Фау-2

7

После двадцати часов на боевом дежурстве Граф уже потерял ощущение времени. Его мир сузился до испытательных стендов и грузовиков управления стрельбой, запаха высокооктанового топлива и сырой растительности, безмолвия леса, прерываемого разрывным ревом запусков. Иногда ему удавалось уединиться в кабине пустого грузовика, или — как сейчас — на груде старых брезентовых тентов в углу палатки, и вздремнуть пару минут, но не проходило и мгновения, как голос прерывал сон:

— Доктор Граф! Готовы к запуску на позицию семьдесят два!

Он открыл глаза и увидел наклонённую над ним фигуру военнослужащего вермахта на мотоцикле.

— Который час?

— Ровно без десяти девять, доктор.

— Утро или ночь?

— Ночь.

— Ночь, конечно… — Он поднялся и поспешил вслед за солдатом из палатки на освещённую площадку.

Под деревьями, в тени, технические войска с налобными фонарями и карманными лампами трудились, как нибелунги. Столько движения! Темнота была наполнена их загадочными ударами молотков и криками. Рёв моторов сопровождался непрерывным, монотонным гудением генераторов. В одной из палаток, с распахнутыми створками, двое техников склонились над ракетой, соединённой кабелями с монитором. Далее по пути другой ракете прикручивали головной обтекатель к корпусу; цилиндрический фанерный чехол, ранее защищавший боеголовку, двое солдат уносили в сторону. Две ракеты не прошли диагностические испытания и теперь их прицепляли к тракторам, чтобы отправить обратно в ремонтную мастерскую в Схевенингене. Остальные ждали своей очереди на проверку, припаркованные на трейлерах вдоль дороги. Крупные мобильные подъёмники — мейллервагены[1] — сновали туда-сюда между складом и стартовыми позициями, взрывая и без того грязную землю. Как только ракету устанавливали на пусковой стол, к ней устремлялись автоцистерны и заправщики, чтобы начать заправку, а после завершения проверки мейллерваген возвращался на склад за следующей.

Граф запрыгнул в коляску мотоцикла, вытянул ноги и вцепился в поручни. Мотоциклист прищурился, опустил защитные очки и завёл мотор. Они вырвались на дорогу, вибрируя по грязи.

Позиция № 72 была одна из самых удалённых от технического склада — за трассой Дуиндигт, в лесочке у Вассенаара, почти у моря. Мотоцикл мчал по шоссе, свернул налево, проехал через КПП. В свете фары мелькали железные ворота пустых вилл; дома становились реже, они пересекли поле и снова оказались в лесу. Воздух был чище, и Граф чувствовал, как в нём просыпается энергия. Они остановились.

Ракета, стоящая в одиночестве на пусковом столе, с трудом различалась в темноте. Коричнево-зелёные полосы камуфляжа размывали её чёткие очертания среди елей. Граф осветил её фонариком — от рулевых стабилизаторов вверх к отсеку управления, затем вдоль пуповинного кабеля к электроопоре и снова вниз. В стремлении запустить дюжину ракет за один день техники, как он был уверен, торопились с проверками. Пуск задержался из-за очередной поломки трансформатора. Деталь заменили. Но нельзя было с уверенностью сказать, что авионика функционирует нормально. Всё же, что он мог сделать? Он повернулся к вагону управления запуском и поднял руку. В 21:05, в десятый раз за это воскресенье, тревожный клаксон взвыл по лесу, подобно охотничьему рогу.

Он направил луч фонаря под ноги и пробрался через подлесок к щелевым окопам, где укрывался расчёт запуска. Бойцы подвинулись, уступая ему место. Он спрыгнул вниз и снова направил свет в сторону Фау-2, проверяя её ещё раз, хотя знал, что это бессмысленно. Над лесной подстилкой поднимался лёгкий туман, неся аромат сырой земли и гниющей листвы. Из него возникла человеческая фигура — словно пробиралась сквозь воду. Весёлый голос сказал: «Освободите место, доктор!», и лейтенант Зайдель, командир второго батальона, тяжело соскользнул в окоп рядом с ним.

— Вы звучите довольным.

