С хорошенькой, 28-летней белокурой англичанкой — воплощением американской мечты. Несмотря на свой юный возраст, Шейла Грэм проделала длинный путь. От приюта в лондонском Ист-Энде, от горничной и продавщицы, зарабатывающей на хлеб с четырнадцати лет, от танцовщицы в кордебалете в дешевом шоу «Юные леди» Чарлза Кокрана до известной журналистки, которая в газете «Голливуд сегодня» вела популярную колонку о кино под громким названием «Говорит Шейла Грэм».
Популярную, но не всеми любимую. Уже в бытность подругой Фицджеральда Шейла не раз становилась мишенью нападок со стороны «конкурирующей фирмы», газеты «Голливудский репортер» и ее редактора Уильяма Уилкинсона, которого Скотт, бурно отстаивая интересы Шейлы, однажды в порыве благородных чувств, уподобившись Томми Барбану и Элберту Маккиско из «Ночь нежна», чуть было не вызвал на дуэль. За отсутствием «лепажей» противникам, надо полагать, пришлось бы драться на перьях; по счастью, Скотт был вспыльчив, но отходчив. Но ни Уилкинсону, ни любому другому представителю местных СМИ остановить предприимчивую, много испытавшую девушку из Ист-Энда было не под силу. Еще в Лондоне, в бытность свою танцовщицей, в разговоре с главным редактором лондонской «Кроникл» Джеймсом Дробеллом она предначертала свой славный путь из грязи в князи: «Хочу попасть в газету, хочу уехать в Нью-Йорк и там работать, а из Нью-Йорка — в Голливуд». Строго этим маршрутом Шейла (тогда еще Лили Шейл) и проследовала. И ни разу не отклонилась от цели — разве что семнадцати лет ненадолго вышла замуж за разорившегося коммерсанта, который был старше ее на четверть века.
Со Скоттом Шейла встретилась вскоре после его приезда в Лос-Анджелес в июле 1937 года, на вечеринке у Роберта Бенчли. На этой вечеринке — пикантная подробность — Шейла и британский журналист маркиз Донеголл, ведущий светской колонки в «Кроникл», должны были объявить о своей помолвке. А также о том, что свадьба намечается на зиму и что после свадьбы молодые отправятся в давно намеченный рождественский круиз. Шейла сразу же «положила глаз» на Фицджеральда: в общем разговоре он не участвовал и, обменявшись с ней взглядом, вскочил и выбежал из комнаты. Когда он ушел, поинтересовалась: «Кто этот молчаливый субъект, сидевший под лампой?» Узнала от хозяина дома, что это Скотт Фицджеральд, писатель, и что он «не выносит вечеринок». (Кому рассказать, Скотт Фицджеральд — и не выносит вечеринок!)
Второй раз они встретились дней через десять на ужине писательской гильдии, Скотт сидел за столиком с Дороти Паркер, и Шейла, девушка с инициативой, сама пригласила его танцевать. Этот танец Фицджеральд воспроизведет в «Последнем магнате»: «Она приблизилась. Ее облики, прежние и нынешний, сливались в один зыбкий, нереальный. Обычно лоб, виски, скулы, увиденные вплотную, разбивают эту нереальность — но не теперь. Стар вел девушку вдоль зала, а фантастика все длилась. Дотанцевав до дальней кромки, до зеркал, они перешагнули в Зазеркалье, в другой танец, где лица танцоров были знакомы, но не мешали». Шейла потом не раз вспоминала этот танец, и почему-то не «фантастическое Зазеркалье», а то, как ее партнер не слишком, надо полагать, разбиравшийся в британской геральдической иерархии или же просто решивший пошутить, осведомился: «Я слышал, вы помолвлены с герцогом».
После третьей встречи на обеде у продюсера Эдди Майера, когда Скотт отвез Шейлу домой на машине, на том самом подержанном «форде», на котором ездил Пэт Хобби, она поняла, что в него влюбилась; влюбилась с третьего, так сказать, взгляда. Да так сильно, что помолвка с маркизом расстроилась, а вместе с помолвкой — свадьба и долгожданный круиз, что само по себе могло бы послужить сюжетом для душещипательного голливудского фильма. И послужило — только не фильма, а романа: в «Последнем магнате» именно так зарождаются отношения между Монро Старом и Кэтлин Мор: «Оставалось войти, но ее тянуло на прощание вглядеться в него еще раз, и она повела головой налево, затем направо, ловя его черты в последнем сумеречном свете. Она промедлила, и само собою вышло так, что его рука коснулась ее плеча и привлекла к себе, в темноту галстука и горла. Закрыв глаза, сжав пальцы на зубчиках ключа, она слабо выдохнула: „Ах“, и снова: „Ах“; он притянул ее, подбородком мягко поворачивая к себе щеку, губы. Оба они улыбались чуть-чуть, а она и хмурилась тоже — в тот миг, когда последний дюйм расстояния исчез».
