Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века

Бертран де Го производил пастырский объезд Пуату, когда узнал, что он — папа. Вместо того чтобы ехать в Италию, он назначил встречу кардиналам в Лионе. Его коронация состоялась 14 ноября 1305 г. в церкви Сен-Жюст; папского парадного коня вел под уздцы король Франции; но во время шествия произошел несчастный случай, выглядевший дурным знаком, — рухнула стена; папа был сброшен наземь, из его тиары выпал карбункул, брат короля Карл Валуа был ранен, а граф Бретонский, кардинал Маттео Орсини и брат Климента V получили смертельные ранения.

В ноябре 1305 г. в Лионе люди короля и начали знакомить нового папу со своими требованиями. Климент назначил разом десять кардиналов, в том числе девять французов (или скорей гасконцев, членов или друзей дома Го), что сократило итальянский элемент в Священной коллегии, сделав итальянцев меньшинством. Его благосклонность к французскому двору в политической и финансовой сферах с самого начала была почти безграничной. Наконец, начались переговоры о крупном и таинственном деле, мысли о котором с тех пор неотступно преследовали Ногаре и ему подобных.

I. Орден Храма в начале XIV в.

Орден Храма был основан после первого крестового похода. Первый магистр, Гуго де Пейн, хотел сделать этих «бедных рыцарей Христа» жандармерией Палестины. Он расположил их резиденцию по соседству с Иерусалимским храмом (Temple), из-за чего и появилось название «тамплиеры». На соборе в Труа в 1128 г. они получили краткий и суровый устав, продиктованный, говорят, святым Бернаром; там предусматривались все детали образа жизни монахов-воинов: пусть их доспехи будут прочными, но простыми; на стременах и шпорах не должно быть ни золота, ни серебра; поверх кольчуги они должны носить форменный плащ, белый у рыцарей, черный или рыжеватый у сержантов и оруженосцев; позже Евгений III добавил к белому плащу красный крест. Пусть они хорошо едят — им надо быть сильными; «неумеренное воздержание» запрещалось. Орден предоставит своим членам все необходимое, но пусть ничего своего у них не будет.

Короче говоря, жизнь первых тамплиеров была комфортной, активной, подчиненной дисциплине, предполагала очень мало мистики — это была жизнь людей грубых, набожных и простодушных. Организация тамплиеров быстро развивалась. Они получили обширные владения в Азии и Европе; были возведены бесчисленные «тампли». Сформировалась иерархия: на службе у рыцарей появилась целая клиентела из лиц, вошедших в состав ордена, сержантов и капелланов, солдат и священников; у ордена теперь были свои войска и свое духовенство, свои совещательные собрания, или капитулы. Наконец, Святой престол осыпал тамплиеров, как позже нищенствующих монахов, всеми духовными милостями: булла «Omne datum optimum» от 15 июня 1163 г. отвела тамплиерам привилегированное место в составе церкви.

Таким образом, с середины XII в. судьба ордена отчасти раздвоилась. Он оставался на Востоке, в авангарде христианских армий, где иногда сражался с исламом — более осмотрительно, нежели энергично. На Западе, и прежде всего во Франции, в Англии, в Арагоне, в Португалии и на берегах Рейна, тамплиеры были крупными землевладельцами. Но этого было недостаточно, чтобы им не осталось равных. Получая не столь большие субсидии, как цистерцианцы и, может быть, даже госпитальеры, они сделались казначеями, банкирами христианского мира.

Орден всегда проявлял практические наклонности, расчетливость; тамплиеры были превосходными администраторами; их монастыри представляли собой неприступные здания, выстроенные как крепости. Все это объясняет, почему «тампли» внушали доверие обладателям капиталов. У королей, князей и даже у частных лиц вошло в обычай воспринимать казначейства тамплиеров как кассы, куда они безопасно могли класть на текущий счет значительные суммы. Рыцари, в свою очередь, догадались извлекать доход из денег вкладчиков, вместо того чтобы оставлять их недвижно лежать в сундуках. Они открывали кредиты платежеспособным лицам, брали на себя переправку крупных сумм из одного центра торговли в другой — либо физически, караванами под охраной, либо при помощи переписки и безналичных переводов между своими «домами» в разных странах. Тем самым они создавали конкуренцию евреям и ломбардцам.

Высокая репутация их бухгалтерии скоро позволила им расширить сферу своей финансовой деятельности и производить по доверенности королей, князей и сеньоров — их клиентов — самые сложные казначейские операции[32]. В XIII в. «Тампли» Парижа и Лондона — огороженные и укрепленные владения, давшие названия кварталам этих столиц, — были публичными кредитными заведениями. Именно тамплиерам папы обычно доверяли собирать средства для святого Петра или крестового похода и распоряжаться ими. Тамплиеры Парижа были банкирами Бланки Кастильской, Альфонса де Пуатье, Робера д'Артуа и массы прочих лиц. Иоанн Безземельный и Генрих III вкладывали поступления от сбора публичных налогов в лондонский Тампль. Орден дал министров и финансистов Хайме I, королю Арагона, и Карлу I, королю Неаполя. Более века, с царствования Филиппа Августа до Филиппа Красивого, казначейство парижского Тампля было центром управления финансами для французской королевской власти.

Орден грубых солдат не мог превратиться в великолепную республику, богатую землями и привилегиями, еще более разбогатевшую за счет торговли ценными металлами и за счет кредита, кредитующую пап и королей, не портясь и не вызывая недоброжелательства. К концу века Людовика Святого у этого ордена (как, впрочем, и у большинства других) были враги и пороки.

