «в мрачную эпоху глубокого средневековья от 10 до 13 столетия, — в то время, как вся Европа находилась в состоянии духовной спячки, испанские евреи наряду с арабами были единственными носителями культуры и просвещения, искусства и науки». Ясно, стало быть, что в самой еврейской истории, а не только в истории наших соседей, надо искать объяснение подъемов и упадков в нашей литературной жизни. С. Цинберг сам обращается к внутренним истокам еврейской жизни, когда он рассматривает общие особенности литературы у евреев. Он говорит о том, что у нас литература занимала совершенно другое место и играла совсем другую роль, нежели у других европейских народов. «У других народов, ведущих самостоятельную жизнь, вкус, сознание, идеалы и вся органичес

ки растущая своеобразность народа выявляются в различных формах. Это сказывается не только в литературе и искусстве, но также и в социальных и политических учреждениях, в общественных организациях, в архитектонике, в стиле государств и городов, улиц и домов... Но у еврейского народа, этого бездомного странника, все это могло ярче всего выявиться только в его литературном творчестве».

Может быть, есть некоторое преувеличение в словах Цинберга, что «вся культурная и общественная жизнь у евреев в средние века могла выявиться только в слове», но нет сомнений в том, что слово, книга играли совсем исключительную роль в еврейской жизни. И это бесспорно была одна из важнейших черт еврейской литературы.

Вторая оригинальная характерная черта еврейской, литературы заключалась в том, что в ней позже, чем в других литературах, произошло разграничение роли отдельной личности и ее творчества в коллективе. В еврейской литературе отдельная личность была все время подчинена коллективу и растворена в нем: «Все духовные богатства, создающиеся и собираемые в народе, принадлежат всему народу. Они носят только его имя, они знают только одного творца — это весь еврейский народ». Впоследствии положение меняется, но следы коллективной традиции остались еще до сих пор в еврейской литературе. И Цинберг именно указывает на эту тенденцию, как на одну из важнейших особенностей в литературном творчестве у евреев.

И Цинберг знает и указывает, что наша литература особая. Он не забывает, что имеется большая и глубокая связь между ней и всей нашей внутренней жизнью.

Ценность «Истории литературы у евреев» С. Цинберга заключается, как было уже сказано, не в объяснении исторических фактов, а в их описании. Он дает нам факты и даты о жизни поэтов и философов — и дает их по первоисточникам; он дает нам возможность взглянуть в старые книги, — он цитирует из них многие места, многие отдельные работы. Когда мы читаем отдельные главы, мы забываем, что мы имеем дело с историей, процессом эволюции; мы углубляемся в отдельные поэтические, философские или теологические труды — и мы одновременно изучаем самую литературу. Цинберг дает нам (одновременно с историей) антологию литературы у евреев, антологию со всеми необходимыми объяснениями и комментариями.

Это — труд для всех: как для исследователей литературы, так и для широкой интеллигентской массы, желающей прежде всего познакомиться с литературой. Исследователи, специалисты, вероятно, могут в тех или иных местах кое-что прибавить, кое-что исправить, кое в чем усомниться. Но обыкновенного читателя интересует не столько полнота, или абсолютная точность всех деталей, он прежде всего хочет иметь общий обзор. Он хочет знать, какое содержание и какую форму имела литература европейских евреев в различные эпохи, в том или ином еврейском центре, на том или ином языке. Он хочет познакомиться с важнейшими произведениями и с их авторами. Он хочет знать о связи, которая была между этими авторами, а также о тех спорах, которые велись между ними и их учениками. И, наконец, о тех следах, которые остались от той или иной группы в еврейской жизни и в еврейской культуре, как равно и о том наследстве, которое они нам оставили. На все эти вопросы читатель найдет у Цинберга ответ, — ответ, который написан легко, ясно и подробно, ответ, который построен на необычайно прилежном и многостороннем изучении.

С. Гинзбург. ПОЕЗДКА ТЕОДОРА ГЕРЦЛЯ В ПЕТЕРБУРГ

Подробности поездки Теодора Герцля в Петербург летом 1903 года и его переговоры с представителями русского правительства еще мало известны. Как по возвращении Герцля из России, так и в последующие годы были опубликованы в связи с его поездкой немного данных и часто не вполне точных. В виду этого интересно дополнить эти сообщения некоторыми новыми материалами, которые содержатся в документах, находившихся в архиве Департамента Полиции русского министерства внутренних дел.

Весной 1903 года, перед шестым сионистским Конгрессом, Герцль пережил целый ряд больших разочарований. Аудиенция у султана в Константинополе и переговоры с турецким правительством создали у него убеждение, что нет большой надежды получить в ближайшем будущем «чартер» для Палестины, и единственное, на что можно было надеяться достигнуть в Константинополе, это — разрешение поселить известное число евреев в различных местах Турции, но без права на самоуправление. Однако, такая маленькая, разбросанная и случайная колонизация без права автономии не соответствовала ни Базельской программе Сионистского движения, ни постоянному стремлению Герцля к колонизационным планам широкого характера и размера.

Переговоры с египетским правительством относительно еврейской колонизации на Синайском полуострове не привели равным образом ни к каким результатам. Вопрос относительно создания территории для широкой еврейской иммиграции на основах самоуправления Герцль считал чрезвычайно важным, так как после Кишиневского погрома можно было рассчитывать, что еврейская эмиграция из России будет сильно расти, и что в различных странах вследствие этого возникнут суровые законодательные ограничения для иммигрантов.

Перед самым сионистским Конгрессом Герцль получил от английского правительства известное предложение о колонизации Уганды, в Восточной Африке. Согласно этому предложению, должна была быть выделена значительная территория для еврейского самостоятельного поселения, с собственной местной администрацией под верховным руководством Англии. Вождь сионистского движения предвидел, что проект об Уганде встретит на Конгрессе сильную оппозицию, в особенности у русских евреев, и он готовился к борьбе за этот план, которому он придавал большое значение. Одновременно он не упускал из виду и главную цель сионистской программы — создание еврейского «национального дома» в Палестине и не переставал искать путей, которые могли бы ему помочь осуществить эту цель. Он знал, какое большое влияние имеют в Константинополе крупные европейские державы, и особенно, как важно было бы, если б русский царь поддержал его стремления. В мае 1903 года доктор Герцль обратился из Вены с письмом к русскому министру внутренних дел Плеве и к обер-прокурору Синода Победоносцеву с просьбой устроить аудиенцию у царя. Одновременно знаменитая Берта Суттнер, боровшаяся за всеобщий мир, обратилась к Николаю II с письмом, в котором она горячо рекомендовала Герцля и его благородные побуждения и просила дать ему аудиенцию. Ее просьба не была удовлетворена.

Тем временем в России начались серьезные преследования сионистской деятельности. Среди архивных документов Департамента Полиции мы находим письмо к Герцлю, написанное 13-го июня 1903 года известным русским сионистом, доктором Членовым. (Это письмо было перехвачено жандармерией и с него была снята копия). В этом письме Членов сообщал Герцлю, что сионизм в России находится в опасности: «наше движение в России стоит перед опасностью быть запрещенным, и какие последствия будут для нашего движения, трудно себе представить. Может быть, уже поздно. Я не могу скрыть от Вас, что положение чрезвычайно серьезно. Если запрещение последует еще до Конгресса, то он состоится без русских делегатов...»

Не напрасно Членов так беспокоился. 24 июня 1903 года Плеве разослал всем губернаторам тайный циркуляр, в котором он указал, что «... в последнее время сионистские организации отодвинули на второй план мысль о помощи эмиграции в Палестину, и они свою работу концентрировали на развитии и укреплении национально-еврейской идеи и организации еврейства в местах, где они теперь живут». Подчеркнув, что «такого рода направление не согласуется с основными принципами русской имперской идеи и не может быть поэтому терпимо», Плеве в своем циркуляре запрещает публичную пропаганду сионизма, сионистские собрания, распространение акций Еврейского Колониального Банка, а также сбор денег для Еврейского Национального Фонда. Одновременно он предписал всем губернаторам строго следить за тем, чтобы сионистские деятели не занимались устройством школ, лекций, библиотек и тому подобных учреждений, через посредство которых они стремятся «содействовать национальной еврейской обособленности».

Эти сведения из России, разумеется, еще более укрепили желание Герцля поехать в Петербург. 8-го июля 1903 года он обратился с письмом к одной своей знакомой даме в Петербурге, сильно интересовавшейся сионистским движением и находившейся в дружеских отношениях с Плеве. Герцль просил ее помочь ему в его желании видеться с русским министром. Письмо было предано Плеве и тот согласился. Письмо Герцля на немецком языке находится среди бумаг, имеющихся в архиве Департамента Полиции. Из оригинального текста и русского перевода, который находится тут же, нельзя усмотреть, кому было письмо Герцля адресовано. По-видимому, даже в Департаменте Полиции не знали имени той дамы, которая получила письмо. Из отдельных пометок в «дневниках» Герцля мы узнаем, что его петербургская корреспондентка была пожилая дама, польская аристократка, мадам Паулина Корвин-Пиотровская. С некоторыми сокращениями текст письма Герцля следующий:

«...по поводу нашего сионистского движения, к которому

Вы проявляете столь дружеское внимание, я, к сожалению, не могу Вам сообщить ничего хорошего. Наши стремления, к сожалению, оцениваются неправильно как раз в тех местах, где они должны были бы быть лучше всего поняты. При таких обстоятельствах очень трудно будет предпринять что-нибудь крупное. За последнее время я пробовал найти активную помощь, так как я полагал, что в правительственных кругах теперь поймут, что наши аргументы правильны и что имеется только одно разрешение еврейского вопроса. Я написал Плеве и Победоносцеву и просил их устроить аудиенцию у царя». Герцль далее объясняет, что он этими письмами имел в виду две цели. Во первых, самый факт аудиенции у царя дал бы известное успокоение еврейству в России, которое в результате Кишиневских событий было столь взбудоражено, а, во вторых, Герцль надеялся, что он во время аудиенции получит возможность ознакомить Плеве с его планом урегулированной эмиграции и попросит его содействия. «К сожалению, однако, пишет он дальше, я от моего друга, баронессы Суттнер, получил известие, что царь меня не примет. Тем временем настроение немного успокоилось, но у меня осталось другое пожелание: подробно переговорить с Плеве относительно регулирования эмиграции и заинтересовать этого всемогущего русского Вельможу в этом проекте, осуществление которого могло бы рассматриваться во всех отношениях, как облегчение ситуации.

Я, однако, не могу решиться еще раз обратиться к министру, так как он мне до сих пор не ответил на мое письмо от 23-го мая. Я, конечно, понимаю, что при его положении он не может мне сразу ответить; с другой стороны, я боюсь, что это будет нескромно с моей стороны, если я ему еще раз напишу. Я вспомнил, что Вы знакомы с Плеве. Если для Вас это не трудно, я просил бы Вас узнать у него, хочет ли он меня видеть. Я приеду в Петербург в любое время по его желанию».

Через несколько дней Герцль получил от госпожи Корвин-Пиотровской сообщение, что Плеве охотно его примет и что он может приехать в Петербург. Только что процитированное письмо, которое она получила от Герцля, Плеве передал директору Департамента Полиции Лопухину, дабы он сделал необходимые распоряжения. Они были необходимы потому, что, согласно закону, Герцль, как иностранный еврей, не имел права жительства в России. 14-го июля Лопухин письменно дал следующее предписание: «Я прошу сделать перевод прилагаемого при сем письма. Его автор, известный сионист Герцль, приедет на основании разрешения министра в Петербург. Нужно распорядиться о том, чтобы он, как на границе, так и в Петербурге, не имел, в качестве еврея, никаких затруднений». Несколько дней позже Лопухин предписал: «нужно сообщить Герцлю о полученном им разрешении». 18-го июля Департамент Полиции просил письменно русского консула в Вене сообщить «иностранному подданному, доктору Теодору Герцлю, который принадлежит к еврейскому вероисповеданию, что господин министр внутренних дел счел возможным разрешить ему приезд в Петербург». Одновременно петербургский градоначальник получил предписание не ставить никаких затруднений во время пребывания Герцля в Петербурге. В Департаменте Полиции точно не знали, когда Герцль переедет границу, вследствие этого было разослано ко всем жандармским управлениям на всех пограничных станциях предписание о беспрепятственном въезде Герцля в Россию.

23-го июля Герцль в сопровождении русского сиониста доктора Н. Каценеленсона из Либавы выехал из Вены в Петербург. В виду тех тяжелых условий, в которых в те времена находились сионистские организации в России, и во избежание возможных демонстраций поездка Герцля держалась в тайне. Знали об этом только несколько доверенных лиц. В Варшаве, где Герцль провел всего несколько часов, между одним поездом и другим, его ожидали на вокзале известный сионистский деятель Ясиновский, редактор еврейской газеты «Гацефира» Наум Соколов и некоторые еврейские писатели, случайно узнавшие об его поездке. На вокзале в Вильно, где поезд имел остановку всего лишь 12 минут, Герцля встречали главари еврейской общины с некоторыми раввинами, дамы же поднесли ему букет цветов. 25-го июля утром Герцль был уже в Петербурге.

Первый визит был, конечно, к госпоже Корвин-Пиотровской. Она уже имела письмо от Плеве, в котором он приглашал Герцля к себе в министерство на следующее утро. Беседа Плеве с вождем сионистского движения продолжалась час с четвертью. Об этой беседе не имеется никаких письменных следов в архивных документах министерства Внутренних Дел. Герцль же в своих «дневниках» передает главное содержание их разговора. «Еврейский вопрос, сказал Плеве, не является для нас жизненным вопросом, но, тем не менее, это очень важный вопрос и мы стараемся разрешить его правильным путем. Другим правительствам и общественному мнению заграницей легко делать нам упреки за отношение к нашим евреям. Но если б речь шла о том, чтобы впустить в свои страны 2—3 миллиона бедных евреев, они бы иначе заговорили... Русское государство должно желать, чтобы его население было однородным. Конечно, мы понимаем, что мы не в состоянии уничтожить все различия в вере и языке, но что мы требуем от всех народов в нашей стране, в том числе и от евреев, это — патриотическое отношение к русскому государству. Мы желаем их ассимилировать, но ассимиляция еврейского населения идет очень медленно... Я не враг евреев. Я их знаю очень хорошо, я провел среди них мои юношеские годы в Варшаве, я в детстве постоянно играл с еврейскими детьми и среди друзей моей юности были и евреи. Я хотел бы поэтому с большой охотой сделать что-нибудь для евреев. Я не хочу отрицать, продолжал Плеве, того, что положение русских евреев не является счастливым. Если б я был евреем, я, вероятно, был бы также врагом правительства. В виду этого образование еврейского государства, которое могло бы вместить несколько миллионов евреев, было бы для нас чрезвычайно желательным. Это, однако, не означает, что мы хотим потерять всех наших евреев. Интеллигентные и состоятельные элементы, могущие ассимилироваться, мы охотно оставили бы у себя, от бедных же и мало культурных мы бы охотно избавились.

Ваше сионистское движение было нам симпатично, поскольку его целью была эмиграция. Вам не нужно передо мною обосновывать задачи Вашего движения. Я ему сочувствую, но со времени сионистской конференции в Минске (она произошла летом 1902 года) мы замечаем большие изменения. Теперь речь идет не столько о палестинском сионизме, как об еврейской культуре, организации, национализации. Нам это не подходит. Но сионистское стремление в его настоящем смысле, стремление создать в Палестине политический центр для еврейской иммиграции, мы готовы поддержать».

В беседе далее обсуждался вопрос: в чем может выразиться эта поддержка? Герцль высказал пожелание, чтобы русское правительство: 1) содействовало получению у турецкого султана «чартера» на Палестину; 2) поддержало в финансовом отношении эмиграцию, употребляя на эти цели средства из сумм, поступающих из обложения евреев (коробочный сбор) и 3) чтобы оно облегчило организацию сионистских союзов на основе базельской программы. Герцль при этом подчеркнул, что правительство должно одновременно принять меры к облегчению положения евреев в самой России, как, например, расширить границы черты оседлости и позволить евреям покупать небольшие, участки земли, дабы они могли заняться земледелием. Плеве принципиально согласился с этими пожеланиями. Герцль выразил пожелание, чтобы результаты их беседы были формулированы в письменной форме. Плеве обещал ему это сделать.

На следующий день Герцль был у министра финансов Витте, к которому Плеве дал ему рекомендательное письмо. Разумеется, Витте, как и Плеве, уверял иностранного гостя, что он «друг евреев». Какого рода эта «дружба» была, можно судить по тому, что сам Витте потом рассказал: «я постоянно говорил покойному царю Александру III-му: Ваше Величество, если было бы возможно утопить 6 или 7 миллионов евреев в Черном море, я был бы, совершенно с этим согласен, но так как это невозможно, то необходимо дать им возможность жить. Этого мнения я держусь постоянно. Я против дальнейших притеснений». Витте указал дальше, что предубеждения против евреев очень сильно распространены. «Имеются предрассудки, так сказать «честные», например, антиеврейские взгляды на религиозной основе, но имеются также антисемитские предрассудки из за конкуренции или моды, и они имеют очень большое распространение». «Нужно заметить, заметил «друг евреев» — что русские евреи дают сами достаточно оснований, чтобы вызывать неприязнь к ним. Они обладают особым видом нахальства. Большинство евреев, однако, бедны и, так как они бедны, они грязны и производят отталкивающее впечатление. Они также занимаются грязными делами, поэтому другу евреев очень трудно их защищать. Очень трудно — сказал он дальше, — выступать в защиту евреев, потому что Сейчас же думают, что тебя подкупили. Я, однако, не обращаю на это внимания».

Когда разговор перешел к сионизму и его конечной цели, Витте выдвинул известное возражение по поводу христианских святых мест. «В каком отдалении от Святых Мест вы хотели бы поселить евреев?» и поэтому он прибавил: «Мне кажется, что, если евреи находились бы близко к Святым Местам, это вызвало бы волнение». — «Как же теперь, когда турецкая стража охраняет Гроб Господень?» спросил Герцль. На это ему ответил Витте: «Это не так нестерпимо, как, если б это была еврейская стража. Если туда приедет несколько сотен тысяч евреев, и они там откроют еврейские гостиницы, еврейские предприятия, это могло бы, вероятно, задеть чувства христиан».

Все же Витте обещал удовлетворить просьбу Герцля, снять запрет в отношении акций Колониального Банка, при этом он поставил условие, чтобы Банк открыл свое отделение в России.

Герцль также посетил Гартвига, директора Азиатского Департамента при русском Министерстве Иностранных Дел. Он с ним имел беседу по поводу сионистского движения и относительно эвентуальной дипломатической помощи, которую русское правительство могло бы оказать сионистским стремлениям. Гартвиг обещал снестись с русским послом в Константинополе, Зиновьевым, относительно тех шагов, которые возможны в этом направлении. Он также высказал пожелание иметь подробный письменный доклад о сионизме и его целях, с которыми он хотел бы познакомить министра иностранных дел. Герцль обещал представить вскоре по возвращении на родину такого рода доклад.

Плеве свое обещание выполнил. 30-го июля он прислал Герцлю в отель следующее письмо: «Вы высказали пожелание иметь ясные следы той беседы, которая имела место между нами. Я охотно исполняю Ваше желание, дабы избежать все, что может вызвать преувеличенные надежды, или, наоборот, беспокоящие сомнения. Я имел возможность познакомить Вас с тем, как смотрит русское правительство в настоящее время на сионизм. Его взгляд может легко привести к тому, что правительство вынуждено будет вместо терпимого отношения к сионизму применить такие средства, которые имеют свои основания в национальной самозащите. Поскольку сионизм имеет целью создать для евреев независимое государство, Палестину, поскольку сионизм обещал организовать эмиграцию известного числа еврейских подданных из России, русское правительство может отнестись к нему благожелательно.

Но с того момента, как сионизм начинает уклоняться от своей главной цели и начинает заниматься пропагандированием еврейского национального единства в самой России, правительство не может, конечно, ни в каком случае терпеть это новое направление в сионизме. Это могло бы привести к тому, что. в стране создадутся группы людей, которые были бы совершенно чужды и даже враждебны патриотическим чувствам, на которых базируется сила каждого государства.

В виду этого сионизм мог бы снова получить наше доверие только тогда, если б он вернулся к своей прежней программе деятельности. В этом случае сионизм мог бы рассчитывать на нашу моральную и материальную поддержку с того дня, когда какие-нибудь из его практических мероприятий помогли бы уменьшить еврейское население в России.

Эта поддержка могла бы состоять в протекции для сионистских представителей у турецкого правительства, облегчении деятельности эмиграционных обществ и даже предоставлении им субсидий, разумеется, не из общих государственных средств, но из специальных еврейских сборов.

Я считаю еще нужным добавить, что русское правительство, которое должно свое отношение к еврейскому вопросу согласовать с общими государственными интересами, никогда не отказывалось от основных принципов морали и человечности. Еще недавно оно расширило право жительства евреев в районе, предоставленном им; и ничто не мешает надеяться, что развитие подобного рода мероприятий поможет улучшить условия жизни русских евреев, в особенности, когда их число будет уменьшено, благодаря эмиграции. В уверении моих лучших чувств. В. Плеве. Петербург. 30-го июля».

Днем позже Плеве снова принял Герцля и на этот раз их беседа продолжалась больше часу. Плеве объяснил, почему Герцлю пришлось ждать несколько дней его письма. «Я не мог — сказал он — дать Вам письменное заявление по такому важному делу прежде, чем я не представил все это дело его величеству, царю. Он правит страной, он — самодержавный монарх. Было также важно, чтобы заявление, которое я должен был вам дать, не было заявлением временного человека, который завтра может быть уже не министром, а заявлением правительства. Я могу поэтому вам доверительно сказать, что я мое письмо представил царю и получил от него согласие передать его вам».

В дальнейшей беседе Герцль снова указал на необходимость облегчения положения евреев в самой России. Что касается сионистских стремлений, он особенно подчеркнул то большое значение, которое может иметь содействие русского правительства в Константинополе. Особенно было им подчеркнуто, как важна была бы личная интервенция у султана. Он также представил министру проект статута, который должен регулировать правовое положение сионистской организации в России. Беседа убедила Герцля, что Плеве намеревался окончательно запретить сионистское движение и что в данный момент оно переживает в России критический и решительный период, от которого зависит его дальнейшая судьба. Перед отъездом он отметил в своем «Дневнике»: «положение ясно: либо помощь административная и материальная, а также содействие у султана, либо запрет движения».

Петербургские сионисты устроили 30-го июля вечер в честь Герцля. Цель его прибытия в Россию держалась в тайне, но все понимали важность момента и настроение было очень серьезное. В речи, которую Герцль произнес на этом вечере, ясно чувствовались отзвуки того настроения, которое у него было вызвано в результате разговора с Плеве и письма.

«Я в России чужой, — сказал он, — но я очень глубоко связан с русскими сионистами в братской работе для будущего всего нашего народа. Я поэтому позволю себе разговаривать с вами так, как обычно разговаривает гость. Я должен здесь сказать нечто, что, может быть, не всем понравится, но в такие моменты, как сегодняшний, необходимо ясно и открыто высказать то, что думаешь. Я считаю, что самое важное — держаться за сионистскую программу, в свое время выработанную в Базеле. Мы должны высоко держать эту программу всеми нашими силами, стремиться ее осуществить, и не искать чего-нибудь нового, в особенности, не иметь побочных стремлений. Когда я говорю, что мы должны отказаться от всяких побочных работ, я, само собой разумеется, не думаю, чтобы мы от них отказались навсегда, но только теперь. Я не «буржуй», как наши враги стараются нас представить, но наша работа чрезвычайно тяжелая и она от нас требует концентрации и собирания всех наших сил на одном пункте, на одной цели. Наша чисто-сионистская программа требует от нас всей нашей энергии, всего человека. Надломленные души, половинчатые люди, люди, которые стоят одной ногой у нас, а другой где то вдали от нас, такие люди не могут быть полезны нашей организации. Вы можете мне поверить, что для нас плохо, если мы будем смешивать побочные принципы с основами нашего движения»...

Эти же мысли Герцль высказал в более ясной форме в беседе, которую он имел с руководителями петербургских периодических изданий.

В радикальных еврейских кругах были недовольны приездом Герцля в Россию после Кишиневского погрома и его переговорами с Плеве. В связи с этим во многих еврейских городах распространились слухи, что на вождя сионистского движения было произведено в Петербурге покушение и что он был убит. Со всех концов России летели в редакции еврейских петербургских газет бесчисленные телеграммы с запросами относительно состояния здоровья Герцля и несчастья, которое якобы с ним произошло, и так далее. Как ни безосновательны и дики были все эти слухи, они тем не менее беспокоили даже некоторых из сотрудников Герцля, в особенности, известного сиониста, доктора Брука из Витебска, который в то время находился в Петербурге.

«Последний день в Петербурге, — отмечает Герцль в своих «Дневниках», — мне доктор Брук несколько испортил; с большим волнением он меня отговаривал ехать в Вильно, так как там со мной может случиться что-нибудь дурное. Я ему объяснил, что я не хочу быть смешным — не посетить теперь Вильно, — после того, как я им это обещал. А для того, чтобы избавиться от доктора Брука, я его якобы «предосторожности ради» послал вперед в Вильно, чтобы ориентироваться относительно тамошней обстановки».

2-го августа Герцль выехал из Петербурга заграницу, по дороге он на полдня остановился в Вильно. Тамошняя администрация не позволила устроить в его честь банкет. Тайные агенты следили за каждым шагом Герцля. Полиция разгоняла евреев, которые скоплялись на улицах, по которым проезжал Герцль. Вечер Герцль провел в интимном кругу виленских сионистов и общественных деятелей. Сердечное отношение, которое Герцль здесь ощущал, невероятная восторженность, с которой его приветствовали массы на улицах, несмотря на большие затруднения со стороны полиции, произвели на Герцля глубокое впечатление. «День в Вильно я никогда не забуду; — это не банкетная фраза», отметил он в своем дневнике.

Практических последствий переговоры Герцля с Плеве не имели. Над обоими уже витала смерть. Третьего июля 1904 года Герцль преждевременно скончался от болезни сердца. Через две недели после этого Плеве был убит бомбой, брошенной революционером Сазоновым.

И. Гальперин. В. Е. ЖАБОТИНСКИЙ (Биографический очерк)

Многогранный человек был Владимир Евгеньевич и огромную жизнь прожил он. Его биограф, по образному выражению М. А. Осоргина, должен будет путешествовать за его тенью по всему свету. В краткой статье можно наметить лишь главные этапы бурной жизненной поэмы Жаботинского.

Начало этой поэмы рассказано самим Жаботинским в его «Автобиографии», вышедшей в Палестине на иврит, но в ней далеко не исчерпан автором план «поэмы», намеченный им в стихотворении «Мадригал»:

В ней много будет глав...

И будет там вся быль моих скитаний, все родины, все десять языков, шуршание знамен и женских тканей, блеск эполет и грязь тюремной рвани, народный плеск и гомон кабаков.

В. Е. мечтал:

Когда-нибудь за миг до той зари, когда Господь пришлет за мной коляску, и я на лбу почую божью ласку и зов в ушах — «Я жду тебя, умри» — я допишу, за час до переправы, поэмы той последние октавы.

Эти последние октавы, к прискорбию, так и остались недописанными.

В. Е. Жаботинский родился 5 (18) октября 1880 года в Одессе, которую он называл «Моя столица» и с которой связаны его молодые годы, начало его литературной деятельности и первые шаги в сионистской работе.

Отец В. Е. принадлежал к тому типу широких русско-еврейских натур, которые с такой выпуклостью изображены Жаботинским в его повести «Пятеро». — Родом из Никополя, он был главным коммерческим агентом Русского Общества Пароходства и Торговли. Директор «Ропита» адмирал Чихачев характеризовал его так: «Это не Евгений, а настоящий гений». Когда Евгений Жаботинский умер, его сыну было всего шесть лет. Мальчик остался на попечении матери и старшей сестры.

Мать В. Е. принадлежала, по-видимому, к европеизированной семье. Ее языком, наряду с идиш, был... немецкий. По-русски она научилась говорить только после замужества. С детьми она говорила исключительно на этом языке. Это была женщина большого ума и характера. Достаточно напомнить читателю эпизод, рассказанный Жаботинским в «Слове о Полку». Это было летом 1915 года, в последнее его свидание с страною, где он родился и вырос. Он приехал из-за границы, где вел борьбу за создание еврейского легиона. Русские коллеги в редакции «Русских Ведомостей» приняли его, как своего, но в сионистских кругах не только в столицах, но и в родной Одессе он оказался анафемой и отверженцем. К этому бойкоту Жаботинский, в сознании правоты своего дела, относился спокойно; задело его только одно обстоятельство, как он определил, совсем уж непристойное. «Старая мать моя, — рассказывает он, вытирая глаза, — призналась мне, что к ней подошел на улице один из виднейших воротил русского сионизма ...и сказал:

—Повесить надо вашего сына.

Ее это глубоко огорчило. Я спросил ее:

—Посоветуй, что мне дальше делать?

До сих пор, как гордятся люди пергаментом о столбовом дворянстве, я горжусь ее ответом:

— Если ты уверен, что прав, — не сдавайся».

Не меньше оснований было у В. Е. гордиться и своей сестрой. На юге России все знали Т. Е. Жаботинскую-Копп, основательницу первой еврейской женской гимназии в Одессе, женщину исключительной стойкости и идейной чистоты.

Детство и юношеские годы до 17 лет Жаботинский провел в Одессе. В семье и вне семьи он говорил только по-русски. Хотя его мать говорила со своей родней на идиш, но ему и его сестре никогда в голову не приходило изучать этот язык (только в эмиграции он научился говорить и писать на идиш и — блестящий лингвист — овладел этим языком в совершенстве). Когда ему исполнилось восемь лет, он начал брать уроки иврит у Йегошуа Равницкого. Языки он изучал с изумительной легкостью и в совершенстве знал десять языков.

Кроме еврейских уроков, у Жаботинского не было тогда точек соприкосновения с юдаизмом, и до 20 лет не было определенных убеждений не только в еврейском вопросе, но и по общим социально-политическим проблемам вообще. Впрочем — говорит он в Автобиографии — одно убеждение у меня было ясное и твердое: я свято верил в то, что каждый человек — царь и, будь у меня власть в руках, я создал и осуществил бы новую социальную доктрину, — «пан-Базилея». Этой демократической, сверхдемократической идее Жаботинский, причисленный, по недоразумению, политическими противниками к фашистам, остался верен до своего последнего часа.

Семи лет от роду он поступил в училище сестер Зусман для «мальчиков и девочек обоего пола», описанное им в рассказе «Белка».

Через год, в виду процентной нормы для евреев, он вынужден был держать вступительные экзамены сразу «и в первые, и в приготовительные классы и в гимназию, и в реальное, и в коммерческое училище и во вторую четырехклассную прогимназию» (рассказ «Акация»). Принят он был в приготовительный класс прогимназии. По окончании курса в ней, он перевелся в пятый класс Одесской Ришельевской гимназии.

К гимназисту Жаботинскому в полной мере применима характеристика, которую он дает в одном из своих ранних стихотворений «Шафлох» (1900 г.):

В раннем детстве, фрейлейн Зина, все я старших задирал: был я мальчик непокорный и великий либерал.

Любимец классных товарищей, идеальный товарищ, автор талантливых стихотворных сатир на гимназических педагогов, Жаботинский не пришелся по вкусу своим «либерализмом» гимназическому начальству тяжелой эпохи Делянова.

Но и «непокорному» Жаботинскому была тяжела гимназическая лямка. Из гимназических предметов его интересовали только классические языки, и он навсегда остался сторонником классицизма. Все же остальные знания он черпал не из гимназической учебы. В русской литературе он любил поэзию — Пушкина и Лермонтова он знал наизусть; из писателей-прозаиков он ценил почему-то выше всех Гончарова за его «Обрыв», но больше он любил иностранную литературу — цитировал на память «Сирано» и «Принцессу Грезу» Ростана, Эдгара По, Мицкевича и др.

Первое стихотворение было написано Жаботинским, когда ему было десять лет. В гимназические годы он перевел на русский язык Песню Песен, «Ворона» Эдгара По — впоследствии вошедшего в «Чтец-Декламатор», но тогда не принятого «Северным Курьером». Первое его произведение (о вреде школьных отметок) появилось в печати в одесском «Южном Обозрении» 22 августа 1897 года.

Большую роль в литературной карьере Жаботинского сыграл живший в Одессе поэт А. М. Федоров. Ему очень понравился перевод «Ворона», он пригласил к себе Жаботинского, обласкал молодого поэта и устроил его иностранным корреспондентом «Одесского Листка», когда В. Е., выступив из 7-го класса гимназии, уехал, весною 1898 года, за границу, в Швейцарию.

Ехал Жаботинский в Берн — разумеется, третьим классом — через Подолию и Галицию. Это был его первый контакт с гетто, и впечатление было удручающее. Неужели это мой народ? — спрашивал он самого себя. До этой своей первой поездки за границу Жаботинский не знал в жизнерадостной космополитической Одессе этой заклейменной проклятием Бялика «жизни без надежды, затхлой, топкой, грязной — жизни пса, что рвется на цепи, голодный»...

Встреча с голусным еврейством произвела такое сильное впечатление на семнадцатилетнего Жаботинского, что, когда Нахман Сыркин прочел в русской колонии Берна доклад о сионизме и социализме, Жаботинский, неожиданно для самого себя, выступил с несколько наивною сионистскою речью, в которой предсказывал Варфоломеевскую ночь для евреев, если они не эмигрируют в Палестину.

Начало своей сионистской литературной деятельности Жаботинский относит к лету 1898 года, когда в «Восходе» появилась его поэма «Город мира».

Осенью того же года Жаботинский перевелся в Римский университет. Он вспоминал всегда с особенной любовью свое пребывание в Италии, считал эту страну больше своим Духовным отечеством, чем Россию. Достаточно перечесть его рассказы из итальянской жизни и фельетоны в «Одесских Новостях» и «Северном Курьере» кн. Барятинского, куда он посылал свои корреспонденции из Италии, чтобы понять, насколько он сроднился с итальянской молодежью и Италией того времени, когда не было еще не только Муссолини, но даже и Маринетти.