И еще два слова про незадачливого маркиза: после смерти Скотта он вновь сделал Шейле предложение и вновь был отвергнут.
Вот уж действительно любовь зла… Красивая, успешная, одаренная и в придачу — прагматичная, дальновидная, предприимчивая юная англичанка, эдакая теккереевская Бекки Шарп, променяла молодого, знатного, богатого, преуспевающего журналиста и аристократа, вдобавок своего соотечественника, на всеми забытого сорокалетнего американского литератора. У которого только и было что долги, взрослая дочь и психически больная жена. Да и внешность у Фицджеральда была в конце 1930-х не слишком авантажной; ходил в поношенной шляпе и плаще, мятом костюме, в старомодной рубашке с бабочкой, напомнившей ей об американских студентах 1920-х годов, которых она знала, разумеется, только понаслышке. Возможно, все эти минусы и обернулись в конечном счете плюсом: Фицджеральд очень уж был не похож на всех тех, кто окружал Шейлу, искал ее расположения.
Как это часто бывает, нынешняя пассия Скотта была похожа на предыдущую — Шейла, правда, была куда более практичной, рациональной, энергичной и жизнестойкой, чем избалованная «в девичестве у маменьки» Зельда. «Она обеими ногами стоит на земле» — это про Шейлу Грэм, отвоевавшую себе место под солнцем — сначала лондонским, потом нью-йоркским, а следом и голливудским. Главное же, Шейла, в отличие от Зельды, была от Фицджеральда независима; зависел, если уж на то пошло, скорее он от нее. Зельда, несмотря на бесконечные скандалы и ссоры, ни разу не пыталась уйти от мужа, хотя «разыгрывала» уход частенько. Шейла же, когда переносить «фокусы» Фицджеральда становилось невмоготу, порывала с ним дважды. Ему, сильно потрепанному жизнью, пьющему, нездоровому человеку, повезло куда больше, чем ей. У Шейлы хороший характер, она покладиста, порядочна, заботлива, высоко, в отличие от Зельды, ценит талант своего друга, больше того — преклоняется перед ним. И, что тоже немаловажно, не имеет литературных амбиций. Не будет даже большим преувеличением сказать, что она вернет его к жизни. Готова будет оказать ему материальную помощь, когда осенью 1938 года контракт с «МГМ» будет расторгнут и он будет сидеть без гроша, с трудом сможет даже платить за школу, где учится Скотти, а также — доктору Кэрроллу за Зельду в «Хайленде»; в ссуде впервые в жизни откажет тогда даже безотказный Обер. На лето заберет его из Лос-Анджелеса на живописное побережье Малибу-Бич, где, согласно одному из биографических апокрифов, к ним летом 1939 года присоединился Хемингуэй и якобы читал Скотту вслух «По ком звонит колокол» — «too good to be true», как сказали бы англичане. В конце 1950-х напишет трогательную книжку «Любимый безбожник», которую потом, спустя лет двадцать, переиздаст под другим — и тоже броским — названием — «Истинный Скотт Фицджеральд. Двадцать лет спустя». «Истинный» — это чтобы читатель не верил досужим домыслам и сплетням, а доверился ей, Шейле Грэм.
