Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века

Важнейшим эпизодом истории конца XIII и первых лет XIV века стала трагическая «распря» между Филиппом и Бонифацием, из-за которой римская церковь попала в зависимость от французского короля.

Именно благодаря союзу с Капетингами папы XIII века смогли окончательно сформулировать теорию о верховной власти Святого престола над национальными церквями, в частности над французской, и успешно бороться со своими противниками в Италии. Со времен Иннокентия III римская курия неизменно старалась не задевать королей Франции, которые, со своей стороны, активно не оспаривали ее теоретические претензии. Но для Святого престола могла возникнуть реальная опасность, если бы папа, забыв об условиях, от которых зависит его хрупкое всемогущество, с большим шумом перенес вопрос своего верховенства, доселе подразумевавшегося как результат взаимного согласия, в сферу принципов. Он рисковал столкнуться с тем, что права, какими дозволялось пользоваться его предшественникам, в его отношении будут оспорены, и вызвать уже назревавшую повсюду[6] реакцию протеста против политической и финансовой гегемонии Рима. Это и случилось с папой Бонифацием VIII, исключительная гордыня которого навлекла при Филиппе Красивом громы и молнии на Рим.

I. Филипп Красивый и предшественники Бонифация. Вступление Бонифация на Святой престол

Когда Филипп Красивый стал королем, папой был римлянин Гонорий IV, верный примирительной политике предшественников и союзу с Францией. В феврале 1288 г. его сменил брат Джироламо д'Асколи, генерал ордена францисканцев, принявший имя Николая IV.

25 сентября 1288 г. Николай пожаловал королю Франции право сбора десятины на три года, велел собрать с продуктов труда налоги на двести тысяч ливров для Святого престола и усилил французскую партию в Священной коллегии, введя в ее состав доминиканца Юга Эйселена, брата Жиля Эйселена — одного из королевских клириков. В марте 1290 г. он послал в Париж двух легатов, назвав их в верительных грамотах «мирными и преданными друзьями Франции», regni Franciae pacifia zelatores; одним из них был Бенедетто Гаэтани, кардинал церкви Сан-Никола-ин-карчере-Туллиано — будущий Бонифаций VIII, который двадцатью пятью годами раньше, когда готовился поход Карла Анжуйского, сопровождал во Францию кардинала церкви Санта-Чечилия.

Бенедетто Гаэтани и его коллега получили полномочия на то, чтобы форсировать переговоры между Францией, Англией, Арагоном и империей в расчете на всеобщий мир; чтобы добиться возмещения несправедливостей, которые королевские чиновники в Шартре, Пуатье и Лионе причинили духовным лицам[7], и чтобы организовать расследование нареканий прелатов на королевскую власть. В самом деле, с 11 по 29 ноября в парижском аббатстве Сент-Женевьев состоялось собрание духовенства под председательством Бенедетто; оно сформулировало наказы, на основе которых был выпущен королевский ордонанс 1290 г. о привилегиях церкви. Но прошел слух, что главная цель миссии легатов состоит в том, чтобы официально отозвать буллу Мартина IV «Ad fructus uberes», вызвавшую девять лет назад яростные протесты в Парижском университете и во всем церковном мире. Булла «Ad fructus uberes» (от 13 декабря 1281 г.) довела до предела раздражение белого, то есть национального, духовенства против духовенства черного, то есть римского, предоставив монахам нищенствующих орденов право исповедовать, проповедовать и хоронить без разрешения епископов. И при Мартине IV, и после пришествия Гонория IV, и после пришествия Николая IV во Франции предпринимались энергичные кампании против «буллы», но они ничего не давали. Белые клирики, собравшиеся в 1290 г. в аббатстве Сент-Женевьев, рассчитывали, что им пойдут навстречу. Тем не менее настал день, когда собрание должно было закрыться, а легаты не сказали ничего. Тогда Вильгельм Маконский, епископ Амьенский, в свое время ездивший в Рим, чтобы от имени французской церкви протестовать против привилегии для монахов, воскликнул: «Сир Бенуа, вы получили от Святого престола право отменить привилегию!» Бенедетто Гаэтани с иронией ответил: «Епископы, братья мои, рекомендую вам сира Вильгельма, вашего уполномоченного, присутствующего здесь. Он приложил много стараний в римской курии, выступая против буллы, и ничего не добился; он хочет наверстать упущенное. Вы видите, что он изнурен заботами и расходами. Но я должен вам сказать: мы приехали затем, чтобы не отменить, а подтвердить привилегию, против которой вы шумите. Единственный здоровый член церкви — это орденские братья». Потом он добавил: «Парижские магистры позволяют себе толковать привилегию, данную папой. Они, несомненно, предполагают, что римская курия без здравого обсуждения предоставила им такое право. Но да будет им известно, что у римской курии свинцовые ноги»[8].

Однако у Николая IV, охотно пользовавшегося услугами кардинала Бенедетто, нрав был не столь жестким. Когда король передал ему в декабре 1291 г. просьбу о новой десятине, на шесть лет, тот сопроводил свой отказ всевозможными оговорками, заверениями и извинениями. Филипп, несомненно, стал бы настаивать, но его смерть в апреле 1292 г. вывела папу из затруднительного положения.

Далее последовало жалкое зрелище папских выборов. Священная коллегия раскололась на две группировки, объединившихся соответственно вокруг семьи Орсини и вокруг семьи Колонна. Месяцами в Риме, сжигаемом солнцем и лихорадкой, суетились приверженцы обеих семей и лилась кровь. В октябре 1293 г. кардиналы удалились в Перуджу. Летом 1294 г. они там избрали Пьетро, крестьянина из Абруцци, простого и ограниченного старика, который жил в скиту на вершине горы Маелла близ Сульмоны и считался святым. Этот романический выбор, вызвавший восторг мистиков и удивление политиков, не помог решить никаких проблем. Бедный отшельник с горы Маелла, превратившийся в Целестина V, попал под власть Карла II, анжуйского короля Обеих Сицилий, который побудил его назначить двенадцать новых кардиналов, в том числе семь французов и трех неаполитанцев, и, вместо того чтобы сопроводить в Рим, поселил папу в Неаполе. У Целестина мутился разум; сан, в какой его облекли просто чудом, внушал ему ужас. Говорили, что Бенедетто Гаэтани (деятельность которого в Риме, Перудже и Неаполе в течение двух лет после смерти Николая IV была, несомненно, столь же активной, сколь и скрытной) не пренебрегал ничем, чтобы отбить у него желание остаться папой[9].

В декабре Целестин V отрекся, по собственной воле или под нажимом, и через несколько дней на его место избрали кардинала Бенедетто. Он принял имя Бонифация VIII.

Новый папа, уроженец Ананьи, был каноником в Тоди, консисториальным адвокатом, потом апостольским нотарием. По матери, происходившей из семейства Конти, он приходился племянником Александру IV. Он был вскормлен в курии и всю жизнь принимал участие в масштабных мирских предприятиях Святого престола. За их счет он разбогател; на свои сбережения он купил в Стране вольсков, в окрестностях вотчинных земель собственного семейства, большое имение Сельвамолле. Возраст не смягчил его резкого характера, часто подталкивавшего его произносить дерзкие и смелые слова, не заботясь о том, что об этом скажут. Совершенно исключено, чтобы он был материалистом, кощунником, хулителем веры и обычных добродетелей, в чем его обвиняли враги. Но он не отличался ни скромностью, ни умеренностью, ни хладнокровием. Некоторые люди, знакомые с ним, говорили, что он иногда проводил целые часы в полном одиночестве и что из-за стен доносились страстные монологи. Поэт-францисканец Якопоне да Тоди, «жонглер Божий», который, как и все идеалисты из его ордена, так никогда и не утешился после «великого отречения» Целестина, сказал о Бонифации VIII, что тот наслаждается пребыванием в атмосфере скандала, как саламандра — пребыванием в огне. Это был человек действия, властный, расчетливый, равно презиравший резонёров и мистиков. Он с величайшей энергией организовал уничтожение предшественника, рискуя отпугнуть благодушных. Отшельника с горы Маелла, бежавшего в Апулию, откуда он попытался переправиться в Грецию, схватил и выдал чиновник Карла II, и бывший папа был заключен в замок в Кампании, где весной 1296 г. умер. Бонифаций устроил себе посвящение в сан с непривычной пышностью, в базилике Святого Петра, в окружении представителей римской знати, Орсини и Колонна. Ни один монарх не выразил протеста против этих событий, доселе неслыханных: отречения папы, единственное преступление которого состояло в святости, и роскошной интронизации папы, который держал предшественника в тюрьме и отменил все его акты. Филипп Красивый и семья Колонна станут оспаривать легитимность власти Бонифация только после нескольких лет повиновения, когда поссорятся с ним.

II. Первая распря между Филиппом и Бонифацием

Первая распря между Филиппом и Бонифацием продлилась почти год. Победа короля над папой была быстрой и решительной.

Чрезвычайные налоги на духовенство Франции, или десятины, право сбора которых папы жаловали Филиппу III и Филиппу IV, были в принципе предназначены для покрытия расходов на крестовый поход — на крестовый поход против Арагона, то есть расходов на войну с соседним королевством. Таким образом, короли привыкли рассчитывать на церковный налог, чтобы оплачивать войну.

А ведь в 1295 г. на конгрессе в Ананьи был восстановлен мир между Францией и Арагоном; зато в 1294 г. началась война между Францией и Англией. Королевское правительство хотело получать в борьбе с Англией те же субсидии от духовенства, какие получало для борьбы с Арагоном. Провинциальные соборы, созванные по указаниям правительства, вотировали сбор десятины начиная с праздника Всех Святых 1294 г. Они его вотировали, но строптивое меньшинство заявило против него протест в Рим; большинство в некоторых провинциях (например, в Орийяке) обусловило свое одобрение согласием папы, salvo in his domini nostri summi pontificis beneplacito voluntario [если на то будет соизволение нашего господина верховного понтифика (лат.)], «разве что нужды королевства окажутся столь неотложными, что его нельзя будет дожидаться без большой опасности». В 1296 г. состоялось новое голосование за обложение духовенства податями — в собрании прелатов, и последовали новые жалобы. Сетования, которые в этой связи донес до папы орден цистерцианцев, были высокопарными: короля там сравнивали с фараоном, а услужливых епископов, соглашающихся по знаку людей короля на сбор налогов, — с «немыми псами» из Священного писания. Двадцать восемь лет назад в сходном случае Климент IV довольствовался тем, что одернул жалобщиков. Бонифаций же издал знаменитую декреталию, начав враждебные действия.

Декреталия «Clerîcis laïcos» от 24 февраля 1296 г. категорически запрещала, под страхом отлучения, всем светским государям требовать или получать от духовенства чрезвычайные субсидии (collectae, talliae), а духовенству — платить их без разрешения апостольского престола. Эта установка была не новой — ее предписывали Латеранский собор (времен Филиппа Августа) и канонист Вильгельм Дуранд в своем «Speculum juris» [Судебном зерцале]; само утверждение о традиционной враждебности между клириками и мирянами, содержащееся в начале документа от 24 февраля 1296 г.: «Clericis laïcos infestos oppido tradit antiquitas» [С древности известно, что миряне питают вражду к клирикам (лат.)] — заимствовано из Декрета Грациана. Но Бонифаций с непривычной жесткостью выдвинул притязания, которые до той поры встречали лишь негласное одобрение. Ни Филипп, ни Эдуард Английский, в которых декреталия «Clericis laïcos» метила в равной мере, подчиняться ей не согласились.

Во Франции для обсуждения буллы было созвано собрание духовенства, пославшее в Рим епископов Невера и Безье[10]. С другой стороны, ордонанс от 17 августа запретил вывоз золота и серебра из королевства, отчего пострадали доходы, которые итальянские банкиры получали во Франции по доверенности папы и кардиналов.

Такого ответного удара папа, видимо, не ожидал, коль скоро, еще прежде чем принять делегатов французского духовенства и получить сообщение об ордонансе от 17 августа, он написал королю несколько очень дружеских писем, словно больше и не думал о февральской декреталии, — склад его ума был таков, что он, похоже, никогда не сомневался во впечатлении, какое решительный тон его манифестов произведет за Альпами. Узнав обо всем, он 20 сентября составил очень резкое обращение.

Это была булла, начинавшаяся словами «Ineffabilis amor» [Невыразимая любовь (лат.)]. Ордонанс от 17 августа характеризовался там как абсурдный, тиранический, безумный: «Захотели уязвить папу и кардиналов, его братьев? Как! Поднять дерзкую руку на тех, кто не подчиняется никакой мирской власти!» Папа напоминал королю, что тот испугался собственных подданных, между тем как он, Бонифаций, проводил ночи без сна в заботе о Франции: «Воззри на римского короля, на королей Англии, Испании, которые тебе враги; ты нападал на них, ты оскорблял их. Несчастный! не забывай, что без опоры на церковь ты не смог бы им противостоять. Что бы с тобой было, если бы, тяжело оскорбив Святой престол, ты сделал его союзником своих врагов и своим главным противником?» Переходя далее к толкованию буллы «Clericis laïcos», смысл которой, по его словам, дерзостно исказили королевские советники, он высказывается следующим образом: «Мы не заявляли, сын мой, что клирики твоего королевства не смогут в будущем предоставлять тебе денежные субсидии для защиты твоего королевства, pro defensione regni tui, а только указали, из-за бесчинств, совершаемых твоими чиновниками, что подобные изъятия не смогут производиться без нашего дозволения. Знаю, что в твоем окружении есть недоброжелатели, нашептывающие: "Прелаты больше не смогут служить королю своими фьефами; они не смогут больше дать ему даже кубок, даже коня". Это ложь! Мы несколько раз публично объясняли это твоим приближенным». В заключение Бонифаций просил короля выслушать епископа Вивье, своего легата, который устно в подробностях объяснит папскую мысль.