В 1899 году В. Е. вернулся в Одессу. Здесь, по приглашению И. М. Хейфеца, он начал писать, под псевдонимом Альтадена, ежедневные фельетоны в «Одесских Новостях» и скоро приобрел огромную популярность не только в своем городе, но и далеко за его пределами. В предисловии к русскому переводу «Фельетонов» Герцля (Спб., 1912) Жаботинский пишет о Герцле-фельетонисте: — «Как журналист, он был неподражаемым мастером миниатюры, играл под сурдинку на самых тонких и нежных струнах, умел говорить вполголоса, рисовать полутоны и полутени». Все, кто помнит блестящие фельетоны Альталены, согласятся, что эти слова можно полностью отнести к его собственным фельетонам.

Осенью 1901 года в Одесском Городском театре была поставлена стихотворная трехактная драма Жаботинского «Кровь», в пацифистском духе, встретившая единодушное одобрение местной прессы. Вскоре после этого пошла вторая, тоже в стихах, пьеса «Ладно», насколько помнится, на индивидуалистическую тему Jus in se ipsum (Право располагать собою). Жаботинский говорит, что пьеса не имела успеха, и что ее название дало повод к остротам, в роде «Неладно — нескладно».

Лейтмотивом пьес и фельетонов того времени была та же идея «пан-Базилеи», о которой шла речь выше, проповедь цельной, смелой личности, свободной от предвзятых убеждений, богатой духом, оправдывающей слова Библии, что человек создан по образу и подобию Божьему.

В том же «Шафлохе» Жаботинский пишет:

только трус и нищий духом создают себе божка.

Выше всех на белом свете — человек без ярлыка.

Это — люди! Перед ними Божий ширится простор; вольно по свету раскинут их орлиный кругозор.

Мысли в сионистском духе попадались в фельетонах Альтадены только изредка, и Жаботинский официально еще не принадлежал к сионистской организации.

К этому времени относится первое знакомство Жаботинского с одесской тюрьмой. Здесь он просидел семь недель, покуда не были переведены с итальянского на русский захваченные жандармами при обыске его статьи из «Avanti» о роли студенчества в русском освободительном движении. Эти статьи явились ответом итальянской «Tribuna», изображавшей студенческие беспорядки, как хулиганские выходки и дебоши молодежи. Жандармерия не усмотрела ничего преступного в статьях Жаботинского, и он был освобожден, но оставлен под надзором полиции.

Жаботинский считает, что его сионистская деятельность началась в 1903 году, когда он организовал в Одессе, первую в России, самооборону и когда произошел погром в Кишиневе. В его предисловии к переводу поэм Бялика мы читаем: — «Историческая дата Кишинева имеет двойной смысл: это, с одной стороны, полное выражение, полное воплощение всего приниженного и пассивного, что скопилось веками в еврейской душе, но в то же время это и отправная точка новой эры... Позор Кишинева был последним позором...»

По поручению «Одесских Новостей» Жаботинский посетил погромленный Кишинев. Здесь он завязал знакомство с лидерами русского сионизма — д-ром Я. М. Коган-Бернштейном, М. М. Усышкиным, В. И. Темкиным и д-ром Сапиром. Там же он встретил X. Н. Бялика, которого до того он не знал даже по имени.

Когда он вернулся из Кишинева, группа одесских сионистов избрала его делегатом на сионистский конгресс в Базеле, и начиная с этого конгресса, он участвовал во всех конгрессах, вплоть до 1931 года, когда он окончательно порвал с сионистской организацией.

Вернувшись из Базеля в Одессу, Жаботинский, чувствуя пробелы в знании юдаизма, засел с Равницким за работу — усовершенствовал свой иврит и изучил Бялика, Ахад-Гаама и других.

Вскоре он переехал в Петербург, где сделался активным сотрудником ежемесячника «Еврейская Жизнь». Этот журнал много раз менял свое название и формат. Особую популярность он приобрел в качестве еженедельника «Рассвет» в Петербурге и потом — в эмиграции — в Берлине и Париже. Из общей прессы Жаботинский в петербургский период сотрудничал в газете Ходского «Наша Жизнь» и в «Руси» Алексея Суворина.

Впрочем, Петербург был скорее формальной резиденцией Жаботинского. Больше времени он проводил в поездах, — он исколесил вдоль и поперек Литву, Волынь, Подолию, Киевщину и т. д., ведя пропаганду еврейского языка, как языка семьи и школы, сионизма, в смысле создания нового типа еврея, организации самообороны и т. д. Даже его политические противники признают, что Жаботинский был оратор Божьей милостью. Покойный М. М. Винавер, большой поклонник литературного таланта Жаботинского, говорил, что Жаботинский-оратор превзошел Жаботинского-писателя.

Жаботинский снова побывал два раза в тюрьме — в Херсоне за сионистское собрание без полицейского разрешения и в Одессе, в 1904 году, за речь, которую он закончил словом «Баста!», относившимся, по общему контексту речи, к царскому режиму.

Когда в России началась политическая весна и полоса всяких союзов, Жаботинский был одним из организаторов Союза полноправия русских евреев и автором так называемой Гельсингфорской программы (1906 г.). В отличие от многих других русских сионистов, он держался того взгляда, что полноправие евреев и конституционные свободы являются необходимыми предпосылками для завоевания сионизмом прочных позиций в русском еврействе.

В октябре 1907 года Жаботинский женился и через несколько дней после свадьбы уехал в Вену, где провей около года, изучая в библиотеках Университета и Рейхсрата все, что касалось национального вопроса и прав меньшинств.

Тем временем в Турции вспыхнула революция, и в 1909 году Жаботинский выезжает с миссией от Сионистской организации в Константинополь.

Летом 1910 года он вернулся из Турции в Одессу, проведя пять месяцев в Палестине, где он тщательно изучил проблемы, связанные с колонизацией этой страны.

В Одессе Жаботинский закончил перевод поэм Бялика. Книгоиздательства отказались принять эту книгу, считая, что она не найдет покупателей. Издал ее С. Д. Зальцман. Перевод Бялика выдержал семь изданий и разошелся в количестве 35000 экземпляров.

Жаботинский возобновил в Одессе сотрудничество в «Одесских Новостях» — писал раз в неделю, теперь преимущественно на еврейские темы.

К этому же периоду относится его борьба с Обществом распространения просвещения среди евреев в Одессе. Жаботинский отстаивал необходимость введения еврейских предметов в «просвещенских» школах. Просвещенцы, с М. Г. Моргулисом, автором книги «Так называемый еврейский вопрос», во главе, приняли вызов и, сомкнув свои ряды, одержали победу, провалив список «националистов», с Бяликом, Друяновым и Усышкиным, и избрав в правление общества исключительно своих единомышленников.

1911-й год ознаменовался памятной борьбой Жаботинского с антисемитской политикой эн-деков в Польше.

В 1912 году Жаботинский выдержал экзамен в Демидовском юридическом лицее и получил звание кандидата юридических наук.

Летом 1914 года вспыхнула война, неизбежность которой Жаботинский, со свойственным ему даром провидения, предсказал в фельетоне «Гороскоп», написанном для новогоднего номера «Одесских Новостей» 1 января 1912 года.

Жаботинский считал, что только побежденная Россия может обрести политическую свободу. Он оказался в одиночестве. В то время, как его друзья участвовали в патриотических манифестациях и простаивали на коленях перед Николаем II на площади у Зимнего Дворца, Жаботинский писал для «Биржевых Ведомостей» статью, в которой доказывал, что с военной победой России рухнут все надежды на политические реформы. Любопытно, что статья не вызвала никаких неприятностей ни для редакции, ни для автора.

Вскоре после объявления войны «Русские Ведомости» пригласили Жаботинского на пост военного корреспондента. Почти три года он посылал свои, полные интереса, корреспонденции из Европы в эту газету. Многое из того, что он писал тогда — писал М. А. Осоргин в «Новом Русском Слове» в октябре 1940 года — стоило бы прочитать сейчас.

В начале сентября 1914 года Жаботинский переехал русскую границу Он побывал в Швеции и Норвегии, Англии и Голландии, Бельгии и Франции. Из Бордо он телеграфировал «Русским Ведомостям»: — Предлагаю посетить мусульманские страны Северной Африки — выяснить эффект возглашенной султаном священной войны. Редакция ответила: — Поезжайте. Через Марокко, Алжир, Тунис, Сардинию, Италию, он в середине декабря прибыл в Египет.

В Александрии зародилась мысль о Zion Mule Corps, который явился предшественником еврейского легиона и, после почти трехлетней напряженной борьбы не только с всесильной тогда военной кликой, с лордом Китченером во главе, но и с евреями, как ассимиляторами, так и сионистами, Жаботинскому удалось добиться, в июле 1917 года, приказа об учреждении еврейского полка. Со времени создания при Косцюшко Береком Иоселовичем еврейского кавалерийского полка для войны с Россией, до еврейского полка для Палестины не было никогда специальной еврейской воинской части.

История еврейского легиона, его участие в завоевании Палестины, — все это рассказано Жаботинским в его «Слове о полку». За храбрость, проявленную в палестинском походе, Жаботинский, в чине лейтенанта английской армии, получил знаки военного отличия.

Легионизм Жаботинского повел к тому, что в еврейских кругах его окрестили милитаристом и фашистом. Теперь, 27 лет спустя, почти все его противники признают, что прав был он. Тогда же только немногие разделяли взгляд премьера Южной Африки Смутса, который сказал: — дать евреям биться за землю Израиля, — это одна из прекраснейших мыслей, какие слышал я за всю свою жизнь. — В то время, как евреи объявили Жаботинского врагом народа, профессор Мануйлов, редактор «Русских Ведомостей», был в числе тех редких людей, которые осознали величие идеи, за которую боролся Жаботинский. В 1915 году Мануйлов был против того, чтобы Жаботинский снова ехал из России за границу.

— Зачем вам ехать на Запад? — спросил он.

— Легион, — ответил Жаботинский.

— Если так, поезжайте с Богом, — сказал он. — И два года подряд, — говорит Жаботинский, — пока большевики не закрыли, помогала мне старая честная газета, гордость русской печати, давая мне возможность жить в Лондоне, содержать свою семью в Петербурге, и делать что угодно.

О дальнейших событиях своей жизненной поэмы Жаботинский не успел дописать заключительные октавы. После шуршания знамен и блеска эполет ему пришлось предстать пред военным судом по обвинению в том, что во время погрома в Иерусалиме, в 1920 году, он, б. лейтенант армии Е. В., организовал еврейскую самооборону и снабдил ее оружием. Он был приговорен к 15 годам каторжных работ и был посажен в крепость Акко. Протесты из всех стран мира нашли себе отклик в английском парламенте и повели к освобождению Жаботинского из Акко, после нескольких месяцев пребывания там.

В дальнейшем — Лондон, работа в сионистской организации, в которой он был членом экзекутивы (1921—1923), выход из экзекутивы в 1923 г., Париж, создание в Париже (в 1925 г.) партии сион.-ревизионистов, издательство Га-Сефер, опубликование составленного им 1-го еврейского географич. атласа, переезд на жительство в Палестину в 1928 г., закрытие для него Обетованной Земли в 1929 г., когда он выехал оттуда на Сионистский конгресс, разрыв с сионистской организацией (1931 г.) и учреждение Новой Сионистской организации, так называемый эвакуационный план, изложенный в его политическом завещании «The War and the Jew», напряженная литературная и лекторская деятельность, беспрерывные турне по Европе, Южной Африке, Америке, статьи и речи на десяти языках, поездка в Соединенные Штаты для пропаганды еврейской армии и единого еврейского фронта в предвидении мирной конференции после войны, и... смерть, 3-го августа 1940 года, в лагере созданного им Союза молодежи «Бетар», в Hunter’e под Нью-Йорком.

Жаботинский и вне России не порывал с русским языком и русским еврейством в эмиграции (для советской России его имя, как, впрочем, вообще все, что связано с юдаизмом и сионизмом, было — и остается и сейчас — табу). Роль «Рассвета», Выходившего в Берлине, а потом в Париже, — общеизвестна. В Париже вышли на русском языке — Слово о полку, повесть «Пятеро» (1936), три сборника — «Рассказы», «Causeries» и «Стихи» (1930). В Берлине С. Д. Зальцман издал «Фельетоны», «Чужбину» — напечатанную еще в Петербурге в 1908 году, но конфискованную тогда властями. Там же появился «Самсон Назорей» (1928). — Много фельетонов Жаботинский поместил в парижских «Последних Новостях». Нередко он выступал в Париже на русском языке на общие темы — «Бунт Стариков», «Кризис Пролетариата», «Робот» и т. п. — Даже в Нью-Йорке, незадолго до его смерти, состоялась его лекция на русском языке — «О грядущем Европы».

Смерть Жаботинского возродила старый спор — какая сторона в его деятельности более ценна, — его сионизм, или литературная работа. Вспоминаются слова ныне тоже покойного М. А. Осоргина, что «для него и многих русских Жаботинский был и остался русским писателем, романистом и публицистом, собратом-евреем, владевшим русским языком лучше многих коренных писателей-россиян... уход его от литературы в политическую деятельность... был как бы некоторой обидой для соратников по перу». — Ллойд Джордж, Пьер Ван Пассен, полковник Паттерсон, маршал Смутс и мн. др., напротив, выше всего ценят в Жаботинском борца за еврейский народ, за право евреев иметь, как все народы, свое государство. — Спор этот еще не кончен. История скажет когда-нибудь свое слово. Вероятно, правы обе стороны. Одаренный, разносторонний Жаботинский был одинаково ценен и в литературе, публицистике и поэзии, и в своей политической деятельности, посвященной одному идеалу — вырвать евреев из гетто и сделать из них «базилевсов», — царей, созданных по образу и подобию Божьему. — Русское и мировое еврейство многим обязано Жаботинскому. Не напрасно прожил он свою кипучую жизнь.

И. Шехтман. СОВЕТСКОЕ ЕВРЕЙСТВО В ГЕРМАНСКО-СОВЕТСКОЙ ВОЙНЕ

После мартовской революции 1917 года демократическое Временное Правительство предоставило русским евреям полное равноправие. При советском строе это равноправие пустило глубокие корни. Процесс культурной и бытовой ассимиляции шел неуклонно и быстро, В промежутке времени между обеими мировыми войнами российское еврейство в значительной степени приспособилось к советской экономике.

До сентября 1939 и до июня 1940 г.г., т. е. до включения бывших польских и румынских областей, а также Литвы, Латвии и Эстонии в Советский Союз, в России было 3020000 евреев. В новоприобретенных областях, вскоре занятых германскими или румынскими войсками, проживало 1950000 евреев. Общее число евреев на советской территории достигло, таким образом, почти пяти миллионов.

Заключенный 23-го августа 1939 года между Третьим Рейхом и Советским Союзом договор о взаимном ненападении вызвал серьезные опасения за будущность советского еврейства. Однако, политика Советского Союза по отношению к его еврейским гражданам не изменилась. За 20 месяцев советско-германского сотрудничества правовое положение еврейского населения осталось непоколебленным.

К сентябрю 1942 года, когда германские армии стояли под Сталинградом, под их владычеством оказалась советская территория с населением в приблизительно 77 миллионов душ, среди которых евреи составляли около 4-х миллионов. В состав этой территории входили как вновь приобретенные, так называемые буферные области — Латвия, Литва, Эстония, Зап. Украина и Зап. Белоруссия, Северная Буковина и Бессарабия, — так и довоенные, или «коренные» советские области: Белоруссия, Украина, Крым и Северный Кавказ.

До начала советско-германской войны еврейское население в районе немецко-русских военных действий было распределено следующим образом:

22-го июня 1941 года начались военные действия. Немецкие армии быстро заняли густо населенные евреями пограничные области. Гродно было занято 23-го июня, Брест-Литовск — на следующий день, а потом, один за другим, пали Минск, Борисов, Бобруйск и Витебск. Одновременно немцы вторглись в бывшие балтийские страны. К концу июля армии «оси» успели занять всю буферную территорию бывшей Восточной Польши, Бессарабии и Прибалтики. К концу октября 1941 года 26,6% территории Европейской России, включая всю Белоруссию и почти всю Украину, были заняты немецко-румынскими войсками.

В новоприобретенных областях этой огромной территории проживало 1920000 евреев; к ним нужно прибавить 200000 еврейских беженцев из занятой немцами Польши; 2092000 евреев проживало в «коренных» советских районах, главным образом, в Белоруссии и на Украине. 1907951 украинских и белорусских евреев составляли 63,2% всего еврейского населения Советского Союза (3020171) в границах 1939 года, 4,9% населения Украины и 6,7% населения Белорусской Советской Республики. Живя преимущественно в городах, они на Украине составляли 11,7%, а в Белоруссии — 23,9% городского населения.

И.

Какова была судьба этой четырехмиллионной массы в завоеванных войсками «оси» советских территориях? Скольким удалось бежать и сколько было эвакуировано? Какая часть оказалась в западне, благодаря быстрому продвижению немецкой армии?

Существуют далеко идущие расхождения в оценке количества населения, которое удалось эвакуировать из занятых немцами советских областей. В ноябре 1941 года Far Eastern Survey утверждал, что число эвакуированных не превышает 19000000. В сентябре 1942 года, председатель Russian War Relief, Эдуард Г. Картер говорил о 37000000. Официальных советских данных по этому поводу не имеется. Существенные указания можно, однако, найти в немецких источниках. Заведующий Отделом Военной Экономии Германской Экономической Администрации в Восточн. Европе, доктор Рахнер, утверждает в Reichsarbeitsblatt от 5-го марта 1942 года, что сельские области оккупированной советской территории «сохранили свой человеческий материал», в то время, как только половина 25-миллионного городского населения осталась на местах. Следовательно, около 12 миллионов покинуло оккупированные области. Эти цифры приблизительно соответствуют имеющимся данным о численности населения отдельных советских городов до войны и после занятия их немцами.

Евреи составляли значительную часть эвакуированных. В 1939 году 85,5 процентов еврейского населения Украины и 81,8 процентов евреев Белоруссии жили в городах, составляя 23,9 процентов общего числа горожан в Белоруссии и 11,7 процентов горожан Украины. Благодаря специфической социальной структуре еврейского населения, число эвакуированных евреев должно было значительно превышать их процентное отношение к общему населению городов. Все имеющиеся данные единодушно указывают на то, что были эвакуированы или получили возможность бежать, главным образом, советские чиновники, рабочие и служащие. Из 2092000 евреев, проживавших в занятых немцами советских районах, около 1200000 принадлежали к вышеупомянутым категориям лиц. Они были соответственно представлены в массе покинувших занятые области. Советские власти полностью давали себе отчет в том, что евреи являются наиболее угрожаемой частью населения, и, несмотря на острую нужду армии в подвижном составе, тысячи поездов были предоставлены для их эвакуации.

Когда кончилась полоса первого немецкого молниеносного натиска и продвижения, советские власти имели достаточно времени для планомерной эвакуации гражданского населения. Это особенно относится к большим городам, где были сосредоточены значительные еврейские массы. К предместьям Киева немцы подошли 8-го августа 1941 года, но город был взят лишь 20-го сентября. Осада Одессы началась 13-го августа, занят же город был только 16-го октября. Предместий Смоленска немцы достигли 17-го июля, но лишь 13-го августа город был всецело в немецких руках. Во всех этих и подобных случаях в распоряжении властей было несколько недель, в течение которых можно было эвакуировать некомбатантов.

Во многих городах, особенно на Украине и в Белоруссии, евреев эвакуировали в первую очередь. Корреспондент будапештского «Пестер Ллойд», побывавший осенью 1941 года в Барановичах и в Новоград-Волынске, до германского вторжения населенных преимущественно евреями, установил, что 90% местного населения бежало с отступающей советской армией. Выходящие под немецким контролем украинские «Краковские Висти» сообщали в октябре 1941 года, что из 50-тысячного довоенного еврейского населения Житомира 44000 (88%) ушли с отступающими советскими войсками, Подобный же исход имел место и из многих других занятых немцами городов Украины. Почти вся еврейская молодежь ушла из Киева вместе с советской армией. Остались лишь пожилые люди и дети. Германский Главный Комиссар для Белоруссии, Кубе, утверждает, что, за исключением нескольких тысяч, все 80000 евреев Минской области бежали во внутренние области Советского Союза. Советским властям удалось также эвакуировать 76000 евреев из Витебского района. Особенное внимание уделялось эвакуации еврейских земледельческих коллективов. Есть указания на то, что еврейских колонистов в Крыму эвакуировали столь заблаговременно, что они были в состоянии вывести весь скот и все земледельческие орудия.

Утверждение еврейского писателя Давида Бергельсона, будто 80% евреев были благополучно эвакуированы из оккупированных немцами советских областей приходится все же считать преувеличенным. Значительной части еврейского населения бежать не удалось. Вопреки заявлению Кубе, «Фелькишер Беобахтер» злорадно сообщал, что в Минской области многие евреи не успели уйти с отступающими советскими войсками. Аналогичные сведения имеются также относительно ряда других районов, которые были захвачены германским нашествием в самом начале войны. В большинстве случаев удавалось уйти только молодежи. Люди старших возрастов, эвакуация которых сопряжена была с трудностями, а также элементы, которые не могли быть использованы в оборонной промышленности или в армии, обычно оставлялись на местах.

Особенно неблагоприятным представляется соотношение числа эвакуированных и оставшихся в еврейском населении «буферных» территорий, захваченных в начальный период немецкого «блица». Из 1270000 евреев, живших в Западной Украине и Западной Белоруссии (бывших восточных провинциях Польши), не более двухсот тысяч были эвакуированы, или бежали в июне 1941 года, накануне германского нашествия и непосредственно после объявления войны. Всего лишь 20000 из 350000 евреев, живших в Латвии, Эстонии и Литве (включая виленский район), оставили эти страны во время. Из 300000 евреев Бессарабии и Северной Буковины спаслось от 100000 до 130000. Общее число евреев, эвакуированных из всех новоприсоединенных буферных территорий, не превышает 320000—350000 из 1920000; 1570000 до 1600000 остались в оккупированных областях.

Значительная часть «коренной» советской территории была также занята так быстро, что эвакуация сколько-нибудь значительного процента населения оказалась невозможной. Все же можно предполагать, что в среднем из этих районов ушло от 60 до 70 процентов из проживавших там двух миллионов евреев, т. е. 1200000 до 1400000. От 600000 до 800000 были застигнуты неприятелем в занятых областях.

В общей сложности от 2200000 до 2400000 евреев остались, таким образом, на занятых немцами «старых» и «новых» территориях Советского Союза. Есть многочисленные указания, что многим удалось вырваться и после того, как немецкая власть была установлена в их районе. Но сколько-нибудь надежных данных о количестве этих беженцев не имеется.

Крайне скудны также сведения о местах нового поселения эвакуированных евреев. Отрывочные данные, от времени до времени появляющиеся в советской и еврейской прессе, случайны и противоречивы. Известно, что весной 1942 года еврейские колонисты с Украины создали колхозы на Волге. По иронии судьбы, часть этих еврейских поселений возникла на территории Поволжской Немецкой Автономной Советской Социалистической Республики, откуда декретом советского правительства от 28 августа 1941 года 400000 немцев были высланы за Урал. Тысячи других евреев, преимущественно старших возрастов (молодежь служит в армии), эвакуированных из Витебска, Киева, Риги, Николаева, Бобруйска были устроены в Саратовской области. По сообщению еврейского антифашистского комитета в Куйбышеве, они заняты, главным образом, на заводах и текстильных фабриках, на которых работы производятся 24 часа в сутки.

Много тысяч еврейских семей, эвакуированных из Украины и из Минской области, осели в Уральской Башкирской Республике. Абдул Ахметов, замкомиссар земледелия Башкирии, сообщает, что «массы эвакуированных евреев помогают колхозам по всей Башкирии, работая на полях бок о бок с башкирами, и работая отлично».

Большинство евреев, эвакуированных из занятых немцами областей, сосредоточены, по-видимому, в Узбекистане. Согласно сообщению от апреля 1942 года, эта область стала новой родиной для сотен тысяч евреев, эвакуированных из занятых немцами областей и для десятков тысяч польско-еврейских беженцев, направляемых сюда из других областей.

Несмотря на то, что большинство трудоспособных элементов, не находящихся в Красной Армии, нашли работу, общее положение эвакуированных евреев очень тяжелое. Они лишились почти всего своего имущества. Семьи разделены: отцы, матери, дети потеряли друг друга. Многим приходилось быть в пути многие месяцы, страдая от недостатка пищи и теплой одежды. На новые места они прибывали в состоянии полного истощения. Жилищный кризис был всюду до крайности острый. Непривыкшие к местным условиям беженцы особенно страдали от вызванных обстоятельствами военного времени перебоев и затруднений в подвозе продуктов. Скученность и недоедание вызывали массовые заболевания и повышенную смертность. Хуже всего приходилось старикам и физически слабым элементам, неспособным к работе и заработку.

Советская политика в отношении эвакуированных стремится, по-видимому, закрепить их на новых местах на продолжительный срок. Местные власти стараются преодолеть господствующую среди миллионов беженцев «вокзальную психологию», исходящую из предположения, что они вот-вот вернутся на старые пепелища.

IV.

Прорывающиеся через немецкий кордон сведения о судьбе евреев в оккупированных советских областях случайны и противоречивы. Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что немецкая армия вступила на советскую территорию, снабженная точными и подробными указаниями о том, как надлежит обращаться с местным населением. Советский комиссар по иностранным делам, В. Молотов, заявил в ноте, опубликованной 7-го января 1942 года:

«Неопровержимые факты доказывают, что режим грабежа и кровавого террора против не сражающегося населения занятых сел и городов представляет собой определенную систему, выработанную заранее и одобренную германским командованием и германским правительством. Они сознательно дают волю самым низким звериным инстинктам солдат и офицеров своей армии, и совершаемое не является эксцессами отдельных недисциплинированных военных частей, или актами отдельных офицеров и солдат германской армии».

Это последовательно проводимая политика террора и насилия была в первую очередь направлена против евреев. Высокоофициальный немецкий еженедельник «Die Deutsche Polizei» открыто квалифицировал российское еврейство, как «бациллу», которая может быть обезврежена лишь путем полного истребления». В конце 1941 года гаулейтер города Штеттина заявил на собрании гитлеровской молодежи, что каждый член Hitlerjugend обязан убить «по крайней мере одного еврейского большевика»; только тогда он станет хорошим немецким солдатом.

Трудно установить систему и единство в немецкой политике в отношении советского еврейства. В других оккупированных немцами странах ликвидация еврейского населения происходила постепенно и систематически. Начиналась она с законодательных ограничений, продолжалась созданием гетто и введением принудительных работ и завершалась депортацией и массовым истреблением. В Советской России все эти элементы причудливо переплетались во времени и пространстве. В каждом районе, иногда даже в каждом отдельном городе, применялись различные методы преследования. В разные периоды времени и в разных местах импровизировались самые разнообразные комбинации. «Генеральная линия» грабежа и рафинированной жестокости осталась, конечно, неизменной. Но в ее проведении в жизнь отсутствовала однородная и выдержанная система.

В открытое нарушение всех международных правил и обычаев ведения войны, германское командование «брало в плен» фактически все гражданское мужское население оккупированных областей; во многих местах не было пощады женщинам и детям. Сотни тысяч мирных жителей превратились, таким образом, в «военнопленных», интернированных в лагерях и обреченных на подневольный каторжный труд в созданных по так называемой системе Тодта рабочих батальонах. Их заставляли чинить дороги и мосты, убирать обломки после воздушных налетов, воздвигать новые укрепления и делать всякую другую тяжелую физическую работу. Огромный лагерь «для военнопленных» был устроен неподалеку от Минска. В этот лагерь согнали 100000 человек. Крытых помещений не было, и ежедневно сотни умирали от болезней и пыток. Подобные же огражденные колючей проволокой лагеря, в которые заключенных загоняли как скот, не давая Им ни одежды, ни возможности укрыться от снега и от вьюги, были созданы в Чернигове, в Умани и в других местах.

Согласно сообщению, опубликованному в стокгольмской прессе в октябре 1941 года, до 200000 евреев —советских граждан, были согнаны в этого рода рабочие батальоны. Их заставляли работать по восстановлению разрушений на оккупированной советской территории. Под присмотром немецких солдат, щедро пускавших в ход кнуты и винтовки, они работали 7 дней в неделю по 14 и 16 часов в день. Кормили впроголодь. В лютые морозы приходилось спать в поле, или в лесу. 150000 евреев, захваченных в Белоруссии и в Виленском округе, принуждены были работать от восхода до заката солнца по перестройке железнодорожной линии Вильно-Минск на узкую немецкую колею.

В дневнике убитого немецкого сержанта Эриха Функа найдена следующая запись от 13-го июня 1942 г.:

«Евреев, мужчин и женщин, работающих в городе, загоняют по вечерам в каторжные рабочие дворы, где они работают с 7 часов до полуночи. Их часто жестоко порют и их руки покрыты кровоточащими ранами».

В начале 1942 года московское радио сообщило, что обнаженные тела сотен евреев, умерших на принудительных работах, были найдены в областях, освобожденных советскими войсками во время удачного зимнего наступления в 1941—1942 годах.

Квалифицированные рабочие, техники и инженеры работали наравне с чернорабочими. «Фленсбургер Нахрихтен» сообщали, что лишь в самых редких случаях «в наиболее отдаленных восточных областях, где чувствуется острый недостаток в опытных ремесленниках, евреям разрешали работать по специальности на нужды германской армии».

V.

Количество евреев, погибших в занятых немцами областях, в точности неизвестно. Цифры, опубликованные различными газетами и агентствами, равно как и советские сообщения, полны противоречий. Германские источники, которые обычно столь щедры в своей информации о достижениях «нового строя» в Вост. Европе, чрезвычайно сдержаны в сообщениях о судьбе российского еврейства.

Ряд существенных фактов поддаются, однако, бесспорному установлению. Мы знаем, что во многих советских городах с значительным довоенным еврейским населением вскоре не осталось ни одного еврея. Уже 29-го сентября 1941 года украинские «Кракивски Висти» с торжеством сообщали, что немцы убрали из Киева «последнего еврея». Весной 1942 года та же газета радостно писала, что Каменец-Подольск очищен от евреев (юденрейн): из 12047 оставшихся жителей было 10561 украинцев, 802 поляков, остальные — русские; ни одного еврея не осталось; а в 1926 году в Каменец-Подольске было 12800 евреев. То же произошло и в Одессе, где до войны жило 175000 евреев. В других городах количество еврейского населения было сведено до минимума. Выходящее в Берлине русское фашистское «Новое Слово» сообщает, что произведенная немцами в мае 1942 года перепись населения показала, что из 100000 евреев Днепропетровска осталось 377. В октябре 1941 года сообщалось, что из 50000 еврейского населения Житомира осталось не больше 6—7 тысяч.

Периоды особенно яростного истребления евреев совпали с тремя крупнейшими советскими контрнаступлениями, когда немецкие войска были вынуждены эвакуировать тысячи городов и селений. Во время первого контрнаступления, начавшегося 6-го декабря 1941 года и длившегося до марта 1942 года, советские армии отвоевали больше 100000 квадратных миль территории. Красная армия проникла в Белоруссию и приблизилась на 72 мили к довоенной польской границе. Германская армия отметила это свое трехмесячное отступление систематическим разрушением и уничтожением оставляемых областей. Не говоря уже о бесчисленных количествах убитых и замученных, тысячи евреев были отправлены за линию германского фронта на принудительные работы. Эта форма увода мирных граждан, широко практиковавшаяся немцами во время наступления, приняла еще более жестокий характер в местах, наиболее близких к тылу отступающих немецких армий. Уводимое гражданское население, включая женщин и детей, вынуждено было обслуживать отступающие германские части: расчищать дороги, подносить под огнем снаряды, разносить пищу в пулеметные гнезда и окопы и, по приказу немецких надсмотрщиков, производить ряд других работ. Преследующие немцев советские части находили множество еврейских трупов по всей линии германского отступления.

Второе русское наступление, начавшееся в ноябре 1942 года, заставило войска оси отступить по всему фронту. Это отступление, как и предшествующее, сопровождалось массовым истреблением евреев в эвакуируемых городах. Советская пресса сообщала, что немцы «ликвидировали» 3000 евреев перед эвакуацией Кисловодска: около тысячи евреев были расстреляны из пулеметов близ боен, остальных убили неподалеку от стекольного завода на окраине города. 22-го февр. 1943 года московское радио огласило письмо жителей освобожденного

Ростова, в котором рассказывалось, что в период немецкой оккупации города более 20000 мирных жителей Ростова умерли от германских пыток, были сожжены, похоронены заживо, или убиты иными способами; тысячи евреев были вырезаны. Целые поезда, наполненные до отказа мирными гражданами, были отправлены на принудительные работы в Германию. Согласно советским оценкам, 70000 человек, среди них очень высокий процент евреев, умерли от голода и болезней во время первой 16-ти месячной германской оккупации Харькова. Альфред Гальмут, взятый в плен солдат 23-ей германской танковой дивизии, дал следующее показание:

«Я собственными глазами видел, как 13000 евреев, стариков, женщин и детей, загнали во двор харьковского тракторного завода и расстреливали из пулеметов и автоматических ружей. Когда я спросил, почему это делается, мой офицер ответил: — «Немецкий солдат не должен знать причины; фюрер знает, почему».

В советской и нейтральной прессе сообщались потрясающие подробности истребления еврейского населения. В Минске евреев заставили рыть свои собственные, могилы и похоронили их заживо. В Витебске больше 15000 евреев загнали в рабочий клуб, окружили здание колючей проволокой, и оставили их без пищи. Специально делегированные немецкие фотографы снимали умирающих евреев.