— Штурмшарфюрер Бивак доволен. Значит, и полковник доволен. Значит, и я доволен. А значит, и вам пора быть довольным.

— Я никогда не бываю доволен перед запуском.

— И после тоже, насколько я могу судить.

Из громкоговорителя начался отсчёт. Граф напрягся.

Сначала — ослепительный свет, озаривший лес. Затем — жаркий порыв ветра, обжёгший лицо. Ветви, листья и комья земли закружились в воздухе, шлёпаясь в окоп. Он пригнулся, закрыл голову руками и почувствовал, как по спине и плечам забарабанил дождь из мусора. Ни слышать, ни думать он больше не мог — только рокот ракеты. Земля дрожала. Рёв сменился более низким гулом. С пронзительным воем ракета сорвалась вверх. Люди тут же поднялись, чтобы наблюдать — Граф тоже. По инструкции это было запрещено — нельзя было подниматься из укрытия до сигнала отбоя, но никто не соблюдал правила. Он на мгновение оглядел окоп: в багровом свете выхлопа их поднятые лица казались смягчёнными каким-то детским изумлением. Затем свет внезапно погас, и лес стал темнее, чем прежде.

— Десять вышли, — спокойно сказал Зайдель. — Осталось двое.

— Он правда хочет запустить все двенадцать?

— Обещал Биваку. — Зайдель взглянул на часы. — Но до следующего ещё добежать надо — батальон Штока ещё не начал заправлять. Признаю, это подвиг. Ты ожидал столько ракет за день?

— Честно говоря? Я не ожидал ни одной.

Граф выбрался из окопа и отряхнул пальто от земли. Осторожно пробираясь сквозь кустарник, он вернулся к пусковой площадке. Смрад сгоревшего топлива вызывал тошноту. В зарослях кое-где тлела трава. Маленькие язычки огня, ползущие по плющу, он гасил каблуком. Его охватила волна отвращения к самому себе. Он пересёк поляну, вышел на другую сторону и направился по тропе в лес. Как только оказался на достаточном расстоянии, остановился, закурил и посмотрел на дрожащие руки. Лишь после нескольких глубоких затяжек никотин немного утихомирил нервы. Он огляделся. Вечер был холодным и тихим, воздух пронизывал аромат сосны, а луны хватало лишь на то, чтобы вырезать силуэты верхушек деревьев на фоне неба. Позади взвод уже начал разбирать стартовую площадку.

Он прислушался к тишине. Откуда-то неподалёку донёсся лёгкий шелест, неясный шум. Поддавшись порыву, он пошёл в ту сторону, осторожно ступая по тропинке. Шорох усиливался, лес редел, и вскоре он взбирался по песчаным дюнам, ботинки вязли в рыхлой земле. Он продолжал подниматься к вершине.

Доступ к пляжу преграждала проволочная заграждение, густо обмотанное колючкой. На ней болтался щит с черепом и костями: Achtung! Minen! Отлив обнажил широкую, ровную полосу песка. В лунном свете поблёскивали мелкие лужи. Ряды наклонённых металлических кольев, предназначенных для сдерживания вражеских десантных судов, отбрасывали острые тени. Вдали, в море, волны образовывали мягкие светящиеся линии.

Он сел на одну из травянистых дюн и закурил ещё одну сигарету. Прошлое, столь долго и успешно удерживаемое на расстоянии, хлынуло на берег навстречу ему.

Последние десять лет своей жизни я провёл у моря, подумал он, всегда с запахом сосны в ноздрях и привкусом соли во рту, слушая крики чаек и вглядываясь в это бескрайнее небо.

Они выехали в колонне грузовиков и легковых машин из Куммерсдорфа чуть до рассвета. Это было в первый раз: декабрь 1934 года. Так что да — прошло почти ровно десять лет. Граф вспомнил, как сидел в кабине головного грузовика, зажатый между водителем и фон Брауном. В ящиках за их спинами лежали две маленькие ракеты длиной всего 160 сантиметров, официально называвшиеся «Агрегат-2», но прозванные в команде Макс и Мориц — в честь двух озорных мальчишек из книжек, которые все они читали в детстве. Эти ракеты были слишком мощны для первых испытаний где-нибудь рядом с населёнными пунктами, и их пришлось везти к морю. Сплошное приключение! Даже зимой вся экспедиция воспринималась как некое подобие отпуска.