Мы никогда не узнаем, ни что объяснил епископ Вивье, ни о чем говорилось в беседах, которые Бонифаций вел в Риме с приближенными короля. Но возмущение, какое вызвало во Франции послание «Ineffabilis», выразилось в нескольких анонимных памфлетах 1296 года, представлявших собой первые образцы антипапистской литературы времен Филиппа Красивого. Возможно, самый интересный из них — это «Диалог между клириком и рыцарем», где отчетливо изложен принцип обложения церковных имуществ королевским налогом «ради обороны королевства», в защиту которого приводятся очень сильные аргументы: «Церковная льгота, пожалованная решениями государей, может быть отозвана государями в общественных интересах, или ее действие может быть приостановлено. И пусть не говорят, что право отзыва принадлежит только императору, а не королям: король Франции имеет право менять императорское законодательство; он выше законов». Самый знаменитый из этих текстов, списанный в реестр Сокровищницы хартий, начинается так, без обращения: «Antequam essent clerici, rex Franciae habebat custodiam regni sui». Не надо думать, как когда-то считали, что этот ответ на послание «Ineffabilis» был послан папе, скрепленный печатью французского короля, — это проект ответа, который, несомненно, отправлен никогда не был; но этот документ, выдержанный в серьезном и холодном тоне, без оскорблений, тем не менее примечателен: «Еще до того, как появились клирики, — прежде всего утверждает анонимный текст (напоминающий циркуляры Фридриха II[11]), — королям Франции уже причитались охрана их королевства и право издавать законы ради его безопасности. Отсюда — ордонанс за август... Святая Матерь Церковь, супруга Христова, состоит не только из клириков — в ее состав входят и миряне: Христос воскрес не только для клириков. Надо, чтобы клирики, как и все, способствовали защите королевства; они заинтересованы в этом так же, как и миряне, ибо чужеземец, выйдя победителем, щадить их станет не более. Не удивительно ли, что викарий Иисуса Христа запрещает платить дань кесарю и поражает анафемой духовенство, которое как полезный член общества по мере сил помогает королю, королевству и себе самому? Давать деньги жонглерам и им подобным, расточать деньги на облачения, поездки верхом, на пиры и прочие светские роскошества, не обращая внимания на бедняков, — это клирикам позволено. Но если позволено неправомерное, то теперь им запрещено правомерное. Как, клирики разжирели (incrassati, impinguati et dilatati) на щедротах государей и не помогут им в их нуждах! Но это значило бы помочь врагу, навлечь на себя обвинение в оскорблении величества, предать защитника общего дела!» Потом король, от имени которого идет речь, рассматривает соображения Бонифация насчет своей внешней политики: он говорит, что почитает Бога, католическую церковь, ее служителей, по примеру предков, но презирает угрозы, потому что силен своей правотой. Кстати, церковь ему обязана, ему и его дому, более, чем кому-либо еще; проявив неблагодарность, она поступила бы дурно... Такова позиция, какую по желанию легиста французского двора следовало бы занять королю, если король ее и вправду не занял[12].

Несмотря на этот взрыв ярости, о котором Бонифаций, несомненно, знал, последний на сей раз не стал настаивать на своем, что на первый взгляд удивительно, но тем не менее факт. В булле «Romana Mater» от 7 февраля 1297 г. говорилось: «Если духовное лицо в твоем королевстве добровольно предоставит тебе содействие, мы разрешаем тебе его принять в случае настоятельной необходимости, не обращаясь к Святому престолу». Бонифаций еще раз повторил в этом документе в связи с запретом от 17 августа, который он принимал очень близко к сердцу, упреки из послания «Ineffabilis», но сдержанно, с примирительными интонациями. Он смирился, и в течение 1297 г. его канцелярия выпускала буллу за буллой, полностью удовлетворявшие короля Франции.

1 февраля французские прелаты, снова собравшиеся в Париже, написали в римскую курию, что недавняя измена графа Фландрского, вступившего в союз с королем Англии, создала исключительную ситуацию: «Король и его бароны попросили прелатов и всех жителей королевства внести вклад в общую оборону. По мнению многих, недавняя булла («Clericis laïcos») в предположении настоятельной необходимости неприменима. Король, наш государь, исполнен такого уважения к римской церкви, что вопреки всему, в чем его убеждали, не позволил предпринять ничего вразрез с означенной буллой, хоть и знал, что в Англии и в других местах с нею совсем не посчитались. Просим вас пожаловать нам в неотложном порядке дозволение предоставить королю пособие, о каком он просит, ибо у нас есть основания опасаться, что бедственное положение королевства и злонамеренность некоторых лиц подтолкнут мирян к грабежу церковных имуществ, если мы посредством таковых не посодействуем общей обороне». 28 февраля папа, еще раз заявив о своей особой заботе о Франции, дал запрошенное разрешение. 7 марта он приказал ордену цистерцианцев уступить.

В июле папа полностью отступился от прежних требований в посланиях, обращенных к духовенству, знати и народу Франции. Эти послания возлагали на короля или его совет необходимость решать, следует ли советоваться с папой по вопросам сбора десятины. Булла «Etsi de statu» от 31 июля содержала официальный отказ от требований, выдвинутых в декреталии «Clericis laïcos» в защиту церковных имуществ от произвола королей. Это был полный триумф роялистских теорий. Он сопровождался дождем духовных и светских милостей, обильно пролившихся из Рима на Филиппа и его советников, которых недавно столь резко клеймили. Филипп получил половину имуществ, завещанных за последние десять лет для помощи Святой земле, доходы с вакантных бенефициев за первый год и т. д. Бонифаций, уведомивший короля о состоянии своего здоровья и с умилением вспомнивший времена своего пребывания в Париже, в августе торжественно возвестил о канонизации Людовика Святого; он официально разрешил сажать в тюрьму клириков, которые «выдают секреты королевства Франция, пытаются нанести ему ущерб и разжигают смуты»; он делегировал архиепископу Нарбоннскому и епископам Дольскому и Оксерскому право назначать именем короля каноников во все кафедральные и коллегиальные церкви Франции. «Нашему дорогому сыну, знатному мужу Пьеру Флоту, приближенному нашего дражайшего сына Филиппа», он пожаловал «за его заслуги» прибыльное право именем апостольской власти назначать письмоводителей к нотариям.

Папа, потерпевший поражение во Франции и Англии (где булла «Clericis laïcos» имела не больше успеха, чем на континенте), испытал и другие унижения. По примеру предшественников, которых назначали арбитрами в ссорах между христианами, он занялся восстановлением мира между Францией и Англией. Но Филипп согласился на его вмешательство лишь с оговорками. 20 апреля 1297 г. в Крей ко французскому двору прибыли кардиналы Альбано и Пренесте — Бонифаций решил вынудить обоих воинственных королей подписать под его эгидой перемирие до Иванова дня 1298 г. Филипп, прежде чем разрешить легатам зачитать папские послания, велел недвусмысленно провозгласить, что «управление королевством причитается королю и только ему; что в этом он не знает никого вышестоящего; что в отношении мирских дел он не подчинен ни одному живому человеку». В июне 1298 г. представители французского короля согласились на арбитраж Бонифация только при условии, что означенный Бонифаций в данном случае будет выступать не как верховный понтифик, а как частное лицо, как «Бенедетто Гаэтани». В довершение всего, хоть французы совсем с ним не церемонились, Бонифаций позволял им несколько лет, начиная с лета 1297 г., задавать тон в курии. Его намерение угождать им в тот период было очевидным. Приговоры, вынесенные им в 1298 г. в качестве арбитра, были в их пользу: «Государь, — писал из Италии в феврале 1299 г. посланник графа Фландрского, — король (Франции) настолько развратил курию, что здесь едва ли можно найти кого-то, кто посмеет открыто сказать о нем что-либо, кроме похвалы...».

Эта крайняя благосклонность столь гордого папы, это сердечное согласие, продолжавшиеся несколько лет после сокрушительного поражения, объясняются финансовыми и политическими трудностями Святого престола.

Бонифаций в то время глубоко забрался в осиное гнездо итальянских раздоров. Ему приходилось вести две войны, два «крестовых похода», — против Арагонцев Сицилии и против семьи Колонна.

Семью Колонна, могущественную в бывшей Стране герников, союзную роду Конти в Римской Кампанье, Аннибальди в Мариттиме, сеньорам окрестностей Ананьи, Алатри и Ферентино, при восшествии Бонифация VIII на Святой престол представляли в Священной коллегии Джакомо и Пьетро Колонна — дядя и племянник. Эти кардиналы, фавориты Николая IV и Целестина V, в 1294 г., как и члены семьи Орсини, голосовали за Бенедетто — Гаэтани были их клиентами. Но Бонифаций дал понять, что все милости, оказанные Целестином, будут пересмотрены, а его расположение стало распространяться только на выходцев из Тоди и Ананьи и на собственное семейство, благосклонность к которому он оказывал в ущерб роду Колонна. Началась вендетта. 29 апреля 1297 г. в Риме Пьетро Гаэтани, новый граф Казерты, купил за 17 тыс. флоринов часть имений семьи Аннибальди в Мариттиме, которыми желали завладеть Колонна. 2 мая Стефано Колонна, брат кардинала Пьетро, устроил засаду на Аппиевой дороге, захватил папскую казну, которую, чтобы оплатить эту покупку, везли из Ананьи в Рим, и увез ее в замок Палестрину. Через несколько дней Бонифаций, обратившись к римскому народу, собравшемуся на паперти собора Святого Петра, заклеймил отродье Колонна: «Их дерзость, — сказал он, — разжирела за счет церкви. На что они посягнули! Они совершили ужасное, ужаснейшее преступление, если принять во внимание место и жертву. Место, потому что Стефано Колонна украл нашу казну у врат Рима. Жертву, потому что оскорбление было нанесено римскому народу, как и нам. Совершилось насилие над папой. Чего вы ждете? Бог нам свидетель, мы не сожалеем об украденных деньгах, но если наше терпение или, лучше сказать, небрежение дойдет до того, чтобы оставить такой скандал безнаказанным, то кто остановится перед тем, чтобы сказать нам: "Вы претендуете на то, чтобы судить королей, и не смеете напасть на червей!"» Он напомнил о преступлениях обоих кардиналов: «Пьетро был главой гибеллинов и гонителей церкви; это он, как мы знаем из признаний прелатов, королей и князей и из его писем, подтолкнул Арагонцев к тому, чтобы поднять мятеж против церкви. Именно кардинал Джакомо так надолго затянул в Перудже вакансию Святого Престола, что привело к бесчисленным беспорядкам и человекоубийствам. Оба занимали и похищали у римской церкви земли, принадлежавшие ей. Их погубила гордыня, как дурных ангелов, и вследствие падения они узнают, что только один римский понтифик, имя которого известно всей земле, возвышается над всеми». Со своей стороны, кардиналы Колонна составили манифест, указав, что он вышел в замке Лонгецца: «Бенедетто Гаэтани, — написали они, — называющий себя римским понтификом, однажды воскликнул: "В конце концов, я хочу знать, папа ли я, да или нет". Мы способны ему на это ответить. "Нет, вы не являетесь законным папой, и мы просим Священную коллегию дать совет и средство против этой незаконности"». Целестин V не имел права отрекаться. «Надо добиваться созыва собора, чтобы он принес спасение церкви, которой угрожают действия тирана». Этот разоблачительный и вызывающий акт, скрепленный подписями францисканцев — единомышленников Якопоне да Тоди, а также сыновей бывшего юстициария Фридриха II — Томмазо и Рикардо ди Монтенеро, был вывешен на дверях римских церквей и возложен на алтарь собора Святого Петра. На Вознесение (23 мая) был обнародован приговор Бонифация, одобренный Священной коллегией: оба кардинала низлагались как схизматики и кощунники; их владения, так же как владения Агапито, Стефано и Джакомо по прозвищу «Шарра» — сыновей Джованни Колонна, — подлежали конфискации; все они отлучались от церкви и изгонялись из числа христиан.

Для Бонифация, который в преамбуле к булле «Ineffabilis amor» столь надменно выдвинул принцип верховенства церкви над всеми народами, навязать силой волю церкви одному лишь семейству Колонна оказалось трудной задачей. Его главным ресурсом были вассалы и наемники семьи Орсини, врагов Колонна. Но Колонна, почти неуязвимые в своих наследных владениях, со своей стороны рассчитывали на более грозных союзников. В июне они направили записку с оправданием своих действий в Парижский университет, магистры которого, еще остававшиеся под впечатлением резкого обращения к ним Бенедетто Гаэтани в качестве легата в 1290 г., только что составили заключение по делу Целестина. Томмазо ди Монтенеро, архидиакону Руана, было поручено напомнить французскому королю, что Колонна действовали в соответствии с мнением парижских магистров: оба кардинала заслужили ненависть Бонифация, защищая от него честь короля. Этот эмиссар как бы случайно встретился в Тоскане с французским посольством, едущим в Рим. Пьер Флот, возглавлявший посольство, дал агенту Колонна понять, что король тоже вот-вот объявит себя противником Бонифация. Эта новость немедленно распространилась; о ней сообщили Бонифацию; на это Пьер Флот и рассчитывал. Нет сомнений, что папа принял посланцев и просьбы короля Франции с тем большей предупредительностью, чем больше опасался союза между Филиппом и семьей Колонна. Таким образом Пьер Флот, предприняв в некотором роде шантаж, добился канонизации Людовика Святого, буллы «Etsi de statu» и всех прочих писем, датированных июлем и августом, которые привез из Орвьето во Францию. Что касается Колонна, то французы от них отступились: «Пьер Флот, — горько говорил кардинал Пьетро, — дал им знать, что до его отъезда их дело будет достойным образом улажено. И вот как его уладили. В миноритской церкви Орвьето были произнесены слова о примирении между королем и Бонифацием; потом объявили, что кардиналы Колонна, остальные Колонна и их приверженцы — еретики и предатели...». К концу года Бонифаций пожаловал тем, кто примет крест для борьбы с Колонна, такое же отпущение грехов, как и тем, кто отправится в Святую землю.