В том, какую роль сыграла Шейла в жизни Скотта, отдавали себе отчет немногие, и среди этих немногих была Скотти. С Шейлой они были знакомы, переписывались, неоднократно встречались, когда дочь навещала в Голливуде отца. Шейла не раз становилась свидетельницей того, как Скотт учил Скотти, семнадцатилетнюю девушку, жить, читал ей мораль, воспитывал. Описывала в «Любимом безбожнике», как он пришел в какую-то совершенно неадекватную ярость, когда Скотти призналась ему однажды, что хочет писать. Заявил, как он в свое время заявлял Зельде: «Я не дам тебе торговать моим именем!» «Он больше походил на сурового директора школы, чем на любящего отца», — вспоминала потом Шейла, с которой у Скотти довольно быстро установились доверительные, можно даже сказать, дружеские отношения. Она не раз мирила отца с дочерью, защищала Скотти от далеко не всегда справедливых нападок Скотта, посылала ей свои туалеты, последнюю посылку отправила за час до смерти Фицджеральда. Когда Фицджеральд умрет, Скотти напишет Шейле удивительно теплое, не по годам мудрое письмо. Вот выдержки из него: «Я понимаю, это выгладит нелепо, но мне хотелось поблагодарить Вас за всё. Вы и только Вы скрасили последние годы жизни отца, и пусть эти слова послужат Вам утешением в Вашей утрате. Вы всегда были так добры к нему, да и ко мне тоже. Вы выручали его в очень многих случаях, терпели отца, тогда как любая другая бросила бы его, не задумываясь. Он часто мне говорил, как он предан Вам и как он Вас уважает». Даже если последняя фраза про преданность и уважение и написана в порыве чувства и действительности соответствует не вполне, согласитесь, не всякая дочь написала бы такое письмо любовнице своего отца. И Шейла дочернюю благодарность, безусловно, заслужила.
Отметим здесь, что хорошие отношения Шейла и Скотти сохранили и после смерти Фицджеральда. Они продолжали переписываться, в начале 1940-х годов встречались в Нью-Йорке, где Шейла подвизалась военным корреспондентом нескольких британских газет и брала интервью у американских политиков, а Скотти одно время работала в журнале «Тайм». При встрече Скотти забрасывала Шейлу вопросами, на которые у Шейлы вряд ли были ответы: «Будут ли отца помнить как писателя?»; «Почему он был с ней, Скотти, так строг и несправедлив?»; «Отчего отец пил?» Показателен для их дружеских отношений и эпизод середины 1970-х годов. Во время очередной премьеры «Великого Гэтсби» Скотти довольно резко отшила молоденькую корреспондентку Ассошиэйтед Пресс. Увидев Шейлу и Скотти, сидевших на премьере радом, девушка не скрыла своего удивления. «А почему бы, собственно, нам не быть друзьями? — в свою очередь удивилась Скотти, в то время уже пятидесятилетняя дама. — По существу, Шейла была мне второй матерью, она продлила жизнь моего отца. Я люблю ее».
Действительно, продлила. Ухаживала за ним, как сиделка, вызывала к нему врачей, выслушивала его жалобы на здоровье и на голливудские нравы, давала дельные советы. Главное же, сподобила Скотта бросить пить; последний год жизни Фицджеральд капли в рот не брал; тут, впрочем, «виновата» не столько Шейла, сколько его ипохондрия. Скотт бросил пить и, что тоже во многом заслуга Шейлы, начал писать «Последнего магната». Без нее Фицджеральд, думается, даже то немногое, что написал, не осилил бы. «Если бы не Шейла, у нас не было бы „Последнего магната“», — подтвердил не склонный к эмоциям Эдмунд Уилсон, которому Шейла уже после смерти Фицджеральда помогала разбирать черновики писателя.
Фраза «Если бы не Шейла, у нас не было бы „Последнего магната“» имеет и другой, чисто литературный смысл, ведь Шейла, как и сам Фицджеральд, в романе выведена. История отношений Стара и Кэтлин Мор, в чем мы уже отчасти убедились, списана с истории отношений Скотта и Шейлы: вспомним их знакомство, первое свидание, их поездки, даже их совместный полет в Чикаго, которого мы еще коснемся. И не только история отношений, но и их суть. И сорокалетний Скотт, и — тем более — 35-летний Стар стариками не были, но оба потеряли любимых жен (для Скотта ведь Зельда в каком-то смысле тоже потеряна), и любовь обоих была «сродни любви пожилого к юной». Чувство, которое испытывает Скотт к Шейле, отражено в романе: «Глубинная, отчаянная потребность толкала Стара, вопреки всей логике его жизни, сказать: „Я к тебе навсегда“». Сходство героини и ее прототипа, — что, мы знаем, для творчества Фицджеральда не редкость, — бросается в глаза и на этот раз — от «каштановых завитков» до «радостной смелости» первого свидания. Шейла — англичанка, Кэтлин (что следует из ее имени) — ирландка, но долго жившая в Лондоне. И та и другая в юные годы сильно нуждались. «С шестнадцати до двадцати одного года только и думала, как бы поесть досыта», — вспоминает Кэтлин. И Шейла, и Кэтлин в пору их знакомства соответственно со Скоттом и Старом помолвлены — правда, Стару повезло меньше, чем Скотту: Кэтлин выходит-таки замуж, и их любовь, как и любовь Эмори Блейна и Розалинды, Гэтсби и Дэзи Бьюкенен, кончается ничем.