К тому моменту Граф проработал в Куммерсдорфе шесть месяцев и считал себя везунчиком — остался жив. В июле Курт Вамке, молодой физик, защитивший диссертацию по истечению газов через цилиндрические сопла, решил проверить свою теорию: что можно обойтись без смешивания спирта с жидким кислородом и вместо этого заправить ракету просто 90-процентным раствором перекиси водорода. В день испытания Вамке позвонил в офицерскую столовую и предупредил: если случится взрыв, пусть вышлют помощь. Потом он и Граф закурили в компании двух техников. Бледно-голубая перекись была в резервуаре над двигателем, соединённым с ним одной трубкой. Когда они затушили сигареты, открыли подачу топлива, и Вамке поднёс к соплу горящую банку с керосином. О чём они думали? Пламя мгновенно пошло вверх по трубке и взорвало резервуар. Только Граф успел среагировать — швырнул себя за бетонную стену. Обугленные тела троих остальных ещё неделями стояли у него перед глазами, а запах жареной плоти словно забил ноздри. Фон Браун же отнёсся к останкам с хладнокровием. Его больше волновало то, что разрушен испытательный стенд. Он всегда умел спокойно воспринимать чужие трагедии — видимо, это и отличало настоящего лидера, размышлял Граф.

Но бедный Вамке уже остался в прошлом, мёртвый и похороненный — точнее, то, что от него осталось. Его имя больше не упоминалось, особенно во время долгого пути из Берлина в Эмден с Максом и Морицем. Ночевали они в порту, а на следующий день отплыли на остров Боркум в Северном море, примерно в тридцати километрах от берега. Переход был ужасным, с сильным ветром, и Граф провёл большую часть времени под палубой, страдая от морской болезни. Фон Браун, разумеется, арийский супермен, был не только отличным наездником, пилотом, виолончелистом уровня концертмейстера и прочее, но и прекрасным моряком — весь путь он простоял на капитанском мостике. Кроме пары десятков солдат, из инженеров в команде, насколько помнил Граф, были: он сам, фон Браун; Вальтер Ридель (не путать с Клаусом Риделем), которого все звали «Папа» за его рассудительность; Хайни Грюнов, механик с ракетодрома; и Артур Рудольф, специалист по реактивной тяге с завода «Хайландт», который присутствовал при гибели гонщика Макса Валиера, убитого взрывом двигателя. Единственным нацистом среди них был Рудольф.

Они разместились в отеле на берегу моря и проводили время на неуютной мебели из тростника, в холодной, покрытой соляными потёками застеклённой веранде с видом как раз на такой же пейзаж, какой был перед Графом сейчас. Слушали, как ветер свистит вокруг крыши с фронтонами, и ждали, когда он утихнет. Ждали, и ждали. Так Граф впервые столкнулся с зимой на северном побережье Европы, когда и семи часов дневного света в день — уже удача. Почти всё время проводили внутри, вглядываясь в однообразный серый пейзаж в поисках хоть каких-то признаков улучшения погоды. Играли в шахматы и бридж. Обсуждали космические полёты. Слушали идеи фон Брауна о двухступенчатой ракете: первая ступень должна была вывести корабль за пределы атмосферы и на орбиту, вторая — с дополнительным ускорителем — доставить его на Луну или Марс. «Вакуум в космосе означает, что потребуется относительно немного энергии», — пояснял он, показывая свои расчёты. Когда он сказал, что человек, который первым ступит на Луну, уже родился, всем было очевидно, что он имеет в виду себя самого. Наконец, за ужином 18 декабря 1934 года, после недели ожидания и с приближением Рождества, он объявил, что завтра запустят Макса, несмотря ни на что. А если тот подведёт — всегда есть Мориц.