Осенью 1298 г. семья Колонна покорилась. Но страх перед союзом французского короля с Колонна и сторонниками Целестина был не единственной причиной, объяснявшей поведение Бонифация. Не прекращалась война с Арагонцами и гибеллинами Сицилии, ведшаяся за счет Святого престола. 1 октября 1298 г. папа призвал епископа Вьеннского попросить от его имени субсидий у французского духовенства: «От этого зависит восстановление власти церкви на Сицилии, — писал он, — обуславливающее возможность крестового похода за море». Короче говоря, в последние годы XIII в. французский двор воздействовал на Бонифация либо грозя вступить в союз с его внутренними врагами, либо оказывая денежную помощь; и папе было не до того, чтобы за пределами Апеннин принимать вид раздраженного властителя, такое поведение дорого обойдется ему однажды.

III. Истоки второй распри. Разрыв

Филипп поддерживал отношения с людьми, которых Бонифаций ненавидел. Побежденные Колонна были интернированы в Тиволи. После того как Бонифаций велел распахать развалины их города Палестрины, «как некогда римляне поступили с Карфагеном», они бежали и нашли убежище в области Нарбонна. В Германии Адольфа Нассауского, короля, признанного Святым престолом, сверг Альбрехт Австрийский. И Бонифаций с горечью узнал, что Филипп 8 декабря 1299 г. встретился в Катрво, близ Туля, с узурпатором Альбрехтом. Посланник графа Фландрского в Риме слышал, как папа при вести об этой встрече воскликнул в присутствии кардиналов: «Они хотят расшатать все!» — и как, когда его к этому поощрили, воспользовался случаем, чтобы посетовать на обращение Филиппа с фламандцами: «Да, — сказал папа, — я хорошо вижу, что король следует дурным советам, и это меня удручает».

Именно в тот период Гильом де Ногаре впервые поехал в Италию с французским посольством. Ногаре сам рассказал об этом позже в одной из «записок»: «Я был послан, — пишет он, — в 1300 году по делам короля к Бонифацию, чтобы сообщить ему, в частности, о дружеских отношениях, установленных между означенным королем и королем Германии во благо мира, римской церкви и ради заморского похода». Было бы наивностью принимать на веру отчеты Ногаре, крайне заинтересованного в том, чтобы факты воспринимались так, как изображает их он. Тем не менее они показательны. По словам этого человека короля, Бонифаций с величайшей горячностью возмущался узурпацией Альбрехта Австрийского. «Он не забывал короля Франции, — добавляет наш легист, — и, чтобы запугать его, осыпал его оскорблениями... Тогда я, Гильом де Ногаре, видя его злобу и печалясь о церквях Французского королевства, которые этот Бонифаций пожирал, предупредил его, в частности, о необходимости исправиться; я дал ему знать, что о нем говорят, и почтительно умолял его поберечь свое доброе имя, означенные церкви и означенное королевство. Но он позвал свидетелей и в их присутствии потребовал от меня повторить то, что я сказал. Потом он спросил меня: "Ты говоришь это от имени своего господина или от своего имени?" Я ответил: "От своего имени, по причине своего усердия в вере и заботы о церквях, которым покровительствует мой господин". После этого он вышел из себя; он грозил, оскорблял, кощунствовал; я же переносил это терпеливо, ради Христа, усердие которого меня вдохновляло; я даже продолжил в течение нескольких дней вести с ним переговоры о делах, которые были нам поручены, моим спутникам и мне. Тогда я вспомнил то, что часто слышал о нем; мне пронзило сердце посрамление, какое этот человек учинял Христу; я плакал о римской церкви, Его неверной супруге; я плакал о церкви Галлии, которую он хвалился уничтожить, и, конечно, он прилагал ради этого старания каждый день. Вернувшись к своему господину — королю, я изложил ему все и просил его защитить, наряду с церквями своего королевства, и римскую церковь, его мать. Но он как благочестивый сын отвратил взгляд от этого позора...».

В то время как советники, к которым Филипп прислушивался охотнее всего, питали столь злобную враждебность к Святому престолу, Бонифаций, не сознавая опасности, начинал новый век великолепным Юбилеем, привлекшим в Италию массу паломников. Неутомимый старик пребывал тогда в особом возбуждении, которое поддерживалось его окружением. Льстя ему, посланники Фландрии твердили в своих прошениях, что считают его «всеобщим судьей в делах как духовных, так и светских», что он — «наследник небесных и земных прав Христа», что он вправе судить и низлагать императора, а тем более короля Франции. Эгидий Римский и Иаков из Витербо сочиняли трактаты, обосновывая право верховного понтифика вмешиваться в политические дела. Кардинал Матфей из Акваспарты, покровитель фламандцев в римской курии, во время проповеди в Сан-Джованни-ин-Латерано 6 января 1300 г. энергично поддержал этот тезис. Стало ли это следствием подобных подстрекательств или нет — но никогда Бенедетто Гаэтани не был так подвержен химерическим мечтаниям, агрессивен, высокопарен, склонен к мании величия, как в тот период.

Говорят, что во время Юбилея он появлялся с императорскими инсигниями, что он кричал: «Я кесарь!», что он велел нести перед собой два меча, символ двух властей, в то время как герольд рядом с ним провозглашал: «Ecce duo gladii!» [Вот два меча! (лат.)] Этот символичный анекдот, популярный среди гибеллинских любителей «цветочков» во францисканском духе, был пересказан хронистом Франческо Пипино; современные историки приняли его всерьез и, приукрашивая, воспроизводят по тексту Пипино; это совершенно мифический рассказ. Но известно, что во время и после юбилейных празднеств Бонифаций поочередно предпринял резкие обращения к нескольким монархам: он напомнил курфюрстам Священной Римской империи, что это Святой престол в свое время передал империю от греков Карлу Великому; он пригрозил королю Неаполя анафемами и «более суровыми карами», если тот перестанет сражаться на Сицилии с врагами церкви; он запретил венграм выбирать себе короля. Флорентийцам, обидевшим тех, кому покровительствовал Святой престол, он написал: «Римский понтифик, викарий Всевышнего, повелевает королями и королевствами; он осуществляет принципат над всеми людьми. Перед этим верховным иерархом воинствующей церкви все верующие, каким бы ни было их положение, обязаны склонять выю (colla submittere). Те, кто думает иначе, — это безумцы, еретики». Холерик по темпераменту, Бонифаций с 1300 г. как будто постоянно находился в сильном раздражении и поэтому, сталкиваясь с малейшим сопротивлением, срывался в театральную декламацию и допускал оскорбительные насмешки: «Что это за Лапо [Сальтарелли], — воскликнул он в разговоре с епископом и инквизитором Флоренции, — этот Лапо, qui vere dicendus est lapis offensionis et petra scandali [который, правду сказать, — камень преткновения (лат.)] и который разражается на нас лаем, как пес, чтобы отнять у нас полноту власти, данную нам Богом?» Архиепископ Вейхард фон Польхайм рассказывает в «Продолжении Зальцбургских анналов», что, когда послы короля Германии однажды были допущены поцеловать папе туфлю, он так пнул одного из них, помощника приора страсбургских доминиканцев, ногой в лицо, что потекла кровь. В таком состоянии папа рано или поздно неизбежно должен был снова войти в столкновение с королем Франции.

Поводов для конфликта хватало, как мы видели. И в Рим стекались жалобы на Филиппа: жалобы фламандцев, жалобы клириков, которых король чрезмерно угнетал, после того как одержал верх в деле в связи с буллой «Clericis laïcos». Папское послание от 18 июля 1300 г. («Recordare, rex inclyte»), направленное Филиппу в защиту прав епископа Магелоннского в Мельгёе, уже было кисло-сладким: «Нарекания накапливаются, кротость бесполезна, ошибки не исправлены... Берегись, как бы советы тех, кто тебя обманывает, не погубили тебя. Что из всего этого выйдет? Бог знает». Но в то же время Бонифаций счел уместным использовать против врагов Святого престола в Тоскане меч Карла Валуа, брата короля. В самом деле, 1 ноября 1301 г. французы Карла Валуа, находившиеся на службе у Бонифация, вступили во Флоренцию. Из этого следует, что, вопреки всему, отношения между Францией и папой до конца 1301 г. оставались достаточно хорошими. Лишь в этом году карты были смешаны.

Поводом для разрыва, говорят, был знаменитый процесс, возбужденный против Бернара Сессе, епископа Памьерского.

IV. Дело Бернара Сессе

Бернар Сессе, бывший аббат монастыря Сент-Антонен в Памье, которому Святой престол после Сицилийской вечерни поручил дипломатическую миссию в Арагоне, поддерживал личные связи с Бенедетто Гаэтани. Бонифаций VIII создал для него в июле 1295 г. новое епископство Памьерское. Часто утверждают, без доказательств, что этот человек получил в 1300–1301 г. от римской курии приказ потребовать от Филиппа Красивого освобождения графа Фландрского (тогда находившегося в плену во Франции) и в связи с этим публично поддержал учение о папском верховенстве, что вызвало гнев Филиппа и привело к началу враждебных действий против Бернара и Бонифация. Но, похоже, в 1301 г. тяжелая длань короля опустилась на епископа Памьерского совсем по другим причинам.

Сессе, уроженец Лангедока, не любил французов и почти не скрывал этого; он имел очень плохие отношения с соседями — епископом Тулузским (ведь епископство Памьерское было выделено из епископства Тулузского) и графом Фуа (против которого недавно выдержал долгий процесс). Он стал жертвой ненависти местных жителей: на него донесли в Париж, обвинив в речах, оскорбляющих честь короля, и в попытках вовлечь графов Фуа и Комменжа в заговор с целью вывести Тулузскую область из-под власти французов. Два советника короля, Ришар Леневё, архидиакон Ожа в церкви Лизьё, и Жан де Пикиньи, видам Амьена, которые находились тогда в Лангедоке с общей миссией, летом 1301 г. тайно собрали сведения о поведении епископа. Из вопросов, какие эти комиссары задавали свидетелям, вполне ясно следует, что в то время метили в лангедокского патриота, а не в друга Бонифация.

Бернара Сессе обвиняли в том, что он предрекал скорую гибель династии и королевства, что во время Гасконской войны с англичанами обещал графу Фуа сеньорию на Юге, меж обоих морей, если тот пожелает найти общий язык с Арагоном и с недовольными Лангедока, что он сказал, мол, Памье не Франция, что говорил о короле: «Он чеканит фальшивую монету» и «Это бастард». Показания свидетелей — епископов Тулузы, Безье и Магелонна, графов Фуа и Комменжа, слуг графа Фуа и самого обвиняемого (в том числе полученные под пыткой) — содержат интересные подробности. «Да, — заявил граф Фуа, — епископ сказал мне, что король — фальшивомонетчик, и добавил: "Папа сказал это Пьеру Флоту"». Приор доминиканцев в Памье, друг Бернара, признал, что слышал от него слова: «Людовик Святой считал, что в царствование нынешнего короля Франция достанется иноземцам», а когда приор посоветовал ему из осторожности помолчать, тот ответил: «Я сказал бы это и самим людям короля». «Я не старался запоминать речи епископа, — добавил приор, — но он говорил о короле и его людях слова, весьма достойные сожаления; он говорил, что король ездит на охоту, а лучше бы заседал в своем совете, что у него нет хороших советников и что его люди не блюдут справедливость». Расследование как будто выявило, что Бернар Сессе также охотно говорил, выпив (postpotum): «Жители этого края не любят ни короля, ни французов, которые делали им только зло. С французами все начинается хорошо и кончается плохо. Доверяться им нельзя. Король хочет per fas et nefas [правдами и неправдами (лат.)] расширить свои владения. Двор разложился; это шлюха. Пьер Флот ничего не делает, если не дать ему взятку. В королевстве слепых и кривой — король[13]. Эту монету (речь шла о королевской) в римской курии не взяли бы» и т. д. Короче говоря, следствие как нельзя лучше подтвердило положения доноса; тем не менее оказалось, что в вину епископу можно поставить скорей грубые слова и намеки, чем реальные предательские действия. Однако в глазах комиссаров этого было достаточно, чтобы оправдать самые суровые меры.

Видам Амьена ночью на 12 июля оцепил дворец епископа Памьерского; он велел разбудить епископа, предписал ему явиться к королю в течение месяца, все обыскал и увез в Тулузу близких Бернара, чтобы подвергнуть пытке. Из сундуков обвиняемого изъяли «секретные письма, написанные папой и кардиналами». Светские бенефиции епископа были переданы под управление короля. «Все это, — писал Бернар в изложении своих жалоб, — было сделано видамом по наущению моего врага, епископа Тулузского [Пьера де ла Шапель-Тайефера], который хочет помешать мне поехать в Рим, чтобы там мне было нечего предъявить против него».

Епископа Памьерского увезли во Францию, свободного, но под охраной сенешаля Тулузы, магистра арбалетчиков, и двух королевских сержантов, утверждавших, что получили приказ на этапах спать в его комнате. В октябре 1301 г. он предстал в Санлисе перед королем в присутствии многочисленных прелатов, графов, баронов, рыцарей и прочих лиц. Слово взял Пьер Флот. Его обвинительная речь была строгой, грозной; там были умело подытожены показания, собранные следователями. В заключение он сказал: «Эти гнусные преступления будет судить тот, кто имеет на это право, но нужно, чтобы епископа временно поместили в заключение, дабы он не укрылся в земли, не подчиняющиеся римской церкви или королю». Арестовать обвиняемого предложили архиепископу Нарбоннскому, митрополиту Лангедока.