Главным упреком, какой адресовали рыцарям Храма, был упрек в алчности. «Каждый из вас, — сказал им кардинал Жак де Витри, — дал обет не обладать ничем лично, но в совокупности вы хотите иметь все». Для объяснения их богатства слагались легенды. Говорили, что они спекулировали зерном, что они морили народ голодом. Ходил слух, что в день вступления в орден они обещают увеличивать имущество общины всеми способами, даже незаконными. Этим сказкам и другим, более абсурдным, в низах общества легко верили. Что касается князей и королей, то историки нового времени сочли, что те видели и имели основание видеть опасность для своей власти в нескончаемом разрастании богатств и клиентелы ордена, в его «непомерном могуществе, международном, которое тормозило удовлетворение первой потребности времени — в формировании государства», словно бы тамплиеры были тогда в состоянии основать, в ущерб королевствам Запада, клерикальные республики, подобные республикам тевтонских рыцарей в Германии или иезуитов в Парагвае. Но эта гипотеза ни на чем не основана. Численность всего ордена, простиравшегося от Ирландии до Сирии, не превышала 15 тыс. рыцарей или сержантов, треть которых жила во Франции; он никогда и нигде не проявлял ни малейших поползновений заняться политической деятельностью. Он не представлял опасности ни для кого; но его гордости и богатства было достаточно, чтобы все его возненавидели, — и те, кто завидовал ему в низах, и государи, которым он оказывал услуги, и духовенство местных церквей, питавшее естественную вражду к братствам, получившим привилегии от Рима, и сами папы. Климент IV в 1265 г. напоминал тамплиерам, что без материнского покровительства римской церкви они не могли бы долго противостоять «общественному озлоблению, которое бы обрушилось на них».

Такая гордыня и правда не очень подобала организации, которая после потери последних христианских крепостей в Сирии утратила смысл существования. Акра, последний порт латинского христианства в Азии, пала в 1291 г.; и хотя магистр ордена Храма Гильом де Божё был убит на стенах вместе с пятью сотнями своих рыцарей, эта катастрофа, несомненно, укрепила в Европе презрение к военным орденам. Уже сто лет как Запад, удрученный постоянными неудачами борцов за правое дело в заморских землях, привык приписывать эти неудачи упадку тамплиеров и госпитальеров, их сварам и даже предательству. Рассказывали, что магистр Гильом де Божё, герой Акры, был другом сарацин и что «орден долгое время пользовался покровительством султана».

Итак, против рыцарей накопились стойкие предубеждения. А ведь тамплиеры не были достаточно добродетельными, чтобы отбить у всех охоту их чернить. В рядах ордена было немало братьев сомнительной нравственности. Многие обладали пороками монахов, так что во Франции и поныне говорят «пить как тамплиер», а старинное немецкое слово Tempelhaus означает «дом, пользующийся дурной славой». Представляется бесспорным, что у себя в монастырях тамплиеры иногда развлекались казарменными шутками. И не исключено, что в ордене встречались отдельные вольнодумцы, находившие удовольствие в том, чтобы шокировать обывателей показным цинизмом. Что следовало думать, слыша от таких защитников Христа, как один бургундский рыцарь (если эти слова и вправду были произнесены): «Отречение от Иисуса обходится без последствий, в моей стране от него сто раз отрекаются ради блохи», или как этот рыцарь из Англии: «Верования язычников вполне стоят наших». Все это принимали за чистую монету, раздували, обобщали, и прочно укоренялось представление, что за время долгого пребывания на родине ересей и ислама орден усвоил дьявольские доктрины.

Кстати, подозрения усугубляло одно злополучное обстоятельство. Ведь все дела Храма велись в строжайшем секрете. Устав, столь прекрасный, столь чистый, существовал лишь в малом количестве экземпляров; читать его полагалось только сановникам; многие тамплиеры так никогда с ним и не познакомились. Рауль де Прель, адвокат короля, как-то услышал от ректора ланского Тампля, что у того есть секретная книга уставов ордена, которую он не намерен показывать никому. «У нас есть статьи, — якобы сказал другой тамплиер, — которые могут знать только Бог, дьявол и мы, орденские братья». Сам устав рекомендовал держать в тайне собрания капитулов. А ведь здравый смысл простонародья всегда будет считать: если таятся, значит, есть что скрывать. Тамплиеры проводили свои капитулы, и особенно капитулы, на которых принимали новых членов, ночью, в закрытом зале, охраняемом часовыми. «Эти приемы вызывали подозрения, — пишет свидетель, — ибо дело выглядело так, что их участники не желают разглашения того, что там происходит». Когда следователи спросили у прецептора Оверни, зачем действовали втайне, если ничего плохого не делали, он ответил: «По глупости». В самом деле, это была ошибка, которую еще усугубляли те, кто из бравады давал понять непосвященным: «Братья убьют кого угодно, хоть короля, если обнаружат у себя на капитулах». Те, кто рискнул или утверждал, что рискнул заглянуть в щели капитулярных залов Храма, возвращались с ужасающими рассказами: они видели неописуемые оргии, сцены идолопоклонства и разврата, «пол, истоптанный, как после шабаша». Короче говоря, общественное мнение было готово поверить чему угодно насчет ордена Храма.

Тем не менее в XIII в. слухи, враждебные Храму, распространялись почти исключительно в низших слоях общества; столь же нелестные сказки там рассказывали и о госпитальерах, хотя их устав совсем не был секретным и финансистами они не были. Но наиболее просвещенные люди, со своей стороны, признавали необходимость реформирования военных орденов. Людовик Святой, Григорий Х, вселенский собор в Лионе в 1274 г. советовали в качестве средства для этого слияние Храма и Госпиталя воедино. Николай IV и Бонифаций VIII обдумывали эту меру, не осуществив ее; двадцать пять лет она стояла на повестке дня в числе вопросов, занимавших христианскую Европу. В 1306–1307 гг., незадолго до начала процессов, которые приведут к уничтожению Храма, на эту тему еще были составлены две записки. Автором одной из них был Жак де Моле, магистр ордена Храма; он оспаривал одновременно необходимость и своевременность слияния, но не приводил аргументов против, разве что указывал, что неудобства, вызванные новым состоянием вещей, будут превосходить ожидаемые выгоды. Вторую написал Пьер Дюбуа, легист из Кутанса. Дюбуа не делал никаких намеков на все россказни насчет тамплиеров. Он ограничивался замечанием, что они богаты и что их имущество мало используется для защиты святых мест. «Нет ничего проще, чем исправить эту ситуацию, — писал он. — Надо заставить их жить на Востоке за счет имуществ, какими они там владеют; пусть больше в Европе не будет ни тамплиеров, ни госпитальеров. Что касается их земель по эту сторону Средиземного моря, они будут переданы в аренду знати. Это даст более 800 тыс. турских ливров в год, которые будут использоваться для покупки кораблей, продуктов питания и экипировки, так что за море смогут поехать и самые бедные. Приораты и командорства в Европе найдут применение: там разместят школы для мальчиков и девочек, стремящихся в крестовые походы, и там будут учить одновременно механическим искусствам, медицине, астрономии и восточным языкам...». Как видно, этот план сводится к двум основным предложениям: избавиться в Европе от тамплиеров и конфисковать их владения. Эти планы памфлетиста интересны как симптомы. В момент, когда народ был склонен верить во что угодно, люди короля, которым не хватало денег и которые только что набили руку на акциях против Бонифация и евреев, были готовы на все.