Осенью 1943 года началось третье успешное контрнаступление советское. Оно продолжается до сих пор и освободило от немецкой оккупации почти всю «коренную» советскую территорию. В подавляющем большинстве населенных пунктов вступающие советские войска не нашли даже самых слабых остатков еврейского населения. В настоящий момент представляется еще невозможным установить, были ли все евреи этих освобожденных городов и местечек истреблены отступающими немцами, депортированы, или частично скрываются в лесах и сражаются в рядах советских партизан.

VL

С самого момента перехода советской границы немцы наладили колоссальный аппарат для антиеврейской агитации. По радио, через фильмы, прессу, брошюры и воззвания местное русское и украинское население систематически обслуживалось погромной пропагандой. Немецкое радио в Минске многократно призывало казаков ловить и убивать кавказских евреев. В Берлине подверглись специальной переработке на русском и украинском языках известные антисемитские фильмы типа «Юд Зюс», «Гренадирштрассе» и «Ротшильды». В посвященном вторжению в Советскую Россию «победном» фильме показывались пытки, которым подвергали евреев в оккупированных городах, причем объяснялось, что эти евреи были виновны в коммунистическом саботаже и получали лишь заслуженную кару.

К началу лета 1942 года отдел пропаганды Альфреда Розенберга (при министерстве оккупированных областей) контролировал на занятой советской территории 140 газет на 9 языках. Из них всего лишь 7 газет печатались по-немецки для германских войск и местного немецкого населения. Из остальных газет 60 издавались по-украински, 18 — по-русски, 21 — по-латышски, 15 — по-эстонски, 11— по-литовски, 6 — по-белорусски, 1 — по-польски и 1 — по-татарски. Несколько позже еще 50 газет было прибавлено к этой огромной пропагандной машине.

Во время рождественских праздников 1941 года немцы впервые выступили на Украине и в Белоруссии в выигрышной роли «защитников и мстителей за поруганную христианскую религию». Они поразвешивали плакаты, призывающие всех христиан вместе с Германией свергнуть иго евреев, «распявших Христа», и иго еврейских большевиков, «осквернявших церкви» и тем самым «помочь Гитлеру восстановить в России все, что разрушили евреи». Местному советскому населению внушалось, что Рейх оккупировал их страну исключительно с целью «освободить их от их еврейских властителей». Ленинградская область была наводнена листовками с призывом «прекратить сопротивление германской армии, так как одни только евреи и большевики хотят продолжения войны».

В 1942 году на Украину были посланы из Германии около 7000 молодых «земледельческих руководителей» (ландвирт-шафтсфюрер) для «просвещения и инструктирования» населения. Согласно «Дейтше Цайтунг им Остланд», в задачу этой армии инструкторов входило также «ведение самой широкой пропаганды» и «пробуждение в украинском крестьянстве бдительности в отношении еврейской опасности. Необходимо показать крестьянину, что все несчастья, обрушившиеся на его страну, являются результатом работы еврейских комиссаров». Газета настойчиво рекомендовала комиссарам ознакомиться с новой брошюрой «Евреи за словами и действиями Сталина», перевести ее на местные языки и распространять среди крестьян. Земледельческие руководители должны были еженедельно организовывать «еврейские митинги», дабы «крестьяне уразумели, как велика еврейская опасность».

Особенно выдающаяся роль в антисемитской кампании была предназначена украинцам. В статье, посвященной украинскому народу, «Дер Штюрмер» не только включил украинцев в «северно-динарский» расовый тип, но и специально восхвалял их за выдающиеся антиеврейские достижения в прошлом. Газета с удовлетворением напоминала об истреблении 400000 евреев во время восстания Хмельницкого в 1648 году и 70000 евреев, вырезанных петлюровцами и другими украинскими бандами в 1918—1919 г.г. Статья заканчивалась выражением «твердой надежды, что украинцы вновь окажутся на высоте положения и отомстят евреям».

Все 60 украинских газет, выходящих в занятой немцами Советской Украине, ведут ожесточенную антиеврейскую травлю. Пропагандный материал обычно поставляется из Берлина, и часто газеты типа «Украинского Слова» перепечатывают статьи из «Штюрмера».

Немцы отметили канун 1942 года радиопередачей с призывом к украинцам отомстить евреям за смерть Петлюры, убитого в 1926 году в Париже евреем — Шварцбардом. Одновременно состоялось в Варшаве под немецкой эгидой совещание бывших офицеров и солдат, сражавшихся в 1919— 1920 г.г. в рядах Петлюровской армии. На этом совещании был дан обет помогать нацистской Германии в ликвидации советской власти и в истреблении евреев на Украине. Гетман Скоропадский, соперник Петлюры в 1918 году, был послан немцами на Украину и Белоруссию для агитации против евреев.

Взятые на русском фронте украинские военнопленные были изолированы в отдельных лагерях; с ними обращались лучше, нежели с другими пленными, и усиленно обрабатывали их антирусской и антиеврейской литературой. Они прошли основательную погромную школу, и тем, кто соглашался работать на немцев, были обещаны руководящие посты в «нацистской Украине». Эти нацистски-тренированные украинские «деятели» нахлынули в оккупированные области в тылу германских войск и гестапо. Им было поручено создание местной полиции и производство арестов среди евреев, обвиняемых в помощи советским войскам и партизанским отрядам.

VII.

Советско-германская война прорвала кольцо изоляции, отделявшее со времени октябрьского переворота 1917 года советское еврейство, равно как и все остальные народы СССР, от западного мира. В течение почти четверти века евреи Советского Союза были оторваны от еврейства Западной Европы, Соединенных Штатов и Палестины и были лишены возможности принимать участие в культурном и политическом развитии еврейского народа. Оторванное от национального прошлого и изолированное от еврейской современности, советское еврейство быстро шло по пути полной ассимиляции. С вторжением германских армий на территорию СССР, изоляция советского еврейства пришла к драматическому концу. Меньше чем через 2 месяца после начала войны группа руководящих советских еврейских писателей, артистов, ученых и военных обратилась к евреям всего мира с призывом бороться с Третьим Рейхом, как «с врагом еврейского народа». Мировое еврейство братски приветствовало эту запоздалую манифестацию обще-еврейской солидарности. Следует при этом отметить, что подчеркивание общенационального единства с зарубежными братьями по крови является характерной чертой советской политики военных годов, нашедшей в августе 1941 года свое выражение также в призыве Алексея Толстого к объединению всех славян против нацистской Германии.

Несмотря на эти новые веяния в советской политике, попытки, ряда еврейских организаций в Америке и Палестине наладить непосредственную связь с советским еврейством не удались. Даже еврейским организациям помощи было отказано в разрешении послать делегацию в Советский Союз.

Война внесла существенные перемены также в религиозную жизнь народов Советского Союза. Традиционная антирелигиозная политика Советского правительства сменилась благожелательным нейтралитетом. Потрясенные ужасами войны, миллионы верующих наполнили церкви, мечети и синагоги. Во время больших еврейских праздников в 1941 году синагоги Москвы, Ленинграда и Харькова были переполнены молящимися, и не только людьми старшего поколения, но и молодыми еврейскими солдатами, сражающимися в рядах Красной Армии. Во время пасхальной недели 1942 года были впервые со времени октябрьской революции устроены большие общественные седеры.

Одновременно с оживлением религиозного чувства, советское правительство поощряло также возрождение национальных традиций и культ исторических национальных героев всех народов Советского Союза. Имена Александра Невского, Минина и Пожарского приобрели новое значение во время этой войны. Воскрешены были также герои еврейской национальной традиции. Особенной популярностью пользуется имя Бар-Кохбы, героя и мученика восстания против римского владычества. Еврейский государственный театр Белоруссии, играющий теперь в Южной Сибири, открыл свой сезон 1942 года драмой, посвященной Бар-Кохба. Эта вещь ставится также в киевском еврейском театре, играющем теперь в Джамбуле, и в Государственном театре в Биробиджане. 20-го декабря 1941 года московская радиостанция в радиопередаче на польском языке, повторенной на следующий день пять раз по-немецки, сравнивала удачное русское зимнее наступление с чудом Маккавеев, напоминая немцам, что 134-ая нюрнбергская дивизия, названная по имени того города, в котором возникло расовое законодательство, была истреблена как раз в ханукальную неделю, когда евреи празднуют победу над угнетателями еврейского народа.

Еврейство Советского Союза не удовлетворилось, однако, культом героев своего великого прошлого. В течение последних двух лет оно дало Красной Армии сотни тысяч мужественных борцов. В начале 1942 года советские армии насчитывали около 250000 еврейских солдат; после мобилизации дальнейших резервов число их, вероятно, возросло до 400000. За первые 15 месяцев войны 5163 еврея получили боевые награды за храбрость. Многие евреи сражаются также в рядах партизан. Десятки еврейских партизан были награждены орденом героя Советского Союза. Во время зимней кампании 1941—1942 годов берлинское радио горько жаловалось на «еврейские партизанские отряды» в окрестностях Минска, не дающие покоя немецкому тылу. Специально подчеркивалось, что «еврейские отряды из Биробиджана и из Крыма презирают все правила цивилизованной войны и приканчивают раненных немецких солдат».

Методы немецкой пропаганды в отношении участия евреев в партизанском движении неоднократно менялись. В начале немцы широко эксплуатировали тот факт, что евреи составляли необычайно высокий процент среди населения, эвакуированного из занятых ими областей; инсинуируя, будто только не евреи были оставлены на месте, они утверждали, что среди партизан, живущих под постоянным риском, совершенно нет евреев. Этот род пропаганды успеха, однако, не имел. Население прекрасно знало, как много евреев осталось на местах, работая в самых опасных условиях и принимая активное участие в партизанской борьбе. Тогда германская пропаганда резко изменила свой курс и сосредоточила все усилия на дискредитировании партизанского движения, как «чисто еврейского предприятия». Немецкие власти в волынской, подольской и житомирской областях опубликовали воззвания, в которых убеждали партизан, «вступивших в партизанские отряды, под давлением стоящих за кулисами еврейских элементов, прекратить самоубийственное сопротивление мирному труду по восстановлению страны». Этот род пропаганды также имел мало успеха, так как население оккупированных областей чтит партизан, как национальных героев, и немцам пришлось вновь переменить аргументацию. Новый вариант сводился к тому, что хотя евреи и играют значительную роль в партизанском движении во всех оккупированных странах, особенно в Сербии, на Украине и в Белоруссии, но сами они обычно не принимают непосредственного участия в вооруженной борьбе; они являются преимущественно «стратегами, политическими руководителями и организаторами предательских нападений на германские военные транспорты». Есть все основания полагать, что и этот род пропаганды оказался мало действительным.

Еврейское население оккупированных областей дорого платит за каждое выступление партизан. Германское командование разослало оккупационным властям Белоруссии следующую инструкцию:

«Враждебное поведение населения по отношению к германским вооруженным силам карается смертью. Кто укрывает красноармейцев или партизан, наказуется смертью. Если партизана не находят, должны быть взяты заложники из населения. Эти заложники должны быть повешены, если виновники или их сообщники не будут выданы в течение 24 часов».

Почти все акты саботажа германское командование систематически приписывало евреям, арестовывало и казнило их тысячами за оказание помощи, или сокрытие партизан.

Советская пресса пестрит сообщениями о подвигах еврейских офицеров и солдат. Многонациональный по своему составу Советский Союз является среди Объединенных Наций единственной страной, где находят признание и выделяются заслуги евреев, как таковых.

Е. Сталинский. ЕВРЕИ В КРАСНОЙ АРМИИ

Съезд русских евреев, собравшийся в апреле 1942 года в Москве, опубликовал воззвание ко всему еврейству, которое начиналось следующими словами: «Нет сейчас в СССР ни одной еврейской семьи, которая не послала бы своих сыновей на фронт. В крови народов России, обильно проливаемой в титанической борьбе против гитлеровских полчищ, есть доля еврейской крови».

Слова воззвания полностью соответствуют действительности и напоминание об этом факте было справедливо и нужно. Для его иллюстрации достаточно привести только несколько беглых цифр.

На территории Советского Союза живет сейчас приблизительно 4 миллиона евреев. Это еврейское население дало Красной Армии около 500000 бойцов, которые, по численности своей, могли бы соответствовать войску даже не малого, а среднего государства. Около 100000 евреев пало смертью храбрых на русском фронте.

В прошлую войну тоже не малое количество евреев было мобилизовано в ряды русской армии и сражалось против немцев и австрийцев. Русские евреи тогда честно выполняли свой воинский долг, и их поведение на фронте не вызывало критики и упреков даже со стороны черносотенцев. Но тогда евреи проливали свою кровь за родину, в которой они были париями, единственным народом, не обладавшим одинаковыми правами с другими ее национальностями, где они подвергались гонениям, преследованиям и самым унизительным правовым ограничениям. И такое же положение париев евреи занимали и в царской армии, где они тоже были лишены равенства прав и где они даже не могли получить звания унтер-офицера.

Русская революция, давшая евреям равноправие, уничтожила еврейскую черту оседлости не только в стране, но и в армии. Все прежние, касавшиеся их ограничения на военной службе, отпали. Евреи получили и здесь равные права со всеми остальными гражданами страны. Для них открылся свободный доступ в военные училища и академии. Они получили возможность посвятить себя при желании военной карьере, специализироваться в каких угодно областях военного искусства. Они могли отныне получать звание командиров и назначение на командные посты, исключительно в зависимости от своих знаний и военных способностей. Все эти возможности еврейская молодежь широко использовала, и в отношении положения и роли евреев Красная Армия представляет разительный контраст с прежней царской армией. Наряду с русскими, украинцами, белорусами, грузинами и т. д. евреи участвуют в начальственном составе вооруженных сил СССР на всех ступенях военной иерархии от младшего лейтенанта до полного генерала. Они занимают командные посты как на низах, так и на самых верхах армии, командуют как мелкими военными единицами, так и крупными боевыми соединениями.

Не трудно понять, что это новое положение евреев в армии создало у них совершенно иное самочувствие, вдохнуло в еврейских бойцов новый дух, воодушевило их патриотизмом, незамутненным горечью обиды за свое неравноправие и унижение. И уже одно это обстоятельство, помимо сознания, что в этой небывалой войне поставлены на карту не только их родина, не только вся мировая цивилизация, но и в буквальном смысле слова само физическое существование всего еврейского народа, вызывает у бойцов-евреев особенный боевой пыл, высокую жертвенность, готовность и способность к подвигам. Их новое положение, кроме того, позволило им играть на войне новую роль, развернуть полностью свои способности и таланты. Русские евреи в Красной Армии дерутся с огромным мужеством — как рядовые бойцы, так и командиры — и проявляют высокую военную доблесть и героизм.

На первом митинге русских евреев в Москве единственным русским оратором был красноармеец Кузнецов, говоривший от имени рядовых бойцов Красной Армии. «Вместе со всеми бойцами и командирами Красной Армии — сказал он — героически сражаются, защищая свою родину, сыны еврейского народа. Они, как сыны других народов Советского Союза, показывают примеры мужества и героизма, самопожертвования, любви к родине, нанося тяжелые удары фашистской армии».

Интересно отметить, что в самом начале войны награждены были орденами Ленина и Красного Знамени члены экипажа парохода «Казахстан» за особенно выдающийся подвиг. В списке награжденных, опубликованном отдельно и состоявшем из семи имен, фигурировали два еврея, помощник капитана Леонид Наумович Загоруйко и машинист парохода Слепнер, Лев Абрамович. Не менее интересно, что в первом списке лиц начальственного состава, произведенных в первые недели войны в генералы, за выдающиеся действия на фронте и состоявшем всего из восьми имен, тоже фигурировали два еврея, Герой Советского Союза генерал-майор Григорий Яковлевич Крейзер и генерал-майор Моисей Иосифович Сладкевич.

О героизме и мужестве «сынов еврейского народа» на фронте свидетельствует количество полученных ими боевых наград. На долю евреев в Красной Армии приходится около 5% всех военных орденов, которыми награждены были ее бойцы за время войны. В списке национальностей евреи стоят, в этом отношении, на четвертом месте, после русских, украинцев и белорусов.

Эта высокая пропорция боевых наград, при относительно малой численности, по сравнению со всем населением СССР его еврейской части, более чем красноречива. Она избавляет от необходимости комментариев.

Не менее характерно и то, что евреи не только сражаются с большим мужеством, но и проявляют и большое боевое умение и военные способности. В Красной Армии сейчас насчитывается более ста генералов евреев. И что особенно любопытно, евреи не только занимают всевозможные командные посты, но участвуют в командном составе буквально всех родов оружия.

Еврейские командиры имеются и в армии, и во флоте, и в авиации, и в танковых войсках и в береговой обороне. Евреи занимают командные посты и в пехоте, и в артиллерии и в кавалерии. Военачальники евреи командуют воздушными эскадрильями и танковыми соединениями, и военными судами. И на суше, и в воздухе, и на море и под водой. Соответственные титулы одних только генералов евреев дают об этом довольно яркое представление.

Вот небольшой перечень таких генеральских имен, взятый наугад из нескольких списков произведенных генералов. Пехотные генералы в него не вошли.

Генерал-лейтенант Карпоносов, Арон Гершович, командир танкового корпуса.

Генерал-лейтенант танковых войск Кац, Арон Давидович.

Генерал-майор танковых войск Молошицкий, Исаак Яковлевич.

Генерал-лейтенант артиллерии Бобич, Исай Яковлевич.

Генерал-лейтенант артиллерии Перм, Лембита Абрамович.

Генерал-майор артиллерии Бройдо, Анатолий Иерухимович.

Генерал-майор артиллерии Бескин, Израиль Соломонович.

Генерал-майор инженерно-артиллерийской службы Иоффе, Зелик Аронович.

Генерал-майор авиации Маркушевич, Самуил Абович.

Генерал-майор авиации Златоцветов, Аврам Нафтульевич.

Генерал-майор авиации Пурник, Леонтий Нафтульевич.

Генерал-майор технических войск Хотин, Жозеф Яковлевич.

Генерал-майор технических войск Шапиро, Самуил Григорьевич.

Генерал-майор инженерно-технической службы Раппопорт, Яков Данилович.

Генерал-майор инженерно-технической службы Френкель, Нафталий Аронович.

Генерал-майор технических войск Клацкин, Исай Герцович.

Генерал-майор береговой обороны Березинский, Лев Самойлович.

Этот перечень приводится только для примера. Как уже указывалось выше, общее число евреев генералов в Красной Армии превышает сто.

* * *

В Красной Армии немало евреев получили звание Героев Советского Союза. Его получили командиры разных рангов и рядовые бойцы. От генералов до простых красноармейцев. В недавних списках начальствующих лиц и нижних чинов, которым присвоено это звание, можно прочитать среди носителей еврейских имен, удостоенных этого высшего отличия за исключительный героизм, имена гвардии генерал-майора Баринова, Давида Марковича; подполковника Беренбойма, Якова Абрамовича, капитана Шахновича, Моисея Давидовича и... ефрейтора Выглазова, Григория Исаевича.

Да, среди вооруженных сил СССР немало евреев, носящих на груди золотую звезду Героя Советского Союза. Список их весьма длинен, чтобы быть включенным в рамки небольшой статьи. Но евреи выдвинули из своих рядов и настоящих героев Отечественной войны, имена которых известны всей России, пользуются широкой популярностью и любовью среди всех народов СССР и в армии, и которые останутся навсегда в летописях этой войны.

Имя гвардии генерал-лейтейнанта Якова Григорьевича Крейзера занимает среди них одно из первых мест.

В момент, когда произошло вероломное нападение Гитлера

на Россию, Крейзер, всего лишь в чине полковника, командовал 99-й стрелковой дивизией. Он стоял с ней в Перемышле.

Под ударом неожиданно разразившейся атаки несметных германских полчищ русские войска, расположенные вдоль западной границы и захваченные врасплох, вынуждены были начать отступление, которое в разных местах приняло беспорядочный характер. Крейзер, однако, несмотря, на крайне опасное положение, в котором он очутился, не потерял своего хладнокровия. Он сначала вывел было свою дивизию из Перемышля, который тотчас заняли немцы. Но вскоре Крейзер вернулся обратно, стремительным штурмом выбил немцев из знаменитой крепости и снова ее занял. Крейзер со своей дивизией оставался в Перемышле, отбивая все немецкие атаки, пока не получил приказа об отступлении от высшего командования. Его дивизия была единственной, которая не была захвачена общим отступательным потоком.

Но когда он, по приказу начальства, двинулся назад, часть русских армий на западе находилась уже в глубоком окружении немцев. Вывести дивизию, последней оставившую занимаемую ей до вторжения позицию, через это окружение казалось делом абсолютно невозможным. В течение нескольких недель Крейзер вел свою дивизию, через леса и болота, преодолевая самые невероятные препятствия, безумно смелыми маневрами вырываясь из вражеских капканов и — самое главное — своим примером и отвагой поддерживая бодрость и решимость бойцов. Крейзер прорвался через все преграды и привел 99-ую стрелковую дивизию к стенам Москвы, когда уже готовилось на нее наступление Гитлера, и занял место на одном из важнейших участков оборонительной линии столицы.

В начавшихся вскоре титанических боях за Москву дивизия Крейзера проделывала чудеса храбрости и сыграла важную роль.

Крейзер был произведен в генерал-майоры, ему было присвоено звание Героя Советского Союза, а дивизию его переименовали в «гвардейскую». С тех пор Крейзер продолжал командовать гвардейско-стрелковыми частями на разных фронтах. Большое количество полученных им орденов и отличий и производство в чин генерал-лейтенанта, свидетельствовали о его выдающихся заслугах.

Крейзер принял видное участие в боях прошлой осени в Донецком Бассейне.

Части под его командой участвовали в знаменитом штурме Сталино (Юзовка) и одними из первых вошли в город. В приказе по армии Сталина, в котором перечислялись имена генералов «войска которых отличились в боях за освобождение Донбасса», имя генерал-лейтенанта Крейзера стоит на втором месте.

После взятия Сталино Крейзер был награжден орденом Суворова 1-й степени, высшим военным орденом СССР. До того он был также награжден орденом Кутузова тоже 1-й степени. Более высоких военных отличий в СССР не существует. На советских открытках с портретом Крейзера широкая грудь этого молодого крепкого еврея с мужественным лицом и сосредоточенным взглядом глубоко сидящих глаз, вся покрыта орденами и медалями.

Крейзер принял после того выдающееся участие в освобождении Крыма. Он командовал одной из двух армий ген. Толбухина, ворвавшихся на Крымский полуостров.

Войска под его командованием взяли приступом мощные немецкие укрепления у Сиваша и перешли через Сивашское «море». Они затем дошли с боями в несколько дней до самого Севастополя и участвовали в общем штурме крепости.

Имя генерала Смушковича, занимающего ответственный командный пост в советской военной авиации, широко известно в России.

Это сын бедного еврейского портного из белорусского местечка, начавший свой жизненный путь простым рабочим, прошедший тяжелую школу, но почувствовавший еще в юности особое призвание к авиации, сумел упорным трудом и благодаря безумной отваге и какому-то врожденному гению летного дела, взлететь с самых низов на занимаемое им сейчас высокое место. Еще несколько лет тому назад он стал героем дня в Москве, когда во время первомайского военного парада он вел эскадрильи военных аэропланов в таком до тех пор невиданном порядке и проделывал в воздухе такую невероятную акробатику, что все население Москвы, захваченное необыкновенным зрелищем, стояло, задрав голову кверху. В тот же день тогдашний комиссар обороны, маршал Ворошилов, привез Смушковича в Кремль к Сталину, выразившему желание пожать руку замечательному воздушному командиру.

Заслуги Смушковича перед советской военной авиацией очень значительны. Из боевых авиационных командиров евреев выдается имя полковника Бориса Ривенштейна, который считается одним из наиболее замечательных советских «героев воздуха».

Борис Ривенштейн командует большой группой «штурмовиков». Подвиги его группы на московском, калининском, орловском и воронежском фронтах являются гордостью русских авиаторов.

На Воронежском фронте группа Ривенштейна побила все рекорды. Она сбила около 200 немецких самолетов и шестью мощными атаками уничтожила 167 вражеских самолетов на земле. При этом группа потеряла всего 20 аппаратов и 13 летчиков. Неслыханный рекорд Ривенштейна тем более поразителен, что задача «штурмовиков» вовсе не заключается в том, чтобы сбивать вражеские самолеты. Они летают низко и назначение их уничтожать с воздуха танки, транспорты и сбрасывать бомбы на скопления неприятельских частей.

Ривенштейна обожают советские летчики. Сталин неоднократно вызывал к себе в Кремль Ривенштейна, чтобы лично его поздравить и выразить свою благодарность.

На золотой доске советской авиации навсегда останется имя еврея, героя Советского Союза, Михаила Плоткина.

Плоткин первый из русских летчиков бомбардировал Берлин. Он несся один над «городом, созданным для человекоубийства» под страшным шквальным огнем зенитных батарей и сбрасывал свои бомбы, пока не был сбит. Он пал, как легендарный герой, и память его осталась окруженной ореолом славы.

* * *

Евреи-воины в России отличаются не только на земле и в воздухе, но и под водой.

Одним из самых знаменитых сейчас русских подводников является капитан-лейтенант Израиль Ильич Фисанович, командир легендарной подводной лодки «Малютка».

Это военное судно оперировало в арктических водах и имело своей базой один из портов крайнего севера. С той же базы оперировали и две английские подводные лодки «Тридан» и «Тризгрие», отряженные британским флотом в подмогу русским. В подводной войне создавалось, таким образом, русско-английское братство по оружию. Военные корреспонденты советских газет, посетившие впервые эту базу, два года тому назад описали замечательную сцену возвращения «Малютки» после совершения одного из самых смелых своих рейдов. «В тот день, когда мы были на пирсе, английская подводная лодка потопила крупный корабль, а через несколько часов пришла и «Малютка» (англичане ласково называли ее бэби), потопившая за один рейс два вражеских транспорта. Лодка внезапно и скрытно, днем, вошла в логово врага, пустила на дно два фашистских корабля и вернулась на базу целой и невредимой. Британские офицеры окружили и горячо поздравляли капитана «Малютки» Фисановича. Пожилой британский офицер подошел к командиру соединения и сказал: «Не позволяйте ему больше так рисковать. Так можно рисковать только один раз. А таких командиров надо беречь». И он показал на Фисановича, Столбова, на Мелкадзе. Это были отважные командиры, готовые полезть даже в пасть к врагу, пожертвовать собой, но выполнить задание родины. Три командира, — еврей, русский, грузин, три отважных советских подводника, стояли на пирсе и не догадывались, о чем британский офицер просил командира соединения».

Капитан-лейтенанту Фисановичу было тогда присвоено звание «Героя Советского Союза». В передовой статье, посвященной этому событию, «Известия» писали: «Командир «Малютки» одним из первых советских подводников форсировал самые непроходимые места во вражеских водах. Герой Советского Союза Фисанович, преодолевая сопротивление противника, проникал во вражескую гавань и топил вражеские корабли. Один корабль был потоплен им у самого берега».

Фисанович продолжает до сих пор топить вражеские корабли с не меньшим успехом. В его рекорде числится уже больше тридцати потопленных военных и иных немецких судов.

Этому подводному герою всего 30 лет. Он отличается каким-то особенным гением моментальной ориентации в сложнейшей и опаснейшей обстановке и способностью не только быстро принимать самые смелые решения, но и с успехом их осуществлять. Экипаж «Малютки» верит в него, как в бога. В советских газетах недавно был описан один из рейдов «Малютки», отличавшейся безумной смелостью.

Фисанович через свой перископ открыл крупный неприятельский конвой — несколько больших транспортов, двигавшихся в кругу конвоировавших их военных судов.

Командир «Малютки» немедленно решил прорваться в этот круг и потопить один, или два транспорта. Дерзкое задание было выполнено, но избегнуть собственной гибели было не так легко. За «Малюткой» погнались военные суда конвоя. Более десятка вражеских самолетов пустились за ней в воздушную погоню и забрасывали ее бомбами. Бомбы разрывались спереди, сзади, у боков подлодки без перерыва. От страшных взрывов на «Малютке» погасло электричество и испортился важный аппарат. Подняться на поверхность нельзя было. Веяние смерти пронеслось над экипажем. «В эту минуту, рассказывал корреспондентам находившийся на борту судна морской врач, боцман Бондаренко посмотрел на командира Фисановича. Фисанович был спокоен. Спокойствие командира немедленно, передалось по отсекам. Люди повеселели, в них снова зажглась бодрость и уверенность».

Замечательным маневром Фисановичу удалось уйти от погони. Экипажи русских и английских судов, размахивая своими национальными флагами, столпились на берегу для ее встречи. «Малютка» подошла к пирсу под громовые крики «ура!»

В начале этого года, приказом президента Рузвельта, Израиль Фисанович был награжден американским орденом «Морского Креста». Орден был лично вручен ему американским адмиралом Дунканом, в присутствии английского адмирала Арчера и представителя Красного Флота, капитана 1-го ранга Ридермана. Фотография этой церемонии была помещена в советской прессе. Во всем СССР продаются открытки с портретом Фисановича.

Во время немецкого наступления на Москву покрыл свое имя «бессмертной славой», как писала тогда советская печать, один из первых Героев Советского Союза еврейского происхождения Соломон Аронович Горелик. Он был воентехником второго ранга и командовал отрядом танков. Звание Героя Советского Союза он получил уже после своей смерти на поле брани. В статье «Правды» дана была его боевая характеристика.

«Великим героизмом и самопожертвованием, читаем мы в ней, «пронизан подвиг воентехника второго ранга Соломона Горелика. Ему не раз приходилось участвовать в упорных боях и эвакуировать с поля сражения подбитые танки, исправлять под огнем противника повреждения. Неоднократно Горелик лично водил машину в атаку, воодушевляя своим примером весь экипаж, На его текущем счету значилось немало уничтоженных фашистских орудий, минометов, пулеметных гнезд. Много немецких солдат и офицеров погибло под гусеницами его танков. Но в одном из жарких боев гитлеровцам удалось подбить машину Горелика. Танк загорелся. Воентехник Горелик не покинул пылающего танка. Он бился с врагом до той минуты, пока рука его могла управлять оружием, нанося смертельные удары немцам. Горелик и его доблестный экипаж погибли в этом бою смертью храбрых, но не сдались врагу». Горелик не только не покинул свой объятый пламенем танк, но направил его прямо на врага и врезался с ним в наступавшую немецкую колонну, которую он смял, уничтожив большое число немцев, вместе с их оружием. Его «душа» погибла «вместе с филистимлянами», но филистимлян погибло много.

Это произошло у самых подступов к Москве, где прорыв русской линии мог бы иметь катастрофические последствия. И поэтому говорят, что в победоносном отражении немецкого натиска немалая заслуга падает на долю Горелика.

Не меньшую славу своими подвигами создал себе другой Герой Советского Союза, тоже принадлежащий к плеяде героев Отечественной войны, капитан Борис Хигрин. В бою, в котором он нашел свою смерть, пали все бойцы его отряда. Он остался один у одного орудия, но не ушел и не сдался. Хигрин продолжал отражать наступление немецких танков Он сам подносил гранаты к своему орудию, сам заряжал и сам стрелял. Ему удалось подбить девять вражеских танков. Раненый и совершенно обессиленный он все еще пытался тащить гранаты, пока не был убит. «Наш народ с благодарностью будет вспоминать подвиги Героя Советского Союза — капитана Бориса Хи-грина», писала о нем «Правда».

Евреи в России сражаются и дают доказательства своего героизма не только на фронте. Они дерутся и в германском тылу. Они участвуют в этом добровольном, но самом героическом движении, свойственном только народной войне и которая называется «партизанщиной». Есть евреи-бойцы среди партизан, есть евреи, предводительствующие группами партизан в лесах и болотах, есть еврейки-партизанки.

Об участии евреев в партизанском движении можно судить по спискам награжденных орденами партизан, среди которых фигурируют еврейские имена. Некоторые из евреев партизан пользуются также всероссийской известностью. Героев партизан — дедушку Лейзера, Абрама Березняка, Берля Давидсона знает весь СССР.

В последних номерах советских газет рассказывается поразительная история партизанского отряда, состоящего исключительно из евреев, во главе которого стоит бывший студент медик из Минска — имя его, по особым конспиративным соображениям, не предается гласности.

Этот студент, родители, братья и сестры которого были убиты немцами, собрал группу из шести еврейских юношей и бежал с ними в леса. Оружия у них никакого не было. Они устроили засаду, напали на немецкого часового, убили его и взяли его ружье. Это было начало их вооружения. Вскоре вся группа обладала уже винтовками, научилась партизанским приемам и стала действовать. Евреи, скрывавшиеся в лесах, узнав о ее существовании, стали к ней присоединяться. К обычной партизанской клятве, обязательной для каждого, вступающего в отряды партизан, прибавлены в этой группе еще следующие слова: «Как сын еврейского народа, я клянусь никогда не забывать мучений, каким немцы подвергли мой народ».

Этот еврейский партизанский отряд, насчитывающий несколько сот человек, перебрался теперь из виленских лесов в пинские болота. На немцев он наводит панику. Они в суеверном страхе готовы принимать евреев-партизан за призраки убитых ими жертв в гетто.

В воззвании к евреям всего мира, выпущенном вторым съездом русских евреев в Москве, дается верная характеристика роли евреев на русском фронте. «Красная Армия в битвах с палачом народов, гитлеризмом, рождает героев, подобных которым не знает история человечества. И в перечне славных имен мы с гордостью читаем имена евреев, выступающих с величайшим достоинством на защиту человеческой культуры против фашистского варварства. Мы с гордостью читаем имена наших соплеменников среди тех, которые дерутся с гитлеровскими бандитами в воздухе, и на море, и на земле. Мы с чувством глубочайшего восхищения встречаем их имена среди партизан. Плечом к плечу с мужчинами дерутся лучшие дочери нашего народа. Братья-евреи всего мира! Они сражаются и за вас!»