Архиепископ Нарбоннский (Жиль Эйселен, советник короля) подчинился, но неохотно. В длинном отчете, написанном, несомненно, для римской курии, он пытается объяснить свое поведение. «Епископ, — пишет он вкратце, — все отрицал. Я ответил, что дело важное и что, посовещавшись с прелатами королевства, выяснив мнение верховного понтифика, я готов сделать то, что обязан перед Богом и правосудием в соответствии со священными канонами. Окружение короля тотчас разразилось ропотом и угрозами; важные особы говорили епископу: "Не знаю, чем объясняется, что мы тебя не растерзали сейчас же". Благодаря нашим мольбам король смирил эти приступы ярости, но обвиняемый был в опасности; он нуждался в защите; поэтому он сам заявил, что предпочел бы оказаться под охраной своего архиепископа, чем под охраной людей короля...». Легат, епископ Сполетский, и архиепископ Нарбоннский через несколько дней попытались также добиться, чтобы Бернару Сессе разрешили «направиться с королевской охранной грамотой к верховному понтифику, его судье в подобном случае». Но при дворе начали всерьез возмущаться этой нерешительностью. Митрополиту дали понять: создается впечатление, что дело предателя он предпочитает делу своего короля. Он уступил. Граф д'Артуа воскликнул: «Если прелаты не хотят брать на себя охрану епископа, мы вполне найдем людей, которые будут его охранять как следует».

Именно тогда один советник короля составил записку, предназначенную для лиц, которых собирались послать в Рим, чтобы от имени Филиппа просить о каноническом наказании санлисского пленника. В этом пасквиле заявлялось, что король, учитывая сан епископа Памьерского, долго отказывался верить в его преступления против отечества, в такую черную неблагодарность; он долго выжидал; но в конечном счете, чтобы слуги не обвинили его самого в небрежении, он велел провести в Лангедоке секретное расследование. И вот краткое изложение собранных свидетельств. Мало того, что Бернар Сессе — наглец и предатель, в чем обвиняла его молва, но серьезные и достойные веры лица заявили, что он — явный приверженец симонии; он вел еретические речи, направленные против католической веры, в частности против таинства покаяния; он сказал, что блуд — для священников не грех. Хулитель Бога и людей, этот негодяй, молодость которого была столь бурной и которого возраст не исправил, неоднократно говорил, что наш святой отец, государь Бонифаций, верховный понтифик, — это «дьявол во плоти» и что означенный государь вопреки всякой справедливости канонизировал Людовика Святого, французского короля, который, по словам означенного епископа, находится в аду. «Такие оскорбления по адресу церкви, святого отца, король воспринял гораздо более болезненно, чем другие, направленные против его величества, потому что он, как и его предки, — особый защитник веры и римской церкви». Однако король, хоть и получил данные следствия, пожелал, чтобы свидетели предстали перед ним лично. Тогда ему открылись еще более ужасающие вещи. На собрании, созванном в Санлисе, король, посоветовавшись и видя, что замять это дело невозможно, решил предпринять строгое наказание. В присутствии епископа Памьерского он попросил митрополита Лангедокского лишить сана виновного, чтобы тот был наказан светской рукой по заслугам, и произвести его арест. Но епископ вдруг попросил, чтобы его отправили в архиепископскую тюрьму. Его туда и поместили. Он там. «Вот что, — продолжает автор "Записки", — посланник короля изложит папе в консистории. Он добавит, что король, по мнению его баронов, имел право отсечь этого предателя от своего королевства, как прогнившую конечность, ибо при таких преступлениях ни привилегия, ни сан значения не имеют. Но, следуя примерам предшественников, хранивших вольности национальной церкви и почитавших римскую церковь, король довольствовался тем, что уведомляет обо всем этом верховного понтифика, своего отца, дабы по велению последнего этот негодяй, чудовищные деяния которого пятнают землю, где он живет, был лишен привилегии духовенства. Король не ждет ничего иного, чтобы принести Богу приятную жертву — предателя, исправление которого уже невозможно».

Впрочем, у французского двора не было иллюзий насчет вероятного эффекта этих речей. Далее в «Записке» можно прочесть: «Папа, вероятно, ответит, что не может осудить обвиняемого, который не признал вину и не был уличен, non convictum, non confessum. И что тогда делать? Отправить епископа в Рим? Судить его во Франции? Но кто будет его судить во Франции? Легат? Архиепископ? В любом случае, надо ли вести дело путем следствия или обвинения, per viam inquisitionis an accusationis? Будет видно, что удобней».

Разве нельзя обнаружить здесь, так сказать, на месте преступления, никогда не менявшиеся приемы человека, который, сначала попытавшись добиться от Бонифация осуждения Сессе, скоро использует свое излюбленное оружие — клевету — против самого Бонифация? Чтобы вызвать у Бонифация возмущение епископом, автор «Записки» не стесняется предъявлять, как якобы подтвержденные расследованием, чудовищные обвинения, на которые в следственных материалах нет и намека. В этих материалах не упоминаются ни оскорбления епископа по адресу папы, ни симония, ни ересь, ни грехи молодости, ни учение, что священникам дозволен блуд; но то же учение, ересь, симония и прочее — все эти пороки позже будут систематически приписываться, в тех же формулировках, с теми же уверениями в заботе о сохранении правоверия и добрых нравов — Бонифацию, тамплиерам и всем врагам короля, которых последовательно губил Гильом де Ногаре.

Епископа Памьерского, несомненно, покарали бы, если папа, введенный в курс дела (посланцем Сессе?), порвавший с профранцузской политикой и доведенный до крайности, не вмешался бы в это дело самым грубым образом. Тем самым Бонифаций подставил самого себя под удар людей короля, которые, больше не интересуясь мелкой дичью, тут же бросились по новому следу[14].

V. Вторая распря (по ноябрь 1302 г.)

5 декабря 1301 г. Бонифаций VIII сухо приказал французскому королю освободить епископа Памьерского, чтобы тот ехал оправдываться в Рим, и снять арест с епископских владений[15]. По своему обычаю он воспользовался случаем, чтобы изложить общую теорию власти, ведя себя по отношению к королю оскорбительно и высокомерно. В тот же день он послал во Францию, вручив магистру Жаку де Норману, своему нотарию, послания, местом составления которых был указан Латеран и значение которых бесконечно превосходило значение дела Сессе.

В булле «Salvator mundi» он высказался так: «Викарий Христа вправе отсрочивать, отзывать, менять статуты, привилегии и уступки, исходящие от Святого престола, без того чтобы полноту его власти когда-либо могло ограничивать чье бы то ни было распоряжение»; соответственно, он отзывал и отсрочивал милости, которые некогда пожаловал королю Франции и членам его Узкого совета, а именно те, которые касались сбора церковных налогов для обороны государства, ибо эти милости вызвали много злоупотреблений; отныне французским прелатам запрещалось что-либо предоставлять королю в качестве десятины или субсидии без разрешения папы; это был в чистом виде возврат к булле «Clerids laïcos». В булле «Ausculta fili» Бонифаций вначале заявляет, что Бог поставил его над королями и королевствами, «чтобы возводить, сажать, выдирать и разрушать»; король Франции не должен позволить убедить себя в том, что над ним никого нет и что он не подчинен главе церковной иерархии, «потому что думать так значило бы быть безумцем, неверным». Потом папа перечисляет свои нарекания, отнюдь не новые: «Вам известно, что из-за всех провинностей, которые ныне вызывают наше неудовольствие, мы часто возвышали голос, взывая к небесам и к вам, так что наше горло словно пересохло от этого». Он упрекает короля в захвате церковных имуществ, порче монеты, тирании над лионской церковью, где Бонифаций когда-то был каноником, и т. д. Наконец, он сообщает о своем решении созвать 1 ноября 1302 г. в Риме собор, где вокруг него будут заседать представители галликанской церкви. «Чтобы возвратить вас на путь истинный, мы, конечно, были бы вправе обратить против вас оружие, лук и колчан. Но мы предпочитаем посоветоваться с церковными особами вашего королевства, дабы повелеть то, что должно сделать во имя мира, спасения и благоденствия означенного королевства. Вы можете присутствовать на этом собрании лично или прислать представителей. Впрочем, приступить к заседаниям в ваше отсутствие мы не позволим. И вы услышите то, что нашими устами изречет Бог». Следует горестное обличение неверных, недобросовестных советников, «этих лжепророков, подобных жрецам Ваала». Наконец, булла «Ante promontionem», очень короткая, адресована прелатам, капитулам и магистрам богословия Франции: папа знает, что они заведомо страдают от действий короля и его чиновников; посоветовавшись с кардиналами, он решил созвать их в Рим, «чтобы обсудить, сделать и предписать то, что понадобится для чести Бога и апостольского престола, для возвеличения католической веры, для сохранения церковных вольностей, для реформирования королевства и исправления короля».

Некоторые хронисты утверждают, что Филипп Красивый велел сжечь буллу «Ausculta fili» «в присутствии всей знати, находившейся в тот день в Париже», и потом под звуки трубы объявить об этой расправе в городе. Другие, например Виллани, говорят, что, когда послания папы были переданы королю (в Лувре, на праздник Очищения) в присутствии некоторых из его баронов, «граф д'Артуа презрительно бросил их в камин, где они истлели». Наконец, недавно попытались доказать, что самый факт уничтожения в огне буллы «Ausculta fili» должен быть отвергнут наряду с прочими небылицами[16]. Однако есть основания полагать, что буллу действительно сожгли, но, похоже, это произошло случайно. Как бы то ни было, первая мысль советников Филиппа после того, как они познакомились с буллами, переданными магистру Жаку де Норману, состояла, конечно, в том, что против этих булл надо разжечь недовольство в народе. При подобной цели торжественное аутодафе документов было бы неудачным шагом: такой акт удивил бы людей, а то и обеспокоил их. Лучше было их обнародовать, но подправив так, чтобы вернее всего распалить общественное мнение; лучше было их спародировать. Кто-то (Пьер Флот? Ногаре?) взялся сократить (довольно неточно) положения, изложенные в послании «Ausculta fili» в виде пышных фраз, до шести строк, ясных и суровых. Получился документ, названный «Scire te volumus», и вот его перевод:

Мнимый ответ короля Наряду с этим неточным и тенденциозным резюме булл, которое, очень вероятно, имело хождение в обществе, в одном реестре из Сокровищницы хартий можно прочесть мнимый ответ короля, который, возможно, тоже распространялся в массах:

Конечно, оба приведенных выше документа, сколь бы подозрительно ни выглядела их форма, были восприняты всерьез. Их признавали подлинными еще янсенисты и галликанцы в XVII в.; историки Нового времени не всегда были уверены, считать ли их таковыми. В 1302 г. обманутыми оказались многие. Нормандский легист Пьер Дюбуа был глубоко возмущен дерзкой лаконичностью буллы. «Каково! — писал он. — Папа не приводит никаких обоснований, никаких доводов в пользу своего утверждения: его соизволение, и этого достаточно». Пьер Дюбуа был оскорблен; его сердце переполнилось патриотическим негодованием; он был готов к репрессиям. В верхах именно такое состояние духа и желали сформировать.

Папа созвал французских епископов в Рим на 1 ноября. Филипп созвал в апреле в Париж представителей трех сословий королевства — знати, клириков и простонародья, «чтобы обсудить некоторые дела, которые в высшей степени интересуют короля, королевство, всех и каждого». Это собрание открылось 10 апреля 1302 г. в соборе Парижской Богоматери.

От имени короля в его присутствии говорил Пьер Флот. Он никогда не щадил Бонифация; английский хронист Ришангер рассказывает, что, когда папа однажды хвалился перед ним, что облечен обеими властями, тот резко ответил: «Сила моего господина реальна, а ваша — одно слово». В торжественной речи от 10 апреля он воздержался от грубых оскорблений, но сумел затронуть струны, которые с тех пор были во Франции очень чувствительными: патриотическую обидчивость, недоверие к иностранцам вообще и к ультрамонтанам в частности.

«Нам передали, — сказал он, — послания папы. Он утверждает, что в светском управлении нашим государством мы подчинены ему и что корону мы держим от апостольского престола. Да, он представляет дело так, будто Французское королевство, которое с Божьей помощью, своим искусством и благодаря доблести своего народа создали наши предки, изгнав варваров, — это самое королевство, каким они до сих пор столь мудро правили, мы держим не от одного только Бога, как всегда считалось, а от папы!» Папа созвал прелатов и магистров богословия, чтобы исправить злоупотребления, какие, по его словам, совершил король и его министры, хотя верный народ Франции хочет помощи в своих несчастьях, если они есть, только от королевской власти: «Хорошо же! Король как раз подготовил реформы, когда сюда прибыл архидиакон Нарбонна (магистр Жак де Норман); он отложит их выполнение, чтобы не казалось, будто он подчиняется и исправляет по указанию то, что надлежит исправить». Но на деле не папа ли более, чем кто-либо, притесняет французскую церковь? И оратор, переходя в наступление, напоминает здесь о неправомерных пожалованиях, о поборах, непотизме, алчности, тирании, в которых всегда упрекали курию. И заключает такими словами: «Так что мы просим вас, как господина и как друга, помочь нам защитить вольности королевства и вольности церкви. Что до нас, то мы не пожалеем труда, имуществ, жизни, жизни наших детей...».

Об отношении аудитории можно догадаться.