II. Предпосылки процесса тамплиеров

В истории отношений Филиппа Красивого с тамплиерами в первой части царствования нет знаков, предвещавших чувства, которые внезапно обнаружила западня, устроенная в октябре 1307 г. Напротив, в 1303 и 1304 гг. Филипп вознаграждал орден Храма за моральную поддержку в распре с Бонифацием охранными грамотами и привилегиями. Королевская казна, изъятая из Тампля в 1295 г., в 1303 г. была вновь помещена туда. Правда, рассказывают, что, когда в Париже в 1306 г. случилось возмущение, бунтовщики осадили крепость Тампля, «где тогда находился король с некоторыми из своих баронов». Это происшествие породило легенду. Историки писали, что «тамплиеры были взяты на заметку как пособники этого мятежа» и что король, «получив возможность во время пребывания в стенах Тампля оценить богатства и могущество рыцарей», с тех пор задумал их погубить. Но король и его люди не нуждались в таком инциденте, чтобы составить себе представление о ресурсах Храма.

Факт тот, что неизвестно ни почему, ни как, ни когда при французском дворе зародился замысел уничтожить орден Храма. Флорентийский хронист Виллани рассказывает, что один тамплиер, «приор Монфокона», и Ноффо Деи, купец из Флоренции, люди с дурной репутацией, находясь в тюрьме в Тулузе, задумали вернуть себе свободу, изобличив перед королевскими чиновниками обычаи тамплиеров. С другой стороны, капеллан Урбана V, писавший около 1365 г., сообщает, что один тамплиер, которого на следующий день должны были казнить за преступления, исповедовался в королевской тюрьме Тулузы перед одним из сокамерников по имени Эскью, родом из Безье, рассказав о том, что происходит в его ордене; Эскью якобы поспешил донести об этом королю[33]. Определенно можно сказать лишь одно: люди из окружения короля замышляли нанести удар по тамплиерам с 1305 г. Они говорили об этом с Климентом V на встрече в Лионе. В 1306 г. между французским двором и курией на этот предмет шла тайная переписка, не оставившая следов. Весной 1307 г. Филипп добивался от папы назначения встречи с ним: дело тамплиеров принадлежало к числу тех, которые следовало обсудить.

Великий магистр ордена Храма Жак де Моле как раз только что приехал во Францию с Востока с «дружиной» из шестидесяти рыцарей по приглашению папы, чтобы известить его о том, что происходит на Святой земле. Его приезд вызвал бесчисленные комментарии: говорили, что великий магистр собирается разместить свой штаб на Западе, что он привез в багаже огромные сокровища и т. п. Климент V, несомненно, знавший, чего хочет от него король, колебался, что выглядело жалко. Его письма внушают сострадание: он болен, он извиняется за мигрени и кровопускания. Наконец, встреча произошла — в Пуатье. «Вы не забыли, — писал Климент V 24 августа 1307 г., — что в Пуатье вы нам несколько раз говорили о тамплиерах. Мы не решались поверить в то, что нам было сказано на эту тему, настолько это казалось невозможным. Тем не менее нам пришлось усомниться и поискать сведения, по совету наших братьев (кардиналов), с великим беспокойством в душе. Ввиду того, что магистр и несколько прецепторов ордена, узнав о дурном мнении, какое вы высказали о них нам и некоторым государям, попросили нас провести расследование преступлений, которые, по их словам, приписали им ложно, мы и в самом деле решили начать следствие». Таким было положение вещей в конце августа 1307 г.: папа, некоторые монархи, сами вожди тамплиеров знали, что нечто затевается; чудовищный набор клеветнических измышлений, который Ногаре предъявит позже, уже был собран; папа изъявил готовность начать расследование предъявленных обвинений.

Климент V утомил Филиппа своими увертками. Еще в конце письма от 24 августа он просил короля не спешить отвечать насчет задуманного следствия, «потому что, по совету наших медиков, мы намереваемся принять несколько подготовительных снадобий, а потом, в сентябре, очистить себе желудок, что будет нам весьма полезно».

А ведь пока папа надеялся, как ребенок, затянуть время, сидя дома, король, обосновавшись в аббатстве Мобюиссон близ Понтуаза, готовил со своими советниками сокрушительные действия. Один доминиканец, преподаватель богословия в Парижском университете, в октябре сообщил королю Арагона, что «полгода назад присутствовал на собраниях, где в строжайшей тайне обсуждался вопрос тамплиеров». Королевский совет, похоже, сначала раскололся; но партия сторонников насилия взяла верх. «В 1307 году, 22 сентября, — пишет составитель одного из реестров Сокровищницы хартий, — когда король находился в монастыре Мобюиссон, печати были доверены сеньору Гильому де Ногаре, рыцарю; в тот же день договорились об аресте тамплиеров». В Мобюиссоне еще можно увидеть руины здания, где происходило заседание 22 сентября, предавшее судьбу тамплиеров в безжалостные руки Ногаре. Рыцари в то время ни о чем не подозревали. Жак де Моле ушел от папы полностью успокоенным, в убеждении, что он оправдал свой орден. 12 октября в Париже он присутствовал на похоронах графини Валуа, как и король. Но на следующий день Моле и все тамплиеры Франции были арестованы, в один и тот же час, и имущества ордена изъяты, именем инквизиции, с обвинением в ереси. Ногаре подготовил эту облаву, разослав всем королевским чиновникам приказы в запечатанных конвертах, которые следовало открыть в день, указанный в других письмах — патентах. Инквизитор Франции Гильом Парижский, исповедник короля, в свою очередь послал инструкции всем доминиканским приорам, предписав им принять и допросить как можно быстрей тамплиеров, которых к ним доставят. Ни один из рыцарей не оказал сопротивления; разве что некоторым удалось бежать, «в цветных одеждах». Тех, кто проживал в центральном Тампле Парижа, арестовать пожелал лично Ногаре.