Мужество рядовых еврейских бойцов отвечает той огневой атмосфере, которая создалась в России, где все ее народы, объединенные в одном порыве, стали на защиту своей родины против вторгнувшихся в ее пределы новых варваров. Но наиболее поразительной чертой участия евреев на русском фронте является их роль в командном составе и еще больше того — то, что они могли выдвинуть из своей среды командиров, от низших до высших, во всех без исключения родах оружия, командиров, блестяще справляющихся со своей задачей и покрывающих свои имена славой. Для этого недостаточно одного мужества — недостаточно даже специального образования. Для этого нужны военный талант, предрасположение к военному делу, известный Психологический навык и даже особая традиция. В свободных западных странах евреи представлены в командном составе вооруженных сил и отвечают своему призванию не хуже других. Но в этих странах евреи всегда пользовались полной свободой и равноправием. Им всегда открыт был доступ к военной карьере, как и ко всякой другой. Они могли посвящать себя ей даже из поколения в поколение.

Среди них могли поэтому выработаться военные способности, которые позволяли служить командирами в вооруженных силах страны. В России двери к военной карьере для еврейства были в течение веков наглухо заперты. От них требовали исполнения тяжкого воинского долга, но только в солдатской шинели. Золотые погоны командира ни при каких условиях не могли украшать мундира еврейского воина. Военные способности и таланты, складка командира, не могли никак создаваться среди русского еврейства и вся его психология была совершенно иная. За четверть века с русским еврейством произошла громадная метаморфоза. Это также нужно причислить к неожиданным откровениям нынешней войны. Великая встряска русской революции, разбившая вдребезги свинцовую плиту старого режима, своей мертвой тяжестью давившей необъятную страну, вызвала колоссальное перерождение всех народов России. Оно коснулось и еврейства. В России выросло новое поколение евреев, не похожее на прежнее, как выросло новое поколение крепких евреев-земледельцев в Палестине, тоже по своему столь отличное от отцов. И это новое поколение русских евреев, среди громов и молний военной грозы, показывает, из какого металла оно сделано. Может казаться, что страшная война, в которой оно дерется с таким беззаветным мужеством и силой, пробудила в нем атавизм его героических древних предков, сражавшихся, как львы против римлян, греков и других агрессоров, воскресила в нем дух Маккавеев, Иоханана, Бар-Кохбы.

В России на гигантском русском фронте, где решается сейчас судьба войны, русские евреи защищают свою родину, но и весь еврейский народ в целом, как и свободу всего человечества и его цивилизацию. Этим сознанием они проникнуты до самых глубин своей души. И по количеству бойцов, и по военной доблести, которую они проявляют, и по роли, какую они играют, евреи, как нация, вносят на русском фронте свой самый большой вклад крови, жертв, героизма и таланта в общее дело борьбы против варварских сил мировой агрессии.

Е. Кулишер. ИЗГНАНИЕ И ДЕПОРТАЦИЯ ЕВРЕЕВ⁶)

1. Цели изгнания и депортации

«Цели германской политики простираются так же далеко, как ее возможности». В этих словах Вартегауского гаулейтера Грейзера дано объяснение изменчивости германской тактики в отношении евреев. До начала войны эмиграция явно поощрялась. Гитлер говорил, что он готов дать тысячемарковый билет каждому еврею, который уберется из Германии. На деле, однако, были применены менее гуманные, но более действительные меры для поощрения еврейской эмиграции. Чтобы побудить евреев покинуть Германию, жизнь в ней сделали для них невыносимой; когда же они уезжали, им приходилось бросать почти все их достояние. Вместе с тем, Германия налагала на другие государства, некоторым образом, моральную обязанность дать евреям приют у себя.

По мере расширения германских завоеваний, цели политики в отношении евреев намечались более широко: они включали в себя «освобождение всей Европы от еврейского ига». Не только обособление и депортация евреев, но и их истребление было открыто провозглашено задачей, стоящей перед немецким народом. Но основной фактор, изменивший характер антиеврейских мер, заключался в изменении сам их политических условий. По ходу войны возможности эмиграции все более и более суживались. С другой стороны, Германия могла теперь направлять евреев в подвластные ей негерманские территории. Таким образом, по мере сокращения эмиграции, возрастала депортация. Евреев либо изгоняли, чтобы «очистить» от еврейского элемента данную страну или город, либо их сосредоточивали в особых округах, городах или частях городов, чтобы «очистить» от них остальную территорию. Надо иметь в виду, что общая и повторная высылка евреев являлась вместе с тем надежным средством их экономического уничтожения. При насильственном переселении евреев не только не считались с их будущими возможностями снискать себе пропитание, но, напротив того, принимались все меры, чтобы еврей не мог восстановить свою экономическую жизнь. Порывались все его связи как с христианским, так даже и с еврейским населением; и если ему все же удалось наладить новые связи, их снова обрывали дальнейшей высылкой. Евреи оказывались не только вырванными с корнем из мест их постоянного жительства, но и лишенными возможности где-либо вновь пустить корни. Сперва их высылают в Польское Генерал-губернаторство. Затем город, где они приютились, очищается от евреев, и их гонят дальше. В новом месте их поселения устраивается гетто. Но даже гетто не дает еврею прочного пристанища. И его опять гонят дальше на восток.

Во многих случаях непосредственным побуждением к изгнанию или депортации послужило стремление освободить место для немцев. Первыми жертвами массовой депортации оказались евреи западно-польских провинций, включенных в состав Рейха. Евреи, наряду с поляками, были изгнаны, чтобы освободить место для немцев «репатриированных» из Прибалтики, Бессарабии и других местностей. Но и позднее засвидетельствованы многочисленные случаи, когда евреев депортировали именно в виду того, что их квартиры могли пригодиться для немцев-беженцев из городов, подвергшихся бомбардировке. Так, например, 10 октября 1942 года бельгийская нацистская газета с удовлетворением сообщала, что количество свободных квартир в Антверпене увеличилось, благодаря изгнанию евреев. «На одних только семи улицах освободилось 552 квартиры».

В ином направлении сказывалось влияние другого фактора, наметившегося уже с конца 1940 года и непрерывно растущего в своем значении. Это — потребности немецкого военного хозяйства. Еврейская политика Германии может быть охарактеризована, как компромисс между истреблением евреев и их использованием для военного хозяйства. В начале 1941 года орган германского министерства труда с удовлетворением констатирует, что еврейское трудящееся население исключено из экономической жизни страны. К 1938 году евреи, в общем и целом, были «освобождены» от производительной работы. «Но, — продолжает указанная статья, — в виду начавшегося напряжения трудовых ресурсов и необходимости исчерпать все запасы трудовой силы, вскоре обозначилась тенденция в обратном направлении». Сперва евреев стали использовать как чернорабочих; но позднее «более пригодные» среди них были поставлены на квалифицированную работу. Разумеется, их не восстановили в профессии, из которой они были выброшены. Еврейский принудительный труд должен был в первую очередь «освободить немецких рабочих для выполнения созидательной работы на пользу Рейха», но позднее ему найдено было и непосредственное применение в промышленности, производящей военное снаряжение.

Использование еврейского труда отразилось и на их насильственном передвижении. В некоторых случаях евреев не выселяли потому, что они были нужны в качестве рабочих; так, в 1941 и 1942 годах неоднократно сообщалось о приостановке депортации из Германии тех евреев, работу которых военные власти признавали существенной. Чаще дело происходило так, что евреев посылали именно туда, где их можно было поставить на работу. Таким образом, характер депортации и даже ее направление определялось, до некоторой степени, спросом на рабочие руки.

Никакой другой народ не подвергался принудительному передвижению в столь больших размерах. Оно принимало следующие формы:

1) Простое изгнание из данной территории. Евреев доставляли на границу территории, которую они должны были покинуть. Этот порядок был применен в отношении 22000 эльзасских и 9000 пфальцских и баденских евреев, высланных в не оккупированную Францию в 1940 году, а также в отношении первой массы евреев западно-польских провинций, высланных в генерал-губернаторство и там предоставленных своей судьбе.

2) Простое изгнание из данного города без назначения изгнанным места жительства, как это было сделано, напр., в отношении евреев, выселенных из Кракова.

3) Изгнание из местности, имеющей быть «очищенной» от евреев с депортацией их в особо указанную область (напр., люблинский резерват), город или местечко, или часть области или города. Такой порядок устанавливается с 1940 года при выселении евреев из различных подвластных Германии территорий, — выселении, связанном с депортацией в Генерал-губернаторство, а позднее также в оккупированную немцами часть СССР.

4) Депортация в пределах той же самой территории; так, сотни тысяч польских евреев были депортированы из одних городов Генерал-губернаторства в другие, где были устроены гетто.

5) Переселение из одной части города в другую, путем устройства гетто или путем сосредоточения евреев в особом квартале.

6) Ссылка евреев на принудительные работы в еврейские рабочие лагеря.

Следует отметить, что насильственное переселение стало с течением времени единственной формой еврейской миграции. В Генерал-губернаторстве еще декрет 11 декабря 1939 года воспретил евреям перемену места жительства без специального разрешения; однородные правила были затем изданы на пространстве всей подвластной Германии Европы.

II. Ранние формы изгнания и депортации

Отдельные случаи изгнания имели место еще до начала войны, как, напр., изгнание 15000—16000 польских евреев, проживавших в Германии. Во время польской кампании изгнание охватило огромные массы евреев, переплетаясь с их стремлением спастись от немецкого террора. В сентябре 1939 года сотни тысяч польских евреев бежали от наступающих немецких армий, уходя все дальше и дальше на восток и стремясь проникнуть на территорию, занятую Красной Армией. В первые два месяца это им удавалось, в виду благожелательного отношения советских властей. Немцы нередко поощряли это бегство; установлены многие случаи, где евреев буквально гнали штыками через демаркационную линию или загоняли в пограничные реки. Многие были открыто допущены советскими властями. Многим другим удалось тайком перейти границу. Общее количество евреев, бежавших в восточно-польские провинции (как до занятия их Советским Союзом, так и после того) составляло, по сведениям Института по Еврейским Делам, не менее 200000.

В конце ноября Советское правительство закрыло границу. Между тем немцы занялись разработкой другого плана устранения евреев: депортации в так называемый Люблинский резерват. Эта идея особой еврейской области, в которую подлежали бы ссылке евреи всех подвластных Германии стран, приписывается нацистскому теоретику Альфреду Розенбергу, предложившему ее еще в докладе 7 февраля 1939 года, в виде некоторого издевательства над сионистской идеей еврейского государства. После занятия Польши, часть Люблинского округа, имевшего согласно переписи 1931 г. население в 2465000 человек и насчитывавшего 314000 еврейских жителей, был выделен для осуществления этого плана. Предполагалось, что до середины 1940 года 650000 евреев будут там поселены. Этот проект шумно рекламировался и печать объясняла немецким читателям, что, наконец-то, найдено решение еврейского вопроса в Европе. Депортация началась во второй половине октября 1939 года, и в течении первых месяцев большое количество евреев из Вены, Чешского протектората и из Германии были сосланы в резерват. Депортируемым давалось несколько часов на сборы. Им разрешалось взять с собой не более 50 килограмм багажу и сумму, соответствующую 40 до 120 долларам. Не было принято никаких мер для устройства ссыльных на месте. Резерват вскоре стал очагом эпидемий, грозивших переброситься на германскую армию. Идея специального еврейского резервата была поэтому пока что оставлена, после того, как туда было доставлено около 30.000 евреев. Однако, это не означало отказа от системы депортации, обособление и ссылка евреев приняли лишь несколько иную форму.

III. Изгнание и депортация из отдельных стран

Первое большое массовое изгнание евреев произошло немедленно после разгрома Польши. Включив западно-польские провинции в состав Рейха, немецкие власти выслали оттуда в Генерал-губернаторство 1200000 поляков и 300.000 евреев. Потребность в рабочих руках заставила приостановить дальнейшую высылку поляков. Но насильственное удаление евреев продолжалось. По некоторым сведениям 100000 евреев было дополнительно депортировано в различные гетто Генерал-губернаторства.

В Германии, после провала эксперимента с Люблинским резерватом, депортация временно приостановилась. Но с февраля 1941 года она вновь возобновилась и разные части Германии и Австрии стали систематически «очищаться» от евреев. Общее количество немецких евреев (включая австрийских), депортированных в Польшу и дальше на восток, может быть определено в 170000 человек.

В Богемии и Моравии, составляющих так наз. протекторат, евреи первоначально направлялись в Терезинский концентрационный лагерь. В конце 1942 и в 1943 году большинство содержавшихся там было отправлено в Польшу, Терезин же был превращен по преимуществу в место заключения евреев, неспособных к труду (чешских и иных).

В Словакии изгнание евреев предписано специальным конституционным актом 15 июня 1942 года, допускающим лишь немногие изъятия из общего правила об удалении евреев. На основании этого закона, 57000 евреев было передано немецким властям в Польше, и свыше 5000 были высланы в Венгрию, как родившиеся на части словацкой территории, ныне отошедшей к Венгрии. Приблизительно такое же количество подлежавших депортации в Польшу спаслись бегством в Венгрию.

Массовая депортация из Франции началась на оккупированной немцами территории летом 1942 года. Но и в не оккупированной Франции иностранные евреи передавались вишийскими властями немцам для отправки их на восток. После занятия немцами, в ноябре 1942 года, всей Франции, депортация из дотоле не оккупированной ее части приняла также массовый характер. По общему правилу, депортируемые — иностранные евреи. Но широко практикующееся лишение французского гражданства дает возможность расширять круг депортируемых. По сведениям, сообщенным в газете «Эвр» 20 апреля 1944 года, число евреев во Франции понизилось, с лета 1942 года, с 300000 до 200000. Некоторое количество эмигрировало до занятия южной Франции немцами, другим удалось бежать в Швейцарию или в Испанию. Число сосланных может быть определено в 75000.

В Нидерландах постепенная депортация всех евреев в возрасте от 16 до 42 лет была предписана германскими властями в июле 1942 года. Она должна была охватить 120000 человек, как то указано в «Протесте голландского народа», скрепленном бесчисленными подписями. Программа ликвидации еврейства неукоснительно осуществлялась, и 24 ноября 1943 года глава голландских наци мог заявить, что депортация евреев из Нидерландов закончена.

В Бельгии депортация иностранных, по преимуществу польских, евреев началась зимой 1941—1942 года. Их ссылали в Лодзь на работу в текстильных фабриках, изготовляющих обмундирование для германской армии. Массовый характер депортация приняла в октябре 1942 года, охватив сперва иностранных евреев, а затем и бельгийских граждан, в общем количестве 45000—50000 человек.

Летом 1943 года официально было объявлено, что на Норвежской территории больше нет евреев. Нескольким сотням удалось бежать в Швецию. Остальные (около тысячи) были депортированы в Польшу.

В Дании преследования евреев начались осенью 1943 года, после захвата немцами всей власти в стране. Большинство еврейского населения, около 5000 человек, бежало при содействии датской полиции в Швецию, давшую им убежище. 1800 евреев были депортированы, старики — в Терезин, специалисты — на работу в Германию, остальные в Польшу.

На Балканах депортация производилась германскими и болгарскими властями. Летом 1943 года немцы депортириовали в Восточную Европу 50000 евреев из находящегося под немецким управлением Салоникского округа Греции. Другие 13000 евреев, живших в оккупированной Болгарией части Греции, были переданы немецким властям для отправки в Польшу. Кроме того, Болгария депортировала 6.000 евреев из Южной Македонии, захваченной ею у Югославии. Депортации подверглись также евреи Сербии и Хорватии.

Румыния создала, по примеру Германии, собственное каторжное поселение для евреев в Транснистрии, оккупированной ею части советской территории. С октября 1941 года в гетто и рабочие лагеря Транснистрии было депортировано 185000 евреев. Остальным евреям Румынии также грозила депортация в случае неуплаты ими до 31 декабря 1943 года контрибуции в размере 4 миллиардов лей. Но в ноябре 1943 года, в виду русского наступления, румынские власти приступили к репатриации евреев из Транснистрии. Общее количество вывезенных обратно составляет 48000.

IV. Место назначения депортированных

Общее количество евреев, депортированных из европейских стран, не считая Польши, может быть определено в 750000. Небольшая часть евреев из Бельгии была сослана на принудительные работы на французском побережье. Стариков отправляли в Богемию, в Терезин. Но в общем депортация направлялась на восток. Некоторые западноевропейские евреи были сосланы на работу в шахтах Силезии. Подавляющее большинство, однако, было депортировано в Генерал-губернаторство, а с течением времени во все возрастающем количестве, также и дальше на восток, на занятые немцами советские территории. При этом, с 1940 года ссылка на восток соединяется с заключением депортированных в гетто или в рабочие лагеря.

Первое гетто было устроено в Лодзи зимою 1939—1940 года. Весною 1940 года гетто были введены в ряде городов и местечек Познани и Генерал-губернаторства. Летом 1940 года немцы отгородили часть Варшавы, населенную по преимуществу евреями, под предлогом, что она представляет собою очаг заразных болезней, а осенью того же года гетто было формально учреждено. Всем евреям, жившим вне его пределов, было предписано переселиться в гетто, а всем жившим там полякам — покинуть площадь, предназначенную для гетто. Кроме того, туда же были доставлены многие евреи извне. В первой половине 1942 года около 500000 человек были втиснуты в Варшавское гетто.

Рост количества евреев, заключенных в гетто, иллюстрируется следующими цифрами. В ноябре 1941 года Институт по Еврейским Делам определял еврейское население в гетто по меньшей мере в 1000000 человек. В декабре 1941 года, согласно цифрам, сообщенным польско-еврейскими кругами в Лондоне, около 1300000 евреев были загнаны в 11 гетто в разных частях Польши. Летом 1942 года, по сведениям Института по Еврейским Делам, количество их равнялось 1500000. 28-го октября и 10-го ноября 1942 года статс-секретариат Безопасности в Генерал-губернаторстве издал правила о еврейских гетто в 5 округах, составляющих Генерал-губернаторство (Варшавском, Люблинском, Краковском, Радомском и Восточно-Галицийском). Согласно этим правилам, с 30 ноября 1942 года все евреи Генерал-губернаторства должны жить в особо отгороженных местах. Отсюда изъяты евреи, занятые на производстве оружия или в иной военной промышленности и живущие в закрытых лагерях. Отгороженные места носят двоякий характер: 1) гетто в пределах города, и 2) чисто еврейские города или местечки, очищенные от нееврейского населения. По всему Генерал-Губернаторству было указано 13 гетто, из коих самое большое в Варшаве, и 42 еврейских города, в общей сложности с еврейским населением в 2093000.

После вторжения в СССР, немцы устроили многочисленные гетто в Западной Белоруссии, западной Украине и Балтийских странах, а также на оккупированной русско-украинской территории.

Гетто и специальные еврейские, города служат прежде всего для обособления еврейского населения. К евреям, жившим уже раньше в данном городе, принудительно присоединяются иногородние. Количество лиц, затронутых этой внутренней насильственной миграцией, должно быть исчислено по одному Генерал-Губернаторству во многие сотни тысяч. Типичным примером может служить «еврейский город», Межеречь, о котором имеются следующие сведения. До войны проживавшие там 14000 евреев составляли 90% населения. К ним прибавилось 5000 евреев, депортированных из Кракова. В больших гетто пропорция переселенных туда иногородних евреев значительно выше.

Вместе с тем, гетто Генерал-Губернаторства и восточных территорий является обычным местом назначения евреев, депортированных с Запада германскими властями или властями других союзных с Германией стран. Депортация тесно связана с принудительным трудом.

Принудительные работы, система при помощи которой ев

реи используются в интересах германского военного хозяйства, первоначально были введены с целью применения труда евреев в месте или стране их постоянного жительства. Правила о принудительном труде евреев, составляющем особо тяжелую форму общей, установленной немцами, трудовой повинности, были изданы с октября 1939 года в отношении Германии и оккупированных немцами территорий. С течением времени все большее и большее количество евреев было поставлено на принудительные работы, обратившиеся в существенный элемент немецкой политики в отношении евреев. В течение 1942 года принудительные работы стали общей судьбой еврейского населения Польши и оккупированных немцами советских территорий. Период, в течение которого трудоспособные евреи подлежат принудительному труду, не ограничен более никакими сроками. В виду непрерывно возраставшей потребности Германии в рабочих руках, депортация евреев трудоспособного возраста обратилась в ссылку на каторжные работы.

В противоположность другим жителям оккупированных немцами стран, евреи не отправлялись на работы в Рейх, ибо еврейская иммиграция шла бы в разрез с политикой очищения Германии от евреев. Правда, потребности военного хозяйства заставили германские власти, в редких случаях, отступить от этого правила. С нацистской точки зрения отступлением является также ссылка евреев на работу в силезских рудниках или на лодзинских текстильных фабриках; ибо западно-польские области включены в состав Германии и подлежат онемечению. Депортация евреев на Восток является тяжким эквивалентом набора на работу в Рейхе, которому подвергается все остальное население подвластной Германии Европы. Передвижение евреев все далее и далее на Восток несомненно было связано с потребностью армии в рабочей силе вблизи фронта.

Ибо польские гетто не являются последней стадией насильственной миграции еврейского народа. 20 ноября 1941 года генерал-губернатор Ганс Франк сообщил по радио, что польские евреи будут, в конечном счете, переведены дальше на Восток. С лета 1942 года гетто и рабочие лагеря оккупированных немцами советских территорий стали местом ссылки для евреев как из Польши, так и из западной и центральной Европы. В частности были депортированы евреи, находившиеся в варшавском гетто. 22 июля 1942 года Еврейский Совет в Варшаве получил приказ приготовить 6.000 человек для ежедневной отправки. Депортация началась на следующий день и несколько тысяч человек отправлялись ежедневно в ссылку. Имеющиеся по этому предмету сведения весьма противоречивы. Немецкий официальный источник («Остланд», издающийся в Берлине) определил еще 1 декабря 1941 года население варшавского гетто в размере 500000 человек; по сведениям же, полученным Институтом по Еврейским Делам в конце 1942 года, оно составляло лишь 36000 человек. Известия о полной ликвидации варшавского гетто (полученные лишь косвенным путем), казалось, подтверждались нацистской «Донау Цайтунг», которая указывала, что упразднение гетто вызвало серьезную проблему дезинфекции целой части города. Однако, уже после этого, до еврейских кругов дошли сведения о двухстах тысячах евреев в пределах варшавского гетто, и лишь еще позднее — сообщения о трагической обороне, предшествовавшей ликвидации гетто.

Часть депортированных из польских гетто была отправлена в рабочие лагеря на русском фронте: другие — на работу в Пинские болота, или в гетто Прибалтики, Белоруссии и Украины. Едва ли представляется возможным установить, насколько уменьшение еврейского населения Генерал-губернаторства определяется депортацией и насколько оно является следствием истребления и смертности, вызываемой беспримерно-тяжелыми условиями существования.

На основании приведенных выше данных, количество евреев, изгнанных и депортированных за время войны (т. е. с сентября 1939 года) из Германии и из стран, оккупированных Германией или зависимых от нее, может быть определено в следующих цифрах:

Из этого общего числа около 9000 баденских и пфальцских евреев, 22000 эльзас-лотарингских, 5000 словацких, часть люксембургских и первые 300000 западно-польских евреев были изгнаны; остальные были депортированы.

Лишь несколько тысяч депортированных были отправлены в страны западной Европы; сравнительно немногие были посланы в Силезию и Терезин; все остальные были сосланы в Генерал-губернаторство и дальше на восток, на оккупированные немцами и румынами советские территории. Следует заметить, что часть эльзасских и немецких евреев фигурирует дважды в приведенной таблице, ибо 55000 евреев, депортированных из Франции на восток, вероятно, включает многих из числа тех, которые ранее были изгнаны из Эльзас-Лотарингии и Юго-Западной Германии. Но понизив общий итог на 35000, мы, во всяком случае, исключим возможность двойного учета тех же лиц. Таким образом, исчисленное количество депортированных и изгнанных евреев составит 1200000.

Для определения общего количества евреев, согнанных со своих мест, следует к полученной нами цифре добавить евреев, которые эмигрировали, бежали или были эвакуированы. Количество их может быть определено в следующих цифрах:

Беженцы из Польши, спасшиеся в сентябре 1939 года в и через Румынию, Венгрию и Литву 50000

Бежавшие в сентябре 1939 года от германской армии из западно-польских провинций в еще не занятую часть Польши (будущее Генерал-губернаторство) 60000

Бежавшие в сентябре из оккупированной немцами Польши на оккупированную Советской властью территорию 200000

Бежавшие из Бессарабии в виду румынского наступления в июне 1941 года 100000

Эвакуированные в июне 1941 года из Балтийских стран во внутреннюю и в азиатскую Россию 30000

Эвакуированные в июне 1941 года из Западной Белоруссии и Западной Украины во внутреннюю и азиатскую Россию 500000

Эвакуированные в 1941—1942 г. г. из старой Советской территории во внутреннюю и азиатскую Россию 1100000

Бежавшие в 1942 году из Словакии в Венгрию 5000

Эмигрировавшие и бежавшие в заморские и нейтральные европейские страны (с начала войны, включая 5000 датских евреев, спасшихся в 1943 году в Швецию) 165000

Итого 2210000

Эта цифра также включает некоторое число беженцев, которое фигурирует дважды в таблицах. Таковые беженцы имеются среди следующих двух групп:

1) 50000 беженцев из Польши, нашедшие в 1939—1940 г.г. приют в разных европейских странах; многие из них впоследствии эмигрировали за океан; другие были депортированы.

2) 200000 евреев бежавших в 1939 году из оккупированной немцами Польши на оккупированную советской властью территорию. Многие из них были впоследствии отправлены на восток и, следовательно, входят в состав 500.000 евреев, эвакуированных из Западной Белоруссии и Западной Украины. Для устранения возможного двойного учета мы отбрасываем половину обеих этих групп и, таким образом, получаем итог в 2100000.

Суммируя цифры, относящиеся к депортированным и изгнанным евреям, с одной стороны, и к тем, кто эмигрировали, бежали или были эвакуированы — с другой, мы получаем общее количество в 3300000.

Но эта цифра далеко не отображает всей массы евреев, согнанных с мест их жительства. В нашей сводке отсутствует одно, очень крупное слагаемое. Мы привели данные о западном, среднеевропейском и балканском еврействе, депортированном в Генерал-губернаторство и дальше на восток. Но и коренное еврейство Генерал-губернаторства, Прибалтики, Белоруссии и Украины подверглось насильственному переселению с места на место. Параллельно с устройством гетто в одних городах, шло изгнание и депортация из других городов. Так, из одного Кракова было изгнано свыше 50000 евреев. В дальнейшем немцы перебрасывали местных евреев из одного гетто в другое, из гетто в рабочие лагеря и т. д. Ликвидация Варшавского гетто сопровождалась, наряду с истреблением, депортацией сотен тысяч коренных еврейских жителей Варшавы.

Цифровые данные об этой депортации местного еврейского населения носят случайный характер. Если предположить, что лишь одна треть евреев Генерал-губернаторства, Прибалтики, Белоруссии и Украины подверглась насильственному переселению, то число депортированных и изгнанных евреев придется повысить на 1000000. Таким образом, количество насильственно переселенных евреев составит 2200000, и, во всяком случае, оно свыше 2000000. Общая же сумма всех согнанных со своих мест евреев — 4300000, во всяком случае свыше 4000000.

Л. Фогельман. ЕВРЕИ В АМЕРИКЕ

Зачатки еврейской жизни в Соединенных Штатах. — Начало массовой еврейской иммиграции в Америке. — Развитие еврейского центра в Америке. — Культурно-просветительная деятельность евреев в Америке. — Роль евреев в общеамериканской жизни.

Массовая еврейская иммиграция в Соединенные Штаты Америки началась в восьмидесятых годах 19-го столетия. До того времени евреи иммигрировали сюда в сравнительно небольшом числе.

Евреи до известной степени связали свою судьбу с развитием и даже открытием Нового Мира. Еврейские капиталисты финансировали предприятие, которое Христофор Колумб организовал в конце 15-го века с целью открытия Америки. Больше того, еврейские моряки даже сопровождали Колумба в его новом рискованном путешествии, в его поисках нового мира. Историческая роль евреев в Америке, как видим, началась значительно раньше массовой еврейской иммиграции.

Проникновение евреев в Северную Америку началось, однако, значительно позже. Лишь в середине 17-го века появляются здесь первые еврейские поселенцы, которые пустились в далекий путь в поисках за новой более свободной и интересной жизнью. Они были преданы и верны старым еврейским традициям: но, с другой стороны, не особенно сильно интересовались еврейской культурой.

Их можно считать основоположниками еврейской общинной жизни в Северной Америке. Небольшое старинное еврейское кладбище в центре Нью-Йорка (на Чатам Сквер), основанное еще в середине 17-го века, свидетельствует о начале еврейской общинной жизни в Новом мире. Небольшая синагога, появившаяся вскоре, была вторым проявлением первого периода еврейской общинной жизни в Америке.

Вскоре после испанских, португальских и голландских евреев появляются здесь еврейские выходцы из Германии. Немецкие евреи пришли сюда в большем числе, чем их предшественники, и внесли несколько иной дух. Они явились в самый разгар экономического и духовного развития страны, и нашли богатую почву для своей деятельности в разных направлениях. Они покинули родную Германию в бурный революционный период ее истории (в 1848 году). Они там не могли найти ни свободы, ни покоя, ни справедливого отношения. В свободных условиях Американской демократии они сразу почувствовали себя обновленными, возрожденными людьми.

С характерным рвением пионеров они бросились с энтузиазмом в бурные волны американской жизни. С большим интересом немецкие евреи приняли участие в различных отраслях американской жизни и скоро заняли в ней довольно видное положение.

Немецкие евреи приспособились очень быстро к новым условиям американской жизни и ассимилировались здесь значительно быстрее своих предшественников, единоплеменников из Испании и Португалии.

Испанские и португальские евреи жили более замкнутой жизнью, обособленной от окружающего мира высокой стеной ортодоксальной религиозности. Немецкие же евреи жили более светской жизнью, хотя и они соблюдали большею частью основные требования еврейской религии. Религиозный склад жизни обеих групп тогдашнего еврейского населения в Америке был совершенно различный: у немецких евреев религиозная. жизнь была сильно реформирована, в то время, как испанские и португальские евреи не поддавались влиянию каких-либо реформ.

Отношения между обеими группами были, естественно, не особенно доброжелательны. Их отчужденность и враждебность доходили даже до того, что испанские и португальские евреи чуть ли не считали «гоями» своих единоплеменников из Германии. Они считали настоящим несчастием, или серьезной семейной трагедией, если их сын или дочь вступали в брак, вопреки воле родителей, с сыном или дочерью немецкого еврея. Нередко фанатические родители даже соблюдали при этом грустный траурный обряд «шиве», который соблюдается только после смерти, или крещения близкого родственника. Так силен был антагонизм между двумя ранними группами еврейского населения в Америке.

Испанские и португальские евреи смотрели свысока на немецких евреев, считая себя аристократами, а их плебеями. Но окружающая жизнь безжалостно осудила эти предрассудки. Она отдала предпочтение более светским и предприимчивым немецким евреям, которые вскоре укрепились здесь во многих солидных и удобных позициях.

Немецкие евреи несомненно сыграли большую роль в развитии общей американской жизни, а также специфически еврейской жизни. Они заняли довольно видное место в экономической, политической и духовной жизни Америки, не пропорционально своему ограниченному числу. Они дали себя почувствовать здесь как в финансовом и экономическом, так и в политическом мире.

Одновременно они толкнули вперед развитие еврейской общинной жизни. Во многих отношениях они положили даже основание еврейской общинной жизни в Америке. Они построили великолепные синагоги, основали большие еврейские лечебницы, которые приобрели впоследствии высокую репутацию в медицинском мире, а равно богатые еврейские благотворительные учреждения. Они основали также некоторые специальные еврейские учреждения научного и просветительного характера. Известные высшие школы, как «Hebrew College» или «Jewish Theological Seminary» возникли здесь благодаря энергии и предприимчивости немецких евреев. Эти учреждения носят религиозный характер, но, как я уже указал выше, не ортодоксальный, а реформированно-религиозный характер.

В 80-х годах 19-го века началась массовая еврейская иммиграция в Северную Америку. Волны еврейской иммиграции вносят сюда ежегодно сотню тысяч новых иммигрантов; и эти волны растут с необычайной быстротой, достигая своего максимума в начале последней мировой войны, в 1914 году. За тридцать пять лет, начиная с 1880 года до 1915 года, еврейское население в Соединенных Штатах Америки выросло до такой степени, что прежняя еврейская община первой половины 19-го века кажется лишь маленькой ячейкой.

До известной степени быстрый и могучий рост еврейского центра в Америке отражает общий необычайно быстрый и могучий рост всего американского народа. Соединенные Штаты развивались с удивительной быстротой, и мы, евреи, проделали здесь тот же быстрый процесс роста и развития.

Наглядной иллюстрацией необычайно быстрого развития американского еврейского центра могут служить следующие цифры:

Число евреев в Соединенных Штатах Америки было

Мы видим, что массовая еврейская иммиграция, согласно этим цифрам, начинается с 80-х годов прошлого столетия и растет быстро до 1915 года. Причины этого небывалого роста еврейской иммиграции очень ясны: русские погромы 1881 года, а также погромы 1903 и 1905 годов толкнули сюда сотни тысяч евреев из России, Польши и Литвы. Они бежали сюда без оглядки, спасая свою жизнь и стремясь к свободе и спокойствию. Русские и польские евреи являются, таким образом, третьей и самой многочисленной группой еврейской иммиграции в Америке. Они значительно расширили границы еврейской жизни в Америке и внесли в нее массу новых форм и характерных черт.

Они, так сказать, революционизировали прежнюю еврейскую жизнь и дали ей могучий толчок в ином направлении.

На своей старой родине, в царской России и в прежней порабощенной Польше и Литве, евреи жили в своем обособленном мире, в тесных границах еврейской черты, где они развили своеобразную автономию, как экономическую, так и культурную. Они образовали своего рода «imperium in imperio», особенно в Польше, где религиозная жизнь еврейства была строже, чем в России.