Знать в лице Робера д'Артуа ответила, что готова проливать кровь ради независимости короны. К знати присоединились депутаты от простонародья, разделявшие чувства своего коллеги Пьера Дюбуа, депутата от Кутанса. Члены обоих сословий во время заседания приложили свои печати к письмам, заранее подготовленным для отправки в Рим. Письма знати, на французском, были адресованы коллегии кардиналов; там напрямик говорилось о «безрассудных начинаниях того, кто ныне руководит церковью», об «оскорбительных новшествах» и об «извращенной воле этого человека».

Духовенство, оказавшееся в затруднительном положении, не посмело высказываться столь открыто; однако его послание Бонифацию, витиеватое, внешне почтительное, по существу вполне соответствовало замыслам людей короля. Представители французского духовенства написали, что готовы в ноябре поехать в Рим; но ведь король не потерпит, чтобы они покидали королевство. Они заверяли короля, что верховный понтифик не имел намерения его оскорблять; но знать и бюргеры заявили, что, даже если король склонен терпеть злоупотребления римской курии, они сносить таковые дольше не намерены: «Принимая тем самым во внимание эту великую схизму между королем Франции и римской курией, беды, какие могут от нее последовать; учитывая, что раскол зародился, что особы служителей церкви могут подвергнуться насилию, что миряне начинают избегать общества клириков, как если бы клирики были виновны в измене, совершенной в отношении первых, — мы смиренно взываем к вашему отеческому благоразумию. Пусть папа не разрывает старинную связь между церковью, королем и королевством. Чтобы избежать скандала, в интересах мира, пусть он отзовет свои распоряжения...».

Не надо долго гадать, чтобы представить себе чувства, какие испытал Бонифаций, когда посланцы баронов, духовенства и простонародья Франции прибыли в Ананьи на Иванов день 1302 г. Помимо писем, который он велел Священной коллегии написать французской знати, и писем, в которых он негодовал на прелатов, стыдя их за трусость[17], мы располагаем текстами речей, которые кардинал Матфей из Акваспарты и сам папа произнесли в консистории перед членами французского посольства. Речь папы (подлинность которой пытались оспаривать, но тщетно) выдержана в ироничной и высокомерной манере, характерной для Бенедетто Гаэтани. Пьер Флот говорил как политик, хорошо умеющий увлекать толпы расчетливой лестью; папа, человек горячий, резко ответил: «Ouos Deus coniunxit homo non separet. Эти слова, братья, применимы к римской церкви и к Французскому королевству: что Бог сочетал, человек да не разлучает. Человек! Какой человек? Я имею в виду этого Ахитофела, дававшего Авессалому советы против его отца Давида, этого дьявольского человека, кривого на один глаз, совершенно слепого мозгом, этого мужа уксуса и желчи, этого Пьера Флота, этого еретика! Сообщники этого Ахитофела — граф д'Артуа (всем известно, что это за человек) и граф де Сен-Поль. Этот Пьер Флот понесет мирское и духовное наказание, но дай Бог, чтобы забота о его каре была предоставлена нам. Послания, которые после здравого обсуждения и сообразуясь с мнением наших братьев мы посылали королю, он искажал, он скрывал их от баронов и прелатов; он приписал нам требование к королю признать, что тот держит королевство от нас. А ведь мы уже сорок лет как доктор права и очень хорошо знаем, что есть две власти, предписанные Богом, — как можно поверить, чтобы мы могли произнести подобную глупость? Как только что сказал кардинал-епископ Порту (Матфей из Акваспарты), мы не намерены посягать на юрисдикцию короля; но король не может отрицать, что подчинен нам ratione peccati [по причине греха (лат.)]. Что касается пожалования бенефициев, мы часто говорили его посланцам: мы в этом отношении готовы предоставить ему все допустимые милости, но, в конце концов, по закону пожалование бенефициев не может производить мирянин...». К тому же король, предоставляя бенефиции, раздает их как придется; когда их предоставляет папа, его больше заботят интересы церквей; впрочем, он готов исправлять ошибки, которые мог бы совершить, если их отметит Священная коллегия. «Скажем больше: пусть король пришлет своих баронов, но не из числа сообщников Лукавого, а добрых людей (например, герцога Бургундского или графа Бретонского), и мы в этом отношении сделаем все, что сможем, чтобы угодить ему. Но пусть король не вступает с нами в тяжбы! Мы уже выдержали не один процесс, и мы бы ответили ему так, как заслуживает его глупость... Что касается нас, мы хотим жить с ним в мире; мы всегда их любили, его и его королевство. Здесь есть люди, знающие, что, когда я был кардиналом, душой я был французом; тогда меня часто упрекали, что я поддерживаю французов против римлян. А с тех пор, как мы стали папой, мы осыпали короля благодеяниями. Посмеем сказать, что король не вдел бы больше ногу в стремя, не будь здесь нас. Против него поднимались англичане, немцы, самые могущественные из его подданных и соседей. Он над ними восторжествовал. Благодаря кому? Благодаря нам. И каким образом? Сокрушив противников. Ах, мы нежно любили его как сына! Но пусть он не доводит нас до крайности. Этого мы не потерпим. Нам известны секреты его королевства. Nihil latet nos, omnia palpavimus [от нас ничто не укрывается, мы всех познали (лат.)]. Мы знаем, что о французах думают немцы, жители Лангедока и Бургундии, — все они могут сказать о них то, что святой Бернар сказал о римлянах: "Amantes neminem amat vos nemo" [Никто не любит вас, не любящих никого (лат.)]. Наши предшественники низложили трех королей Франции; французы вписали это в свои хроники, а мы — в свои; и хоть мы недостойны развязывать шнурки своим предшественникам, но, поскольку король совершил все, что совершили его предки, которые были покараны, и более того, — нам придется с огорчением его низвергнуть, если он не покается, как плохой мальчик, sicut unum garcionem. Что касается созыва прелатов на 1 ноября, то знайте те, кто приехал из их числа, что мы ни в чем не смягчаем строгость своих приказов. Мы пригласили их ради блага церкви, короля, королевства; мы могли бы позвать клириков со всего мира; но ведь мы стары, ослаблены годами; мы не захотели приглашать иностранцев; мы пригласили только французов, слуг и верных людей короля и королевства... Это королевство безутешно среди всех земных царств; оно прогнило с ног до головы. Если в нем есть те, кто не явится, мы их низложим, знайте, мы их низлагаем. Возвращайтесь завтра к нам».

Сначала казалось, что удача благоприятствует Бонифацию. Через несколько дней после собрания в консистории, где папа предсказал кару Пьеру Флоту, в Италию пришла весть о сражении при Куртре (11 июля 1302 г.), где фламандцы так жестоко унизили гордыню французского короля, где погибли Флот и Робер д'Артуа. Это в самом деле выглядело карой Господней. Король, попавший в очень затруднительное положение, смирился и был готов пойти на переговоры. С его согласия Роберт, герцог Бургундский, написал в то время письма нескольким кардиналам из анжуйской группировки, прося их похлопотать о примирении. Ответ кардиналов, датированный 5 сентября, содержал категорический отказ: «Филипп слишком тяжело оскорбил верховного понтифика; пусть он покается, тогда будет видно...». Наконец, 1 ноября, почти ровно через год после выхода буллы «Ausculta fili», Бонифаций открыл в Риме заседания объявленного ранее собора. Многие прелаты прислали представителей или извинения, а тридцать девять епископов или аббатов явились лично, не считая Пьера де Морне, епископа Оксерского, находившегося тогда в римской курии в качестве королевского посла; похоже, королевское правительство до некоторой степени терпело подобные поступки, хоть и запрещенные официально.

Созыв собрания в ноябре 1302 г. был одним из редких успехов, каких удалось добиться Бонифацию; он очень активно воспользовался этим успехом. Там он обнародовал знаменитую буллу «Unam sanctam», провозгласившую теократическую доктрину в самом неограниченном виде, какая только была сформулирована в Средние века.

VI. Вторая распря, с ноября 1302 г. по июнь 1303 г.

Булла «Unam sanctam», остающаяся и по сей день предметом споров между ультрамонтанскими и либеральными богословами[18], обращена ко всему христианскому миру. Там сказано, что католическая церковь имеет только одно тело и одну голову; у нее не две головы, как у чудовища; ее глава — Христос и викарий Христа, преемник Петра... У нее два меча, духовный и светский. Тот и другой принадлежат церкви; те, кто отрицает, что светский меч — это меч Петра, забывают слова Иисуса в Священном писании: «Converte gladium tuum in vaginam» [Возврати меч твой в ножны (лат.)]. Духовный меч находится в руке папы, светский — в руке королей, но короли могут им пользоваться только ради церкви, по воле папы, ad nutum et patientiam sacerdotis [по указанию и с согласия священства (лат.)]... Следовательно, если светская власть отклоняется от истинного пути, ее надлежит судить власти духовной, но обратное неверно. Принципиальную новизну этой булле придает догматический вывод, представляющий собой положение о верховенстве Святого престола: «Мы говорим и провозглашаем, что подчинение римскому понтифику — условие спасения для всякого человеческого существа. Porro subesse romano pontifici omni humanae creaturae declaramus, dicimus, diffinimus et pronunciamus omnino esse de necessitate salutis»[19].

Не считая буллы «Unam sanctam» и общего приговора об отлучении любого, кто помешал бы верующим направиться к Святому престолу, не сохранилось и следа мер, принятых ноябрьским собором. Очень вероятно, что французские прелаты призвали курию выказать умеренность. Действительно, ни в булле «Unam sanctam», ни даже в заявлении об отлучении тех, кто запретит подданным путешествие к Порогу апостолов, король Франции не упоминается. Не похоже, чтобы собрание осуществило пресловутое рассмотрение светского правления Филиппа, обещание которого вызвало столько волнений. Наконец, именно ходатайством собрания, несомненно, можно объяснить поступок Бонифация, который можно было считать шагом к примирению. Еще не кончился ноябрь, как Бонифаций отправил во Францию члена Священной коллегии Жана Лемуана, пикардийца по происхождению, брата епископа Нуайонского, «мужа, весьма усердно пекшегося о спасении короля Франции, которому он был, так сказать, другом». Послания от 24 ноября, которыми папа аккредитовал кардинала Лемуана при Филиппе, свидетельствуют об уважении, какое Бонифаций питал к искусности и сдержанности нового легата; папа уполномочил его отпустить грехи королю Франции, которого римская курия подвергла анафеме, если означенный король выкажет такое желание; он поручил легату предъявить двенадцать пунктов претензий: если тот добьется удовлетворения по всем этим пунктам, это будет значить мир; в противном случае, «если король не уступит, как нам недавно дали понять знатный муж граф Карл, его брат, и другие его посланцы, Святой престол предпримет меры и поступит как в духовном, так и в светском отношении так, как понадобится и когда понадобится». Этот ультиматум требовал, по сути, отмены запрета прелатам ездить в Рим; признания за папой прав пожалования бенефициев; признания принципов, согласно которым папа имеет право посылать легатов повсюду и в любое время, не испрашивая ничьего разрешения. Право распоряжаться церковным имуществом и доходами и исключительное право облагать церкви налогом принадлежит Святому престолу, а государи не имеют права занимать или захватывать церковные владения; он требовал обещания больше не злоупотреблять регальными правами, что разоряло вакантные кафедры, и соблюдать независимость Лиона. «Item, надо раскрыть королю глаза на недавнюю порчу монеты. Item, ему следует напомнить о совершенных им и его людьми злодеяниях, которые перечислены в закрытом письме, в свое время привезенном ему нашим нотарием, магистром Жаком де Норманном...».

Тем не менее Филипп Красивый колебался. Похоже, он пребывал в состоянии растерянности с момента гибели Пьера Флота в июле 1302 г. и до тех пор, пока Гильом де Ногаре не добился, чтобы руководство делами было доверено ему. В декабре он снова созвал прелатов и баронов, на 9 февраля, «дабы принять меры для сохранения чести и независимости королевства». В первый день нового года кардинал Лемуан, которого сопровождали епископ Оксерский и граф Валуа, прибыл в Париж и предъявил ультиматум, который ему поручили привезти. Как ни удивительно, этот документ обсудили по пунктам в самом почтительном тоне. В своих «Responsiones» [Ответах (лат.)] король долго оправдывается, что запретил прелатам доступ в римскую курию: он не разрешал выезжать из королевства всем, кроме купцов, ради защиты страны; отныне пути будут свободны. Что касается пожалования бенефициев, то король осуществляет его таким же образом, как и его предки; он не собирается вводить новшеств. Он признает, что папа вправе посылать легатов, как пожелает, и обязывается их принимать, «если не будет убедительных оснований поступать иначе». В отношении обложения церковных имуществ налогами он не намерен делать ничего, что бы ему не полагалось по закону или по обычаю. То же относится к регальным правам, и он назначил комиссию для регламентации этого вопроса, дабы искоренить злоупотребления. Если он менял курс монет, то по необходимости, и он сделает так, что отныне ни у кого не будет причин на него жаловаться. В лионском деле он обещает быть сговорчивым и ничего не узурпировать. «Король всем сердцем желает сохранения согласия между римской церковью и его домом. Если папа недоволен приведенными ответами, он [король] всецело готов положиться на решение, какое примут герцог Бургундский и граф Бретонский, которые, преданные римской церкви и верные короне, будут беспристрастны. Не сам ли папа в свое время предлагал их в качестве арбитров?»