Тем самым инквизиция, учрежденная для истребления ереси, стала во Франции, как и в Италии, инструментом для уничтожения тех, кто навлек на себя немилость или гнев светской власти. 8 декабря 1301 г. Филипп Красивый, которого предупредили о злоупотреблениях инквизиторов в Лангедоке, писал епископу Тулузскому: «Под прикрытием законных кар они осмеливались на совершенно незаконные действия, под видимостью благочестия — на нечестивые поступки, под предлогом защиты католической веры совершали преступления». Теперь по наущению Ногаре он сам обратился к непреклонной процедуре Святой инквизиции. И не по вине того, кого в 1307 г. сделали хранителем печатей, политическая инквизиция в духе южных стран, гвельфских князей Италии и «католических королей» Испании, во Франции не прижилась.

III. Процесс тамплиеров. Первая стадия, до лета 1308 г.

Что за документом стало воззвание, зачитанное народу в оправдание массовых арестов 13 октября! Автором его был Ногаре, тот самый сын альбигойца, всегда готовый оклеветать противников, обвинив их в ереси. Оно начинается трескучим, громоздким, напыщенным вступлением: «Горестная весть, прискорбная весть, весть, о которой страшно подумать, которую страшно слышать, отвратительная, мерзкая, гнусная, бесчеловечная, уже донеслась до наших ушей, заставив нас содрогнуться от неистового ужаса. Сильнейшую боль внушает нам совершение столь многочисленных и столь жестоких преступлений, повлекших за собой оскорбление божьего величия, урон для короля, общее негодование. Когда люди выходят за пределы, какие положены природой, наш разум от этого страдает; его помрачает зрелище племени, забывшего о своем положении, не ведающего своего достоинства, не понимающего, где находится честь». Автор манифеста долго продолжал в этом тоне, используя красочные обороты, вгоняющие в дрожь: «Оно покинуло источник жизни, оно поменяло свою славу на поклонение Тельцу, оно принесло жертвы идолам, это низкое и коварное племя, отвратительные деяния и даже слова которого пятнают землю их нечистотами, отравляют чистоту воздуха». Наконец, он уточнял и после стольких ораторских приемов вкратце излагал грязные обвинения, собранные королевским правительством против братьев Храма, которые, «пряча волка под внешностью агнца, во второй раз терзают Иисуса Христа». Он их, в частности, обвинял в том, что они обязались, дав обеты, отречься от Христа и предаться меж собой мерзкому распутству. Несомненно, у него хватило дерзости представить эти преступления статьями внутреннего устава монашеского ордена, но Ногаре безгранично верил в могущество лжи. Впрочем, он поспешил заявить, что король поначалу приписал эти разоблачения скорее «зависти, ненависти, алчности», чем «пылкости веры», «усердному стремлению к справедливости» или «чувству милосердия», но потом был вынужден признать «прочные основания для доверия», правдоподобные догадки и, главное, «установленные факты». Попросив совета у папы, король посовещался со своими прелатами и баронами, и вот почему он теперь уступает «мольбам своего возлюбленного во Христе брата Гильома Парижского, инквизитора ереси», который внезапно воззвал о помощи светской руки.

Согласие (мнимое) папы и инициатива инквизитора (к выдвижению которой его подтолкнули) должны были с правовой точки зрения оправдать арест, конфискацию и все меры, какие собирались принять дальше. В результате проявление произвола превращалось в благочестивое деяние. «Гнев Божий, — заключал Ногаре от имени короля, — падет на этих сынов неверия, ибо мы поставлены Богом на высокий пост королевского величия ради защиты веры и свободы церкви».

Эту высокопарную речь публично читали в провинции. В Париже в воскресенье 15 октября состоялся народный «митинг» в садах королевского дворца; это было «новое издание» публичного собрания 1303 г., направленного против Бонифация. Доминиканцы, люди короля, развивали там тему, заданную официальным циркуляром.

Циркуляр был рассчитан на широкую аудиторию, но сопровождался конфиденциальной инструкцией короля своим агентам, написанной в лаконичной и решительной манере. Комиссары монарха по делу тамплиеров примут под управление владения ордена, составив их опись; они «возьмут людей под надежную и верную охрану», допросят их, и только после этого первого допроса обратятся к комиссарам инквизитора, чтобы выяснить правду «при помощи пытки, если потребуется». Тех, кто признается, они заставят записать признания. Чтобы добиться признаний, обвиняемым предложат выбирать между прощением и смертью. Их будут допрашивать, говоря общие слова, пока не добьются правды («правды, то есть признаний») и «пока те будут упорствовать».

Эти инструкции были выполнены буквально. За месяц брат Гильом Парижский и его помощники прислали в Тампль 138 узников. Протоколы заседаний и протоколы дознаний, произведенных инквизиторами в Шампани, Нормандии, Керси, Бигорре и Лангедоке, сохранились.