Утро 19 декабря выдалось ясным и порывистым: облака на высоте 1200 метров, восточный ветер, порывы до 80 км/ч. Ради секретности местных жителей — в основном рыбаков и их семьи — приказали не выходить из домов и держать занавески закрытыми. Улицы патрулировали солдаты. Инженеры доставили Макса к дюнам, установили пусковую мачту, подключили кабели к измерительной аппаратуре, проверили гироскопы, заправили баки спиртом, жидким кислородом и сжатым азотом. Граф отвечал за кинокамеру — ему приходилось постоянно вытирать песок с объектива. Дожидались, когда ветер хоть немного утихнет, затем фон Браун поджёг банку с керосином на конце метлы и поднёс её к соплу. Прогремел раскат грома — струя включилась, и Макс рванул вверх — всё выше и выше. Им пришлось запрокинуть головы, чтобы следить за ним, пока пламя не превратилось в крошечную красную точку. Позже они подсчитали, что он достиг высоты 1700 метров — рекорд для ракеты такого класса — после чего топливо выгорело, и Макс беззвучно рухнул в песок примерно в километре от места старта.

Они прыгали, кричали от восторга, хлопали друг друга по спинам и носились по пляжу как безумцы — даже Папа Ридель. Той ночью, стоя на застеклённой веранде и глядя на море, фон Браун предложил тост:

— Это мне кажется, господа, или Луна сегодня вечером ближе, чем была утром?

Он повернулся к Графу и чокнулся с ним.

— За Луну!

— За Луну!

Им было по двадцать два года.

Сколько ему нужно? Что за вопрос! Ему нужно было столько, чтобы построить целый город ракетчиков — прямо как в фильме Фрица Ланга. Он хотел что-то вроде Боркума, только в большем масштабе: место на побережье, вдали от посторонних глаз, где преданные своему делу учёные и мечтатели, обладая неограниченными ресурсами, могли бы без помех запускать ракеты на сотни километров.

Один из агентов гестапо, допрашивавших Графа, был заметно злее второго. Это было не просто игра в хорошего и плохого следователя: Граф почувствовал, что, останься всё на усмотрение этого человека, дело не ограничилось бы словами — пошли бы в ход кулаки и резиновые дубинки. Возможно, тот потерял кого-то на Восточном фронте — замёрз зимой 1941–42 года или попал в плен из-за недостатка снаряжения. Потому что в какой-то момент он вскочил и с яростью забарабанил кулаками по столу.

Вы все просто кучка предателей! Этот ваш «армейский исследовательский центр» в Пенемюнде — самая грандиозная афера в истории Германии!

Граф ответил, что не имел никакого отношения к решению строить объект в Пенемюнде. Это было на уровне, гораздо выше его положения.

Второй гестаповец пролистал своё толстое досье:

И всё же, согласно показаниям профессора фон Брауна, вы сопровождали его при первой поездке на место?

— Я поехал с ним, конечно. Но не более того.

И когда именно это было?

Граф сделал вид, что вспоминает. Они наверняка уже всё знали. Всё это была лишь показательная игра.

— Думаю, сразу после Рождества 1935 года.

На самом деле он помнил этот момент очень ясно. Большую часть предыдущего года они занимались разработкой и сборкой нового двигателя, способного развивать тягу свыше трёх тысяч фунтов, предназначенного для гораздо большей ракеты — семиметровой Aggregate-3, — и его пригласили провести часть праздников в имении фон Браунов в Силезии, чтобы продолжить работу. Барон лишился поста министра сельского хозяйства сразу после прихода Гитлера к власти и удалился в это некрасивое серое здание, напоминающее казарму. Он был одновременно потрясён вульгарностью и жестокостью нацистов и в то же время внутренне восхищён их результатами. Неугасающее увлечение его блистательного сына ракетами вызывало у него недоумение — не слишком подходящее занятие для джентльмена. С Графом он обращался холодно-вежливо — не тот человек, с которым он привык общаться; ещё один симптом современной эпохи, к которой он был слишком стар, чтобы приспособиться.

Однажды вечером после ужина, сидя у камина, Вернер упомянул, что ищет тихое и уединённое место на побережье, где можно было бы построить свой ракетный город. Он уже нашёл идеальный участок на балтийском острове Рюген. К несчастью, организация «Сила через радость» его опередила и начала возводить там курорт для членов Трудового фронта.

— Но я знаю отличное место, — внезапно сказала его мать, отрываясь от вышивки. — Прямо рядом с Рюгеном. Твой дедушка каждую зиму ездил туда на охоту на уток. Как оно называлось, Магнус?