Здесь, впрочем, жизнь и искусство расходятся: сказать про Скотта, что его любовь к Шейле закончилась ничем, нельзя. Наоборот, с появлением Шейлы его жизнь, как уже говорилось, приобрела новый смысл, сильно поменялась, и это при том, что он продолжает время от времени видеться с Зельдой и даже совершает с ней короткие и, как правило, непереносимые для обоих поездки; бывает, эти встречи с женой задумываются Скоттом в пику Шейле, с желанием ее проучить. Кончаются же тем, что Фицджеральд привязывается к подруге еще больше, а Зельду хочет видеть еще меньше, хотя свои обязательства перед ней выполняет исправно. Депрессия, недовольство собой, неуверенность в себе, впрочем, никуда не девались, тут Шейла бессильна. Человеку, который пишет (как написал Скотт в «Крушении»): «Когда на душе беспросветная ночь, на часах всегда три утра», — при всем желании не поможешь. После очередной ссоры Фицджеральд, решив с Шейлой расстаться, чистосердечно признался: «Я любил тебя, насколько был способен, но что-то, к несчастью, не сложилось. Причину нашей ссоры долго искать не придется. Это — я. Я не гожусь для человеческих отношений. Я хочу умереть, Шейла, и умереть по-своему…»
Да, Шейле, которая, в отличие от своего друга, для человеческих отношений годилась вполне, повезло, скажем прямо, меньше, чем Скотту. Когда они встретились, она при всем своем прагматизме и дальновидности едва ли подозревала, что «этот тихий, молчаливый человек» далеко не всегда так же тих и молчалив, как при первом знакомстве; совсем скоро она убедится, что первое впечатление обманчиво. А в книге «Истинный Скотт Фицджеральд» повторит то, что было известно всем, Фицджеральда знавшим. Знавшим в разные годы, в 1930-е — особенно. Напишет, что в ее жизни был, собственно, не один, а два Скотта: «Один был добрый, другой — жестокий. Один — взрослый, другой — так ребенком и оставшийся. Один хотел, чтобы его любили, чтобы им восхищались; другой — чтобы его ненавидели. Один стремился к тому, чтобы людям было хорошо; другой кромсал людей на части. Один заботился о своем здоровье; другому на собственное здоровье и благополучие было наплевать. Один Скотт был заботливым мужем и любящим отцом; другой — жену угнетал, а дочь преследовал нескончаемыми нотациями».
Шейла, впрочем, не жалуется. Ей меньше всего хочется изобразить любимого человека пьяницей и тираном или, наоборот, несчастным, больным, изверившимся и всеми брошенным стариком, страдающим туберкулезом и хронической бессонницей, а себя — лишь сиделкой при нем. Меньше всего хочется, чтобы подумали, будто она сошлась со Скоттом из жалости. Итог ее воспоминаний о Фицджеральде сводится к одной, довольно банальной, типично «мемуарной» мысли: жилось с ним трудно, но я благодарна судьбе.
Жилось с ним, и правда, нелегко. Напивался по любому поводу. Нелады со сценарием или с соавторами — пьет; приезжает в Лос-Анджелес 38-летняя Джиневра Кинг, к тому времени жена мультимиллионера, — тоже пьет: старая любовь не ржавеет. О чем, кстати сказать, свидетельствует и рассказ тех лет «Три часа между рейсами», где герой, Дональд Плант, сравнивает свою юношескую любовь с засевшей в сердце «здоровенной занозой». Поссорился со Скотти — опять же пьет. А напившись, превращается в зверя: сквернословит, распускает руки, ругает всех вокруг, Шейлу в первую очередь, последними словами, набрасывается с кулаками на коридорного в отеле, срывает вешалки и зеркала, швыряет об стену посуду, лезет в драку, идет купаться прямо в одежде. Или превозносит свое прошлое, выставляет напоказ свои пьяные подвиги, во всеуслышание хвастается своими любовными победами (к слову сказать, немногочисленными). Или вдруг заявит, что с Зельдой разводится и на Шейле женится: «Я к тебе навсегда!» Или потребует от Шейлы признаться ему, сколько у нее было любовников. И узнав, что не меньше десяти, схватит из ревности ее фотографию и на обратной стороне в сердцах напишет: «Портрет проститутки». Когда Фицджеральд умрет, Шейла обнаружит эту фотографию в ящике его письменного стола.