Парижские тамплиеры один за другим вступали в низкий зал собственной крепости, представая перед монахами, которым помогали советники короля (Гуго де ла Сель, Симон де Монтиньи), секретари суда, палачи и которых окружала толпа зрителей, multi astantes. Нотариально заверенные отчеты регистрировали только показания; о пытках они умалчивали; но эти предварительные пытки были жестокими, позже жертвы заявили об этом. Жак де Саси видел, как от последствий допросов с пристрастием умерло двадцать пять братьев. Кого не подвергали пыткам, тех держали месяц на хлебе и воде перед приводом в суд. Впрочем, лучшее доказательство интенсивности пыток — это единодушие признаний, от которых почти все обвиняемые отказались, как только сочли, что перед ними беспристрастные судьи. Из 138 братьев, прошедших в Париже через огонь и железо инквизиции, нашлось всего несколько неколебимых сердец. Таким был Жан, по прозвищу Парижский, двадцати четырех лет; он ни в чем не признался, nihil dixit [не сказал ничего (лат.)]. Таким был брат Ламбер де Туази, сорока лет; он сказал, что в день приема от него требовали пообещать соблюдать многие обычаи ордена, «святые и благочестивые», и что «ничего прочего он не знал».

Среди тех, кто сделал признания, были и очень храбрые люди, например магистр Жак де Моле, Гуго де Перо, досмотрщик Франции, и Жоффруа де Шарне, прецептор Нормандии. Прецептор Нормандии признал, что отрекся от Христа и что прецептор Оверни советовал ему заняться содомией; на вопрос, плевал ли он на крест, он ответил: «Я уже не знаю, мы спешили». Гуго де Перо совсем сдал, признав, что отречение и плевок на крест были предписаны в уставах и что он сам советовал усвоить эти мерзкие обычаи; тем не менее он заявил, что не все братья принимались в орден с выполнением этих отвратительных обрядов, но после перерыва в заседании суда отказался от этого заявления: «Я плохо понял, я недослышал; я вполне верю, что всех братьев принимали так же, как и меня». Что касается Жака де Моле, он признал отречение и плевки. Вот как повели себя три первых сановника ордена. Как не извинить их подчиненных, которые, чтобы угодить своим мучителям, изощрялись в выдумывании вероломств, — Гильома де Жи, рассказавшего о грязных отношениях с великим магистром, Ренье де Ларшана, наводившего инквизиторов на мысль, что в первых словах «псалма степеней» Давида: «Ecce quam bonum et quam jucundum habitare fratres in unum» [Как хорошо и как приятно братьям жить вместе (лат.)], который тамплиеры пели в день принятия обета, надо искать непристойный намек?

Как и парижские, провинциальные инквизиторы выполняли свой долг добросовестно. Они тоже собирали признания. «Адскими мучениями» они заставляли говорить самых строптивых. «Наши братья, — писали в 1310 г. последние защитники ордена, — сказали то, чего хотели палачи, dixerunt voluntatem torquencium».

Если бы Ногаре и его сотрудники, доминиканцы Гильома Парижского, не были вынуждены считаться с Климентом V, темницы никогда бы не приоткрыли своих дверей; потомкам стало бы известно лишь завершение судьбы тамплиеров, как случилось со многими другими, представшими перед судами инквизиции. Но Климент V был оскорблен, узнав о налете 13 октября, совершившемся от его имени (или почти что), а на самом деле без его разрешения. Сколь бы низко ни пал этот болезненный папа, он осмелился 27 октября написать королю, чтобы пожаловаться на торопливый, оскорбительный образ действий его людей. Надо было договориться о компромиссе, который будет удовлетворительным одновременно для Святого престола с его чувствительностью и для королевского правительства с его замыслами. 22 ноября, казалось, все уладилось: в послании «Pastoralis praeeminentiae» за этот день Климент хвалил рвение Филиппа, сообщал о признаниях вождей ордена, заявлял, что потрясен, если не убежден, и предписывал всем христианским государям хватать тамплиеров своих государств. Однако в начале 1308 г. все переменилось: папа выразил недоверие, осудил поведение инквизиторов и епископов во Франции, приостановил их судебную процедуру, затребовал все дело себе. Орден был бы спасен, если бы глава церкви выдержал эту энергичную линию поведения: тамплиеры уже вновь осмелели — досмотрщик Гуго де Перо, которого оба кардинала, назначенные курией для рассмотрения дела, «пригласили на обед», отрекся от своих признаний. Ногаре увидел угрозу. Он понял: чтобы покончить с Храмом, сначала надо приструнить Климента. И к кампании против Храма он немедленно добавил кампанию против Климента.

Кампания, направленная в то время против Климента, была одной из самых яростных, какие только происходили. «Пусть папа остерегается, — писал Дюбуа. — Он приверженец симонии; он по кровной привязанности дает бенефиции святой Церкви Божьей близким родственникам; он хуже Бонифация, который не предоставлял столько льгот в обход закона. Надо, чтобы он это прекратил; пусть он не торгует справедливостью. Можно было бы полагать, что тамплиеров, виновных и сознавшихся, он вопреки католическому рвению короля Франции защищает за золото. Моисей, друг Божий, научил нас, как надо вести себя с тамплиерами, когда сказал: "Пусть каждый возьмет свой меч и убьет ближайшего соседа". Моисей умертвил, в назидание Израилю, двадцать две тысячи человек, не спросив позволения Аарона, которого Бог назначил первосвященником...». Народ был распален пафосными речами такого рода, когда его призвали выбрать депутатов на собрание в Тур, назначенное на май 1308 г. Приглашавшая туда повестка была еще одним творением Ногаре. Там говорилось, что король — прирожденный враг ересей, защитник «несравненного сокровища, драгоценнейшей жемчужины — католической веры». Вновь перечислялись гнусные заблуждения тамплиеров: «Столь великое преступление потрясло небо и землю». Очистить от них мир надлежит французскому народу. «Против столь злодейской чумы должны подняться законы и оружие, даже звери и четыре стихии... Мы желаем призвать вас к участию в этом деле, вернейшие христиане, и повелеваем вам незамедлительно послать в Тур по два человека, известных крепостью веры, которые от имени своих общин поспособствуют нам в принятии уместных мер».