Они выработали свой собственный склад жизни, своеобразные нравы и обычаи, а также свои классовые и групповые перегородки и интересы. У них развилась и своеобразная аристократия, основанная не столько на знатности происхождения, сколько на степени учености и духовного развития. Образованный или интеллигентный еврей становился знатным евреем в силу своего образования и своей учености. С его мнением сильно считались, и его влияние в обществе чувствовалось во всех направлениях.

Эта духовная аристократия играла большую роль в еврейской жизни. Стремление к образованию было вообще основной чертой еврейства. Недаром евреи всегда считались «народом книги». Безграмотность была редким явлением в еврейском, обществе. Даже самый бедный еврей и самый отсталый считал необходимым обучать своих детей, по крайней мере, научить их читать и писать по-еврейски и молиться Богу.

Это необходимо иметь в виду при оценке культурного состояния еврейских масс, эмигрировавших сюда из России, Польши и Литвы. Они, несомненно, принадлежали большей частью к самым бедным слоям еврейского населения, потому что тяжелая, безжалостная рука царизма ложилась раньше всего на эти бедные, бесправные еврейские массы.

В Соединенные Штаты широкой волной вливались, с одной стороны, бедные рабочие и безработные евреи, а, с другой стороны, небольшие революционные группы интеллигентных и полуинтеллигентных евреев, ставших впоследствии большей частью здешними вождями эмигрировавших масс.

Отношение немецких евреев в Америке к их единоплеменникам, прибывшим сюда из России, было очень холодное: немецкие евреи сперва просто игнорировали новых пришельцев, третировали их свысока и держали их на почтительном расстоянии. Тут повторилась вновь старая история, которая разыгралась раньше между испанско-португальскими евреями и немецкими.

Немецкий еврей и русский или польский еврей в Америке были долгое время чужды и даже враждебны друг другу. Немецкий еврей рассматривал русского или польского еврея, как отсталый, некультурный и нецивилизованный элемент. А, с другой стороны, русские евреи высмеивали надутый, напыщенный тип немецкого еврея; они называли его ироническим именем «ягуд», характеризуя этим ассимилировавшегося немецкого еврея, который из кожи лезет, чтобы слиться с окружающим национальным большинством, которому он всеми силами бесплодно подражает.

Таковы были, в общем, отношения между различными группами евреев, переселившихся сюда из различных стран Европы. Я говорю «были», потому что эти отношения значительно изменились за последние годы. Немецкие евреи не только перестали относиться презрительно к русско-польским евреям, но они вместе стали принимать участие во многих отраслях еврейской общественной деятельности. Стена, которая разделяла раньше эти две группы американского еврейства, постепенно рушится.

Объясняется это новое явление в американском еврействе различными причинами. Главной причиной является, мне кажется, то, что польско-русские евреи со временем заняли очень солидные, видные позиции, и немецким евреям приходится с этим считаться.

Эти позиции были заняты русско-польскими евреями не сразу. Это был для них долгий и трудный путь. Только благодаря своей предприимчивости, своему живому духу и практическим способностям русско-польские евреи могли достигнуть здесь видного положения в течение нескольких десятков лет.

Они фактически создали огромный, влиятельный еврейский центр, который превзошел во многих отношениях еврейские центры в других странах.

Этот еврейский центр развился с необычайной быстротой. В течение одного века еврейское население в Соединенных Штатах увеличилось в тысячу раз. В 1818 году здесь было всего около трех тысяч евреев, а сто лет позже, в 1917 году, здесь было уже свыше трех миллионов евреев. Это действительно головокружительный рост, который не имеет прецедентов в истории еврейства.

Развитие еврейского центра в Америке шло в своеобразных, характерных направлениях. Огромное большинство евреев, эмигрировавших в Америку, поселилось в весьма ограниченном числе штатов. 90% евреев поселилось в десяти штатах Северной Америки. Из них Нью-йоркский штат занял первое место. Около половины еврейских иммигрантов поселилось в одном этом штате.

Мало того, в этих штатах еврейские иммигранты выбрали для поселения, главным образом, города, а не деревни; 95% евреев поселилось в городах, а из этих городов еврейские иммигранты выбрали для себя преимущественно крупнейшие города, такие густо населенные центры, как Нью-Йорк, Чикаго, Филадельфия, Бостон и Балтимор.

Нью-Йорк оказался наиболее излюбленным городом. Сюда стремились все те евреи, которые могли надеяться как-либо устроиться, здесь с помощью родных, друзей и знакомых. Недаром рост еврейского населения в Нью-Йорке шел вверх с необычайной быстротой. Некоторые цифры могут нагляднее всего отразить этот небывалый рост.

В 1812 году в Нью-Йорке было всего около 400 евреев, а в течение одного столетия, к 1913 году, еврейское население в Нью-Йорке достигло уже колоссальной цифры — миллиона и 330000. И этот постепенный рост еврейского населения в Нью-Йорке не остановился и до настоящего времени, хотя быстрота роста теперь далеко не достигает прежних размеров.

Тенденции еврейской иммиграции в Соединенных Штатах весьма ясны: еврейские иммигранты, будучи городским элементом, стремились и здесь, в Новом Мире, устроиться в городах, где они могли легче применить свои способности и прошлый опыт. Большинство еврейских иммигрантов были раньше ремесленниками и торговцами; и естественным образом они шли здесь по пути наименьшего сопротивления, занявшись в городах тем же или подобным промыслом, которым они занимались в прежние годы на старой родине.

Помимо того, их тянуло здесь к родным и близким людям; и одна иммигрантская группа, устроившись здесь, привлекала к себе следующие группы. Таким образом, еврейские иммигранты из России и Польши занимали целые кварталы Нью-Йорка и других больших американских городов. Еврейские массы долго сохраняли здесь свой прежний европейский своеобразный склад жизни, не поддаваясь легко влиянию ассимиляции. Они перенесли в Новый Мир свои Мазеповки и Касриловки, эти обособленные еврейские общины, так живо и остроумно изображенные великим еврейским юмористом Шолом Алейхемом.

Еврейские иммигранты создали для себя в Америке специальные организации, где они нашли возможность приложить свою энергию и проявить свои общественные стремления. Они в этих организациях тоже ютились друг около друга, большей частью согласно тому родному еврейскому городу, из которого они происходили. Так возникли здесь многочисленные союзы земляков, так называемые «ландсманшафтэн» (землячества), которые существуют здесь и по настоящее время.

Они создали также союзы взаимопомощи в довольно большом числе. Самым крупным, самым влиятельным и богатым союзом взаимопомощи является, так называемый «Арбейтер Ринг», насчитывающий ныне свыше семидесяти тысяч членов и обеспеченный крупным запасным капиталом, достигающим нескольких миллионов долларов. Этот союз имеет разветвления по всей стране и его функции далеко переходят границы взаимопомощи; он развил широкую деятельность и в общей еврейской жизни, и в рабочем движении.

Наряду с такими союзами возникли и развились здесь также еврейские партии разных направлений и различного характера. Мы находим здесь всевозможные партийные окраски и оттенки, начиная с анархистов и кончая ультра ортодоксальными партиями и группами.

Наиболее влиятельными из них являются еврейская социалистическая партия «идишер социалистишер фарбанд» и сионистическая партия.

Сионизм имеет здесь несколько различных направлений: одна из сионистических партий носит общий характер, обнимая более состоятельные еврейские круги; другая, «поалэй цион», носит более пролетарский, но умеренный характер; третья считает себя левым крылом в пролетарском сионизме четвертая составляет крайне националистическую, воинствующую группу ревизионистов, стремящихся организованной силой добиться своих целей в Палестине, а пятая группа сионистов «мизрахи» обнимают ортодоксальный, элемент еврейства.

Помимо них еврейская коммунистическая партия имеет также влияние среди части еврейского населения. Но круг этот довольно ограниченный, несмотря на непрерывную, живую пропаганду, которую коммунисты ведут за последние годы.

Сионисты пролетарского направления и коммунисты имеют свои собственные союзы взаимопомощи, «идишер националер арбейтер фарбанд» и «интернациональный арбейтер орден», насчитывающие также несколько десятков тысяч членов.

Что касается еврейской социалистической партии, она не особенно сильна количеством членов, принадлежащих к ней; но ее влияние зависит от большой роли, которую играют в еврейской общественной жизни ее вожди и деятели, среди которых мы находим видных вождей профессионального движения.

Впрочем и другие еврейские партии не развили здесь большого размаха; они также имеют небольшое число членов. Все они имеют значительно больше приверженцев и симпатизирующих партии, чем партийных членов.

Помимо партий еврейская жизнь в Америке выдвинула некоторые организации, играющие солидную роль в еврейской общественности. Наиболее богатые и ассимилированные евреи группируются вокруг American Jewish Committee, который состоит в большинстве из лиц, не симпатизирующих сионизму. В противовес этой антисионистской организации здесь существует Jewish American Congress, который носит сионистский характер.

В последние годы организовался ряд других влиятельных еврейских организаций. Из них видную роль играет Еврейский рабочий Комитет (Идишер Арбейтер Комитет), состоящий из представителей еврейских профессиональных союзов, еврейской социалистической партии и других социалистических организаций. Еврейский рабочий комитет отражает в большой степени политическое настроение и интересы организованных еврейских рабочих масс в Америке.

Солидное место в еврейской общественности занимает здесь «Joint Distribution Committee», благодаря своей долголетней, крупной помощи европейским евреям.

Здесь, в Америке, находится также центр эмиграционного еврейского Общества Hias, которое имеет разветвления во многих странах.

К типичным еврейским организациям здесь принадлежит «Бнэй Брит», которая также занимается взаимопомощью и одновременно общей еврейской деятельностью.

Своеобразную позицию в еврейской общественной жизни занимает организация ОРТ, которая довольно популярна в европейских странах и которая имеет здесь, в Америке, свой отдел. ОРТ задался целью оказывать конструктивную помощь евреям, обучая их ремеслу и земледелию. Целый ряд школ ОРТ организовал в различных еврейских центрах во многих странах. В Америке ОРТ в последнее время открыл школу для обучения ремеслу еврейских беженцев, которых война и гитлеровское преследование лишили прежних источников дохода.

В последнее время здесь была сделана попытка объединить еврейские общественные силы в одну общенациональную организацию. Была созвана специальная Еврейская Конференция, в которой были представлены самые влиятельные еврейские партии и организации. Была выработана общая программа, на которой сошлось огромное большинство делегатов. Но после Конференции некоторые организации откололись, главным образом, из-за общего сионистского характера Конференции, который оказался не по душе некоторым еврейским организациям, вроде American Jewish Committee. Таким образом, не удалось достичь полного единства, к которому стремились многие еврейские общественные деятели. Это не удается, несмотря на трагическое положение, в котором находится все мировое еврейство в настоящий критический момент.

Культурная жизнь американского еврейства выражается, главным образом, в еврейской прессе, в еврейских школах, где воспитывается молодое еврейское поколение, и в еврейском театре.

Еврейская пресса здесь развилась с тем же необычайным размахом, с каким развился весь еврейский центр в Соединенных Штатах. Она уже пустила здесь корни полвека тому назад. В настоящее время в одном Нью-Йорке существуют четыре еврейских газеты.

Самая распространенная из них социалистическая газета «Форвертс», существующая уже свыше 45 лет. Она имеет самый большой тираж, превышающий тираж всех других трех газет, вместе взятых. Ее направление — умеренно социалистическое, которое может быть формулировано вкратце именем «демократического социализма». «Форвертс» не частное предприятие. Она принадлежит специальному обществу «Forward Association», состоящему из представителей различных социалистических, рабочих и профессиональных организаций. Редактор и управляющий газетой выбираются этим обществом, которое выбирает также тесную группу, составляющую правление газеты. Редактором газеты в течение четырех десятков лет ее существования состоит Абрам Каган, ветеран и пионер еврейской прессы, а также социалистического движения в Америке.

Другая еврейская газета «Дэр Тог» держится в общем националистического и сионистского направления. В последнее время наблюдается в ней уклон влево.

Третья еврейская газета в Нью-Йорке «Морген Журнал» имеет среди своих читателей, главным образом, ортодоксально-религиозных евреев. Она также сионистского направления, но отражает преимущественно правое, религиозное крыло в сионизме.

Четвертая еврейская газета в Нью-Йорке «Фрайхейт», коммунистического направления. Она имеет наименьшее число читателей; влияние ее ограничивается, главным образом, партийными кругами и теми евреями, которые симпатизируют коммунизму.

Благодаря ограничению иммиграции в Америку, еврейская печать переживает серьезный кризис. Источник читателей для еврейской прессы постепенно высыхает, хотя так медленно, что она может существовать далее в течение довольно долгого периода времени. Еврейское молодое поколение в Америке, в общем, ассимилировано или ассимилируется, еврейский язык становится ему все более чуждым.

Некоторые еврейские организации, как Арбайтер Ринг или Шолом Алейхем Институт или Jewish Education Society ведут усиленную борьбу против этой ассимиляции еврейского молодого поколения. Здесь организован для этой цели ряд еврейских и древнееврейских школ; но число еврейских детей, посещающих эти школы, не велико по сравнению с числом еврейских детей, не получающих никакого еврейского воспитания.

Число всех детей, посещающих еврейские школы, не превышает в общем двадцати тысяч. Древнееврейские школы посещаются таким же числом детей. Огромное большинство этих еврейских школ является лишь дополнением к общей американской школе; и они посещаются еврейскими детьми только в течение двух—трех часов и в течение трех дней в неделю. Естественно, что влияние этих школ на детей довольно ограниченное и оно не может противодействовать общей могучей волне ассимиляции.

Из детей, получающих здесь еврейское воспитание, многие ограничиваются лишь кое-какими религиозными сведениями, и во многих случаях просто поверхностной подготовкой к религиозному обряду или обычаю «бар-мицва», к торжественному 13-летнему дню рождения еврейского мальчика.

Довольно ограниченный круг еврейского молодого поколения, как видим, остается в сферах влияния еврейского языка и еврейской культуры вообще. Еврейское молодое поколение в своем подавляющем большинстве питается обще-американской духовной культурой.

Здесь также не мало еврейских журналов, издающихся на еврейском и английском языках. Из еврейских журналов наиболее солидной репутацией пользуется общественно-литературный ежемесячный журнал «Цукунфт». Большинство этих журналов издается или еврейскими партиями, или общественными организациями и они носят партийный или специфически организационный характер.

К еврейским культурным учреждениям Америки принадлежит также еврейский театр, который имеет здесь довольно богатое прошлое. Подобно еврейской прессе, еврейский театр развился здесь и расцвел вместе с иммиграционной еврейской волной; и подобно еврейской прессе, еврейский театр также переживает кризис вследствие ограничения иммиграции в Америку и ассимиляции молодежи.

В настоящее время здесь существует несколько еврейских театров, ставящих оперетки, водевили и мелодрамы, и один еврейский художественный театр, ставящий пьесы серьезного характера. Во главе этого единственного серьезного драматического театра стоит в течение 25 лет Морис Шварц, видный режиссер, директор и артист.

Еврейская религиозная жизнь в Америке довольно разнообразна. Мы находим здесь различные типы религиозных учреждений и религиозных направлений, начиная с фанатических хасидских уголков, перекочевавших сюда из Европы, и кончая богатыми реформированными синагогами, «Тэмплс», где богослужение носит более светский характер.

Мы находим здесь также различные высшие школы, занимающиеся подготовкой духовных вождей для еврейских религиозных общин, которые принадлежат к разным направлениям — реформированному, полуреформированному и консервативному.

Раввины разных направлений играют здесь довольно большую роль и в еврейской общественной жизни. Они не ограничиваются сферой религиозного влияния, в исключительном кругу своих религиозных общин. Они проявляют активную деятельность и в общееврейской жизни.

Как видим, еврейская жизнь в Америке довольно разнообразна и развита во многих направлениях. Она настолько многогранна, что ее трудно охватить сразу поверхностному наблюдателю.

Нас должен интересовать также вопрос о влиянии евреев на общую американскую жизнь и о размерах проникновения евреев в эту общую американскую жизнь.

Это несомненно сложный вопрос, требующий серьезного и осторожного подхода.

Евреи проникли во многие отрасли американской жизни, как материальной, так и культурной. Антисемиты, по обыкновению, стремятся изобразить еврейское влияние в Америке, как и в других странах, в темном свете. Они изображают наше влияние в виде какого-то «захвата», чрезвычайно «опасного» для американского народа.

На самом деле еврейское проникновение в гущу американской жизни довольно ограниченное; и там, где евреи проникли, они, несомненно, сильно способствовали развитию страны своей полезной деятельностью.

В Америке вообще замечается с давних пор необычайная подвижность и предприимчивость всего населения, всех племен и рас, из которых состоит весь американский народ. Различные племенные группы здесь меняли не раз свои промыслы, переходя от одной отрасли промышленности к другой. Вместе с американизацией развиваются здесь у национальных групп также стремление к новым промыслам, новым предприятиям.

Это явление наблюдается также у американских евреев. Они также меняли свои экономические позиции, быстро переходя из одной отрасли промышленности к другой. Некоторые отрасли промышленности, наиболее солидные и богатые, остались до настоящего времени недоступными евреям. Американская тяжелая индустрия, как добыча угля, нефти, металлов и т. п. находится совершенно вне сферы еврейского влияния. Мы находим также очень мало евреев в американском транспорте, в авиации и в агрикультуре.

Например, среди общего числа 30 с половиной миллионов американских фермеров, мы находим всего 80 тысяч евреев.

Евреи сначала занялись в большом числе производством платья и обуви. Портняжество стало сначала излюбленным еврейским занятием. Постепенно они уступали это место другим национальным группам, и нашли для себя другие подходящие занятия. Профессиональные союзы портных, которые были раньше почти чисто еврейскими союзами, согласно национальности своих членов, стали теперь преимущественно христианскими союзами, потому что нееврейские рабочие проникли массами в эту промышленность. Правда, во главе этих союзов все еще стоят видные еврейские профессиональные деятели, вроде Давида Дубинского и Сиднея Гилмана, но они теперь возглавляют на самом деле не еврейские, а общеамериканские союзы.

Так изменились здесь еврейские экономические позиции за последние несколько десятков лет.

Довольно заметное место занимают здесь евреи в свободных, так называемых «интеллигентских» профессиях, хотя и здесь обыкновенно преувеличивают роль я влияние евреев.

Правда, имеется значительное число еврейских врачей и адвокатов в Америке, но наиболее выдающиеся позиции в медицинском и юридическом мире Америки занимают не евреи. Выдающиеся адвокатские фирмы находятся не в еврейских руках, хотя здесь имеется достаточное число очень способных еврейских юристов.

Имеется также много опытных еврейских врачей; но выдающиеся больницы и научные медицинские учреждения и вообще высокие медицинские позиции находятся не в еврейских руках, и еврею не легко туда проникнуть.

Доступ в известные медицинские школы довольно ограничен для евреев, хотя масса способных еврейских студентов стремится постоянно попасть туда.

Из 14 тысяч молодых людей, стремящихся ежегодно поступить. в 76 известных американских медицинских школ, только одной тысяче евреев удается попасть туда, хотя принимается всего шесть тысяч и половина всех кандидатов — евреи.

Не очень легко, как видим, американскому еврею попасть на медицинский факультет известных университетов; и не очень легко еврейскому доктору в Америке занять видное положение в медицинском учреждении с высокой научной репутацией.

Несмотря на эти затруднения, некоторым евреям с выдающимися способностями все-таки удалось занять в Америке высокое общественное место. Среди видных американских юристов, например, выделилось несколько евреев, которые заняли даже место в высшем суде Соединенных Штатов; и такие известные юристы, как покойные судьи Луис Брандейс и Беньямин Кардозо, или теперешний судья Феликс Франкфуртер, заняли место в высшем американском суде, несмотря на свое еврейское происхождение. Брандейс был даже очень видным сионистом. Хотя они не единственные евреи, достигшие высокого положения в американском юридическом мире, но их роль не следует преувеличивать.

Преувеличена также роль евреев в американской прессе. Конечно, и здесь имеется достаточное количество еврейских имен; довольно много евреев-журналистов и репортеров имеется в американской прессе; и некоторым из них, как Вольтер Липман, Жорж Сокольский, Макс Лернер, Вольтер Винчель и другие, удалось занять даже видное и влиятельное положение. Но огромное большинство американских журналистов и, главным образом, журналистов, играющих видную роль, не евреи. Липман, Сокольский, Лернер и Винчель — исключение, а не общее правило.

Это не значит, что в общем евреи ограничены в своих правах в американской печати. Наоборот, мы их находим во многих американских газетах и журналах, а также в американской литературе, но они далеко не «захватили» ни американской прессы, ни американской литературы, и они не доминируют вообще в духовной жизни Америки.

Среди издателей американских газет имеется несколько влиятельных евреев. Наиболее выдающиеся это: издатель большой и влиятельной американской газеты «Нью-Йорк Таймс», Сульцбергер в Нью-Йорке, Поль Блак и Давид Стойрн в провинции.

В театральном и кинематографическом мире евреи заняли в Америке видное место. Почти половина американских театров находится фактически в еврейских руках. Среди имен директоров театров мы находим 56 еврейских и 58 нееврейских имен.

В кинематографическом мире мы также встречаем не мало еврейских имен, вроде директоров Зелцник, Меер, Лаский, Факс, Цукер, Голдвин и Люис; но из восьми виднейших кинематографических фирм только три находятся в еврейских руках; остальные пять находятся не под еврейским контролем, хотя среди директоров кинематографических фирм больше половины евреев.

Радио в Америке имеет среди видных деятелей и руководителей также достаточно евреев. Достаточно указать на такие большие радиостанции, как «Коламбия» и Н. Б. С., которые находятся под управлением еврейских директоров. Одним из выдающихся деятелей в мире радио, в Америке, является Давид

Сарнов, русский еврей, иммигрировавший сюда много лет тому назад.

В американском политическом мире евреи не встречают каких либо ограничений со стороны закона. Фактически евреи занимают довольно видное положение в политической жизни Америки. Конечно, еврей никогда не был президентом Соединенных Штатов и не имеет возможности занять эту высшую политическую позицию в стране. Но евреи здесь занимали уже не раз места губернаторов отдельных штатов (например, Ли-мен, который был долгое время губернатором влиятельного Нью-йоркского штата).

Президент Рузвельт, благодаря искреннему либерализму и глубоко прогрессивному мировоззрению, не проявляет никаких признаков дискриминации по отношению к евреям. Среди его ближайших сотрудников и советников находятся евреи. Например, его министр финансов — еврей Генри Моргентау; а среди его долголетних ближайших друзей я советников находятся также евреи, как судья Розенман и финансовый эксперт Бернард Барух.

Если в Вашингтоне чувствуются какие-либо предрассудки по отношению к евреям, это во всяком случае отсутствует у Рузвельта.

В финансовом мире Америки евреи играют довольно значительную роль; но эта роль гораздо меньше, чем антисемиты стараются изображать для своих злостных целей. Крупнейшие американские банки и крупнейшие финансовые учреждения не находятся под контролем евреев;, евреи занимают известные позиции лишь во второстепенных финансов, учреждениях страны.

В торговом мире здесь, как и в других странах, евреи занимают заметное место, главным образом, в розничном торговом промысле.

Из этого обзора мы видим, как много евреи, пришельцы из Европы, внесли в Американскую жизнь. Они несомненно обогатили страну, способствуя ее мощному развитию. Они щедро вознаградили Америку за то гостеприимство, которое она им оказала.

Арон Цейтлин. «ЕВРЕЙСКИЕ ИНДЕЙЦЫ» В СОВРЕМЕННОЙ МЕКСИКЕ И АМЕРИКАНСКАЯ ВЕРСИЯ ЛЕГЕНДЫ О ДЕСЯТИ КОЛЕНАХ⁷)

В Мексике существует секта еврейских индейцев, которая ждет разъяснения Верховного Иерусалимского Рабината о ее религиозном положении. Члены этой секты уверены, что они происходят от десяти колен Израиля. Глава секты — адвокат Рамирез. Живут еврейские индейцы преимущественно в Мексико-Сити, но встречаются также по всей стране.

Откуда взялась эта секта в Мексике? Ее начало, по моему мнению, следует искать в колонизационной попытке марана Луиса-де-Каравахаль (Luis de Carvajal), жившего в XVI-ом столетии. Каравахаль, богатый португальский маран, был конквистадором. В основанном им Новом Леоне (Nueva Leon) колонизировал он маранские семьи. Это продолжалось до тех пор, пока Инквизиция не положила конец маранским аспирациям. Часть маранов была сожжена, в том числе Луис-де-Каравахаль Младший, племянник конквистадора и губернатора «Нового Леона». Уцелевшие, насмерть запуганные, мараны рассеялись по стране, стараясь оставаться в тени. По всей вероятности, они перемешались с местными индейцами, которые, со своей стороны, переняли от них некоторые еврейские верования и обычаи и вместе с тем легенду, что они происходят от десяти колен Израилевых. Эта легенда, которая волновала в течение многих поколений фантазию евреев и не евреев — по-видимому, ускорила процесс индейско-маранской ассимиляции.

Откуда же берется вера в то, что туземные мексиканцы происходят от затерявшихся десяти колен Израилевых? Каким образом зародилась эта вера, имеющая до настоящего времени своих адептов в лице еврейско-американских сектантов в Мексике, сектантов, которым пришлось в течении веков ждать возможности сбросить маску христианства и искать соединения с еврейским народом?

Еврейско-библейская легенда о десяти затерявшихся коленах с самого начала доминировала в истории открытия Нового Света. Целый ряд библейско-мессианских мотивов побудили Колумба, помимо жажды славы, золота и приключений, предпринять смелую, полную опасностей экспедицию.

Согласно Мадариага, самому основательному из новейших биографов Колумба, последний происходит из испанско-еврейской семьи Колон. Отпрыск этой семьи переселился в Италию. Там имя Колон трансформировалось в Коломбо. В Испании Христофор Коломбо (Колумбус — латинизированная форма от Коломбо) опять стал называться Колон. Уроженец Генуи, он все-таки не должен был прибегать к помощи переводчика в Испании. Еще перед прибытием туда из Португалии Колумб говорил и писал по-испански. Его познания в итальянском языке были очень слабы. Даже его латынь содержала ошибки, которые характерны для испанцев. Кроме того, испанский язык, которым пользовался Колумб, был языком 14-го, а не 15-го века. Некоторые Колоны переселились в конце 14-го века в Италию, и сохранили в новой отчизне свой язык. Испанцы конца 15-го века отлично понимали испанский язык Колумба, не смотря на то, что это был язык предыдущего столетия. Характерно также и то, что Фернандо, сын Колумба от жены-маранки из семьи Энрикез, рассказывает в книге о своем великом отце, что последний доверил ему, что он, Колумб, происходит из «царского дома» в Иерусалиме. Если сопоставить это заявление с тем известным историческим фактом, что многие еврейские семьи величались своим происхождением из «царского дома Давидова», то становится ясным, что именно скрывалось за словами Христофора Колумба.

Но не только сам Колумб, по всем видимостям, происходил из «новых христиан» (маранов). «Новым христианином» был также Луис де-Сантанхель, канцлер арагонский, который ассигновал на первую экспедицию Колумба несколько миллионов мараведи и этим дал Колумбу возможность реализовать свою заветную мечту. Для второй экспедиции Колумба (1493 год) пришлось превратить в наличные деньги конфискованное еврейское имущество, в том числе и священную утварь, а также шелк и бархат от покровов, снятых со свитков Торы.

«Not jewels, but Jews», говорит об этом профессор Герберт Б. Адамс. Он, хочет этим сказать, что не драгоценные камни королевы Изабеллы, как это вполне ошибочно изображают католические писатели, а маранская помощь и протекция (Сантанхель, Санчез и др.), астрономические таблицы Аврама Закута и конфискованное еврейское имущество дали возможность осуществить предприятие Колумба.

Евреи дали материальную поддержку для осуществления экспедиции Колумба, но не этим ограничивалась их роль. Не менее великую роль сыграло духовное имущество еврейского народа. Открытие Америки связано непосредственно с тем необыкновенным влиянием, которое имело на Колумба традиционное библейское миропонимание. Недаром Колумб говорил про себя, что он «раб того же Бога, который определил судьбу Давида». Он, Колумб, в своих мыслях часто сравнивал себя с бывшим пастухом Давидом, который впоследствии стал царем Израиля. Хотя Колумб, по крайней мере по внешним признакам, был ревностным католиком, — даже более правоверным, чем христиане, — все же несомненно, что влияние Ветхого Завета на весь его стиль и весь его образ мыслей гораздо более значительно, чем влияние Нового Завета.

В собственных словах Колумба находятся поразительные места, указывающие на силу еврейских мотивов, которые определили его подход к явлениям. По словам Колумба (в так называемой «Книге Пророчеств», которую он писал в последние годы своей жизни и отрывки которой сохранились), нужно искать секрет его исторического путешествия в стихе из Псалтыря: «Кто даст из Сиона спасение Израиля; когда Господь вернет свой пленный народ, возликует Яков, возрадуется Израиль».

Если допустить весьма правдоподобную версию, которая поддерживается такими основательными исследователями как Мадариага (Salvador de-Roja Madariaga), что Колумб был мараном — тогда библейский стих, на который сам Колумб указывает, как на ключ к его экспедиции, имеет глубоко еврейский мистический смысл.

Необыкновенно сильно влияют на Колумба слова пророка Исайи: «И вот я созидаю новые небеса и новую землю» (гл. 65). Колумб понимал это пророчество в том смысле, что Всевышний откроет для людей страны новые, страны неведомые.

В задачи этой статьи не входит обстоятельная характеристика личности и аспираций Колумба. Я хочу только указать на то, что мессианский мотив возврата пленного Израиля переняли от Колумба испанские миссионеры, которые прибыли в Новый Свет с целью обратить индейцев в христианство. Эти миссионеры стали также историографами новооткрытых стран.

Со временем образовалась целая литература, посвященная гипотезе, что первобытные американцы, — те, которых Колумб назвал индейцами, — происходят от десяти колен израилевых, изгнанных во времена Салманасара, царя Ассирии.

Теория эта держалась поколениями, начиная с первых испанцев в Новом Свете, вплоть до еврейско-американского государственного деятеля 19-го столетия, Мардохая Эмануила Ноаха.

В своей «Истории Индии» испанец Де-Гамара пишет, что, когда его соотечественники прибыли с Колумбом в Новый Свет, их поразило сходство некоторых индейских племен с евреями. «Они, — пишет наивно Де-Гамара, — очень похожи на евреев, как по голосу, так и по виду: у них длинные носы и говорят они гортанно».

Были и сходства другого характера, несомненно более важные. Сходства эти вели к тому, что, с одной стороны, такие старо-испанские историки, как, например, Гарсия, стояли горой за теорию о десяти коленах в Америке, а, с другой стороны, иные эту теорию не менее рьяно отрицали. Притом ясно по способу отрицания, что сами отрицатели верили в глубине души в теорию своих противников.

Де Гарсия вполне уверен, что десять колен, наконец, найдены в Вест-Индии. Он пишет, между прочим: «Многие допускают, — и испанцы в Индиях в этом уверены, — что индейцы происходят от тех колен Израилевых, которые были изгнаны и впоследствии затеряны. Эта уверенность зиждется на природе и обычаях индейцев, схожих с таковыми у евреев. И хотя часть ученых и не склонна так думать, — все же я посвятил много труда исследованию и установлению этой истины. Могу сказать, что части труда, касающиеся этого вопроса, я обработал более основательно, чем остальные. И, благодаря тому, что я установил, — я подведу также фундаменты, которые выдержат любую нагрузку».

Вся третья часть работы Гарсии посвящена американской версии легенды о десяти коленах⁸). Между прочим, он ссылается на апокрифическую четвертую книгу Эзры, из видений которого сам Колумб черпал свою инспирацию о десяти коленах. У Де-Гарсии имеется, между прочим, специальная глава: «Как Индейцы соблюдают десять заповедей».

Де-Гарсия был уверен, что традиции индейцев в Мексике и Перу сходны с библейскими. Даже «Ковчег Завета», по его мнению, имеется у них.

Противники этой теории, как Акоста, Дуран и Торквемада (не инквизитор) создали иную теорию. Чтобы оправдать существующее якобы сходство индейцев с евреями, в чем они были убеждены не менее своих противников, — они утверждали, что дьявол решил подражать Господу Богу и сфабриковал на американском континенте собственный избранный народ, карикатуру древнего Израиля...

Торквемада в своем сочинении «Индейская Монархия» пишет, что индейские племена занимаются волшебством «по ложной теории раввинов», при чем снабжает «раввинов» весьма оскорбительным эпитетом. Привожу это как доказательство, что и Торквемада, по-видимому, верил в то, что сам опровергал.

Таким образом происходила борьба между двумя теориями. Назовем Колумбовской теорию о том, что Америка заселена еврейскими племенами, потому что верил в нее сам Колумб. Другая теория допускает, что дьявол подделал на американской земле творения самого Бога, создавши псевдоизраильские племена. Это — теория о Псевдо-Израиле.

В конце концов в борьбу двух теорий вмешался официальный испанский «Совет по делам Индии» и раз навсегда отверг теорию о десяти коленах в Америке. Очевидно, эта теория возбуждала надежды и поднимала дух маранов. А это, конечно, не соответствовало интересам испанского государства. И клир, и государство были заинтересованы в том, чтобы мараны больше не питали мессианских надежд, а были верными католиками. А мессианские надежды, как известно, евреи связывают с возвращением десяти колен в лоно еврейства.

Не смотря на решение Совета по делам Индии, теория о десяти коленах в Америке не переставала существовать и разносилась по свету на крыльях мечты и чаяний. Никакой «Совет по индейским делам» не мог задержать этого полета и окончательно угасить воспламененную фантазию.

В пуританской Англии происходит диспут между сторонниками и противниками этой теории. Р. Менаше Бен Израиль популяризировал историю о маране де Монтезинос (Арон Леви), который появился в Амстердаме в 40-х годах 17-го века и уверял всех, что, будучи в Америке, он собственными глазами видел потомков одного из десяти колен и с ними лично разговаривал. Менаше Бен Израиль сам расспрашивал марана и пришел к заключению, что слова его заслуживают полнейшего доверия. Рассказы марана окрылили Р. Менаше мессианскими надеждами, и это побудило его, между прочим, написать ту знаменитую книгу, которая сыграла большую роль в истории возвращения евреев в Англию.