Старый барон вынул сигару и проворчал:

— Пенемюнде.

Так Граф впервые услышал об этом месте.

И вот, снова на север — только они вдвоём, в новой машине фон Брауна. Ночевали у родственников в Кармцове, под Штеттином, затем проехали около 50 км по Померании, пока не пересекли мост на остров Узедом. Дорога вилась через леса и болота, вдоль песчаной косы между водой. Проезжали милые рыбацкие деревушки — розовые, жёлтые, голубые домики. В конце она превратилась в лесную тропу. Машину оставили — пошли пешком.

То утро навсегда осталось в памяти Графа: как визит в рай до грехопадения. Вековые дубы, сосны в сто футов, торфяники и белый песок, камышовые заросли, ни души — только лебеди и утки, выдры, певчие птицы, громадные олени с чёрными рогами среди вереска, спокойные и не пуганые. Они шли больше часа вдоль берега до устья реки Пеене. Вернер, с лицом к солнцу и развевающимися волосами, раскинул руки:

— Это же чудо, правда?

Он начал жестикулировать, словно стирая природу с карты: тут — стенды, там — стартовые площадки, здесь — лаборатории, заводы, ТЭЦ, аэродром, железная дорога, посёлок для рабочих.

— Но ведь тебе придется привезти сюда тысячи людей, — возразил Граф. Он не удержался от смеха — звучало как детская фантазия. — Кто вообще станет за это платить?

— О, они заплатят.

— Кто — «они»?

— Наши господа в мундирах. У них сейчас столько денег на перевооружение, что они, похоже, сами не знают, куда их девать.

— Да брось. Это обойдётся в миллионы.

— Не беспокойся об этом, вот увидишь. Я пообещаю им такое оружие, от которого они не смогут отказаться.

Вернувшись в Куммерсдорф, фон Браун вместе с Папой Риделем и начальником отдела вооружений, полковником Дорнбергером, принялся за наброски самой совершенной баллистической ракеты, какую только позволял замысел и достигнутый ими уровень технологий. Граф всегда хорошо ладил с Дорнбергером — приятный в общении артиллерист лет сорока, умён и честолюбив, он был одержим идеей Парижской пушки, обстреливавшей французскую столицу в Великую войну. Фон Браун умело «играл» им, как своей виолончелью: льстил, иногда уступал, всегда оставлял тому иллюзию контроля. Вместе они наметили параметры реального оружия — такого, которое можно было бы транспортировать в собранном виде по железной дороге к месту запуска. Необходимость мобильности ограничивала длину ракеты пятнадцатью метрами. Даже при этом она должна была нести боеголовку весом в тонну — либо с обычным взрывчатым веществом, либо с отравляющим газом — на расстояние до 275 километров. Для этого, подсчитал Ридель, потребуется двигатель с тягой в двадцать пять тонн — в семнадцать раз мощнее всего, что они создавали прежде. Так появился проект «Агрегат-4».

Одним апрельским утром в начале месяца Дорнбергер и фон Браун поехали в Берлин, в Министерство авиации, чтобы представить свои планы генералу Кессельрингу из люфтваффе. Граф смотрел им вслед — они сидели на заднем сиденье «Мерседеса» с портфелями на коленях, точно два коммивояжера. Что именно они там обсуждали, он не знал, но к обеду офицер штаба люфтваффе уже мчался на автомобиле в Узедом, а к вечеру Министерство авиации позвонило Дорнбергеру с сообщением: сделка состоялась. Участок в Пенемюнде был выкуплен у местного муниципалитета за три четверти миллиона марок, и люфтваффе согласились оплатить половину стоимости строительства.

С самого начала всё было почти безумием. Иногда, вспоминая допрос в Штеттине, Граф готов был признаться честно: фон Браун не построил оружие, чтобы основать Пенемюнде — он построил Пенемюнде, чтобы создать оружие. Его дерзость кружила голову.

На третий день допроса ему наконец задали главный вопрос:

Признаёте ли вы, что вечером 17 октября 1943 года, на пляжной вечеринке в Цинновице, в компании профессора фон Брауна, доктора Грёттрупа и доктора Риделя, вы сказали, что война проиграна, ракета Германию не спасёт, а ваша цель с самого начала была — полёт в космос?