Климент, на которого нацелили отравленное оружие, уже одолевшее Бонифация, испугался; он вернулся к попыткам примирения, продолжая при этом прибегать ко все новым уверткам и отсрочкам — единственным средствам слабого человека. Наконец, на второй встрече, состоявшейся в Пуатье летом 1308 г., условились, что тамплиеры, до тех пор находившиеся во власти короля, будут переданы папе, который немедленно от имени римской церкви вновь доверит их охрану королевским служащим; владениями будут управлять комиссары, назначенные совместно папой, епархиальными епископами и королем. Что касается преступлений ереси, Климент разделил их на две категории — преступления ордена как такового и частные преступления отдельных членов ордена. Судьбу ордена мог решить только вселенский собор, который должен был собраться в городе Вьенне, в Дофине, в октябре 1310 г., и было назначено несколько комиссаров (в том числе архиепископ Нарбоннский, епископы Байё и Менда), чтобы собрать надлежащие документы для разъяснения этого вопроса собранию. Тем временем следовало вернуться к процессу против конкретных тамплиеров, независимому от процесса против ордена Храма; папа известил об этом епархиальных епископов и инквизиторов. Только великий магистр и высшие сановники персонально подлежали непосредственному суду Святого престола.

После заключения этого пакта, предрешившего судьбу ордена Храма и тамплиеров, состоялась отвратительная комедия. Перед папой и Священной коллегией предстали семьдесят два рыцаря, выведенных из парижских тюрем, сломленных пытками, выбранных из числа трусов, которые были готовы настаивать на своих признаниях. Похоже, люди короля, уже вынудившие Климента стать их сообщником, в придачу рассчитывали убедить его.

IV. Процесс тамплиеров. Вторая стадия, до Вьеннского собора

Оба процесса шли параллельно с осени 1308 г. во всем христианском мире. Повсюду, до самых дальних земель Ахеи, Балеарских островов и Сардинии, создавались епископские суды, чтобы изучать личные дела тамплиеров. Европейский епископат был занят этим до самой весны 1310 г. В то же время начался процесс против ордена: 9 августа 1309 г. папская комиссия, собравшаяся в аббатстве Сент-Женевьев в Париже, оповестила, что сформирована и готова заслушивать свидетельства всех. Но советники короля смотрели с недоверием на это сообщество умеренных, сравнительно независимых людей, подстрахованное авторитетом Святого престола, враждебно относившееся к допросам с пристрастием. Похоже, они намеревались оставлять ему свободу действий только при гарантии, что сохранят над ним контроль. В реальности судебные заседания начались только 26 ноября. Из протоколов этих заседаний наглядней всего можно понять душевное состояние «бедных рыцарей Храма» с их прискорбной наивностью, которые впервые после ареста были почти свободны, получив возможность общаться со внешне доброжелательными собеседниками, не опасаясь в любой момент кандалов и дыбы, воронки и жаровни.

Первое заседание, 26 ноября, было отмечено характерной сценой. В тот день комиссары, сидевшие в комнате епископства Парижского, за aula episcopalis [епископским залом (лат.)], выслушали великого магистра Жака де Моле по его просьбе. Его спросили, хочет ли он «защищать орден», считает ли его виновным или нет. «Я не столь мудр, — ответил он, — как следовало бы; однако я готов защищать орден всеми силами и был бы весьма низким человеком, если бы не сделал этого, получив от него столько благ и почестей. Но мне трудно защищать его должным образом в положении, в каком я нахожусь, — будучи пленником папы и короля, не имея и четырех денье, которые мог бы потратить по своей воле! Поэтому я прошу помощи и совета, ибо хочу, чтобы истина выяснилась, и не только у самих тамплиеров, но и у королей, князей, прелатов и баронов, хотя, признаю, члены ордена не раз бывали слишком непреклонны по отношению к некоторым прелатам, отстаивая свои права[34]. Я полагаюсь на свидетельства этих достойных людей». Комиссары, несколько изумленные, немедленно выказали дух, какой ими руководил, двуличную пристрастность: «Осторожней, задумайтесь, вспомните о признаниях, какие вы уже сделали! Мы готовы выслушать вас, если вы настаиваете на том, чтобы защищать орден, и предоставить вам отсрочку, если вы хотите размышлять дальше. Мы только напоминаем вам, что по вопросам ереси и веры судебные дела ведут просто, de plano [не внося в заседание (лат.)] и без спора адвокатов». Они явно не хотели, чтобы Моле выступил защитником ордена. Видя, что их призывы к осмотрительности заставили его колебаться, они велели зачитать ему и перевести на разговорный язык пять-шесть официальных документов, в том числе список признаний, которые уполномоченные римской курии ранее услышали или утверждали, что услышали из его уст в период второй встречи в Пуатье. Во время этого чтения Моле проявлял признаки сильного удивления и дважды перекрестился, сказав: «Если господа комиссары слышали некоторые слова, видимо, им эти слова говорили на ухо». — «Мы здесь не затем, чтобы принимать вызовы на поединок». — «Я имел в виду не это, но дай Бог, чтобы здесь соблюли обычай сарацин, которые отрубают голову порочному человеку, раскалывая ее посредине». — «Вспомните, — бросил один из комиссаров, не отвечая на эту реплику, — что упорствующих римская церковь передает светской руке». Моле, у которого аргументы кончились, посмотрел в глубь зала. Он заметил там рыцаря французского короля — Гильома де Плезиана, помощника Ногаре, явившегося сюда без согласия комиссаров, чтобы держать под контролем их расследование и добычу своего господина. Моле попросил его о беседе с глазу на глаз. «Вы знаете, как я вас люблю! — сказал Гильом. — Мы оба рыцари. Я не хочу, чтобы вы безрассудно погубили себя». И нерешительный тамплиер, обманутый этими лживыми заверениями, ответил: «Я хорошо понимаю, что, не подумав, мог бы оказаться в опасности». После этого он попросил комиссию об отсрочке на двенадцать дней. Комиссары с удовольствием предоставили бы и больший срок, убежденные, что чем больше времени будет у людей короля на то, чтобы обработать узника, тем верней эти люди подавят его волю.