Р. Менаше Бен Израиль внес свой нюанс в Колумбовский вариант легенды о затерянных коленах. Он твердо верил, что часть 10 колен находится где-то на американском материке. Однако, он отверг теорию испанских исследователей, что потомками этих колен являются индейцы. Как же это возможно? — спрашивает он; ведь индейцы, как краснокожие, не принадлежат к белой расе. Что у индейцев много обычаев и верований чисто еврейских — в этом он не сомневается. Это он считает доказанным. Но он объясняет это тем, что индейцы переняли эти обычаи от белых племен, первобытных жителей Америки, где-то живущих, но скрытых от современников.

Р. Менаше ссылается на одного испанского историографа, который рассказывает, что когда стали расспрашивать индейцев о происхождении некоторых построек, свидетельствующих о существовании древней цивилизации, те ответили, что строителями были не их предки, а белокожие, жившие там еще до господства инков.

Вот эти-то таинственные белые, которые когда-то свободно населяли Америку, а затем исчезли, и были, по мнению Менаше, древними евреями из десяти колен. От них-то индейцы переняли еврейск. обычаи и верования. Р. Менаше Бен Израиль приводит разные истории, которые должны доказать существование белой расы, живущей где-то в скрытом виде в Америке. Раса эта объявится во времена Мессии, — раса замечательная, белокожая, рослая, широкобородая. Населяла она Америку в древние времена, а теперь скрыта потому, что такова воля Божья; до часу избавления быть этой расе в неизвестности и забвении, согласно стиху: «я скрою от людей память о них».

Но уже близится время, — верит Р. Менаше, — когда Мессия, сын Эфраима, отпрыск десяти колен, станет во главе их.

Начнется великая война Гога и Магога. Мессия, сын Эфраима, падет на поле брани. После него власть переймет Мессия, сын Давида. И все 12 колен, собравшись со всех концов света, вернутся под его эгидой в Землю Израиля.

Таким образом, в 17-ом веке выросла новая мессианская надежда в связи с легендой о десяти коленах в Новом Свете.

Когда майор Мордехай Эмануил Hoax положил фундамент республики «Арарат» и опубликовал воззвание к евреям всего мира, чтобы они приезжали в Америку и поселились в его республике, он имел в виду также и индейцев. Он хочет, как он выражается, «опять их соединить с избранным народом».

До 1817 года, т. е., прежде чем Hoax слыхал что-либо о происхождении индейцев от 10 колен, он об индейцах был весьма невысокого мнения. Впоследствии, познакомившись с Колумбовско-американской версией легенды о десяти коленах, он мнение свое переменил коренным образом.

12 лет спустя после провала проекта «Арарат», фантазия Ноаха все еще занята гипотезой о десяти коленах: он ее считал чистой правдой. Он произносит в Нью-Йорке речь, в которой доказывает своим слушателям, что индейцы происходят от тех десяти колен, которые когда-то пошли в изгнание. В 1837 году он опубликовал специальный труд, посвященный доказательствам правильности этой теории. В этом труде он собственно ничего своего не сказал. Он ссылается на чужие работы: Де-Гарсии, Де-Гошара, Эрсило, Клавигеро, Де-Веда, Де-Ратца, Бартрама.

За несколько лет до опубликования работы Ноаха, в 1829 году, английский путешественник посетил Перу, которую старо-испанские писатели идентифицировали с библейской страной Офир. Путешественник этот уверяет, что он там встретил первобытное племя, несомненно не индейского происхождения, «удивительно похожее на евреев». Также и в этом случае мы видим влияние американской версии легенды о 10 коленах.

Во второй половине прошлого столетия, Америка была взбудоражена новой сенсацией о коленах. При раскопках в Соединенных Штатах Америки найдены были камни с древнееврейскими надписями. Эта находка оказалась впоследствии блефом. Но до обнаружения обмана даже солидные ученые верили, что найдено яркое научное доказательство теории, которую мы назвали Колумбовской.

Многие американцы и англичане верили в Колумбовскую версию легенды. Версия эта, несмотря на то, что не имеет ни малейшего научного основания, блуждает по книгам и умам, пока не доходит до английского аристократа виконта Кингсборо. Всю свою жизнь и состояние он посвящает исследованию древней Америки, специально же — Мексики. Многотомный его труд «Древности Мексики» — результат его долголетних изысканий. И он верит в эту легенду. Он возобновляет и подкрепляет ее своими собственными соображениями о близости древнего Израиля с первобытными жителями Американского материка.

В наше время англичанин Ли Фитцгеральд (Lee Fitzgerald) построил теорию, согласно которой евреи и ряд других народов — дети американского континента. Евреи, значит, не выходцы из Азии, но из Америки. Фитцгеральд принимает Колумбовскую версию легенды о 10 коленах, выворачивает ее, так сказать, наизнанку, и получается новая теория. Он строит ее на «сходстве» еврейских и древнеамериканских обычаев и традиций, ссылаясь на старо-испанские источники и на своего соотечественника Кингсборо. В своей книге «The great migration» (Лондон, 1932 г.) он пытается доказать, что не 10 колен были заброшены в Америку, но, наоборот, еврейский народ (равно как и египтяне и иные семитические и не семитические народы) переселились из Америки в Азию и Африку. Великое переселение народов, по мнению Фитцгеральда, началось не в Азии, а в Америке, настоящей колыбели мировой культуры. Поскольку речь идет о евреях, наш автор абсолютно уверен, что только после долгих странствований они очутились вне американского континента. А если так, то уже понятно, почему разные индейские племена так «похожи» на евреев.

Но верно ли это? Доказательства старо-испанских писателей были продуктом чистейшей фантазии. Не было никакого существенного сходства между древнеизраильской и древнеамериканской традицией. Квази-филологические гипотезы, основанные на «иллюзиях» слуха и на наличности якобы древнееврейских корней в древне-индейских наречиях — являются чистой бессмыслицей. Испанец Лас-Казас был даже уверен, что язык индейцев из Гаити не что иное, как исковерканный древнееврейский язык. Ли Фитцгеральд приводит в своей книге изрядное количество «ибраизмов», но они абсолютно неубедительны, как и вся его путанная теория.

На недоразумении также основана гипотеза, что часть американских племен была монотеистична. Вера в главного, или верховного Бога еще не монотеизм. Вера древних греков и римлян в Зевса и Юпитера не сделала их монотеистами.

Испанцы были поражены тем, что у многих индейских племен найдена была высокоразвитая цивилизация. Обнаружены были также традиции, которые в тех или иных деталях согласовались с библейскими рассказами: например, история первородного греха; искушение первой женщины, поддавшейся нашептываниям змея; история потопа и набожного человека, по имени Палекот или Панкрато, построившего ковчег; а также история постройки грандиозной башни, которую дети Земли воздвигли с целью защиты от второго потопа, за что в наказание за дерзкую попытку помериться с ним — Бог ниспослал молнию, сжегшую башню и рассеявшую строителей по всей земле. У туземцев были также предания об эпохе великанов, сошедших с неба, сильно напоминающих библейских падших ангелов; рассказ о создании мира Словом и т. д. и т. д.

Известно, что об Адаме и Еве, Ное, потопе и пр. — существовали не у одного древнего народа представления, более или менее схожие с теми, которые приводятся в Книге Бытия. Об этом испанцы тогда не знали. Это и дало им повод думать об «израильском» происхождении древнеамериканских племен. Не знали они также о том, что обрезание было распространено среди многих древних народов, а потому обычай обрезания у индейских племен так поразил их воображение. Торквемада в его «Индейской Монархии» рассказывает, что у Тотомаков, племени в восточной Мексике, акт обрезания совершает верховный жрец, или его заместитель. Обрезание совершалось острым кремневым ножом.

Но этим «сходства» с еврейскими обычаями не исчерпываются. Тот же Торквемада рассказывает об обычае, который сильно напоминает библейскую горькую воду, которой поили подозреваемую в неверности жену. Испанцы обнаружили, что индейцы приносят жертвы и воскуряют фимиам четыре раза в день. Были у них также праздники зеленых ветвей. Часть исследователей допускала, что это ничто иное, как праздник Кущей. Были также у этих племен праздники, когда трубили в рог, обращаясь лицом к востоку и падая на колени. Опять-таки «еврейский» обычай.

Индейские племена употребляли не всякую пищу. Так, например, свинина была запрещена еще во времена прибытия пуританских пилигримов. Когда один из пуританских писателей выступил против «Кенаанитов» (подразумевая под этим индейцев), он упрекал их, между прочим, и в «неприязни к свинье».

Если индейцы не употребляли всякой пищи, а в том числе и свинины, то это опять таки, был признак «иудейства». Но, в действительности, и эти признаки ничего не доказывали: не ели свинины и древние египтяне.

Что касается филологических изысканий об «исковерканном древнееврейском языке» первобытных американцев, то это очень сомнительная филология. Правда, есть несколько поразительных совпадений. Например, «ана» или «ани» обозначает в старо-мексиканском языке «я». Перуанское обозначение «я» звучит «инко», а это напоминает «анохи». Ночь — в старомексиканском языке — лаила, что тождественно с древнееврейским (и египетским!) словом. Утро в северной части Южной Америки обозначается словом Бакарино, что очень напоминает «бокер». В центрально-американских и перуанских диалектах лес — яор, сравни с еврейским «яар»; сын в Гватемале произносится «пэн», евр. «бэн»; сиять на диалекте мао-племен «нага», а сияние по-древнееврейски «нога». Но все это следует отнести к категории случайностей, ничего не доказывающих. К тому же роду филологических гипотез относится сравнение названия Перу с названием страны Офир царя Соломона.

До сих пор появляются люди, которые признают испанско-колумбийскую легенду о десяти коленах в Америке за научно доказанную.

Жертвами этой легенды, которая существует, как мы видели, со времени Христофора Колумба, являются и теперешние «еврейские индейцы» в Мексике, — секта, которая образовалась от смешения маранов с местными индейцами. Они верят в свое происхождение от 10 колен, потому что мараны верили, также как и испанцы, что Америка населена — выражаясь языком староанглийского миссионера Элиота, — «индейским Израилем».

А. Гольденвейзер. Я. Л. ТЕЙТЕЛЬ (1850-1939)

20 февраля 1939 года скончался в Ницце, на 89-ом году, Яков Львович Тейтель. Он прожил долгую и деятельную жизнь, в течение которой сделал бесчисленному множеству людей неизмеримое количество добра.

Я. Л. Тейтель родился в ноябре 1850 года в местечке Черный Остров, Волынской губернии. Он в самом раннем детстве потерял мать. Отец его, служивший по откупам, бывал постоянно в разъездах. Пришлось отдать единственного сына на воспитание к некоему Розену, смотрителю винокуренного завода. Мальчик рос без родительского дома, и единственным светлым лучом в его тогдашней жизни была дружба с беловолосым сыном заводского сторожа Трохимом, о котором он с большой теплотой вспоминает в своих мемуарах.

Образование Тейтеля началось с посещения хедера. Затем, в течение нескольких лет, его «учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь». Только в пятнадцать лет его, наконец, отдали в четырехклассное училище, содержавшееся на средства местного польского дворянства. Весной 1871 года он кончил гимназический курс в городе Мозыре, Минской губернии, и решил поступить в Московский университет. «Материально я сильно нуждался, — пишет он об этом времени своей жизни⁹). — Кое-как сколотили мне денег на дорогу, сшили мне костюм и я поехал в Москву». Юридический факультет, на который поступил Тейтель, был «самым модным», так как новые суды были только что введены и имена выдающихся адвокатов пользовались большой популярностью. Но университетский курс не захватил его. «Живого слова не было... Время моего пребывания совпало с временным упадком юридического факультета».

Как всякий русский студент, Тейтель не мог не прикоснуться к «политике». «У меня, — пишет он, — собирались мои товарищи кавказцы... Привозили они с собой нелегальную литературу, переодевались у меня, гримировались и отправлялись на фабрики агитировать среди рабочих». «Сам я, — добавляет Тейтель, — никакого участия в этом не принимал, ограничиваясь ролью хранителя литературы и костюмов».

Я. Л. Тейтель поселился в гостеприимном доме своего двоюродного брата, Владимира Тейтеля. С первого дня пребывания в Москве он подружился с его старшей дочерью Катей, а два года по окончании университета женился на ней. Екатерина Владимировна, которую друзья Тейтеля любили не меньше чем самого Якова Львовича, всю жизнь разделяла его интересы и увлечения и служила ему неоценимой моральной поддержкой. Она скончалась в Берлине в 1921 году, в самом начале беженского периода жизни Якова Львовича. Жизнь его после ее смерти, несмотря на обилие друзей и заботливое отношение сына, была омрачена чувством бездомности и душевным одиночеством вдовца.

По окончании университета и после обреченной на неудачу попытки основать «еврейскую газету на русском языке», Я. Л. Тейтель в 1875 году поступил на службу по судебному ведомству. Тогда еще принимали евреев на судейскую службу, и Тейтелю пришлось первые годы служить в захолустном городе Красноуфимске, Пермской губернии, вместе с другим евреем — судебным следователем И. Я. Троцким. Вскоре его перевели в селе Старый Буян, Самарского уезда, а в 1881 году Тейтели поселились в Самаре.

Начался самарский период жизни Тейтеля, продолжавшийся свыше 20-ти лет. Здесь он, так сказать, нашел себя — определились интересы, которыми была наполнена вся его дальнейшая жизнь, завязались знакомства и связи, было положено начало его широкой популярности. Тейтель служил судебном следователем при самарском окружном суде и часто ездил по уездам для производства следствий. Некоторые дела заинтересовывали его и он дает в своих мемуарах красочные описания нескольких деревенских драм, бывших предметом его расследований. Однако, его главный жизненный интерес уже тогда лежал вне области судейской работы. Тотчас после переезда в Самару, его захватили общественные и благотворительные дела, помощь детям улицы, хлопоты за бесправных евреев. Он стал организатором и деятельнейшим членом разных обществ. По делам о праве жительства приезжавших в Самару еврейских ремесленников он стал переписываться с петербургскими заступниками еврейства — сначала с обер-секретарем сената Г. И. Трахтенбергом, затем с присяжным поверенным Г. Б. Слиозбергом. Время от времени, пользуясь отпуском, он стал ездить для хлопот по этим делам в Петербург¹⁰).

В Самаре нашла удовлетворение ненасытная жажда общения с людьми, которая не ослабела в нем до глубокой старости. «Самара, — пишет Тейтель в своих мемуарах, — была тогда еще местом ссылки для политических. В Самаре часто задерживались политические ссыльные, возвращавшиеся из Сибири по отбытии наказания. В Самаре же стал выходить единственный в провинции социал-демократический орган — «Самарский Вестник»... Наш дом в Самаре был чуть ли не единственным открытым домом, где запросто бывали люди разных направлений».

«Ассамблеи» у Тейтелей остались в памяти у всех хоть раз побывавших в их самарском доме¹¹). Можно даже сказать, что они вошли в русскую литературу, так как ряд известных писателей — Горький, Гарин-Михайловский, В. Поссе, Пругавин, Скиталец — описали их в своих воспоминаниях и рассказах.

«Там, в его квартире, — пишет в своих воспоминаниях о

Самаре Максим Горький, — еженедельно собирались все наиболее живые, интересные люди города... У него бывали все, начиная с председателя окружного суда Анненкова, потомка декабриста, великого умника и «джентльмена», включая марксистов... Бывали адвокаты-либералы и молодые люди неопределенного рода занятий, но очень преступных мыслей и намерений...

Когда появлялся новый гость, хозяева не знакомили его со своими друзьями и новичок никого не беспокоил, все были уверены, что плохой человек не придет к Якову Львовичу. Царила безграничная свобода слова... Самоотверженно гостеприимные хозяева Яков Львович и Екатерина Владимировна, супруга его, ставили на огромный стол огромное блюдо мяса, зажаренного с картофелем, публика насыщалась, пила пиво, а иногда и густо-лиловое, должно быть кавказское вино... Покушав, гости начинали словесный бой»¹²).

Тейтель был в числе так называемых «утвержденных» судебных следователей, которые по судебным уставам пользовались несменяемостью. Правительство до поры до времени не находило возможным его тревожить, однако и не давало ему хода. Свыше двадцати лет он оставался на этой низшей ступени судебной иерархии и только в 1904 году его назначили членом уголовного отделения саратовского окружного суда.

Саратов был и крупнее, и значительнее, и культурнее Самары. Это была столица Поволжья, город со старыми культурными и общественными традициями. Магистратура, адвокатура и вся местная интеллигенция были рангом повыше самарских. Губернатором в то время был П. А. Столыпин. Прокурором судебной палаты был А. А. Макаров, также будущий министр.

Среди адвокатов выделялись С. Е. Кальманович, А. А. Токарский (впоследствии член Государственной Думы).

Время пребывания Тейтеля в Саратове (1904—1912 г.г.) обнимает период первой революции, аграрных беспорядков, погромов. Как еврей, занимавший почетную должность члена окружного суда, Тейтель оказался естественным заступником многих жертв преследований и бесправия. Экстерны, приезжавшие сдавать экзамены; девицы, поступавшие на фельдшерские курсы; политические арестованные и их родственники — все тянулись к Якову Львовичу за помощью. И он за всех хлопотал и хлопотал. В его мемуарах мы находим живое описание судов по аграрным делам и картину еврейского погрома, происшедшего в октябре 1905 года в Саратове.

Тон жизни Тейтеля в Саратове оставался тот же, что и в Самаре. Часть времени уделялась служебным обязанностям, исполняемым добросовестно, но без сознания их особой важности. Более значительная часть времени и интересов посвящалась благотворительным делам и хлопотам за разного рода обиженных и нуждавшихся.

К этим годам относятся первые контакты Тейтеля с еврейством западных стран. Летом он стал выезжать с женой заграницу. Ездили они третьим классом и останавливались в студенческих общежитиях и т. п. Но Я. Л. неизменно пользовался пребываниями в Берлине или Париже для заведения личных знакомств с руководителями общественных учреждений. Руководители Hilfsverein der Deutschen Juden Джеме Симон, Пауль Натан и Бернард Кан — в Берлине; Люсьен Вольф в Лондоне; президент Alliance Israelite Universelle Нарсисс Левен (племянник и секретарь знаменитого Кремье) в Париже — стали его друзьями задолго до войны 1914 года. Несмотря на незнание иностранных языков, он сумел произвести на них большое впечатление¹³). Эти знакомства весьма пригодились Тейтелю впоследствии, в эмигрантский период его деятельности.

Сверстники Тейтеля, евреи-судьи и следователи, раньше его или одновременно с ним поступившие на службу, постепенно исчезали из судебного ведомства — переходили в адвокатуру, выходили в отставку. Некоторые перешли в православие и достигли высоких чинов. Около 1910 года в судебном ведомстве Российской Империи оставалось только два некрещеных еврея: вице-директор департамента в Министерстве юстиции, тайный советник Я. М. Гальперн и член саратовского окружного суда Я. Л. Тейтель. Министр юстиции Щегловитов решил избавиться от этих двух пятен на солнце. Гальперн был чиновником и, хотя занимал высокую должность, мог быть уволен по усмотрению начальства без особых юридических трудностей. Но положение Тейтеля было иное: он был судьей, по закону несменяемым. Уволить его без его, хотя бы вынужденного, согласия представлялось невозможным. Щегловитов решил пустить в ход все средства, чтобы побудить Тейтеля подать прошение об отставке.

Я. Л. очень красочно рассказывает об этой атаке в своих мемуарах. Сначала прокурор саратовской судебной палаты Мин-дер, очевидно по внушению свыше, подает в министерство рапорт, в котором отмечает «вредное влияние Тейтеля на присяжных заседателей, склонение их к частым оправдательным вердиктам, ироническое отношение к прокурорскому надзору, а также участие его в разных культурно-просветительных учреждениях, особенно еврейских». Затем Щегловитов пытается избавиться от Тейтеля «по-хорошему»: «все, что Тейтелю будет угодно, — говорит всесильный министр председателю судебной палаты Чебышеву, — будет сделано, все его требования исполню, но поверьте, что в настоящее время еврей не может оставаться членом суда». Наконец, Щегловитов вызвал Я. Л. в Петербург и после длинной беседы, «взял за руку и сказал, указывая на свое кресло и приглашая сесть к столу: «напишите же прошение, неужели вы для меня не можете это сделать». Тейтель ответил, что напишет прошение дома. Но когда он выходил из здания министерства, за ним на лестнице «буквально погнался тайный советник Малама», настоятельно прося зайти в кабинет тов. министра Веревкина и там же написать прошение об отставке. «Признаться, я был в таком нервном состоянии, — вспоминает Тейтель, — что писал лишь под диктовку Веревкина».

Первое «требование», поставленное Тейтелем министерству, состояло в производстве его в чин действительного статского советника. Тейтель открыто заявил, что желает получить это звание, так как генеральский чин поможет ему в будущем хлопотать за своих бесправных единоверцев. Щегловитов свое обещание исполнил: 1-го января 1912 года получен был приказ о производстве Тейтеля в действительные статские советники «за отличие по службе» (донос Миндера, очевидно, уже был забыт). Вторым условием Тейтеля, которое также было исполнено министерством, было утверждение его в звании присяжного поверенного. Он мотивировал это необходимостью зарабатывать себе на жизнь. Однако, по выходе в отставку Тейтель адвокатской практикой не занялся и до выезда заграницу жил с женой на более чем скромную судейскую пенсию.

Так совершился уход Тейтеля из судебного ведомства, после 37-летней беспорочной службы. Еще во время пребывания его в Самаре князь Мещерский указывал в своей газете «Гражданин» на «недопустимость того, чтобы в христианском государстве еврей производил следствие над православным». В 1912 году российское министерство юстиции официально присоединилось к этой точке зрения и удалило из своих рядов последнего еврея. Впрочем, в свете нашего дальнейшего опыта мы скорее склонны удивляться тому, что всесильное царское правительство так долго церемонилось с этим затесавшимся в судьи не арийцем и в такой деликатной форме рассталось с ним...

Выйдя в отставку, Тейтель переселился на жительство в Москву. У него не было никаких колебаний или сомнений относительно того, чему посвятить свой вынужденный досуг. «Мы зажили по старому, — пишет он, — вносили, как говорили наши друзья, провинцию с ее простотой и безалаберностью в столицу... Меня выбрали в члены комитета и в ревизионные комиссии разных общественных организаций».

Вскоре Тейтель был привлечен к работе в общественном предприятии общероссийского масштаба — организации общества помощи учащимся-евреям, которые, за невозможностью получить высшее образование в России, стремились попасть в заграничные университеты. Это дело чрезвычайно увлекло его и по широте размаха, и по своей задаче: к делу помощи молодежи и особенно помощи учащимся Тейтель всегда относился с наибольшим энтузиазмом. В 1912—1914 годы он развил кипучую деятельность — разъезжал по всем крупным городам России, основывал местные комитеты будущего общества, собирал средства в его фонд (предполагалось собрать 1000000 рублей), сносился с русскими студенческими организациями при иностранных университетах. Но грянувшая летом 1914 года война поставила крест над этим планом.

К тому же времени относится поездка Тейтеля с женою в Лиссабон, куда послало его Общество Территориалистов для переговоров о проекте переселения евреев в португальскую колонию Анголу.

Годы революции и гражданской войны Тейтели провели в Киеве. Здесь, сидя в шубе в нетопленой комнате на Тарасовской улице, Я. Л. продиктовал группе молодых людей (у него всегда и везде находились молодые друзья) свои мемуары, изданные впоследствии в Париже. Я изредка встречался с ним в эти годы (познакомились мы еще в 1916 году, когда он приезжал в Киев по студенческому делу). Зимою 1920—1921 г.г. Я. Л. сказал мне, что едет с женой в Москву и будет хлопотать у советских властей о разрешении на выезд заграницу Хотя он ссылался на свои давнишние связи с оказавшимися теперь у власти революционерами и, в частности, на знакомство с самим Лениным, эти надежды казались мне тогда фантастическими. Однако, — как это затем часто повторялось заграницей, — Яков Львович оказался прав в своем оптимизме. Он получил разрешение и весной 1921 года выехал с женой в Ковно. Это был один из первых случаев легального отъезда заграницу из советской России.

Началась новая эпоха в жизни Тейтеля. Ему было тогда уже 70 лет и он, вероятно, не думал, что ему предстоят еще почти двадцать лет кипучей деятельности. Но случай приступить к работе представился почти с первого дня. Незадолго перед тем в Берлине был основан «Союз русских евреев в Германии», который за смертью своего первого председателя (И. С. Соловейчика) оказался без главы. Как только в Берлине стало известно, что Я. Л. Тейтель приехал из Москвы в Ковно, правление этого союза, по предложению Д. С. Марголина, заочно избрало его своим председателем. Яков Львович немедленно согласился принять избрание и выехал в Германию.

Приехав в Берлин, Тейтель тотчас же принялся за любимую общественную работу. Пред ним открылось широкое поприще — не в пример самарским и саратовским «обществам пособия бедным». Почти вся русская эмиграция нуждалась в той или иной форме помощи. Тейтель посвятил все свои силы и все помыслы попечению о русско-еврейской колонии в Берлине. Вся жизнь его заграницей связана с его работой для «союза русских евреев», который под его руководством превратился в крупнейшую организацию беженской самопомощи.

Когда я осенью 1921 года приехал в Берлин, я взялся организовать при союзе русских евреев отдел по оказанию бесплатной юридической помощи. Однако Я. Л. умел заставлять своих сотрудников заниматься всем тем, что он считал важным. Поэтому само собой сложилось так, что мне пришлось помогать ему и в сборах.

В этой области он творил чудеса. В ноябре 1925 года было торжественно отпраздновано 75-летие Тейтеля, а незадолго перед тем он издал свои мемуары под заглавием «Из моей жизни. За сорок лет». И свой юбилейный банкет, и томик мемуаров Тейтель всемерно использовал для пропаганды возглавляемой им организации. В 1926 г. он съездил в Женеву и представил доклад Нансеновскому комитету и директору Международного Бюро Труда Альберу Тома. В 1927 году он отправляется для сборов в Голландию, а начиная с 1928 года Я. Л. почти непрерывно был в разъездах. Привожу — в примечании¹⁴) — список городов, в которых он делал сборы в пользу Союза Русских Евреев в течение десятилетия 1925— 1935 годов, т. е. в возрасте от 75 до 85 лет.

Одно это перечисление географических пунктов может вызвать головокружение! — Нужна была поистине феноменальная предприимчивость и энергия, чтобы все эти поездки организовать и осуществить. В те месяцы, которые Тейтель проводил в Берлине, он лихорадочно работал над расширением деятельности союза русских евреев, убеждая своих сотрудников открывать все новые отделы, заводить все новые виды помощи¹⁵). Наряду с союзом, Тейтель основал в Берлине две организации для помощи беженским детям («Детский Дом имени Я. Л. Тейтеля» и «Общество Дети-друзья») и дешевую столовую, которой берлинская еврейская община впоследствии также присвоила его имя.

В 1929 году вышло немецкое издание его мемуаров, в образцовом переводе И. С. Гурвича¹⁶). Эта книга, усердно рассылаемая автором, стала его главным орудием пропаганды в кругах немецких евреев¹⁷). В январе 1931 года в Берлине чествовали 80-летие Тейтеля, совпавшее с десятилетним юбилеем «Союза Русских Евреев». Это был как бы кульминационный момент его жизни. Свыше семисот человек собралось на юбилейный банкет. Наряду с представителями русской колонии, присутствовали виднейшие деятели немецко-еврейской общественности. Никто из них тогда и не подозревал о возможности той ужасной катастрофы, которой было суждено разразиться над немецким еврейством всего два года спустя.

Восьмидесятилетие Я. Л. Тейтеля чествовалось также в Париже¹⁸).

В январе 1933 года Адольф Гитлер был назначен германским рейхсканцлером, а объявленный нацистским правительством на 1 апреля однодневный бойкот еврейских магазинов послужил сигналом к началу чудовищных преследований еврейства, трагическая полоса которых не закончилась поныне. В день бойкота Тейтель решил, что ему нет смысла оставаться в Германии: работа для помощи оставшимся в Берлине русским евреям могла теперь вестись только из заграницы. Через несколько дней он выехал в Париж и основал свою новую штаб-квартиру в скромном отеле «Мариньи», возле Мадлен. Впоследствии он переехал на жительство в Ниццу. В Берлин он возвращался после этого еще два раза (в 1934 и 1935 г.г.), но только на несколько недель.

«Союз русских евреев в Германии» функционировал открыто еще более двух лет. Он был закрыт по распоряжению Гестапо в сентябре 1935 года. Но и тогда с союзом обошлись сравнительно мягко: никто из руководителей не был арестован и находившиеся в банках средства союза не были конфискованы. Фактически, организация помощи продолжала функционировать еще ряд лет, включая даже первые годы войны. Конечно, какие либо сборы средств в самой Германии стали невозможными, — но об этом не переставал заботиться Тейтель.

В течение шести лет, со дня своего выезда из Германии и до дня своей смерти, Я. Л. посвящал всю свою неослабевающую энергию сборам средств на помощь и на эвакуацию русско-еврейских беженцев из Германии. Тотчас же по закрытии союза, осенью 1935 года, он основал в Париже «Комитет помощи русским евреям в Германии», впоследствии переименованный в «Комитет имени Я. Л. Тейтеля». Главным, почти единственным сборщиком средств для этого комитета был 85-летний Тейтель. Он собирал их в Париже, ездил в Лондон, хлопотал о субсидиях. До последнего дня он вел оживленнейшую переписку с Берлином, притом не только с руководителями организации, но и с множеством ее клиентов. Письма, которые я получал от него в Америке в 1938 году и в начале 1939 года, в большой части посвящены тревогам и заботам об этих людях, которые продолжали видеть в нем своего верного, — и едва ли не единственного, — заступника.

Когда была созвана в Эвиане известная конференция по делам о беженцах, Тейтель помчался из Ниццы в Эвиан, чтобы быть поближе к событиям и почувствовать их пульс. Как и все, он был разочарован результатами конференции. «Впечатление от конференции у меня тяжелое, — пишет он 24 июля 1938 года, по возвращении из Эвиана. — Все мы ожидали, что положение еврейства будет изображено в надлежащем виде, что голос измученного, униженного народа будет услышан. По моему мнению этого не было. Представители всех держав открещивались от евреев — не желательны они никому».

Несмотря на эти невеселые впечатления, Тейтель был рад сменить спокойную, атмосферу Ниццы на столь привычный для него шум общественных сборищ. «Я очень доволен пребыванием в Эвиане, — пишет он в том же письме. — Перевидал много народу». Даже физически суета общественной работы была ему полезна. О. О. Грузенберг, также живший в то время в Ницце и часто встречавшийся с Тейтелем, писал мне после возвращения Я. Л. из Эвиана: «Был у нас вчера Я. Л. Он отлично отдохнул и поправился. Надо надеяться, что доживет до своего столетия» (письмо от 24 сентября¹⁹).

Но Тейтелю оставалось жить всего полгода.

Он скончался от старческого отека легких 20 февраля 1939

года, на 89-ом году жизни. Привожу описание его кончины из письма ко мне его сына, Александра Яковлевича Тейтеля, у которого он последние годы жил:

«Вся эта зима прошла в смысле здоровья блестяще. Доктор, видевший его два месяца тому назад, нашел его в полном порядке. Посетителей у него бывало больше, чем когда-либо. Ежедневно накрывался, как он это любил, чайный стол.

...Понятно, все омрачалось несказанными бедствиями и преследованиями, бесчисленными письмами и невыполнимыми просьбами. Но и при этом покойный отец умел сохранять присущую ему любовь к жизни, а желание помочь, неутомимая жажда действовать, работать казались неистощимыми. Невольно забывались его года, и верилось, что его шутливое обещание отпраздновать 100-летний юбилей будет им выполнено.

И вдруг такой удар. Еще накануне весь день он был бодрым, выходил. Днем были гости, он был оживлен, не отпускал их до 7-ми часов. Петом ужинал, написал письмо Бор. Сав. Ширману²⁰) (пометил его даже 20-м числом), дал два письма для перевода, читал... Утром пришла секретарша, нашла его вполне здоровым, — а через несколько минут поднялось клокотание в груди и он сказал, что ему тяжело дышать, но что ничего не болит. Через четверть часа уже был врач... и хотя сразу определил отек легких, свойственный старикам, все-таки надеялся, что удастся спасти его. И действительно дыхание стало легче, на наши вопросы, лучше ли ему, отец дважды кивнул утвердительно. И вдруг он вздохнул и все было кончено. Мы стоявшие у постели не могли дать себе отчета в происшедшем — так спокойно, незаметно он ушел». (Из письма от 6-го марта 1939 г.).

На следующий день бесчисленные друзья Якова Львовича прочли переданную в газеты всего мира краткую телеграмму о его кончине. В речи, произнесенной на собрании памяти Тейте-ля в Париже, И. В. Гессен очень ярко передал впечатление от этого известия. Он говорил о «том странном ощущении», которое овладело им, когда он прочел «несколько равнодушных строк извещения 6 смерти Якова Львовича. Это было ощущение оглушающей неожиданности. Казалось бы, именно в данном случае ему не должно бы быть места: человек прожил аридовы века, прожил целую историческую эпоху, от Николая Первого до Сталина, от крепостного права до коммунизма... Но и 20, и 30, и 40 лет назад он был такой же, как в последние годы... — всегда равный самому себе. Поэтому, чем дальше годы уходили, тем больше крепла привычка видеть его среди нас, — привычка, которую не могли искоренить несколько строк газетного извещения».