Умеренная партия при французском дворе, которая в январе 1303 г. и диктовала эти довольно смиренные «Responsiones», не могла бы завести королевское правительство дальше по пути уступок. Тем не менее Бонифаций, ослепленный победой, не позволял себя растрогать. Может быть, «Responsiones» и были искренними, но он не принял их всерьез либо счел недостаточными. 13 апреля он вручил Никола де Бьенфету, архидиакону Кутанса, буллы для епископа Оксерского, для графа Карла и для кардинала Лемуана. Графу и епископу он выразил свое разочарование. Кардиналу он пожаловался, что ответы на его претензии были невнятными, смехотворными, полными оговорок и недомолвок: «Пусть легат безотлагательно предложит королю и его совету изменить и прояснить их, под угрозой светских и духовных наказаний. Было ли это повиновение полным, как ему подали надежду?» В закрытом письме он добавил: «Извинения короля несерьезны. Пусть он немедля отзовет их и исправит то, что сделал, либо обещайте ему и огласите, что его лишают причастия».

Демонстрируя такую придирчивость, Бонифаций едва ли догадывался, что во Франции умеренные, его друзья, уже два месяца как в опале и что хозяином там стал его худший враг, человек семьи Колонна, тот, кто еще заставит его пожалеть о лояльности и учтивости Пьера Флота.

Как раз в феврале Гильом де Ногаре восторжествовал в сознании короля над теми, кто прежде пользовался таким доверием последнего, что убедил его скрепить королевской печатью «Responsiones». С тех пор он стал выполнять свой план — чрезвычайно дерзкий, разработанный совместно с изгнанниками из Патримония святого Петра и с «монсеньором Мушем» (Мушатто де'Францези), крупнейшим из флорентийских банкиров, живших при французском дворе: речь шла о том, чтобы отправиться к Бонифацию в Италию и отдать понтифика под суд церковного собора, который его сместит как недостойного. Замысел, в отношении которого не знаешь, чему больше удивляться: тому ли, что он возник, или тому, что он почти сразу был наполовину осуществлен.

7 марта 1303 г. королевская канцелярия дала Гильому де Ногаре, рыцарю, Мушу, вернувшемуся из Италии, Тьерри д'Ирсону и Жаку де Жассену, королевскому нотарию, коллективное поручение «поехать в определенные места по нашим делам, ad certas partes, pro quibusdam nostris negotiis»; их облекли, всех и каждого, правом договариваться именем короля «с любой знатной, духовной или иной особой о любой лиге или любом союзе для взаимной помощи, выражающейся в людях или в деньгах, как они сочтут уместным». То есть бесспорно, что 7 марта 1303 г. вооруженная вылазка в Италию стала делом решенным.

Через пять дней, 12 марта, в Лувре состоялось собрание. Присутствовали архиепископы Санса и Нарбонна, епископы Мо, Невера и Оксера, графы Валуа и Эврё, герцог Бургундский, Жан де Шалон, Жан де Дампьер, коннетабль Франции, еще многие сеньоры и король. Гильом де Ногаре, «рыцарь, почтенный профессор права», зачитал прошение, копию которого он представил.

Он сказал, и в его речи сразу можно опознать автора «Записки», направленной против Сессе: «Князь апостолов написал: "Fuerunt pseudo prophetae in populo, sicut et in vobis erunt magistri mendaces" [Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители (лат.)]. Пророчество сбылось, ибо мы видим, что на престоле святого Петра сидит учитель лжи, злодей, велевший называть себя Бонифацием. Он говорит, что он — учитель, судья и господин всех людей, но он узурпировал это место, ибо римская церковь была соединена узами законного брака с Целестином, когда он совершил грех прелюбодеяния с ней. Я же, хоть всего лишь осел, обличу перед Валаамом этого лжепророка и прошу вас, превосходнейший государь, монсеньор Филипп, милостью Божьей король Франции, велеть, чтобы перед его глазами, подобно ангелу, которого Валаам встретил на пути, сверкнула молния вашего меча. Я утверждаю, что упомянутый человек, прозванный Бонифацием, — не папа, он не вошел через дверь: он вор. Я утверждаю, что означенный Бонифаций — злокозненный приверженец симонии, подобных которому не было с начала мира. И он кощунствовал, когда говорил, что не причастен к симонии, хотя на деле не чурался этого греха. Наконец, я утверждаю, что означенный Бонифаций совершил явные, чудовищные преступления в бесконечном количестве и что он неисправим: он разрушает церкви, он расточает добро бедняков, он презирает смиренных, он жаждет золота, он его алчет, он вымогает его у всех, он ненавидит мир, он любит только себя. О, это мерзость запустения, какую описал Даниил, пророк Господень. Против него должны восстать оружие, законы, самые стихии. Его надлежит судить и приговорить Вселенскому собору. Поэтому прошу вас, государь король, добиться созыва такого собора, а я лично обязуюсь поддержать предъявленные обвинения. После этого почтенные кардиналы предоставят церкви пастыря...». Так как папа не имел над собой вышестоящей власти и мог, воспользовавшись таким положением вещей, начать защищаться, Гильом Ногаре предложил временно поместить его под стражу; викария римской церкви назначат король и кардиналы, чтобы исключить всякую возможность схизмы до избрания нового папы. «И для вас, государь, это важно по нескольким причинам: ради сохранения веры, по причине вашего королевского достоинства, предписывающего вам долг истреблять зачумленных, по причине вашей священной клятвы, ибо вы поклялись защищать церкви сего королевства, которые пожирает ненасытный волк, из уважения к вашим предкам, которые не потерпели бы, чтобы римскую церковь бесчестило столь постыдное сожительство». Аутентичный документ, включавший эти требования, составили во время заседания два апостольских нотария.

Ногаре и его приспешники покинули Францию, когда архидиакон Кутанса привез кардиналу Лемуану угрозы святого отца. Архидиакон, зря потративший время, был арестован в Труа, обобран, заточен. Легат тщетно протестовал; впрочем, вскоре он сам счел благоразумным затребовать свои паспорта. Когда он вернулся в Рим в июне, люди короля уже были в Италии.

VII. Покушение в Ананьи

Отныне ход событий ускорился. Бонифаций, примирившийся в борьбе против Франции с вчерашними врагами, сицилийскими Арагонцами и Альбрехтом Австрийским, 31 мая освободил прелатов, сеньоров и бюргеров долины Роны, графства Бургундии, Барруа и Лотарингии от клятв верности, которые могли наносить ущерб правам империи. Филипп немедленно ответил заключением оборонительного союза с Вацлавом Чешским, открытым противником папы и Альбрехта в Венгрии, но французский двор этим не ограничился: он развернул беспримерную активность для подготовки Франции и Европы к резкой перемене, которую затевали втайне.

13 и 14 июня в парижском Лувре увидели странное зрелище. 13 июня графы Эврё, Сен-Поль и Дрё, а также Гильом де Плезиан, рыцарь (правая рука Ногаре), «взволнованные опасностями, каким Бонифаций подверг церковь», повторили перед нотаблями королевства, духовными и светскими, собравшимися в присутствии короля, мартовские обвинения по адресу папы и призыв к будущему собору. Епископы, которых попросили его поддержать, удалились, чтобы обсудить столь важное дело (negotium arduum, immo arduissimum [трудное, даже труднейшее дело (лат.)]).

На следующий день Плезиан зачитал записку из 29 пунктов с перечнем преступлений, пороков и ересей, приписываемых папе, причем оратор обещал в свое время и в надлежащем месте привести доказательства их реальности: «Прежде всего, Бонифаций не верит ни в бессмертие души, ни в будущую жизнь. Вот почему он эпикуреец. Он не краснея говорит: "Я предпочел бы быть собакой, чем французом", — чего, конечно, он бы не сказал, если бы верил, что у французов есть душа. Он не верит в причастие на алтаре, потому что не ведет себя надлежащим образом во время освящения. Он говорит, что блудить не значит грешить. Он много раз повторял, что, дабы сокрушить короля и французов, он погубил бы, если бы понадобилось, весь мир, церковь, самого себя, а когда добрые люди, слыша это, предостерегали его, что это скандальная мысль, он отвечал: "Какое мне дело до скандала, лишь бы французы и гордыня французов были истреблены!" Магистр Арнольд из Виллановы сочинил книгу, которая отдает ересью и которая была осуждена магистрами богословия Парижского факультета; Бонифаций, после того как сам в консистории велел ее сжечь, изменил мнение — он ее одобрил. У него есть личный демон, с которым он советуется по любому случаю. Он утверждает, что все французы — патарены: вот манера еретиков, которые называют вас патаренами, когда вы слишком правоверны, чтобы разделить их заблуждения! Он содомит. Он приказал убить в своем присутствии нескольких клириков. Он заставлял священников выдавать тайну исповеди. Он угнетает кардиналов, черных монахов, белых монахов, миноритов и братьев-проповедников; он заявляет, что все они лицемеры; на устах у него лишь брань да посрамление. Его ненависть к королю Франции вытекает из его ненависти к вере, потому что означенный король — светоч и образец веры. Когда люди английского короля попросили у него десятину, он им ее пожаловал при условии, что они ее используют для войны с Францией. Он обещал помощь Федериго, который держит Сицилию, — лишь бы погубить короля Неаполя (Карла II Анжуйского) и перебить всех французов. Недавно он признал Альбрехта, короля Германии, и это было сделано (чего он не скрывал) затем, чтобы навредить нам, французам: ведь в свое время он называл того же короля убийцей, но, чтобы разрушить согласие между этим государем и Францией, он все забыл. Если Святая земля потеряна, это его вина: он растратил наследие Иисуса Христа, преследуя верных друзей церкви и обогащая своих родственников. Он — открытый приверженец симонии; он торгует церковными бенефициями и должностями; чтобы пристроить племянников, которых он назначал маркизами, графами и баронами, он обездолил знать Римской Кампаньи. Он погубил своего предшественника Целестина и всех, кто обсуждал вопрос "имел ли Целестин право отречься"... Он сказал, что скоро сделает всех французов отступниками или мучениками». Зачитав этот документ, фирменное клеймо изготовителя которого просвечивает даже сквозь сокращенный перевод, приведенный выше[20], Гильом де Плезиан заявил, что, когда он так говорил, им не двигала ненависть к Бонифацию: «Я ненавижу не его, а его преступления». Потом он еще раз потребовал от короля, «которому причитается защита нашей Святой Матери Церкви и католической веры», и от прелатов, «которые суть столпы веры», добиться созыва вселенского собора.

После всего этого Филипп Красивый, 12 марта не сказавший ничего, выразил одобрение. Хотя он предпочел бы «скрыть наготу отца своего под своим плащом», он поддержал требования Ногаре, повторенные Плезианом, и оказал нажим на прелатов, чтобы они поступили так же. Поскольку простаками они не были, то, не выразив протеста, стали сообщниками. Пять архиепископов, двадцать один епископ, десять аббатов, досмотрщики орденов Храма и Госпиталя согласились на созыв собора, «дабы невиновность государя Бонифация, если он невиновен, просияла во всем блеске»; но, «поскольку означенный государь Бонифаций, которого, как мы опасаемся, эти меры прогневят, вероятно, предпримет действия против нас», прелаты заранее апеллировали к будущему собору и к законному папе против приговоров, которые могут на них обрушиться.

Поскольку, возможно, опасались, что согласием епископов заручиться будет трудно, их, несомненно, и сочли нужным собрать в Лувре, запугав личным присутствием короля[21]. И наоборот: возможно, из-за неполной уверенности в том, какую позицию займут знать, народ и особенно низшее духовенство, двор решил вместо созыва общего собрания их представителей послать в провинции комиссаров, чтобы собрать с местных сообществ изъявления согласия, при надобности используя силу. Начиная с 15 июня королевская канцелярия сотнями рассылала копии протокола собрания от 14 июня и циркуляра короля, адресованного «всем деканам и капитулам кафедральных или коллегиальных церквей, всем монастырям, знатным людям, консулам, гражданам и всем духовным и светским особам», где содержался изложенный в цветистом стиле призыв поддержать идею вселенского собора. Комиссары, взяв эти документы с собой, немедленно разъехались по Франции. Прибывая в назначенную им область, они предъявляли, зачитывали, переводили и комментировали протокол и циркуляр. Сталкиваясь с сопротивлением, они ссылались на авторитет лиц, уже давших согласие. Наконец, составлялся удостоверенный акт, отражавший мнение опрошенной общины: согласие, единодушное или нет, с оговорками или без них, уклончивые извинения или отказ соглашаться[22]. Категорически отказать в согласии почти никто себе не позволял — слишком угрожающим было поведение людей короля. Колебания испытывали только монахи, и то многие, сначала запротестовав, потом шли на попятную. Некоторые главы монашеских орденов, например, провинциал братьев-проповедников, советовавший подчиниться, «чтобы не выделяться» и «не создавать впечатление, будто мы кичимся личным мнением», тем не менее помогали подавлять сопротивление. Не удалось преодолеть сомнения лишь у некоторых капитулов Запада, у итальянских монахов, у доминиканцев Монпелье и Лиможа, у францисканцев Нима и в цистерцианских монастырях. Мятежников арестовали, итальянцев изгнали. Изгоняя иностранцев, король одновременно ставил под охрану границы государства, чтобы ни один житель страны не имел возможности, бежав, уклониться от обязанности дать согласие.

Вот что происходило в Париже. 24 июня в саду королевского дворца на острове Сите собралась огромная толпа; сюда пришли монахи столицы, «шествием откликнувшись на вызов». Епископ Орлеанский произнес проповедь; потом один клирик зачитал официальные документы на латыни и на французском; потом на трибуну поднялись два брата-проповедника и два минорита. «Истине, — сказал один из них, брат Ренальд из Обиньи, — нет дела ни до лести, ни до гадости. Я высказываюсь здесь не затем, чтобы польстить королю или сказать гадость папе. Я высказываюсь, чтобы объяснить чувства короля. Знайте же: то, что он делает, он делает ради спасения ваших душ. Коль скоро папа сказал, что хочет уничтожить короля и королевство, мы все должны умолять прелатов, графов и баронов и всех жителей Франции, чтобы они соблаговолили сохранить безопасность короля и королевства». Потом на помосте появился Жан из Монтиньи, парижский бюргер, советник короля, и сказал: «Господа, вы услышали о преступлениях, в каких обвиняется папа, и призыв выступить против этих преступлений. Знайте, что этот призыв поддержали капитул Парижа и все капитулы Французского королевства, и Парижский университет[23]. Поэтому мы вам велим, так как дело касается блага короля и королевства, чтобы вы сказали нам, поддерживаете ли вы его тоже или нет. У нас здесь есть нотарии, чтобы составить акт о вашем согласии». Человек, слышавший эти речи своими ушами (итальянский купец) и записавший их, добавляет, что «огромное большинство тех, кто присутствовал, говорило "OÏl, oil, oil" [да, да, да (старофр.)]».