Через несколько дней великий магистр вновь предстал перед следователями, почти сломленный. Для начала он поблагодарил комиссию за отсрочку, которую она ему предоставила. После этого ему вновь задали вопрос: «Вы хотите защищать орден?» — «Я, — сказал он, — бедный неграмотный рыцарь. В одном из апостольских посланий, зачитанных мне на днях, я услышал, что государь папа намерен судить меня, вместе с несколькими сановниками ордена, собственным судом. В том состоянии, в каком я нахожусь, я предпочитаю воздержаться. Я явлюсь пред лицом папы, когда папе будет угодно. Но прошу вас сообщить ему, что, будучи смертным и уверенным только в настоящем мгновении, я желал бы, чтобы он соблаговолил выслушать меня как можно скорей. Только тогда я скажу то, что мог бы сказать ради чести Христа и церкви». Казалось, этот ответ значит, что все закончено; но, когда великий магистр уже уходил, он вдруг не выдержал — остановился и повернулся к суду: «Тем не менее, чтобы очистить совесть, хочу сказать об ордене три вещи: во-первых, я не знаю религии [ордена], где капеллы и церкви были бы украшены прекрасней, чем в ордене Храма; разве что в соборах происходят более богатые богослужения. Во-вторых, я не знаю религии, где щедрей бы подавали милостыню, ибо во всех домах ордена ее подают трижды в неделю любому, кто попросит. В-третьих, нет людей, проливших столько крови за христианскую веру, сколько ее пролили тамплиеры, и которых бы более страшились неверные. При Мансуре граф д'Артуа поставил тамплиеров в авангард и положился на них». — Тут его прервали: «Все это никак не служит спасению, если нет веры». — «Это правда, — сказал Моле, — но я верую в Бога, в Бога в трех лицах, признаю всю католическую веру, unus Deus, una fides, una ecclesia [один Бог, одна вера, одна церковь (лат.)]. Я верю, что душа будет отделена от тела, что злого отличат от доброго и что мы узнаем всю истину о том, что происходит здесь». Тут уже бесцеремонно взял слово Гильом де Ногаре, канцлер короля, находившийся в зале: «В хрониках, находящихся в Сен-Дени, — сказал он, — написано, что во времена Саладина, султана Вавилонского, магистр ордена Храма принес оммаж означенному Саладину и что тот же султан, узнав о великом поражении людей Храма, во всеуслышание сказал: это произошло в наказание им за постыдный порок и за нарушение закона». Странный документ, выявляющий духовный облик того, кто им пользуется! Моле был ошеломлен: «Я никогда не слышал о таком, — ответил он. — Я только знаю, что, когда я был за морем, при магистре брате Гильоме де Божё, я и несколько тамплиеров, молодые и жаждавшие подвигов, роптали на магистра, потому что он заключил с султаном перемирие. Но потом мы вполне поняли, что он не мог поступить иначе». Поскольку заседание бессмысленно затянулось, Моле прервал его, смиренно попросив комиссаров позволить ему выслушать мессу и пообщаться со своими капелланами.

Такое разрешение было ему дано. Его похвалили за благочестие.

Есть и еще несколько показаний, столь же интересных, как и эти. Когда мы читаем материалы «процесса», перед нашими глазами проходят самые разные люди: простаки, осторожные, краснобаи, трусы, искренние, экзальтированные. Заметно, как несчастные трепещут, лгут, прибегают к жалким уловкам или откровенно негодуют, заливаются слезами.

Самые наивные, не замечая за спинами комиссаров Ногаре или Плезиана, стороживших их, полагали, что пришло время для откровенности. К таким принадлежал брат Понсар де Жизи. В порыве доверчивости он заявил: то, что признал он сам и другие братья перед инквизиторами, было ложью, которую их заставили произнести. «Вас пытали?» — «Да, три месяца до моего признания мне связывали руки за спиной так крепко, что кровь выступала из-под ногтей, и опускали меня в ров, привязав к веревке. Если меня еще подвергнут подобным пыткам, я отрекусь от всего, что говорю сейчас, я скажу все, что захотят. Я готов терпеть мучения, лишь бы они были недолгими; пусть мне отрубят голову, пусть меня сварят во имя ордена, но я не могу выносить затянутые мучения, каким больше двух лет меня подвергали в тюрьме». Здесь, как и на заседаниях с участием Жака де Моле, вмешался человек короля; он зачитал донос на орден Храма, когда-то написанный тем же Понсаром де Жизи по собственной воле. «Признаю, — сказал обвиняемый, — я написал эту записку; но в тот день я был возмущен орденом, меня оскорбил казначей Храма». Уходя, он воскликнул: «Я очень боюсь, что мне ухудшат условия заключения, потому что я желаю защищать орден».

Ту же позицию, что и он, заняли сотни тамплиеров, но еще более мужественно и чаще всего без громких фраз: «Я хочу защищать орден; я не знаю о нем ничего дурного». К 28 марта 1310 г. защитниками Храма стали 546 тамплиеров, интернированных в Париже. Чтобы они назначили уполномоченных, комиссия с 31 марта 1310 г. разослала своих нотариев в каждый дом, где их держали в заключении: в дом Гильома де ла Юша, на улицу Ле-Марше-Палю, в Тампль, во дворец графа Савойского, в аббатство Сент-Женевьев, в аббатство Сен-Маглуар и т. д. Все узники, по свидетельству нотариев, вновь заявили о невиновности своего ордена. Некоторые подали длинные прошения, личные, коллективные. Брат Эли Эмери вручил писцам из комиссии, попросив исправить варваризмы, гомелию, начинавшуюся так: «О Мария, звезда моря, приведи нас в порт спасения!» — отрывки из требника и литаний, записанные беднягой в часы тревог. Записка, представленная 3 апреля комиссарам Жаном Монреальским от имени многих братьев, — это защитная речь, которая выдает смятение обвиняемых, самым причудливым образом сочетая превосходные и инфантильные аргументы: «В церквях ордена Храма самым высоким алтарем всегда был алтарь Богоматери. По большим праздникам тамплиеры устраивали весьма красивые процессии. Тамплиеры были казначеями или альмонариями при нашем государе короле Франции и при других королях: разве те избрали бы их, если бы орден Храма был виновен?... Шипы венца Спасителя, расцветшие на страстную пятницу в руках капелланов ордена Храма, не расцвели бы, если бы братья были виновны... Более двадцати тысяч братьев пали за морем за веру Господню. Мы готовы сражаться со всеми противниками ордена Храма, за исключением людей нашего государя короля и нашего государя папы». Уполномоченные, избранные с общего согласия 546 братьями, подытожили все эти частные записки, объединив их в большое вступительное обращение — прекрасный образец красноречия, простой, сильный и логичный текст, который они 7 апреля передали комиссии.