Узнав о смерти 88-летнего старика, не занимавшего никаких официальных постов и мирно доживавшего свой век в Ницце, великое множество людей почувствовало, как он был необходим и как его будет недоставать. «Когда он приглашал нас на свой столетний юбилей, — говорил в той же речи Гессен, — мы готовы были принимать это всерьез, потому что он говорил в уверенности, что к сожалению еще не вправе сказать: ныне отпущаеши! — и мы понимали, что он еще нужен здесь, с каждым днем этих страшных времен все нужней, и что потому он не должен уходить от нас»...²¹).

* ^{21 21}

«Ничего нового я сказать вам не могу, — говорил, обращаясь к Тейтелю, в день его 75-летия Ю. И. Айхенвальд, — потому что о вас не может быть двух мнений... Вы несомненны, Яков Львович, вы неоспоримы, и очевидно каждый говорящий о вас дол-

жен сказать одно: что ваша, к счастью долгая, жизнь это — одно сплошное доброе дело. Вы — прирожденный благодетель, вы — неисправимый филантроп, вы — упрямый любитель людей».

Доброта, любовь к людям — конечно, это были доминирующие черты духовного облика Якова Львовича, и естественно, что их прежде всего отмечали все говорившие и писавшие о нем. Но его доброта состояла не только в непосредственном сочувствии к страданиям ближнего и в стремлении ему помочь. У Я. Л. был особый талант — талант доброты: он умел безошибочно находить у человека его больное место, ставить психологический диагноз. После первого разговора он уже мог определить, от чего именно данный человек сильнее всего страдает и как лучше всего подойти к нему, чтобы облегчить эти страдания.

Он щедро раздавал материальные пособия, но на первом плане для него всегда были душевные переживания обращавшихся за помощью. Так было уже в далекие самарские годы. «Приедет такая девушка, — вспоминает он об ученицах фельдшерской школы, — из какого-нибудь глухого места черты оседлости, с горящими глазами, худая, издерганная... Для незнакомых с психологией этих людей казалось, что многие из них страшно дерзки, невоспитанны. Но их манера держаться, говорить объяснялась исключительно застенчивостью, робостью, боязнью, как бы люди, к которым они обращались за помощью, не оскорбили их самолюбия». Эту же заботу, как бы «пощадить самолюбие», он никогда не терял из виду и сорок лет спустя, в Берлине и Париже, принимая и выслушивая толпы посетителей, которые повсюду и всегда его осаждали.

Я. Л. с первой встречи очаровывал своей доброжелательностью, мягкостью, тактом — умел побудить человека, обращавшегося за помощью, раскрыть пред ним свою душу. Из всех речей, произнесенных на юбилейном банкете в Париже, наибольшее впечатление произвел рассказ одного из ораторов о своем первом посещении Тейтеля — о том, как его, совершенно незнакомого человека, Я. Л. сначала, ни о чем не спрашивая, усадил вместе с другими гостями чай пить, а затем после ухода гостей посадил рядом с собой и, выслав из комнаты секретаршу, сказал: «ну, теперь рассказывайте»...

Чтобы творить добро в таком «планетарном масштабе», как это делал Тейтель, нужна была не только большая доброта, — нужна была также необычайная действенность. И действительно, его энергия и неутомимость, сохранившиеся до глубокой старости, буквально ошеломляли всех, кто когда-либо его видел.

Я привел маршрут его экспедиций для сборов. В течение нескольких лет он исколесил для этой цели почти всю Европу. Я сопровождал его в некоторых поездках (лишь в небольшой части их — где уж мне было за ним угнаться!), но наблюдал за подготовкой и ходом остальных. Бывало, облюбует Яков Львович какую-нибудь страну и задумает отправиться туда для сборов. Он слабо знает географию и историю этой страны, совершенно незнаком с ее языком, и даже не пытается пополнить свои сведения. Решение о поездке принимается на основании непроверенных слухов и рассказов ходоков. Благоразумные люди начинают его отговаривать — он как будто колеблется, но лишь для вида. Он решил ехать и не успокоится, пока не приведет своего плана в исполнение. И после недолгих сборов Я. Л. отправляется в путь.

Как Колумб искал путь к сказочным богатствам Индии, а в Новый Свет попал неожиданно и случайно, так и Я. Л. каждый раз ездил в какую-то Индию, существовавшую только в его воображении, но открывал по пути новый материк и подчинял его своей власти.

Успех этих фантастических поездок связан еще с одним талантом, которым обладал Тейтель, — с его уменьем легко и быстро заводить знакомства и затем уже никогда не терять из виду людей, с которыми он хоть раз встретился. Единственные записи, которые Я. Л. вел аккуратно и которым придавал большое значение, были записи адресов. Его адресные книги, где тысячи имен были распределены по странам и городам, тщательно сохранялись и часто переписывались очередными секретаршами. Куда бы судьба ни занесла Якова Львовича, он везде встречал старых друзей. Притом не было человека, хотя бы мельком встреченного им 40 или 50 лет назад, о котором он при новой встрече не вспомнил бы всех подробностей: где и когда виделись, что друг другу сказали, в какое платье была одета жена и т. д. Немудрено, что эти люди тотчас же превращались в его друзей и сотрудников. Так во всех городах, куда он совершал свои налеты, Тейтель умел с молниеносной быстротой создавать группы людей, душевно ему преданных и готовых работать для его целей.

«Упорствуя, волнуясь и спеша» — эти слова как будто сказаны о Якове Львовиче. Я не видел человека более нетерпеливого. Он всегда всех торопил, любил без надобности посылать письма «экспрессом», да и сам всегда спешил и суетился, желая успеть сделать за сутки больше, чем вмещали 24 часа. Не любил рано ложиться спать, чтобы «не терять времени», когда ему напоминали об отдыхе, часто отвечал: «Я еще успею отдохнуть — там...».

Горький назвал Тейтеля «веселым праведником». Это — великолепное определение, достойное большого писателя. Яков Львович был не только хорошим человеком, — он был легким, приятным человеком. Он никого не подавлял своей добродетелью. Напротив, он всегда старался казаться «грешником»: любил шум, ночные сидения в кафе (непременно с музыкой), нарушение предписанных врачами режимов. Особенно любил он быть среди молодежи²²).

Серьезных книг, серьезной музыки Я. Л. не признавал и любил называть себя «не особенно образованным человеком».

Меньше всего интересовала его наука, которая как будто была его специальностью, — юриспруденция. Он не раз со смехом рассказывал о том, как его коллеги по судейской службе в России укоризненно предлагали ему «хоть раз прочесть устав уголовного судопроизводства²³).

Идеи, теории, программы не очень интересовали Якова Львовича. Его интересовали только люди (людьми он всю жизнь интересовался страстно и ненасытно). Горький, вспоминая о самарских днях, рассказывает:

«Тейтель был пламенным полемистом и, случалось, даже топал ногами на совопросника. Красный весь, седые курчавые волосы яростно дыбятся, белые усы грозно ощетинились, даже пуговицы на мундире шевелятся. Но это никого не пугало, потому что прекрасные глаза Якова Львовича сияли веселой и любовной улыбкой».

Но в более поздние годы я уже не припоминаю, чтобы Яков Львович с горячностью спорил на какую либо отвлеченную тему. Очевидно, он с возрастом все больше сосредоточивал свой духовный обиход на том, что считал главным, — на устремлявшихся к нему со всех сторон, как бабочки на свет, несчастных людях, которым нужно было немедленно помочь, что бы там ни говорилось в разных программах и теориях. А свободное время он отдавал тому, что давало ему отдых, — непринужденному общению с приятными людьми, дружеским разговорам, участию в семейных торжествах и т. д.

Было бы, однако, большой ошибкой судить о Тейтеле по его внешним привычкам и вкусам. Его кажущееся простодушие отнюдь не исчерпывало его внутреннего «я». В действительности он обладал умом живым и быстрым, не без добродушной хитрости, и был хорошим дипломатом.

Его первое впечатление о людях было почти всегда преувеличенно благоприятным. Ему так хотелось видеть в людях хорошее, что он подходил к каждому новому человеку с некоторой оптимистической предвзятостью. Однако, при дальнейшем знакомстве он очень хорошо разбирался в людях и оценивал каждого по достоинству. Опыт, который он мог приобрести из встреч с тысячами людей во всех концах Европы, от Урала до Лиссабона, не пропал даром.

Я. Л. откровенно презирал всякие уставы и правила, не придавал никакого значения бухгалтерии и отчетности, вообще был враг всякого внешнего порядка. Между тем, он был на редкость успешным организатором и руководителем общественных предприятий. Он в наивысшей мере обладал способностью, которая является самым важным элементом организаторского таланта, — уменьем заставлять людей работать. Тут-то сказывалось его уменье распознавать людей. Своих сотрудников он почти безошибочно расценивал по достоинству и умел использовать в интересах дела способности, наклонности и даже недостатки каждого из них. Я. Л. любил повторять, что «во всяком оркестре необходима благородная первая скрипка, — но нужен и барабан». Но всех сотрудников он заражал своим увлечением и оптимизмом, действовал на них своих примером, заставлял работать «ради него» в порядке личной дружбы. И хотя, конечно, многие из его — нередко несбыточных — проектов не удавались, его успехи и достижения в сфере практической филантропии являются поистине беспримерными.

В общении с Тейтелем нельзя было не чувствовать даровитости его натуры. Ему часто приходилось выступать публично и он говорил так, как говорят только очень хорошие ораторы — просто, разговорным языком. Говорил он притом всегда экспромтом — не было ни времени, ни охоты готовиться. Вспоминаю, как во время своего посещения Парижа в 1931 году, посреди невероятной сутолоки юбилейного банкета, подготовки к сборам и приема бесчисленных посетителей, он взялся прочесть доклад в «Объединении русской присяжной адвокатуры». Я уверен, что он не только не составил плана этого доклада, но не успел даже серьезно подумать о том, что ему придется говорить. Но говорил затем больше часа, плавно и стройно, при неослабевающем внимании слушателей.

Писал он также легко и быстро, и всю жизнь вел громаднейшую переписку. До его последнего дня во всех концах света получались из Ниццы письма, написанные его торопливым, неразборчивым почерком.

Наружно он в последние годы имел вид старика. Но не было в нем и следа самого тяжкого симптома старости — усталости от жизни, ослабления жизненных интересов. Его работоспособность, его живость, его душевная теплота оставались теми же, что и в те далекие годы, когда он с портфелем, полным челобитен, наезжал из Самары в Петербург. «Бессильно было время против души его»²⁴).

* ^{24 24}

«Не будет «смирением паче гордости», — пишет Я. Л. Тейтель в предисловии к своим мемуарам, — если я скажу, что мои воспоминания — не мемуары большого человека... Большими делами я не занимался. Всю жизнь я и жена оказывали людям мелкие услуги, приходя на помощь, по мере сил, обращавшимся к нам в трудную минуту их жизни».

Но бесчисленные «малые дела», которые Яков Львович за свою долгую жизнь делал, в своей совокупности составляют одно, большое дело — дело, исполнить которое мог только большой человек. Прожить 88 лет, непрерывно творя добро и привлекая к делу благотворения всех, с кем довелось встретиться на этом долгом жизненном пути, — не малое дело, а большой подвиг. Необычайная популярность Я. Л. Тейтеля и искренняя, нежная привязанность, которую чувствовали к нему тысячи людей, служат лучшим доказательством того, что все знавшие его это понимали.

А. Гольдштейн. ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ГИТЛЕРОВСКОМ АНТИСЕМИТИЗМЕ

Нацистская идеология утверждает, что в лице «фюрера» сосредоточены все думы, чувства и желания народа. Все его действия выявляют народную волю. Вот почему этот Провидением поставленный водитель не избирается, а самоутверждается.

Это метафизически-теологическое определение сущности фюрерства, является, согласно Конту, признаком всякой тирании.

Корни расистского антисемитизма, или вернее антиюдаизма лежат в исключительно обостренном национализме немцев. Даже в эпоху наибольшего культурного подъема, — в сороковых годах прошлого столетия, — национализм вспыхнул с невероятной силой, и революционный поэт Эрнст Мориц Арндт высказал только общее мнение, требуя, чтобы повсюду, где раздастся немецкая речь и зазвучит божья песня, Германия утвердила свою власть. Социалистический президент германской республики на нашей памяти сохранил «Deutschland Ueber

Alles», как народный гимн, признав, что Германия должна быть прежде и превыше всего.

От этого обостренного национализма до утверждения примата лучшей расы, которой все дозволено для продолжения своего рода и распространения своего могущества, — расстояние совсем не большое.

Еврейство всегда и везде являлось точкой наименьшего сопротивления. Именно в этом месте нацизм прорвал плотины и по этому руслу потекла расистская ненависть. Почва для антиюдаизма была подготовлена. Ее оросили экономические условия Германии и взрастила идеология нацистского движения. Не только немецкое мещанство, но и представители крупной торговли и промышленности и интеллигенция приветствовали ограничительные меры против евреев. В погоне за освобождающимися местами и вновь открывающимися экономическими возможностями началась безграничная, недобросовестная конкуренция, прикрываемая лозунгами о счастии народа и о вреде, приносимом еврейством, как элементом чуждым и враждебным немецкой культуре. Среди всех этих ходульных поучений о благе народном и бешенных криков о растлевающем влиянии еврейства, всякий внимательный и не предубежденный наблюдатель мог услышать то, что Щедрин уловил, прислушиваясь и присматриваясь к жизни «Господ Ташкентцев»: «жрать, жрать, жрать». К чести «Господ Ташкентцев» надо отметить, однако, что у нацистов было стремление не только «жрать», но и «сожрать», не оставив ни одной не обглоданной косточки.

Эта звериная борьба за существование нагляднее всего проявляется в тех областях, где первоначально расчетливая рука Гитлера не хватала евреев за горло.

Любопытно, что Гитлер, начав с бойкота еврейских торговых предприятий, не принимал в течение шести лет никаких законодательных мер для ограничений торговли евреев. Германия, поставленная в тяжелые экономические условия, не могла позволить себе роскоши расстроить свой торговый аппарат, находившийся в значительной степени в руках зарекомендовавших себя на внешнем рынке еврейских фирм. Помимо этого, закрытие еврейской торговли грозило новым притоком безработных. По данным, исходящим от самих нацистов, в еврейских предприятиях были заняты около 250000 арийцев. Министерство Народного Хозяйства было вынуждено вследствие этого неоднократно заявлять о том, что торговля, как нерв экономической жизни страны, не должна быть нарушаема антиеврейскими мерами. Даже после издания Нюрнбергских законов, когда, казалось, все шлагбаумы на пути к обездолению евреев были уничтожены, это министерство сочло необходимым повторить, что еврейская торговля должна остаться, хотя бы временно, в своем неизменном положении и что всякие самочинные действия, направленные против евреев, недопустимы, ибо они противоречат общегосударственным интересам.

Но, несмотря на это, непосредственно после опубликования первых антиеврейских законов ряд предпринимательских объединений начал вводить в свои уставы «арийский параграф» и воздействовать на своих сочленов и клиентов в направлении бойкота еврейских фирм. Союз скотопромышленников выпускает воззвание к своим членам, в котором указывает на то, что немецкий крестьянин, связанный кровью и почвой со своим народом, предает его, вступая в деловые отношения со смертельным врагом Германии — евреем. Воззвание это заканчивается предупреждением о тех последствиях, которые ждут всякого члена союза, раз он ставит себя вне своего народа и своего сословия. Когда, после этого, еврей скотопромышленник обратился в суд, требуя уплаты за проданный помещику скот, поверенный помещика — арийца, доказывал на суде, что народному правосознанию претят всякие деловые отношения с евреями. Это в одинаковой степени должны были знать продавец-еврей и ариец-покупатель. Заключая сделку, противоречащую народному правовоззрению и народным интересам, оба они действовали недобросовестно. Вследствие этого, продажа эта не может пользоваться защитой закона и в уплате денег за проданный скот должно быть отказано.

Хмелеводы считали недопустимым, чтобы национальное германское пиво варилось из хмеля, выращенного или только продаваемого еврейскими руками, и вносят через свои организации соответствующий запрет. Торговцы аптекарскими товарами признают опасным для народного здравия, чтобы в продаже этих товаров принимали участие евреи. Правление сталелитейного треста рассылает анкеты для установления того, являются ли обслуживаемые фирмы арийскими и в соответствии с ответами распределяет свои поставки. Центральный продовольственный союз, обслуживающий Берлин, вводит карточки для установления национальности фирм и их владельцев и исключает из своей среды «нежелательные элементы», другими словами, евреев. Коммивояжеры и представители фирм вводят в уставы своих союзов арийский параграф. Союз лиц, занимающихся размножением адресов для рассылки проспектов, вносит постановление о том, что этим ответственным делом могут заниматься исключительно чистокровные немцы. Нечего удивляться после этого, что и союз владельцев книжных магазинов категорически высказывается против допущения в книжную торговлю евреев, «вносящих всюду свой разлагающий дух». Издатели присоединяются к этому, выдвигав, как основное правило, требование о том, чтобы в крови издателей, начиная с 1800 года, не было ни одной капли еврейской крови.

Мы не задаемся целью представить здесь исчерпывающий список всех организаций, которые, обращаясь к поваленному на обе лопатки еврейству, не поторопились бы сказать: «и я его лягнул». Такой голый список занял бы много страниц. На приведенных нами примерах мы хотим только иллюстрировать, откуда исходил и чем питался этот общественный антисемитизм.

Не одни только предпринимательские объединения выступали с требованием ограничения прав евреев. Коммунальные и муниципальные органы, в которых еще оставались представители, избранные на основании всеобщего избирательного права, издавали распоряжения о запрещении евреям торговать на ярмарках и базарах. «Наша ярмарка свободна от евреев!» — объявляли они в своих широковещательных плакатах. Некоторые из них додумывались до мероприятий, исключительных по своей мелочности. Так, например, в некоторых местечках было запрещено пользование общественными весами, не только евреям, но и лицам, покупающим у них. Чтобы воспрепятствовать торговле евреями скотом, некоторые коммунальные управления распорядились о недопущении на общественные выгоны в течение года коров, быков, лошадей и пр., приобретенных у евреев. Под предлогом предохранения скота от заразных болезней было рекомендовано держать скот, приобретенный у евреев, в особых стойлах.

Кооперация, занимавшаяся на ряду с торговой деятельностью также культурно-просветительной работой, вводила с своей стороны новые ограничения, действуя на этот раз не дубьем, а рублем. Так, например, центральный союз молочных кооперативов объявил, что поставщики, скупающие продукты от евреев, будут получать за товар ниже установленных цен.

На ряду с этими мерами начинается воздействие на покупателей. В. Нюрнберге открываются вечерние курсы для хозяек, в которых разъясняется материальный и моральный вред покупок в еврейских лавках. Организации розничной торговли рассылают анкетные листы с вопросом о том, в каких магазинах, — арийских или не арийских, производятся покупки. Одновременно разъясняется необходимость бойкота еврейских предприятий.

Общественная травля преследовала лиц, продолжающих покупать в еврейских лавках. Если было подозрение, что чиновник, или его жена являются клиентами евреев, то против чиновника начинался бойкот со стороны сослуживцев. Бойкот этот часто достигал таких размеров, что давал повод начальству увольнять чиновника. Адвокаты, защищавшие интересы учреждения (не всегда патентованные нацисты), не стеснялись доказывать на суде, что покупка у евреев не совместима с честью немцев, а между тем немецкий чиновник должен дорожить своей честью. Нередко чиновники лишали в судебном порядке своих жен, покупавших у евреев, права приобретать для семьи в кредит и объявляли, что за покупки, произведенные их женами в еврейских предприятиях, они платить не будут.

Еврейские лавки пустели, клиентура исчезала, владельцы были вынуждены их арианизировать, т. е. за бесценок уступать чистокровным немцам.

Но если иногда бойкот еврейских предприятий производился под угрозой увольнения, или под угрозой быть пропечатанным в газетах, или увидеть свою фотографию с оскорбительной надписью в какой-нибудь листовке, то меры недобросовестной конкуренции осуществлялись немцами по их личному почину, без всякой тени даже морального принуждения. Вывески с указанием на еврейское происхождение фирмы и рекомендация арийской фирмы с указанием точного адреса последней не только не считались безнравственными деяниями, но, напротив, вполне уместными и не нарушающими закона о пределах добросовестной конкуренции. Равным образом, суд и общественное мнение не видели ничего оскорбительного в плакатах с надписями о том, что «предатель тот, кто покупает у евреев». Евреи, все еще веруя, что есть судьи в Берлине, пытались искать защиты своих прав судебным порядком. Но их и здесь ждало разочарование. Суд становился на ту точку зрения, что нацистская идеология требует напряженной борьбы с еврейской заразой и поэтому все меры, направленные на благоприятный исход этой борьбы, должны быть признаны законными.

Конечно, можно возразить, что судебные решения не свидетельствуют об общественном настроении, ибо судьи — ставленники Гитлера. Допустим, что это так, но ведь судьи должны были прежде всего оставаться судьями и применять надлежащие законы. Этого не было. Суды считались не с законом, а с доводами арийской стороны, защищавшей нацистскую идеологию. Суд являлся зеркалом общественных отношений и в его решениях отражался господствующий в обществе антисемитизм. Если в судебном решении мы читаем, что «в широких слоях населения господствуют убеждения в том, что деловое общение с евреями безнравственно и недопустимо для немецкого сознания», то мы имеем полное основание утверждать, что в этом решении выкристаллизовался общественный антисемитизм, который даже не ищет для себя никаких оправданий в законе.

Лишенные возможности заниматься свободными профессиями евреи искали заработка в ремеслах, как области, не нормированной ограничительными законами. Но и на этом поприще встречались они с непреодолимыми препятствиями. Ремесленные Управы в циркулярах, адресованных арийцам-ремесленникам, спешили разъяснять нежелательность приема в свою среду евреев. Ремесло должно быть чисто немецким, ремесленник должен быть однороден по крови немецкому народу — вот лозунги, провозглашенные ими. Сознавая невозможность на основании закона запретить евреям доступ в свою среду, ремесленные управы начали выдавать арийцам специальные знаки для обозначения их мастерских. Вместе с тем они рекомендовали своим членам не принимать учеников евреев, и не допускать евреев к экзамену на звание мастера. С немецкой аккуратностью и здесь был предусмотрен тот случай, как поступать, если этому будут противодействовать евреи-мастера. В одном секретном циркуляре было сделано мудрое и простое предложение лишать евреев ремесленников под предлогом их неблагонадежности права принимать учеников и являться экзаменаторами.

Представители либеральных профессий не только не отставали от родственных им по крови купцов и мещан, но сами являлись застрельщиками общественного бойкота евреев. В этом соревновании пальма первенства принадлежит адвокатуре. Как известно, апрельские законы 1933 г. закрывали возможность пребывания евреев в адвокатуре, допустив исключения для фронтовиков, их отцов или сыновей. Министр юстиции подтвердил, что оставленные в адвокатуре евреи должны пользоваться доверием и уважением, присвоенным роду их деятельности. Но «арийские» коллеги немедленно начали борьбу против оставшихся в сословии евреев. Созывались общие собрания для введения арийского параграфа и евреи исключались из профессиональных организаций. Выносились постановления о недопустимости ассоциироваться с евреями-адвокатами, или иметь с ними общее бюро. В стремлении захватить в свои руки все дела, ведущиеся за счет казны, чистокровные немцы не останавливались перед тем, чтобы добиваться запрещения евреям-адвокатам вести дела лиц, пользующихся правом бедности. Требование это мотивировалось тем, что евреи, как чуждый элемент, не должны получать вознаграждения из народных средств. Велась одновременно борьба за то, чтобы евреи-адвокаты ограничили свою деятельность исключительно судебными выступлениями. Их участие в качестве душеприказчиков, председателей, или кураторов конкурсов считалось недопустимым. Рекомендовалось составлять списки «арийцев», продолжающих прибегать к услугам адвокатов-евреев, чтобы тем или иным путем побудить их передоверять ведение дел потомкам истых германцев. Но этим агитация не ограничивалась. За два года до издания закона об исключении из адвокатуры всех евреев, адвокатский съезд постановил ходатайствовать об этом перед Министерством Юстиции, указывая на то, что германская адвокатура уже давно готова освободиться от евреев.

Юристы-теоретики не уступали в этом отношении практикам. Если профессора-евреи были удалены из университетов еще в апреле 1933 года, то их научные труды и учебные пособия не были целиком изъяты из университетов. Но на съезде в октябре 1936 года профессора-арийцы торжественно обещали Министру Юстиции не пользоваться больше трудами евреев и указывать их имена лишь постольку, поскольку это неизбежно во избежание обвинения в плагиате. На этом же съезде было постановлено составить исчерпывающую библиографию трудов евреев-юристов и экономистов и озаботиться о том, чтобы во всех университетских библиотеках и семинариях книги еврейских ученых были размещены на отдельных полках и ни в коем случае не смешивались с книгами ученых арийцев. Интеллектуальное гетто в Германии было устроено еще до организации гетто для проживания евреев! Правоведы по собственной инициативе проводили мероприятия, до которых правительство Гитлера не додумалось, и не потому, чтобы оно было либеральнее своих ученых лакеев, а, вероятнее всего, из нежелания оказаться смешным. Из всех вопросов современности на этом съезде был выдвинут один только еврейский вопрос и профессора торжественно приняли на себя обязательство заняться изучением истории еврейства, его особой преступности и способности внедряться во все сферы немецкой жизни.

Врачи-арийцы также не обладали иммунитетом против расистских бацилл. Врачебные организации, также как и адвокатские, исключали евреев из своей среды. К этой мере прибегали не только чисто профессиональные объединения, но и такие, как, например, клуб врачей-автомобилистов, который одним из первых ввел в свой устав арийский параграф. Врачей евреев увольняли не только правительственные и муниципальные учреждения, но также и частные предприятия, которые к этому не были побуждаемы законом. Некоторые муниципалитеты в своем рвении показать себя истинными нацистами запрещали врачам-евреям не только лечить христиан, но даже анатомировать христианские трупы. Эта маленькая подробность указывает на то, в каком направлении работала немецкая мысль. Ею руководила не идеология, хотя бы и звериная, а преимущественно желание устранить евреев со всех позиций, чтобы самим занять освободившиеся места и захватить новый источник заработка.

Впрочем, врачи и юристы не составляли исключения среди лиц других свободных профессий. Все профессиональные организации, начиная от объединений высококвалифицированных инженеров, химиков, архитекторов, кончая объединением профессиональных сватов, устраивающих браки по любви и расчету, вводили в свои уставы арийский параграф. От них не отставали разные спортивные союзы. Боксеры оказались пионерами на поприще изгнания евреев из своей среды, хотя и неизвестно, сколько евреев было в их рядах.

Писатели, художники, артисты также сразу уверовали в ра-

систские теории и сделали отсюда надлежащие выводы. Лица с высшим образованием, потерявшие зрение от удушливых газов на фронте, объединенные общим несчастием в союз, выносят постановление об исключении из их среды ослепших евреев.

Волна нацизма смыла весь налет культуры и обнажила в современном немце старого германца, нелестную характеристику которого дал еще Тацит. Эта волна разрушила также все мосты, соединявшие немецкий народ с еврейством. Всякое общение было прервано. Те немногие из немцев, которые не могли порвать старых связей, подвергались бойкоту со стороны своих соотечественников. Проживание в квартире у еврея являлось достаточным поводом для увольнения со службы. Служащие в еврейском предприятии, поддерживающие с хозяином отношения вне службы, объявлялись под бойкотом. Владельцы домов начинали расторгать арендные договоры с евреями еще задолго до издания соответствующего закона. Издательства отказываются выполнять давно принятые на себя обязательства.

Эта атмосфера враждебности, с одной стороны, и чувство безнадежной отчужденности, с другой, не могли, конечно, не отразиться на смешанных браках. Как это ни странно, но до издания нюрнбергских законов, т. е. до 15 сентября 1935 года, смешанные браки не были запрещены, не смотря на огромную пропаганду, требующую чистоты расы. Несмотря на безмолвие закона, юридическая литература и судебная практика признали необходимым расторжение смешанных браков на том, основании, что лишь после просветительной деятельности нацистов, всякий ариец мог понять, что такое еврей и какую опасность представляет он для немецкого народа. Суды были завалены делами о признании смешанных браков недействительными. В этих процессах с удивительной ясностью вырисовывается та атмосфера общественного бойкота, озлобленности, которая вела к расторжению долголетних семей.

Таким образом, общественные ручьи антисемитизма сливались с широкой лавиной государственных антиеврейских мероприятий, проникая повсюду, где Гитлер до поры до времени не считал нужным сказать свое последнее слово. В этой кажущейся раздвоенности нельзя усматривать «либерализм власти», почему то медлившей наложить повсюду свою тяжелую руку. «Народ, партия, фюрер» — эти три главные столпа нацизма были объединены одной тоталитарной идеей полнейшего истребления евреев и между ними было произведено строгое распределение функций. Каждый нес свой камень для плиты над могилой заживо похороненного еврейства и по тяжести своей все эти камни были равны. Нельзя оправдывать общественные и профессиональные организации тем, что они находились в зависимости и от партии, и от правительства и были только слепым орудием в их руках. В исторические минуты народного позора должен раздаться голос взволнованной совести: «не могу молчать». Должен вылиться наружу протест, хотя бы заранее обреченный на неудачу, но тем более героический из-за безнадежности своей. Но в царстве грядущего и, увы, уже пришедшего хама, народ не только безмолвствует, но и спешит предвосхитить думы и желания своего деспота. Он сливается с властью, растворяется среди опричников ее. Это произошло в Германии. Весь народ громко заявил, что он стоит за Гитлером. В середине 1936 года, уже после издания нюрнбергских законов и после занятия демилитаризованной зоны, серьезный журнал в редакционной статье писал: «Гитлер — Германия и Германия — Гитлер! Воля фюрера — воля народа и слово канцлера — голос нации. Наша внутренняя разрозненность прошла. Теперь нет места сословиям, группам, классам. Здесь только Немцы: товарищи и братья!».

Немецкий народ отождествил себя с фюрером и признал свою монолитность. Может ли он оправдываться тем, что находился под властью деспота и что даже тень сопротивления была немыслима? Эта ссылка на тиранию не убедительна...

За несколько веков до начала христианской эры деспот Креон запретил отдать последний долг павшему в восстании против него молодому эллину. Сестра последнего Антигона, не смотря на грозившую ей смерть, не могла воздержаться от того, чтобы не выполнить священный завет предков. И на вопрос Креона, как могла она ослушаться его приказа, Антигона с гордостью и сарказмом отвечает:

«Твой приказ — уж не такую силу За ним я признавала, чтобы он,

Созданье человека, мог низвергнуть Неписаный, незыблемый закон Богов бессмертных».

Немецкий народ не только не протестовал против произвола облеченного в форму закона, против «неправого права», но сам помогал деспоту низвергнуть незыблемый закон равноценности человеческой личности, вне зависимости от ее национальности, религии, сословия, цвета кожи и структуры крови. Человечество совершило длинный и тяжелый путь, пока пришло к истине о равенстве всех перед законом. За попрание этой истины, за зверства, явившиеся следствием этого попрания, ответственна большая часть немецкого народа, ибо в нем самом берут начало истоки антисемитизма, не только не давшие ему возможности хотя бы платонически протестовать против всего, содеянного Гитлером, но и побудившие его лить воду на мельницу тирана, перемоловшего все европейское еврейство.

А. Ревуцкий. РОЛЬ ПАЛЕСТИНЫ В ЕВРЕЙСКОЙ ИММИГРАЦИИ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Все признаки указывают на то, что политика «Белой Книги», которая должна была закончить дальнейшее строительство еврейского центра в Палестине, будет изменена к концу нынешней войны. Можно сомневаться в том, выразится ли это изменение в создании еврейского государства, как того требует сионистское движение. Однако, есть основание предположить, что возобновление еврейской иммиграции и колонизации будет той минимальной уступкой, которую демократические победители после нынешней войны должны будут сделать в палестинском вопросе.

Если предположить, что двери Палестины будут так или иначе снова открыты для еврейской иммиграции, перед нами станет вопрос, в каком размере страна сумеет удовлетворить требования еврейской иммиграции после войны? Ответ на этот вопрос зависит от двух факторов. Во-первых, насколько евреи будут иметь возможность устроиться на своих старых местах, а также, в каком масштабе для них будут открыты двери Америки и других заокеанских стран; во-вторых, насколько Палестина сама в состоянии принять большую еврейскую иммиграцию и вообще, как велики ее экономические возможности.

На вопросах первой категории мы здесь не будем долго останавливаться. Никто не может с уверенностью сказать, как будет выглядеть Европа после нынешней войны, и каковы будут отношения европейских народов к евреям. Вообще мы не знаем, в каком положении окажутся те евреи в Европе, которые переживут нынешние массовые убийства, и попробуют снова восстанавливать те экономические позиции, которые они потеряли за последние десять лет. Восстановление их гражданских прав еще не будет означать, что евреи получат условия, дающие возможность экономического восстановления: в широких размерах. Я уже не говорю о том, желательно ли восстановление еврейского хозяйства в Европе в его довоенных формах с точки зрения национальных и социальных интересов еврейства.

Во всяком случае, несомненно то, что стремление к эмиграции будет необычайно сильно среди оставшихся в живых евреев в Европе. Это стремление будет господствовать не только у большинства евреев, которые к концу войны окажутся в не советской Европе, но также у большого числа евреев Советской России — выходцев из тех областей, которые были присоединены к Советскому Союзу после начала войны. Если советское правительство будет настолько либерально, чтобы дать этим евреям возможность выбора: остаться к Советском Союзе, или эмигрировать, то я не сомневаюсь, что значительная часть их решит в пользу эмиграции.

Наряду с сильным стремлением эмиграции из Европы надо считаться также с фактом, что Палестина в настоящее время является целью для значительной эмиграции из восточных стран, которые до сих пор были слабо представлены в палестинском еврействе. Евреи в Северной Африке и Ближнем Востоке, насчитывающие около 750000 душ, пришли к убеждению, что на своих нынешних местах жительства они не имеют будущего и что чем раньше они будут эмигрировать, тем лучше. Это ощущение, которое особенно сильно распространено среди евреев в странах, говорящих по-арабски, создает положение, при котором эмиграция из этих стран может быть превращена в массовое переселение, которое должно быть организовано в течение ближайших лет.