Поскольку созыв вселенского собора зависел не исключительно от Франции, Филипп одновременно с организацией этого национального опроса в той же форме испросил одобрения иностранных государей и народов. 1 июля он велел написать письма коллегии кардиналов, «прелатам, знати и общинам» королевств Кастилии, Португалии и Наварры, республикам Италии. От общин Наварры и от епископов Португалии пришли положительные ответы.

Бонифаций VIII получил информацию (в конце июля?) о невероятных событиях, происходящих во Франции[24]. Его они взволновали настолько, что он даже не вышел из себя. Буллы, которые он разослал 15 августа из Ананьи, были написаны в тоне удрученного достоинства. Одна из них адресована архиепископу Никосии, который был «одним из самых коварных подстрекателей французов к мятежу». Другая приостанавливала церковную и университетскую жизнь во Франции до тех пор, пока король не покается. Наконец, в послании «Nuper ad audientiam» папа обращается к Филиппу: он узнал, что произошло на Иванов день в королевском саду в Париже, — его обвинили в ереси, странная новость: «Никто и никогда в Римской Кампанье, откуда я родом, не был уличен в этом преступлении»; король Франции поднялся против Святого престола, потому что последний обличил его провинности, но и другие короли до него получали выговоры — чем он лучше их? Разве Бонифаций не равен своим предшественникам? Не перевернулся ли мир, если сильным мира сего, чтобы коснеть в своих преступлениях, достаточно оскорбить преемника Апостола? «Мы не потерпим, чтобы миру был подан этот отвратительный пример... Пусть новый Сеннахирим вспомнит слова, сказанные тому, кому он подражает: "Кого ты порицал и поносил? Святого Израилева!"». Через несколько дней он написал знаменитое послание «Super Petri solio», где кратко изложил свои нарекания и историю ссоры; он делает экскурс в прошлое до самой миссии, доверенной магистру Жаку де Норману; он напоминает о препонах, какие Филипп чинил созыву французского собора в Риме, о посольстве кардинала Лемуана, о деле епископа Памьерского, о деле семьи Колонна, о скандале с «удивительно легкомысленным призывом» к созыву вселенского собора; за все эти действия король несколько раз был отлучен; соответственно его подданные были освобождены от клятвы верности, какою были ему обязаны; им обещали анафему, если они отныне будут ему повиноваться, принимать от него бенефиции и т. д.; договоры о союзе или содействии, какие Филипп мог заключить с другими государями, аннулировались. «И теперь мы увещеваем короля покаяться, подчиниться; пусть он вернется к Богу, чтоб нам не пришлось налагать на него суровые кары, каких требует справедливость». Что бы ни говорили галликанские контроверсисты, эта булла — относительно умеренная. Низложение короля в ней еще не провозглашается. Можно было бы сказать, что Бонифаций еще не утратил всякую надежду: «Пусть он не упорствует, подобно Навуходоносору, первому из царей земных! Мы пытались вернуть заблудшую овцу в стадо; мы хотели внести ее обратно в овчарню на собственных плечах...». Булла «Super Petri solio» была вывешена на дверях собора в Ананьи.

Тем временем Гильом де Ногаре и его приспешники занимались своей «секретной работой». Один из этих приспешников, флорентиец Муш, который когда-то ввел в Тоскану Карла Валуа и руководил в Италии несколькими французскими миссиями, был ее рупором и связал ее участников с баронами и муниципиями Патримония святого Петра, о которых знал, что они озлоблены. Свою ставку Ногаре разместил в замке Стаджа, который римский король несколько лет назад отдал одному из братьев Муша, Николуччо де'Францези. Имения Муша и его родственников, Стаджа, Поджибонси, Фучеккьо, находились на территории Флоренции, близ сиенских границ. Отсюда было легко вступать в контакты с изгнанниками, недовольными, бандитами с Апеннин и с очень многочисленными врагами рода Гаэтани в этой области. Семьи Чеккано, Сгургола, Бусса, жители Алатри, Сеньи и Вероли, многие сеньоры с Альбанских гор были готовы на все, чтобы унизить Бонифация и его племянника, которого называли «маркизом». Самыми ожесточенными были жители Ананьи, земляки папы, оскорбленные им, и Ринальдо да Супино, капитан города Ферентино, сестра которого когда-то была невестой Франческо Гаэтани: они хотели осуществить кровную месть. Для них папа не был отцом всех верующих: они слишком близко были с ним знакомы — это был всего лишь Бенедетто Гаэтани. Необходимую поддержку оказывали клиенты семьи Колонна под началом свирепого Шарры, сына Джованни Колонна, когда-то укрывшегося во Франции. Ни король Неаполя, ни римляне не пошли на союз. Но для налета несколько авантюристов подходили больше, чем армия.

Когда друзья Гильома де Ногаре при дворе Бонифация — кардиналы Наполеоне Орсини и Рикардо да Сиена, капитан и подеста Ананьи и маршал папской курии, — предупредили его, что скоро будет выпущена булла «Super Petri solio», он назначил своим сообщникам встречу на ночь с 6 на 7 сентября. Седьмого числа до рассвета маленький отряд (около шестисот латников и тысяча пеших сержантов) двинулся в направлении Ананьи. Были развернуты стяг Франции с лилиями и хоругвь святого Петра, потому что кондотьеры Ногаре одновременно шли, находясь на содержании и под покровительством Филиппа, «дабы отомстить за честь короля Франции», и как вассалы Святого престола, «для защиты римской церкви от узурпатора». По словам свидетеля, они кричали: «Да здравствуют король и Колонна!»

Бонифаций ни о чем не догадывался. Ватага Ногаре, Колонна и Ринальдо вышла, не встретив сопротивления, на общественную площадь Ананьи, где Ногаре обратился с речью к толпе. «Услышав шум, пришел в движение весь народ города, а также рыцари и знатная молодежь, и они собрались у дома Бонифация, крича также: "Смерть папе и маркизу!"». Чтобы войти во дворец папы, надо было пройти перед дворцом семьи Гаэтани, где спешно забаррикадировались маркиз и его слуги. На них напали, и маркиз был схвачен. Колонна и Ринальдо проникли в покои Бонифация, пройдя через собор, соединявшийся с замком, в то время как их люди позади них рассыпались, чтобы заняться грабежом: «Сеньор кардинал Франческо, племянник папы (толстый и крепкий молодой человек), бежал, переодевшись слугой. Его дом, дом епископа Пальмы, банк семьи Спини, дворцы папы и маркиза разграбили. Борьба, грабеж и арест папы — все закончилось к полудню».

Говорят, Бонифаций, покинутый всеми, ждал захватчиков с ключами и крестом в руках. Первыми, кто ворвался в комнату, где он находился, были люди Шарры; они осыпали старика угрозами и оскорблениями; Шарра хотел его убить; по знаменитой легенде, не подтвержденной свидетельствами современников, он якобы нанес Бонифацию пощечину. На эти неслыханные оскорбления папа не отвечал; он только сказал на разговорном языке: «Вот моя шея, вот моя голова, eccovi il collo, eccovi il capo!» Наконец появился Ногаре. Его политика состояла в том, чтобы не допускать ненужного самоуправства, обеспечивая своему акту характер или видимость законной процедуры. Вполне можно поверить тому, что он заявил: разграбление папских казны и подвалов случилось без его согласия, он же прилагал все усилия, чтобы обеспечить безопасность особам и имуществу Гаэтани. Однако его умеренность не зашла столь далеко, чтобы избавить пленника от тяжелых душевных страданий. В покоях папы, «в присутствии нескольких достойных людей», он пустился в разглагольствования. «Я объяснил, — излагал он позже в своих "Оправдательных записках", — причину и форму нашего появления. Я сказал о том, что было сделано во Франции, об обвинениях, выдвинутых против Бонифация, который находился передо мной. Он не оправдывался, слыша эти обвинения; таким образом, согласно канонам, можно считать, что он уличен, признался и осужден. Тем не менее, поскольку следует, чтобы вас объявил таковым суд церкви, я хочу сохранить вам жизнь и поставить вас перед вселенским собором, который требую от вас созвать. Речь идет о ереси, и вас будут судить, хотите вы этого или нет. Я намерен также сделать так, чтобы вы не вызвали возмущения в церкви, особенно направленного против французского короля и Французского королевства. Для этого я вас арестую, следуя нормам публичного права, ради защиты веры и интересов нашей матери Святой Церкви, а не затем, чтобы оскорбить вас или кого-либо другого...». Бонифаций на это не согласился. Тогда Ногаре устроился так, чтобы не выпускать его из виду. «Государь папа не был ни связан, ни закован в железо, ни изгнан из своего дворца, — пишет анонимный свидетель, — но господин Гильом де Ногаре держал его в покоях, в многочисленном обществе...».[25] Такими смехотворными были на деле «желчь и уксус», о которых говорит Данте в своем «Чистилище» (песня ХХ):

Но оттого, что покушение свершилось, ничто не кончилось. Наоборот, тут-то и начались трудности. Как переправить из Ананьи в Лион, через половину Италии, папу, которому восемьдесят шесть лет? С французским эскортом это сделать было сложно, использовать для этого ополчение муниципии Ферентино и баронов Кампаньи — безумие. Гильом де Ногаре не предвидел, что большинство его сторонников устрашится собственной дерзости и в событиях произойдет перелом в пользу жертвы. Ничто лучше не демонстрирует, что при всей смелости Ногаре имел прожектерский склад ума; чрезмерное презрение к людям погубило бы его, если бы не удачное стечение обстоятельств. «Так как некоторые знатные мужи из Ананьи, родственники семьи Колонна, не желали согласиться на то, чтобы вывезти папу из города», то день 8 сентября, следующий после покушения, прошел впустую. Утром 9 сентября жители Ананьи и окрестностей восстали с криками: «Да здравствует папа, смерть чужестранцам!» Шарра и Ринальдо попытались оказать сопротивление, но, понеся ощутимые потери, оставили город. Ногаре укрылся у них в Ферентино, а знамя с лилиями, водруженное на крыше папского дворца, проволокли в грязи. Тогда же прибыло четыреста римских всадников; 12 сентября они увезли Бонифация в Рим, через пылающую страну, «полную дурных людей». Папа ничему не препятствовал; эти страшные дни сломили его. Позже, в своих «Апологиях», Ногаре опрометчиво заявил, что, прежде чем покинуть Ананьи, Бонифаций признал законной процедуру, проведенную 7 сентября, и публично простил покушавшихся[27]. Конечно, он не простил, но он потерял рассудок. У него начались приступы старческого слабоумия. 11 октября он умер.

Эта смерть спасла Ногаре, который из побежденного на следующий день вновь стал победителем и воспользовался унижением Святого престола. «Действительно, если что и было необычным в эпизоде в Ананьи, — очень верно заметил Ренан, — то отнюдь не то, что папа был захвачен врасплох, а то, что эта внезапность повлекла долговременные последствия, что папство рухнуло под этим ударом, что оно принесло королю-святотатцу публичное покаяние. Это произошло всего один раз, и поэтому победа Филиппа Красивого над папством стала в истории абсолютно уникальным случаем».

VIII. Завершение распри при Бенедикте XI и Клименте V

Политическое будущее папства зависело от преемника Бонифация. Либо новый папа объявит анафему участникам покушения и продолжит беспощадную войну с Францией, либо простит святотатцев или вступит с ними в переговоры, а значит признает бессилие Святого престола и надолго поставит верховный понтификат в зависимость от тех, кто безнаказанно оскорбил его.

21 октября 1303 г. (после всего одиннадцати дней междуцарствия!) был избран брат-проповедник, мягкий и образованный человек, — Никколо Бокказини, сын нотария из Тревизо. Это был один из трех прелатов, которые 7 сентября остались на стороне Бонифация. О нем знали, что он честен, но робок, готов к соглашениям; потому-то Бенедикт XI и собрал голоса выборщиков-кардиналов. После этого триумф Филиппа — триумф, в котором было отказано Барбароссе, Филиппу Августу, Фридриху II, — и порабощение Рима капетингской Францией стали неизбежными[28].

Впрочем, чтобы предсказать эту развязку, достаточно было присмотреться к поведению противников в первые дни понтификата. Поведение французов было вызывающим. Гильом де Ногаре дал людям из Ферентино охранные грамоты, где заявлялось, что жители Ананьи должны покаяться за то, что предали посланца короля, посягнули на его жизнь, проволокли его знамя по ручью; смерть Бонифация не вызвала прекращения возбужденного против него иска в связи с такими преступлениями, как ересь, симония и содомия, не имеющими срока давности; сообщники Ногаре не были наказаны. Между тем папа не посмел ни продлить личное отлучение Филиппа, ни покинуть Перуджу.