Уже через месяц после знакомства Фицджеральд решил сопроводить Шейлу в Чикаго, где она должна была участвовать в радиошоу с рассказом о голливудских звездах. Радиорассказ всем был хорош — если не считать британского акцента рассказчицы. То же, что планировалось как двухдневный «медовый месяц», обернулось сущим кошмаром. Началось с бутылки джина, прихваченной Скоттом в самолет, и, как у него издавна водилось, — с «неформального» общения с пассажирами, которым быстро напившийся «молодожен» не преминул сообщить, кто он такой, как знаменит и сколько зарабатывает. А также — коронный номер! — принялся допытываться у совершенно незнакомых людей, что собой представляют и чем занимаются они; подобного рода «вечер вопросов и ответов» затянулся: в конце 1930-х в Чикаго из Лос-Анджелеса летели часов двадцать, не меньше. В «Последнем магнате» Фицджеральд вполне узнаваемо набросал свой автопортрет в самолете: «Пьяный сел прямее, вид у него был жуткий, но черты проглядывали симпатичные…» За первой «порцией» спиртного последовало еще несколько: сначала под горячую руку Скотта попал спонсор Шейлы, который встретил ее в аэропорту, чтобы везти на радио. Спонсору, как видно, досталось крепко, и с Шейлой случилась истерика; будут истерики и в дальнейшем. Она каталась по полу в их номере и кричала: «Ты меня опозорил! Ненавижу тебя! Не хочу тебя больше видеть!» Когда же подруга пришла в себя и отбыла на радио, Скотт сначала пил в полном одиночестве, а потом — с уже известным нам редактором «Эсквайра» Арнольдом Гингричем. Отличный собутыльник, Гингрич был вдобавок еще и нужным знакомым: в конце 1930-х, как мы помним, большинство своих рассказов (семнадцать из двадцати трех) Фицджеральд печатает уже не в старом, добром «Пост», а в «Эсквайре». Когда Шейла вернулась в отель, «нужный» собутыльник куда-то подевался, Скотт же был мертвецки пьян, и пришлось менять билет на более поздний рейс: Фицджеральда, пока не протрезвеет, не пускали в здание аэропорта, и они с Шейлой вынуждены были пять часов просидеть в такси.
Начало было положено. После возвращения Шейла заявила было, что уезжает в Нью-Йорк к своему бывшему другу, однако Фицджеральд к такому повороту событий был готов. «Если к нему уедешь, меня здесь не будет, — заявил он подруге. — Я убью себя, если ты меня бросишь». Не бросила, сменила гнев на милость, а может быть, просто испугалась: а вдруг действительно убьет, чего не сделаешь в пьяном виде… А между тем чикагский эпизод был в их совместной жизни лишь «разминкой».
Еще две истории могли кончиться для отходчивой подруги куда хуже. Обе связаны с огнестрельным оружием. В первый раз это было в апреле 1939 года, Шейла обнаружила у Скотта в ящике стола пистолет, отказалась ему его вернуть, он в пьяном бешенстве пистолет у нее вырвал и вдобавок ее избил (как он бивал некогда Зельду), за что получил: «Забирай свой пистолет! Можешь себя застрелить, мне плевать, ты все равно ни на что не годен! Не за тем я столько лет выбиралась из канавы, чтобы тратить себя на такую пьянь, как ты!» На следующий день, немного успокоившись, Шейла позвонила ему, и секретарша Скотта Фрэнсис Кролл ледяным тоном сообщила, что Скотт уехал на Восточное побережье к жене и вернется не раньше, чем через две недели.