В ту секунду, когда сердце сжалось, а горло перехватило, инженерная часть его разума искала самый безопасный ответ. Что сказали другие? Если одно — то так, если другое — иначе…

— Господа, я не припоминаю, чтобы говорил подобное. Должно быть, это какая-то ошибка…

Слушай меня, Руди. Это правда. Дорога на Луну начинается в Куммерсдорфе.

Нет, дорогой Вернер. При всём твоём гении — дорога из Куммерсдорфа привела нас не на Луну. А прямо сюда.

Он услышал шум за спиной. Суставы закоченели от холода, и, с трудом выпрямившись, он повернулся. Кто-то поднимался по тропинке через лес. Сквозь деревья мелькали лучи фонарей. Залаяла собака. Сначала появился один охранник СС, нацелив винтовку с плеча, затем другой, и наконец — кинолог с большой немецкой овчаркой, рвущейся с поводка. Граф поднял руки. Один из фонарей ослепительно ударил ему в лицо. Он попытался заслониться.

Одна из силуэтных фигур выкрикнула:

— Не двигаться!

— Я доктор Граф. У меня есть допуск. — Он поморщился и отвернул голову. — Можете убрать эту штуку от моих глаз?

Второй эсэсовец сказал:

— Это гражданский из Пенемюнде, штурмман. Не узнаёшь его?

— Да, знаю. Документы!

С усталой тяжестью Граф полез во внутренний карман.

— Раз уж вы меня узнали, зачем вам мои бумаги?

Вдалеке завыла сирена.

Он протянул пропуск.

— Это запуск. Мне нужно быть там.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Просто проверьте, ладно? — Он бросил взгляд в сторону деревьев, пока охранник неуклюже перекидывал винтовку за спину, перекладывал фонарик в другую руку и наконец осветил его удостоверение. Чувствуя раздражение Графа, тот нарочно не торопился.

— Я задал вам вопрос, доктор: что вы делаете в закрытой зоне?

Гул запуска первой ступени Фау-2 прокатился сквозь лес. Граф повернулся в сторону звука. За ним обернулись и эсэсовцы. Невозможно было определить, насколько далеко находилась стартовая площадка. В темноте появилась светящаяся полусфера, осветившая заострённые верхушки елей, которые будто бы тянулись волнами под лунным светом. Над ними медленно поднималась огненная колонна. Она достигла высоты примерно в пятьдесят метров, затем замерла. Несколько секунд она висела, пульсируя красным и синим, затем как будто начала уходить вбок. Всё ещё вертикальная, она медленно опустилась по диагонали и исчезла из виду. Лес озарился, словно в полдень летнего дня. Спустя мгновение раздался рёв — взорвались топливные баки.

Никто не произнёс ни слова, не издал ни звука — по крайней мере, так это запомнилось Графу — и тогда он вышел из оцепенения, оттолкнул эсэсовцев, спрыгнул на песчаную тропу и побежал сквозь лес.

Он бежал пару минут, пока впереди не увидел огненный шар. Только бы не боеголовка, молился он, только бы не боеголовка. Люди кричали. Фигуры метались туда-сюда. Ему хотелось закричать, чтобы все держались подальше, но он был слишком далеко. Позади него, с грохотом ломая кусты, гнались охранники. Собака лаяла. Один из них без толку свистел в свисток — действие столь же бесполезное, сколь раздражающее. Он уже собрался обернуться и прикрикнуть на него, как вдруг деревья будто наклонились в его сторону, и он врезался головой в нечто похожее на стену из земли. Рот и глаза наполнились песком. Почва ушла из-под ног. Он повис в воздухе. Руки беспомощно разметались. Спина ударилась о что-то твёрдое.

Когда он открыл глаза, лес вокруг полыхал. В дыму кружились горящие листья и обрывки бумаги. Он пополз на четвереньках, затем поднялся и, пошатываясь, двинулся сквозь обугленные деревья к дымящемуся кратеру. Почти у самого края его обогнала собака, гордо неся в зубах нечто, что, как он понял лишь позже, оказалось человеческой рукой.