В начале 1304 г. Гильом де Ногаре отправился к Филиппу Красивому, находившемуся тогда в Лангедоке. Он описал свое поведение и получил в награду значительные имущества. Он посоветовал отправить к папе, еще не известившему о своем вступлении на престол, официальное посольство. И действительно, еще не кончился февраль, как Филипп послал к Бенедикту XI, чтобы его поздравить, «возобновить старинную дружбу» между королевством и Святым престолом и потребовать отмены анафем Бонифация («покойного Бонифация, некогда возглавлявшего церковь»), трех членов своего Совета, о которых заведомо знали, что в 1303 г. они были причастны к антипапистским мерам: канониста Пьера де Бельперша, Беро де Меркёра и Гильома де Плезиана, рыцарей; к ним была добавлена четвертая особа — Гильом де Ногаре. Этот выбор свидетельствует, что действия Ногаре в Италии отнюдь не вызвали неудовольствия у внука Людовика Святого и что политика запугивания, которую олицетворял инициатор смятения в Ананьи, по-прежнему оставалась в чести.

Тем не менее Бенедикт XI решил провести различие между Филиппом и участниками сентябрьских скандалов. Он был готов прекратить процессы, возбужденные Бонифацием против короля, его королевства, его советников и его подданных, и отменить приговоры им; в самом деле, 2 апреля с Филиппа сняли, «без его просьбы», все осуждения, каким он мог подвергнуться, а людям из рода Колонна, его протеже, начали возмещать убытки. Зато никто не должен был сказать, что Гильом де Ногаре безнаказанно оскорбил папское величие. Тем самым Бенедикт примирял меж собой свои страхи и вопль своей совести, свое почтение к силе и свое желание справедливости, свою слабость и свою гордость: он амнистировал могущественного человека, но подчеркнуто карал подчиненного. Действительно, для Филиппа не было ничего проще, чем отступиться от Ногаре, и папа, конечно, льстил себя надеждой получить это удовлетворение, смиряясь с тем, что этим придется ограничиться.

Когда посольство прибыло, он отказался видеть Ногаре, потому что вступить с ним в официальные отношения значило бы объявить его свободным от всякого отлучения. Когда 13 мая он отпускал всем грехи, он исключил упоминание «Гильома де Ногаре, рыцаря». Наконец, он возбудил против этого козла отпущения канонический судебный процесс: булла «Flagitiosum scelus» от 7 июня 1304 г. потребовала, чтобы суду Святого престола были преданы виновники дела в Ананьи — Ногаре, Ринальдо, Шарра и их спутники, участники того «чудовищного преступления, которое очень скверные люди совершили в отношении особы папы Бонифация, блаженной памяти... Оскорбление величества, государственное преступление, святотатство, нарушение закона Юлия de vi publica [об общественном насилии (лат.)], закона Корнелия о наемных убийцах, незаконное лишение свободы, грабеж, хищение, вероломство, все преступления одновременно! Мы все еще ошеломлены этим. О неслыханное злодеяние! О несчастный Ананьи, стерпевший, чтобы такие вещи творились в твоих стенах! Пусть роса и дождь падут на окружающие тебя горы, но пусть они обойдут проклятый холм, не оросив его!.».

Бенедикт XI красноречиво поносил слуг короля, которому отпустил грехи, но вся вина королевских приближенных заключалась в том, что они совершили поступок, которым король был доволен. Почему события не пошли по тому сценарию, которого хотел Бенедикт, и было ли вообще такое возможно? У Ногаре были завистники (aemuli), и плохо осведомленные люди (veritatis ignari) вместе с этими завистниками «возводили на него перед королем тяжкую клевету в связи с происшедшим в Ананьи». Он оказался бы в опасности, если бы, будь поражение Святого престола не столь полным, король был бы заинтересован пойти хоть на малейшие уступки. Но Филиппу было незачем церемониться, к тому же, он всегда был очень верен тем, кто снискал его доверие. Наконец, Ногаре был не из тех, кто безропотно идет на заклание: против мертвого Бонифация он выдвинул акт обвинения, составленный в предыдущем году против живого Бонифация; прежде чем его коснулась булла «Flagitiosum scelus», вызывавшая его на суд папы, он поспешил укрыться во Франции.

Тем не менее папский суд собирался его судить в Перудже заочно: «Все было готово, — пишет он в своих "Записках". — Приговор мне должны были вынести; папа велел возвести на площади перед своим дворцом плаху, обтянутую золотой парчой...». Но Бог уберег: в тот день, 7 июля, «Бог, более могущественный, чем все церковные и светские князья, так поразил означенного государя Бенедикта, что у него больше не было возможности осудить меня». Это чудо, говорят, совершилось благодаря молодому человеку, переодетому монахиней, который представился привратницей женского монастыря святой Петрониллы, — он предложил папе свежие финики от имени своей настоятельницы; хоть папа и опасался отравителей, он съел их, потому что настоятельница была его почитательницей, и умер.

На сей раз Святой престол оставался вакантным почти год, с 7 июля 1304 г. по 5 июня 1305 г. Эти одиннадцать месяцев в Священной коллегии шло отчаянное сражение между сторонниками Франции и «бонифацианцами» (членами родов Гаэтани и Стефанески), хранителями и защитниками римской традиции. Бенедикт XI при всей сговорчивости робко пытался проявить твердость: он был итальянцем, он всегда жил в римской курии, в городах Кампаньи, Лация и Сабины, где сохранялись воспоминания о героических временах Григориев и Иннокентиев, а Бонифаций был для него наставником и благодетелем. Его понтификат показал, что, если хочешь завершить порабощение папства, на папский трон надо посадить иностранца, француза, креатуру короля. Таким образом, избрание Бертрана де Го, архиепископа Бордоского, стало самым блестящим триумфом французской политики. Было бы интересно узнать подробности интриг, подготовивших это решительное событие, но они остались тайной[29].

Показательно поведение Ногаре во время междуцарствия. Этот ловкий человек, конечно, опасался, что папские выборы обернутся для него плохо, и принял соответствующие меры предосторожности — заявил, что, если преемник Бенедикта XI будет «бонифацианцем», он лично найдет, к кому обратиться. 7 сентября, в годовщину покушения в Ананьи, главный организатор этого покушения зарегистрировал у официала Парижа «Апологию» своего поведения. Пересказав по-своему эпизоды Распри, он заявил, что смерть Бонифация не помешает ему продолжить свое «добродетельное дело», направленное против этого антипапы, ибо «смерть не аннулирует обвинения в ереси», и общественные интересы требуют, чтобы память о столь великом преступнике рухнула с надлежащим шумом (cum debito sonitu). 12 сентября перед тем же официалом он заранее выразил протест против будущего папы, если будущего папу изберут из числа тех лиц, окружающих Святой престол, пособников ереси, которые ранее одобряли Бонифация: «Сыновья святой римской церкви, — заявил он, — пытаются ее изнасиловать; они обращаются с ней как с куртизанкой на глазах у народов. Что ж! Как когда-то я поднялся против означенного Бонифация, я, как стена, буду противостоять этому отродью. Настоящим заявлением я взываю к апостольскому престолу, ко вселенской церкви, к законному папе из опасения, что кардиналы допустят избрание одного из сообщников Бонифация или произведут выборы совместно с этими отлученными». В то же время он писал: «Верховный понтифик — всего лишь человек, подверженный заблуждению. Если, за наши грехи, Святой престол захватит какой-нибудь антихрист, ему надо будет противостоять. Долг законного папы — испытывать признательность поборникам веры, сражавшимся за церковь с волком, который вырядился пастухом; в противном случае он оказывается заодно с преступником — он еретик, как и тот...». И в его «Allegationes excusatoriae» [Оправдательных записках], самом примечательном документе, составленном им в свою защиту, говорится: «Папа Бенедикт посетовал, что в Ананьи разграбили казну Бонифация; лучше бы он пожалел о том, что эту казну собрали дурными средствами. Он спешно начал против меня процесс, необдуманно, в незаконной форме. Пусть наконец созовут вселенский собор, чтобы воздать должное памяти Бонифация и его клики. Я готов предъявить им иск, а пока что, так как в папской курии есть бонифацианцы, питающие ко мне враждебность за мое рвение в защите Иисуса Христа, я не признаю их суда. Я не называю их — их вполне уличает их распущенность; но я их назову — я покажу, что в приверженцах бонифацианской схизмы воскресла порочная душа Бонифация...». Таким образом, над головой будущего папы и над конклавом, подобно мечу, нависла угроза суда над памятью Бонифация и над бонифацианцами. Ничто не могло сильней повлиять на выборщиков в Перудже.

Тем временем между городком в Умбрии, где совещались кардиналы, и французским двором сновали гонцы с сообщениями. «Король, — пишет один хронист, — поручил Пьетро Колонна обещать взятки». В апреле 1305 г. в Перудже появились три советника французского короля: Муш, Итье де Нантёй — приор госпитальеров во Франции и магистр Жоффруа дю Плесси, протонотарий Франции. 14 апреля муниципальные магистраты предупредили их, что в Перудже говорят: мол, они приехали, чтобы чернить память Бонифация и добиться отвода кардиналов, назначенных этим папой; посланцы ответили: они прибыли ради блага вселенской церкви, в интересах города и перуджинцев, чтобы римской церкви наконец был дарован пастырь. Разумеется, они повели энергичную борьбу с представителями рода Гаэтани.

5 июня 1305 г. был избран Бертран де Го, принявший имя Климента V. Чтобы объяснить этот выбор, Виллани в своей «Истории Флоренции» рассказывает следующий анекдот. Сторонники и противники Бонифация якобы решили, устав от войны, что бонифацианцы составят список из трех «пригодных в папы» лиц, не живущих в Италии и не входящих в Священную коллегию; та из этих трех особ, на которую укажет противоположная группировка, и будет единогласно избрана. Бертран де Го попал в список бонифацианцев потому, что считался сторонником Бонифация, другом Эдуарда Английского и врагом Карла Валуа. Филипп, предупрежденный кардиналом да Прато, якобы поспешил назначить архиепископу свидание и на встрече в окрестностях Сен-Жан-д'Анжели пообещал ему обеспечить избрание на определенных условиях. Но маршруты передвижений архиепископа Бордоского и короля Франции в мае 1305 г., к которому Виллани отнес встречу в Сен-Жан-д'Анжели, известны; судя по ним, архиепископ и король не встречались, и, следовательно, флорентийский хронист был плохо осведомлен, по меньшей мере отчасти. Однако можно ли поверить, что перед выборами в Перудже не было переговоров, примирения и заключения союза между архиепископом и королем? Если бы французский двор, агенты которого определенно оказывали нажим на решения конклава, не указал на Бертрана де Го, кардиналы никогда бы не подумали извлекать из небытия этого безвестного гасконского прелата. С другой стороны, поведение Бертрана-папы подтверждает гипотезу, столь правдоподобную, что Бертран-кандидат согласился повиноваться Франции. В общем, сделки имели место, и эти сделки, не оставившие следов, повлекли за собой для папства «вавилонское пленение».

Виллани пишет, что одной из статей договора, заключенного между королем и будущим понтификом на мнимой встрече в Сен-Жан-д'Анжели, было осуждение актов Бонифация. В одном письме, написанном в 1311 г., Филипп напоминает Клименту, что беседовал с ним об этом деле в Лионе, в ноябре 1305 г. Во время второй встречи между папой и королем в Пуатье, в июле 1308 г., в числе требований, какие формулировал Филипп, еще числились открытие процесса против Бонифация, канонизация Целестина V и отпущение грехов Ногаре[30]. То есть избрание клеврета Франции не привело даже к тому, чтобы против памяти Бонифация начался судебный процесс, какой Ногаре грозился возбудить при Бенедикте XI. Ужасный процесс, скандальности которого папская курия неизбежно желала избежать любой ценой. Действительно, речь шла о том, чтобы путем расследования подтвердить перед лицом всего мира справедливость обвинений насчет нравов и правоверности Бонифация, обвинений, которые в июне 1303 г. зачитал Гильом де Плезиан. А ведь Ногаре считался мастером в делах такого рода: было известно, что он ловко подбирал свидетелей, разоблачая сколь угодно гнусные преступления. Сам Климент V, сколь бы в малой степени он ни был римлянином, предвидя «отвратительную наготу, какую обнаружит грубая рука прокуроров, привыкших рыться в нечистотах», должен был опасаться «грязи их воображения, непристойности их речи»[31].

Этот процесс был для Ногаре средством добиться от преемника Бенедикта XI отпущения грехов, в котором ему отказал Бенедикт XI, а для короля — оружием. Если Климент покажет себя послушным, этого оружия не коснутся. Если он проявит колебания, не спеша угодить, это оружие извлекут из ножен. С 1306 по 1311 г. враг семьи Гаэтани пользовался им ловко. Если в 1311 г. он наконец отказался от требования выкопать прах Бонифация, чтобы сжечь его кости, это произошло после того, как он добился расследования (начавшегося 16 марта 1310 г.), насытился позором курии, извалял в грязи все самое святое и продиктовал папе письмо, официально оправдывающее участников инцидента в Ананьи.

Булла «Rex gloriae virtutum» (от 27 апреля 1311 г.), местом выпуска которой указан Авиньон и которая отменяла и повелевала вычеркнуть из реестров римской церкви отлучения, приговоры и т. д., произнесенные Бонифацием и Бенедиктом после Дня Всех Святых 1300 г. против короля, королевства, апеллянтов к вселенскому собору и др., похоже, была подготовлена лично Ногаре. Другая булла за тот же день провозглашала, что папа больше не примет никакого акта, где будет порицаться усердие Филиппа в деле Бонифация: «Это усердие, — писал Климент V, — было похвальным, nos bonum pronunciamus atque justum» [мы его объявляем добрым и справедливым (лат.)]. Zelum bonum atque justum [доброе и справедливое усердие (лат.)] — таким было суждение папы о поведении короля во время Распри; то, что король делал, он делал, свидетельствует Климент V, ради защиты церкви, как поборник веры. Одобрение стократ более болезненное для папства, чем символическая пощечина Шарры.