Во второй раз Скотт (пренебрегая советами врача) снова напился, да еще зазвал домой каких-то пьяных забулдыг, которых подобрал где-то на улице, и стал раздавать им свою одежду. Шейла, вторично показав зубки, выставила незваных гостей за дверь. Этого Скотт — да еще в пьяном угаре — простить подруге никак не мог. «Ты оскорбила меня, нагрубив моим друзьям!» — заявил он и, дабы слово не расходилось с делом, в сердцах швырнул об стену кастрюлю с томатным супом, закричал, что Шейлу застрелит, и, ударив подвернувшуюся под руку (точнее — под ногу) служанку, бросился искать пистолет. По счастью, его не нашел: после первого инцидента пистолет был Шейлой и секретаршей надежно припрятан. Шейла вызвала полицию, Скотт было утихомирился, но не прошло и нескольких дней, как он, в очередной раз напившись, проник в квартиру подруги и выкрал у нее свой же подарок — чернобурку, которую… в скором времени переподарил Скотти. Чего не сделаешь с пьяных глаз! Кончилось всё очередным замирением: Фрэнсис Кролл написала Шейле, что мистер Фицджеральд «сожалеет о случившемся» и желает возместить убытки, а если мисс Шейла Грэм сочтет необходимым, готов покинуть Голливуд. И «моральный урон» Скотт возместил, чем унизил подругу вторично: в качестве компенсации за то, что дал волю рукам, выписал ей чек на две тысячи долларов — «словно хотел со мной расплатиться», — прокомментировала этот эпизод в своих мемуарах Шейла, что, впрочем, не помешало ей деньги взять.
Боевые действия перемежались периодами «мирного сосуществования». Мы уже говорили: когда Скотт не пил, не было человека обаятельнее, отзывчивее, остроумнее. Любовники, сидя на балконе, подолгу говорили о кино, об общих знакомых и даже о политике: летом 1940 года англичанам приходилось нелегко, и Фицджеральд считал, что против вермахта и люфтваффе у соотечественников Шейлы шансов немного, Шейла же, истинная патриотка, возражала: «Во-первых, ты не знаешь англичан. А во-вторых, ты их не любишь». Скотт занимался не только политпросветом любимой женщины, но и ее эстетическим воспитанием. Давал Шейле, девушке не больно-то образованной, читать то, что любил сам: Диккенса, Теккерея, Драйзера, Конрада, а также Шпенглера[87] и даже Маркса. Последних двух авторов Шейла читала, надо полагать, исключительно из беззаветной любви к своему просветителю. Многое читали вместе, Китса, к примеру, или «Жизнеописания» Плутарха. И не только вместе читали, но и писали: принялись сочинять пьесу, написали пролог и два акта и бросили. К литературным опытам Шейлы (в отличие от литературных опытов Зельды) Скотт относился вполне благосклонно: читал написанные ею рассказы, похваливал, подбадривал, давал советы, правил. Каждый вечер читал Шейле вслух из написанного им за день, будь то очередной сценарий, или рассказ из цикла «Истории Пэта Хобби», или «Последний магнат».
Последний — 1940-й — год Скотт под благотворным влиянием Шейлы ведет размеренную, правильную, здоровую жизнь. Не скандалит, не сквернословит. Не только не распускает руки, но не отпускает Шейлу от себя ни на шаг; извелся, когда она всего один раз и всего-то на пару дней «позволила себе» слетать в Даллас на премьеру «Человека с Запада», фильма с ее приятелем Гэри Купером в главной роли. Пьет исключительно какао — спиртное Фицджеральду категорически запрещено. Купается в океане, играет в пинг-понг, летом 1940 года совершил вместе с Шейлой две далекие поездки: в Монтеррей и в Сан-Франциско и по дороге «побил» рекорд скорости: больше 20–25 миль в час не ехал. Ходит в кино и изредка в гости — как правило, только к ближайшим друзьям: Дороти Паркер, Роберту Бенчли, Эдди Майеру. Зельде пишет исправно — раз в неделю, не реже, однако в Монтгомери и в «Хайленд» больше не ездит. Во-первых, нет потребности — последняя их совместная поездка на Кубу лишний раз подтвердила: лучше мужу и жене переписываться. Во-вторых, отношения с Шейлой нормализовались и встречаться в пику ей с Зельдой нет смысла. И в-третьих, нет лишних денег — наскрести бы ежемесячные 30 долларов для Скотти, которая проводит теперь каникулы не с отцом в Лос-Анджелесе, как в предыдущие годы, а с Оберами в Балтиморе. Лишних денег нет, но в ресторане, как истинный кавалер, он всегда за Шейлу платит; впрочем, время дорогих ресторанов тоже позади.
Правильная, здоровая жизнь, которую ведет Скотт в 1940 году, объясняется отнюдь не только благотворным воздействием Шейлы: он уже не тот, вести прежнюю разгульную жизнь у него попросту нет сил. Сил и здоровья.