Хотя в данный момент трудно оперировать точными данными — мы даже не знаем, сколько евреев в Европе останутся в живых после победы над Гитлером — тем не менее имеются основания полагать, что потребность в скорейшей еврейской эмиграции после войны коснется приблизительно двух миллионов, а даже, может быть, еще больше. При нынешнем положении трудно представить себе, что возможности иммиграции вне Палестины будут достаточны для того, чтобы принять большую часть еврейских масс, потерявших почву под ногами. Наряду с массовой эмиграцией в первые годы после войны, среди евреев несомненно обнаружится впоследствии более или менее, нормальная потребность в эмиграции, диктуемая отчасти экономическими условиями, а отчасти духовным стремлением к еврейскому центру. Размеры этой последующей эмиграции в большой степени зависят от будущей структуры мира. Если будущий мир будет, действительно, построен на демократических принципах, он гарантирует необходимый минимум прав для индивидуальностей и сделает невозможным отношение к ней, как к рабу тех государств, в которых данная личность живет. Поскольку эти личные права будут признаны, еврейский центр в Палестине будет по тем или иным причинам постоянно привлекать к себе еврейских иммигрантов из других стран. О размерах этого позднейшего потока пока еще рано говорить.

Какова емкость для иммиграции в Палестине и насколько можно ее использовать для разрешения еврейского вопроса после войны? Говоря о размерах этой емкости, нужно резко различить вопрос о том, сколько евреев Палестина может вообще принять и вопрос о том, сколько она может принять в течение ограниченного периода после нынешней войны? Теоретически можно себе представить, что страна может вместить пять или шесть миллионов евреев, но что в то же самое время она не в состоянии принять значительное число беженцев в ближайшие несколько лет после войны.

Прежде чем исследовать вопрос о ближайших возможностях иммиграции в Палестину, мы должны иметь представление об общих возможностях этой страны. Ибо, если страна не имеет вообще места для иммигрантов, то не имеет смысла говорить о ней, как об убежище для массы беженцев в послевоенные годы.

Возможности поселения в той или иной стране зависят от факторов двоякого рода — от ее естественных и природных богатств, с одной стороны, и от способностей того человеческого материала, который она должна принять, с другой стороны. Чем внимательней мы изучаем историю иммиграции и колонизации — как в Палестине, так и в других странах, — тем больше мы убеждаемся, что в данной проблеме человеческий фактор, вероятно, более важен, чем естественные богатства. Во многих из богатейших стран мира живут люди в большой нищете, потому что их население не в состоянии использовать, как следует, естественные богатства. С другой стороны, имеется немало бедных стран, достигших большой: степени благосостояния, благодаря качествам их жителей, а также тому благоприятному политическому режиму, который они там создали. Разве, например, Мексика не богаче, чем Нью-Энгланд в Соединенных Штатах»? Факт же таков, что жители Мексики живут в страшнейшей нужде и нищете, в то время, как Нью-Энгланд по экономическому положению его населения принадлежит к богатейшим странам мира.

Тот самый Малькольм Макдональд, бывший английский министр колоний, который оставил нам печальное наследство «Белой Книги», заявил в одной из своих речей в английском парламенте, что если нееврейская иммиграция, Палестина была бы страной эмиграции, и ее арабское население не было бы больше 600000, цифры которой оно достигало в момент Больфурской декларации. Ту же мысль выразил, только в другой форме, Бен-Гурион, заявив, что еврейский иммигрант приносит свою «Абсерптив капасити» с собой в своем чемодане.

Хотя мы не должны игнорировать конструктивные качества еврейского иммигранта, как фактор при оценке возможности поселения Палестины, мы должны в то же время знать, что и в чисто географическом смысле страна представляет благоприятную базу для большого еврейского центра. В первую очередь, потенциальный максимум ее сельскохозяйственной продукции значительно выше, чем ее теперешняя продукция в этой области. Ни один серьезный исследователь Палестины не сомневается больше в том, что из ее 26 миллионов дунамов, больше половины — от 14 до 15 миллионов — может быть культивировано в том или ином виде, и что по крайней мере, треть этого пространства может быть орошена. Еще в 1927 году специальная комиссия англо-американских экспертов, под руководством покойного проф. Мид, оценила территорию, пригодную для орошения, в 4 миллиона, дунамов. Позднейшие, исследования показали существование значительных подземных водных источников в районах; о которых прежде не имели никакого представления. Размеры территории, которая может быть орошена, могут быть расширены, благодаря блестящему плану доктора Лоудермилка, доказавшего, что можно использовать для орошения большинство воды Иордана, если одновременно заменить эту воду, как источник электрической энергии, каналом, проведенным из Средиземного моря в иорданскую долину и Мертвое море. Этот план и дешев, и легко осуществим, так как на пути от моря к Среднему Иордану, нет высоких гор, которые мешают, или удорожают проведение канала. По плану Лоудермилка, который поддерживается всеми серьезными знатоками Палестины, можно будет провести орошение большой части нынешней пустыни Негев — южной части Палестины. Не будет преувеличением, если я оценю размер территории, которая может быть орошена в 5 с половиной до 6 миллионов дунамов.

Чтобы понять, что это означает, нужно принять во внимание, что в Палестине орошенный дунам земли производит от 5 до 6 раз больше продуктов, нежели тот же самый участок земли без орошения. Иными словами, если удастся оросить хотя бы пять миллионов дунамов и обработать остальные 9 миллионов дунамов без орошения, то можно будет получить в 4 или 5 раз больше сельскохозяйственных продуктов, чем от 8 миллионов дунамов, обрабатываемых в настоящее время. Интересно при этом отметить, что пространства земли, ныне фактически орошаемой в Палестине, не превышают 420000 дунамов, представляющих собою только 8% территории, которая может быть орошена.

Потенциальная агрикультурная продукция Палестины может принять еще большие размеры, если примем во внимание, что страна содержит в больших количествах два из трех важнейших элементов химического удобрения — калий и фосфат. Третий элемент — азот — страна сумеет продуцировать, когда она будет иметь дешевый источник электрической энергии, а это возможно, если план Лоудермилка будет осуществлен. Таким образом, мы видим, что сельскохозяйственная продукция Палестины может быть доведена до такой высоты, о которой теперь трудно иметь представление.

На основании указанных фактов все серьезные исследователи Палестины убеждены, что страна в состоянии принять, по крайней мере, еще миллион людей для агрикультурной деятельности — без того, чтобы пострадали хотя бы в малейшей степени позиции нынешних фермеров, — как евреев, так и арабов, при чем одновременно останутся значительные земельные резервы для естественного прироста населения. До сих пор колонизационная практика показала, что, когда одна семья начинает заниматься сельским хозяйством, она этим самым создает экономический фундамент для поселения еще трех других еврейских семейств — либо в городе, либо в деревне при не сельскохозяйственных занятиях. Эти три семейства могут найти занятия в промышленности, горном деле, транспорте, торговле, либеральных профессиях и т. д. Нельзя забывать и того, что Палестина обладает очень ценными целебными источниками, и что это наряду с большим количеством первоклассных медицинских сил делает Палестину естественным медицинским центром на Востоке.

Туризм, который всегда останется важным фактором в жизни Палестины, с которой связано столько исторических и религиозных воспоминаний, получит еще большее значение с улучшением путей сообщения и с развитием прогресса страны. По существу Палестина должна, благодаря ее географическому положению, стать одним из самых крупных мировых центров для воздушного сообщения, а это может стать источником заработка для тысяч еврейских семейств. Нельзя также игнорировать тот факт, что Палестина является неизбежным конечным пунктом для всех нефтяных источников в Ближнем Востоке — как тех, которые уже эксплуатируются, так и тех, эксплуатация которых ожидается в будущем. Это обстоятельство может дать стране не только дешевую силовую энергию для ее развивающейся промышленности, но также создать базис для большой химической промышленности; в то же время это расширит палестинские порты.

Ограниченные рамки этой статьи не дают мне возможности остановиться подробней на перспективах палестинской промышленности, которая занимает первое место среди экономических возможностей страны. Все те, которые внимательно следили за развитием новой еврейской промышленности в Палестине, — хозяйственной отрасли, в которой уже теперь занято больше рабочих рук, нежели в сельском хозяйстве — убеждены, что эта промышленность не должна базироваться непременно на местном сырье, но что она может с большим успехом перерабатывать многие сырьевые продукты, ввозимые из Индии и из Дальнего Востока. Особенно это относится к производству тех предметов, в которых стоимость вложенного труда выше стоимости сырого материала и расходов по транспорту. Еврейская промышленность, — как в Восточной Европе, так и в Америке, — всегда специализировалась на такого рода товарах, и благодаря этому еврейские иммигранты принесут с собой большой промышленный опыт, приноровленный к условиям палестинской жизни.

Палестину часто сравнивают с Бельгией, которая на территории того же размера имеет 8 с половиной миллионов жителей, т. е. в пять раз больше, чем 1650000 жителей современной Палестины. Сравнение это не вполне удачно. С одной стороны, сельскохозяйственные возможности Палестины значительно выше, особенно поскольку речь идет об интенсивном сельском хозяйстве. С другой стороны, Палестина не имеет железа и угля. Этот недостаток частично компенсируется богатством других важных материалов, возможностью использовать водяную силу и близостью нефти из соседних стран. Географическое положение Палестины, в соседстве с тремя континентами и непосредственно у Суэцкого канала, не менее благоприятно, чем положение Бельгии, между европейским континентом и Великобританией. Бельгия, разумеется, имеет преимущества векового планомерного развития, в то время, как Палестина под владычеством турок и арабов была заброшена в полном смысле слова. Евреи доказали свою способность строить, а нужда, заставляющая их строить, — значительно сильней, нежели та, которая побуждала Бельгию с ее растущим населением сделаться индустриальной страной. В виду этого, я не вижу никакого основания, почему Палестина не в состоянии будет со временем прокормить приблизительно то же количество населения, какое имеется в Бельгии.

Если мы согласимся с тем, что Палестина в состоянии в течении определенного времени прокормить еврейское население из 5—6 миллионов душ наряду со значительным арабским населением, которое, по всей вероятности, останется в своих теперешних границах, остается все же вопрос: в состоянии ли Палестина сейчас же после конца нынешней войны принять большое число еврейских беженцев? Я думаю, что и этот вопрос может быть разрешен, если мы согласимся с тем, что большая часть повоенных иммигрантов не сумеет сразу быть втянута в нормальные отрасли народного хозяйства, а должна будет временно быть занята в общественных работах, которые станут базисом для позднейшего более нормального развития экономической жизни. Электрификация страны, оросительные работы, осушение болот, насаждение лесов, террасирование гор потребуют огромное количество физической работы в течение нескольких лет — и эта работа должна будет быть выполнена теми беженцами, которые сейчас же после войны прибудут в Палестину. Они будут временно устроены в больших рабочих лагерях, из которых они постепенно будут переводиться во вновь построенные дома и пристраиваться к регулярным занятиям в городе и деревне.

Естественно, что такая программа общественных работ предполагает наличность больших денежных средств, превышающих размеры существовавших до сих пор сионистских фондов. Вероятно, большую часть необходимых средств придется достать путем большого еврейско-национального займа, хотя мыслимо также и то, что частично финансирование придет со стороны международных фондов и разных благотворительных организаций. Во всяком случае, трудно предполагать, чтобы финансирование стало большим препятствием. Если только политические возможности для строительства Палестины будут даны, то средства для этого будут, вероятно, найдены.

Я сильно верю в конструктивные способности еврейских масс, и я уверен, что даже надломленные, физические ослабленные и обездоленные евреи, которым суждено пережить гитлеровский ад, в состоянии будут через короткое время после своего прибытия в Палестину найти в себе неисчерпаемый источник творческой энергии. В процессе строительства Палестины неоднократно обнаруживалось, что большая волна иммиграции создавала большие возможности, нежели предсказывали прежние эксперты. Неоднократно мы должны были расширить наши прежние расчеты относительно возможностей поселения в Палестине — благодаря успехам, которые были достигнуты в результате способностей, проявленных евреями. Я уверен, что то же самое повторится и после этой войны, если только нам не будет мешать слепая реакционная политика наших противников.

Пусть нам дадут права, а мы уже дело свое сделаем.

И. Дижур. ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЕВРЕЙСКОЙ ЭМИГРАЦИИ

Вопрос об эмиграции стоит в центре внимания еврейской общественности вот уже более полустолетия. Это и неудивительно, если вспомнить, что начиная с 80-х годов прошлого столетия и до сего дня, более пяти миллионов евреев эмигрировали из Европы во все другие части света. Такого массового переселения за такой сравнительно короткий период времени не знает ни один народ и никакая эпоха. Даже в истории самого еврейского народа, столь богатой массовыми переселениями, эмиграция последнего полустолетия занимает совершенно исключительное место. Так, например, известно, что изгнание из Иудеи в Вавилон в 587 году до Р. X. охватило двести тысяч евреев. На заре средневековья (от второго до шестого столетия после Р. X.) все еврейские общины в западной Европе, вместе взятые, едва насчитывали пол миллиона душ. Наконец, изгнание из Испании в 1492 году коснулось, согласно одним историкам, трехсот тысяч, а согласно другим, всего лишь девяноста тысяч человек. Что значат все эти цифры по сравнению с четырьмя миллионами евреев, эмигрировавших из Европы в заокеанские страны между 1881 и 1942 годами, и с миллионом восточных евреев, переселившихся или насильственно эвакуированных частью в Западную Европу, частью в Среднюю Азию и Сибирь?

Следующая таблица дает полное представление о том, куда вся эта многомиллионная масса направилась.

Выраженная в процентных отношениях эта таблица показывает, что 82% всей еврейской эмиграции между 1881 и 1925 годами направилась в Соед. Штаты С. А., 10% в другие страны западного полушария, и менее 3% в Палестину После введения так наз. «квотных законов» 1924 года направление еврейской эмиграции радикально меняется. В период между 1925 и 1942 годами Палестина занимает первое место среди иммиграционных стран (36,2%), С.Ш.С.А. — второе (29,4%), остальные страны обеих Америк третье (27,8%), и, наконец, Африка и Австралия, вместе взятые, приютили не более 3,5% всей еврейской эмиграции.

Откуда же шло это беспримерное в истории переселение народа? До 1925 года, т. е. до введения ограничительных законов в Соед. Штатах, эмиграция эта шла почти исключительно из Восточной Европы, и, главным образом, из России. Так, согласно официальным данным, за годы 1899—1924 в Соед. Штаты иммигрировало 1.486.000 евреев. Из них 72% из России (включая Царство Польское), 16% из Австро-Венгрии (включая Чехословакию), 4% из Румынии и 8% из стран Центральной и Западной Европы. Таким образом 92% всей еврейской эмиграции в Соед. Штаты шло из Восточной Европы, и только 8% из других европейских стран. Приблизительно такое же соотношение за тот же период наблюдается и в других иммиграционных странах, как Палестина, Аргентина, Канада и Южная Африка.

Картина таким образом ясна: в период великого переселения еврейского народа 92% всех эмигрантов шли из Восточной Европы, главным образом из России, и 82% этой массы устремилось в Америку, главным образом Северную.

Как известно, главным толчком этому исходу евреев из России послужили сначала Игнатьевские «временные правила», насильственно выбросившие около миллиона евреев из сел и деревень в города и местечки черты оседлости, затем погромы 80-х годов, выселение из Москвы 1892 года, Кишиневский погром 1903 года и другие. Те же события привели к кристаллизации трех основных течений еврейской общественной мысли в России, ставивших себе задачей коренное разрешение, до крайности обострившегося т. н. «еврейского вопроса». Я имею в виду сионистское, бундовское и территориалистское движения. В идеологии всех трех течений вопрос об эмиграции играет видную, если не решающую роль.

С идеологической точки зрения, в грубых чертах, дело представлялось приблизительно так: Бунд по существу относился к эмиграции отрицательно, так как видел разрешение еврейского вопроса в борьбе еврейского пролетариата бок о бок с рабочим классом всех стран за водворение социализма, что само собой и автоматически должно разрешить и еврейский вопрос.

Сионизм видел единственное разрешение еврейского вопроса в создании самостоятельного еврейского государства в Палестине, и, конечно, такое государство не могло быть создано иначе, как путем массовой эмиграции в Палестину.

Наконец, территориализм, в особенности социалистическая ветвь его, учитывая особое положение еврейского народа и его пролетариата, а также специальные трудности, на которые неизбежно должно было натолкнуться создание еврейского государства в условиях арабского окружения, выдвинул проект концентрированной еврейской колонизации на определенной территории, в целях создания автономной, самоуправляющейся единицы.

По какому же из этих трех путей в действительности пошла еврейская эмиграция?

— Как это ни странно — ни по какому. Несмотря на бурный успех бундовской агитации в еврейской рабочей среде в начале 20-го века, широкие слои еврейского населения России и Польши не могли выжидать успешного завершения революционной борьбы, и ринулись в Сев. Америку, охваченную тогда бурным процессом индустриализации, в поисках хлеба и гражданских свобод еще в этом несовершенном (а не в потустороннем, социалистическом) мире. Правда, процесс этот привел, несколько неожиданно для самих идеологов Бунда, к продуктивизации еврейских иммигрантских масс и образованию

довольно значительного еврейского пролетариата в Соед. Штатах, который стал застрельщиком профессионального и политического рабочего движения на новой родине. Но это, как сказано, произошло вопреки (во всяком случае независимо от) бундовской отрицательной установке в вопросе об эмиграции.

Насколько исключительной была тяга к эмиграции у евреев, можно заключить из следующих цифр: за первые 25 лет нынешнего столетия процент эмигрировавших в С.Ш. по отношению к числу населения каждой национальности в 1900 году составлял: у русских 0,6%, у румын 1,6%, у немцев 2,3%, у литовцев 6,4%, у поляков 8,7%, а у евреев целых 20,6% ! Это значит, что более чем одна пятая всего еврейского населения Европы 1900 года успела эмигрировать в течении 25-ти лет.

Как известно, в начале века евреи в России составляли всего 4,2% всего российского населения, а среди общего числа эмигрантов из России евреи составляли 40,7%.

Эта массовая еврейская эмиграция совпала с эпохой расцвета сионистской пропаганды в России и в Европе. И все же, весьма незначительная доля еврейской эмиграционной волны устремилась вначале в Палестину. Так, согласно сионистскому автору, между 1881 и 1914 годами, в Палестину прибыли всего 45000 еврейских эмигрантов; между 1919 и 1925 г.г. — 83000²⁸), и только после 1925 г., отчасти в связи с введением ограничительных иммиграционных законов в Соед. Штатах и в других заокеанских странах, отчасти вследствие все растущих преследований евреев в Польше, а с 1933 г. в Германии, начинается массовая эмиграция в Палестину, где в настоящее время насчитывается свыше полумиллиона евреев (из них 73000 колонистов). Не надо забывать, что результат был достигнут, во-первых, благодаря самоотверженному идеализму пионерской молодежи «халуцим», во-вторых, благодаря значительному вложению частных и общественных капиталов, сумма которых со времени первой мировой войны и до 1942 года достигла 400 миллионов долларов²⁹), и, наконец, благодаря мощной поддержке многочисленных политических, религиозных и культурных организаций сионистского толка, рассыпанных буквально по всему миру Если принять во внимание это колоссальное напряжение народной энергии и воли, приходится скорее удивляться сравнительной скромности достигнутых результатов в смысле размеров иммиграции. Это остается верным, даже если принять во внимание особые трудности, на которые натолкнулась еврейская эмиграция в Палестину, а именно враждебное отношение арабских вождей и не менее враждебное отношение английского министерства колоний.

Особенно очевидной становится скромность размеров палестинской иммиграции, если сравнить ее, например, с еврейской эмиграцией в Аргентину. За последние 50 лет еврейская община в Аргентине достигла населения в 400000 душ (из них 30000 колонистов). Правда, толчком к эмиграции в этом направлении послужила деятельность основанного бароном Гиршем Еврейского Колонизационного Общества (Е.К.О.), задачей которого и было поощрение еврейского земледелия в этой стране. Но все остальное население, помимо 30000 колонистов, прибыло туда, так сказать, «самотеком», без особых усилий со стороны еврейской общественности. То же случилось с эмиграцией в Канаду, Южную Африку и Австралию.

Что же касается территориализма, то, к сожалению, тут дальше бумажных проектов дело не пошло³⁰). (Нельзя, конечно, создание автономной еврейской области в Биробиджане серьезно отнести за счет деятельности территориалистов).

Это течение еврейской общественной мысли попутно выдвинуло две идеи, которым суждено еще сыграть важную роль в дальнейшем развитии еврейской эмиграции, а именно идею распространения среди евреев ремесленного и земледельческого труда (идею, которая легла в основу создания ОРТ’а, любимого детища покойного Леонтия Моисеевича Брамсона), и, во-вторых, идею создания Еврейского Общественного Эмиграционного Банка, неосуществленную до сих пор, но имеющую безусловно большое будущее.

Возникает вопрос, почему же массовая еврейская эмиграция не пошла по руслу, намеченному еврейской общественной мыслью? Почему она так мало считалась с программами еврейских политических партий, и шла своим, на первый взгляд нелогичным, иррациональным путем? Виноваты в этом были, конечно, нееврейские народные массы, а скорее партийные теоретики наши, которые, не пытаясь вникнуть в глубокую социологическую сущность эмиграционного процесса вообще и у евреев в особенности, предписывали ему те или иные функции применительно к искусственно намеченной цели, но безотносительно к тому, могут ли эти функции быть выполнены без нарушения естественных, социологических законов, управляющих движениями человеческих масс.

Каковы же эти законы? Целая семья русско-еврейских ученых, а именно Михаил Александрович Кулишер и его два сына Евгений и Александр Михайловичи, посвятили себя изучению и формулированию этих законов³¹). В своей последней работе, Е. Кулишер излагает эти законы приблизительно так³²):

«Как во всяком социальном феномене мы можем различить здесь (в области эмиграции) два основных типа мотивов. Эти мотивы либо «отталкивающего» (как, например, бегство евреев от Гитлера) или «притягательного» характера (устремление золотоискателей в Калифорнию). Но обе эти силы приводят к эмиграции только тогда, когда они достаточно могущественны, чтобы преодолеть естественное желание людей оставаться на месте. Эмиграция есть результат отталкивания и притяжения между двумя территориями. Главным фактором в этом «толкании» и «притяжении» является, конечно, фактор экономический. Люди идут туда, где условия существования лучше. Научно выражаясь, миграционное движение является результатом дифференциального давления населения. В конечном счете, эмиграция всегда идет из мест, где соотношение между средствами существования и количеством населения неудовлетворительны, в места, где оно уже сейчас или потенциально более благоприятное. Каковы бы ни был первоначальные мотивы для эмиграции, какова бы ни была судьба тех или иных групп эмигрантов в новой стране, они всегда оставляют страну с ограниченными экономическими возможностями и направляются в другую — с большими экономическими просторами.

Так, мараны оставляют Испанию, тогда в упадке, и направляются в цветущую Голландию. Гугеноты бегут из Франции, опустошенной войнами Людовика XIV, также в Голландию, тогда на вершине своего экономического развития. Английские диссиденты оставляют острова с их тогда весьма стесненной экономикой и направляются в Америку, страну неограниченных возможностей».

Продолжая эту серию примеров применительно к еврейской эмиграции, можно сказать, что совпадение «толкающих» факторов в России конца XIX и начала XX века (черта оседлости, политический гнет, погромы) с «притягивающими» факторами в Северной Америке (бешенный темп индустриализации, гражданские, политические и религиозные свободы) и привели к тому, что 82% всего эмигрировавшего еврейства устремилось именно в Америку, а не в Палестину, или какую-либо другую искусственно придуманную территорию.

Конечно, первая мировая война прерывает это движение, а в промежуточный период между двумя войнами положение еще более усложняется. Главный резервуар еврейской эмиграции — Россия, после октябрьской революции герметически закрывается. «Толкающие» факторы царской России сразу исчезают и все необходимые перестройки еврейского населения, его пролетаризация, переход к земледельческому труду и, наконец, опыт создания автономной территориальной единицы совершается внутри страны, путем внутреннего переселения, а не путем эмиграции во вне.

От 1917-го и до 1933 года место русского еврейства в области эмиграции занимает еврейство польское, румынское и прибалтийских стран. Здесь «толкающие» факторы остаются в силе и в 1921 году эмиграция из этих стран достигает до предвоенного уровня в 125000 человек. Но в следующие годы, особенно с 1925 по 1933 год, средняя годовая еврейской эмиграции падает до 40000 и даже до 30000 в год. Тут сказывается не только стремительное падение «притягательной» силы стран западного полушария вследствие целого ряда экономических кризисов, но и нарастание встречного «отталкивающего» движения в виде весьма строгих ограничительных иммиграционных законов на основе растущих расовых предрассудков.

Начиная с 1933 года, все европейское еврейство и попадает между молотом и наковальней этих двух встречных, взаимно отталкивающих сил, и в конце концов падает жертвой этого рокового столкновения. Ибо никогда не следует забывать, что миллионы евреев, невинно погибших за время этой войны, были жертвой не только кровавого, варварского гитлеризма. Они в такой же мере оказались жертвами умывших руки демократий всего цивилизованного и христианнейшего мира. В результате этой беспримерной в истории человечества Голгофы целого народа, шестнадцати с половиной миллионное еврейское население после этой войны будет сведено к двенадцати или тринадцати миллионам. Эти тринадцать миллионов евреев распадутся на два полярных центра приблизительно одинаковой величины. С одной стороны, пятимиллионное русское — с другой — пятимиллионное американское еврейство. Ни то, ни другое не будет иметь никаких оснований для эмиграции куда бы то ни было после этой войны. Единственным резервуаром для этой эмиграции явится на голову разбитое, физически наполовину уничтоженное европейское еврейство.

Не станем гадать, сколько миллионов евреев останется в Западной, Центральной и Восточной Европе после того, как гитлеровский режим будет сметен с лица земли. Ясно, однако, что сколько бы их ни осталось, они будут все задеты апокалиптическим хаосом нынешнего «нового порядка» в Европе. Неизвестно еще, когда и каким другим хаосом или «порядком» нынешний будет заменен. Не трудно, однако, догадаться, что измученные морально и физически остатки еврейского населения Европы долго еще будут находиться в состоянии беспрерывного брожения и страха. Десятки тысяч семейств разорванных, рассеянных по всем концам гитлеровской крепости, должны будут, прежде всего, найти, обрести друг друга раньше, чем они сумеют помыслить об эмиграции куда бы то ни было. Это вызовет прежде всего бесконечные переселения в пределах самой Европы.

Судя по опыту предыдущей войны, который, конечно, бледнеет перед размерами физического и морального разгрома, нанесенного европейскому еврейству в нынешнюю войну, этот процесс переселения внутри Европы может затянуться на долгие годы. Первой задачей таких всемирных еврейских организаций, как Джойнт, Хайас или Хицем будет облегчить по мере возможности этот болезненный процесс воссоединения разрозненных семейств. Тут только обнаружится вся бездна ужасов, весь объем катастрофы, о которой мы можем теперь только с трепетом догадываться.

Вслед за этим (а отчасти, конечно, и одновременно с этим) последует вторая стадия отыскивания родственников в заокеанских странах в целях воссоединения с ними путем эмиграции. Тут роль упомянутых организаций будет еще более значительной, и по следующим основаниям.

Трудно предположить, чтобы сейчас же после войны в странах Западного полушария, а особенно в Северной Америке, экономическое, да и политическое положение были благоприятны для возникновения аттрактивных, «притягательных» сил для еврейской иммиграции. Скорее наоборот: проблемы демобилизации возвращающихся армий, перехода военной промышленности на мирные рельсы, перегруппировки и перетасовки населения со всем этим связанные, вызовут, вероятнее всего, новую волну антииммиграционного движения.

Единственная форма иммиграции, которая по всей вероятности не сумеет быть остановлена — это иммиграция родственников. А так как еврейская эмиграция по существу всегда была эмиграцией родственников, то само особой напрашивается первый общий вывод: после этой войны еврейская эмиграция пойдет, как всегда, по линии наименьшего сопротивления и наибольшего притяжения, т. е. опять-таки не по линиям идеологическим, а попросту по линии родственных связей. Линия эта является линией наименьшего сопротивления потому, что вопрос о профессиональной и прочей подготовленности эмигранта для данной страны не играет тут решающей роли, так как он зависит от экономического положения не эмигранта, а его родственника в иммиграционной стране.

Численно эта категория эмигрантов окажется также наиболее значительной. Это можно подсчитать приблизительно так: если только одна треть всех евреев в Соединенных Штатах, в Канаде, в Южной и Центральной Америке, в Южной Африке, в Австралии имеют в Европе в среднем по два близких родственника, то это составит четыре миллиона человек. Если допустить, что только половина из них останется в живых, то все еще остается два миллиона человек, из которых по меньшей мере полтора миллиона естественно пожелают оставить те страны, в которых они столько перестрадали. Эти полутора миллиона европейских евреев и составят основные кадры, из которых будет рекрутироваться послевоенная еврейская эмиграция. Надо полагать, что только в странах Западной Европы с солидной традицией эмансипации (Франция, Голландия, Бельгия) евреи останутся на местах и, быть может, даже привлекут некоторое количество реэмигрантов. Подавляющее большинство, однако, безусловно пожелает эмигрировать в новые страны.

Само собой понятно, что «с р а з у» такую массу эмигрантов никуда не вывезешь. Если даже растянуть этот процесс на десять лет, то получится в среднем сто пятьдесят тысяч человек в год. Куда денется такая масса эмигрантов? Не надо забывать, что Соед. Штаты, за последние десять лет впустили всего 163000 евреев, т. е. в среднем 16000 с лишним ежегодно. Да и это стало возможно лишь благодаря тому, что накануне мировой войны немецкие и австрийские евреи смогли» в широкой мере использовать немецкую квоту, чего после войны не будет попросту за отсутствием немецкого и австрийского еврейства. Аргентина никогда не впускала более 14000 еврейских эмигрантов в один год, а в среднем абсорбировала от 4000 до 5000 в год, и нет оснований надеяться, чтобы при самых благоприятных условиях цифра эта могла бы быть значительно повышена после этой войны. То же можно сказать о других странах Южной и Центральной Америки; то же относится и к английским доминионам, Канаде, Южной Африке и Австралии. Если смотреть на вещи трезво, трудно допустить, чтобы все эти страны, вместе взятые, могли допустить более 25000 евреев в год. Если допустить невероятное: что Соед. Штаты найдут способ довести еврейскую иммиграцию до 25000 душ в год, все еще останется в среднем 100000 евреев ежегодно, которым некуда будет деваться.

Нетрудно поэтому предвидеть, что вопрос об эмиграции в Палестину окажется одним из центральных, как только приступят к реальной задаче расселения полутора миллиона еврейских беженцев, о которых речь шла выше. Оставим в стороне вопрос о том, правильно ли было с самого начала строить национальное возрождение еврейского народа на базе исторического сентиментализма, вместо здоровой базы территориализма, свободного от всего комплекса политических и экономических трудностей, с которыми связана судьба еврейской Палестины.

По этому основному вопросу жребий был брошен на седьмом сионистском конгрессе в 1905 году. Колебания Герцля между

Палестиной и Угандой были колебаниями между осуществлением либо сионизма, либо территориализма. На мой взгляд это был единственный момент в истории современного еврейства, когда территориализм имел реальные шансы на практическое осуществление. Досталась бы тогда победа сторонникам Зангвилл, и вся еврейская проблема сегодня стояла бы совершенно иначе. Но победа досталась сторонникам малоопытных, но фанатичных русских сионистов во главе с Усышкиным, и история пошла по раз намеченному пути. С тех пор цвет еврейской молодежи, сотни миллионов долларов еврейского народного достояния были брошены на строительство Палестины. Где взять сейчас эту молодежь? Где взять сегодня эти капиталы для создания параллельной с Палестиной автономной территории?

Наконец, какая группа еврейских общественных деятелей возьмет на себя ответственность создания такой параллельной территории сейчас, когда самое существование еврейской Палестины находится в серьезной опасности? При настоящей политической констелляции вопрос о еврейской территории может, пожалуй, быть подхвачен англосаксонскими государствами, как компенсация за отказ евреев от Палестины в угоду раздуваемому панарабскому движению. Какая группа еврейских общественных деятелей возьмет на себя смелость выдвинуть вопрос о еврейской территории, например, в Австралии, когда за это смогут ухватиться государственные деятели Англии и даже Америки, и тем облегчить свою задачу на мирной конференции, независимо от того, проведут ли они впоследствии этот проект в жизнь, или не проведут.

Нет, поскольку еврейская эмиграция после войны не будет родственной, поскольку еще найдется здоровый, молодой, идеалистически настроенный элемент, годный для колонизации, он направится в Палестину, на которую еврейский народ затратил уже столько сил и средств. Надо, однако, признать вполне объективно, что нет полной уверенности в том, что сотни тысяч евреев будут допущены в Палестину. И это несмотря на то, что европейское еврейство потеряло в эту войну, по крайней мере, половину своего состава. По числу жертв, принесенных в эту войну, евреи относительно будут вероятно на первом месте. Даже по абсолютному числу потерь еврейский народ занимает сейчас третье место после китайского и русского народов. Но в то время, как китайцы и русские могут с упованием смотреть на будущее и надеяться ценою своих тяжелых потерь полностью пожать плоды победы, евреи, уцелевшие от беспримерной в истории войны на уничтожение, имеют перед собой все ту же традиционную перспективу — стучаться в двери других стран, стучаться в двери даже своей Палестины — и не быть допущенными. Да разве можно себе представить более потрясающую историческую драму, чем эта перспектива, ожидающая европейское еврейство после этой войны? И разве можно по совести говорить о новом, лучшем мире, когда уже сейчас постановка этой исторической трагедии тщательно подготовляется в тиши канцелярий «дружественных» демократических держав?