Таким образом, весной 1310 г. казалось, что дело тамплиеров может завершиться благоприятно для них. Орден нашел в Париже массу защитников, которых представляли законные уполномоченные. Тем, кто хотел скрыть истину, надо было срочно действовать. Они начали действовать, и ничего более постыдного, чем прием, к которому они прибегли, они прежде еще не придумывали. Тем, что процессы против ордена и против частных лиц шли параллельно, а судьи в процессе против частных лиц в Париже были у них в полном подчинении, они воспользовались, чтобы до смерти запугать свидетелей процесса против ордена. Судить частных лиц в епископстве Парижском полагалось, согласно папским посланиям, провинциальному собору, который возглавлял архиепископ Сансский, он же митрополит Парижа. А ведь архиепископ Сансский приходился братом одному из главных королевских министров — Ангеррану де Мариньи.

Он созвал в Париже собор своей провинции. Этот инквизиционный суд имел право выносить приговоры, не заслушивая обвиняемых, и немедленно приводить их в исполнение. Уполномоченные узников поняли, какую страшную угрозу влечет внезапный созыв этого собрания. 10 мая они оповестили об этом папскую комиссию. Но председатель комиссии, архиепископ Нарбоннский, едва они сообщили о задуманном посягательстве, удалился, заявив, что «должен выслушать или отслужить мессу». Другие комиссары смогли только ответить: «Мы вам сочувствуем всем сердцем; но архиепископ Сансский имеет законное право возбуждать дела против частных лиц; мы ничего не можем поделать».

12 мая они робко попытались остановить занесенную длань провинциального собора, направив ему очень рассудительное, очень сдержанное послание; но, как они и предвидели, их вмешательство оказалось бесполезным. В тот же день пятьдесят четыре тамплиера, которые, сделав признания, потом вызвались защищать орден, были осуждены архиепископом Сансским и его викарными епископами как повторно впавшие в ересь, посажены на телеги и публично сожжены между Венсенским лесом и Мулен-а-Ван в Париже, за Сент-Антуанскими воротами. «Они переносили страдания, — пишет хронист того времени, — со стойкостью, навлекавшей на их души сильную угрозу проклятия, ибо тем самым внушали невежественному народу мысль, что невиновны».

Все было кончено — ни малейших иллюзий о свободе защиты ордена питать было больше нельзя. Двое избранных уполномоченных из четырех исчезли. Тем не менее 13 мая комиссия продолжила ироническую комедию заседаний в капелле Сент-Элуа. Но после предшествующего дня кое-что изменилось. Появление первого свидетеля, которого ввели, оказалось волнующим.

Это был рыцарь из Лангрской епархии Эмери де Вилье-ле-Дюк, в возрасте за пятьдесят, двадцать восемь лет как тамплиер. Когда ему читали обвинительные акты, он перебивал, «бледнея и словно ужасаясь», уверяя, что, если он лжет, пусть, скоропостижно скончавшись, отправится прямо в ад, бил себя кулаками в грудь, воздевал руки к алтарю и падал на колени. «Я признал, — сказал он, — отдельные пункты из-за пыток, каким меня подвергали Гильом де Марсильи и Гуго де ла Сель, рыцари короля; но все это была ложь. Вчера я видел, как пятьдесят четыре моих брата в фургонах ехали на костер, потому что не захотели признать наших мнимых заблуждений; я подумал, что никогда не мог бы вынести страха перед костром. Я бы признался во всем, я чувствую; я признался бы, что убил Бога, если бы захотели». И он умолял комиссаров и нотариев не повторять то, что он только что сказал, его стражам, боясь, как бы не сожгли и его. Эти трагические показания произвели достаточно сильное впечатление на людей папы, чтобы они решили временно прервать заседания. Они возобновили свою деятельность, ставшую отныне чистой фикцией, только через полгода перерыва и лишь для проформы. Все свидетели, заслушанные с декабря 1310 г., были тамплиерами, которых провинциальные соборы вернули в лоно церкви, то есть покорившимися, которые представали «без плаща и с бритой бородой». Когда следствие наконец было завершено, его материалы в двух экземплярах послали для сведения отцам предстоящего Вьеннского собора. Они составили 219 листов, заполненных убористыми записями.

Вьеннский собор, несколько раз переносившийся, в конечном счете был назначен на октябрь 1311 г. Климент V использовал месяцы, остававшиеся до его начала, чтобы собрать огромный арсенал доказательств преступлений людей, которых осудил заранее. Он знал, что в Европе обычно говорят: «Все тамплиеры везде отвергли обвинения, кроме тех, кто был в кулаке у французского короля». С этими слухами надо было покончить; для этого он и составил тогда буллы, призывавшие королей Англии и Арагона прибегнуть к пыткам вопреки местным обычаям их королевств, запрещавших эту процедуру. Приказы применить пытки были в последний момент направлены также на Кипр и в Португалию. В связи с этим была пролита новая кровь мучеников. У нас есть донесение о пытках, примененных в августе и сентябре 1311 г. епископом Нимским и архиепископом Пизанским; впрочем, эти прелаты послали папе только приятные ему показания — о свидетельствах тех, кто проявил упорство, они умолчали.

V. Орден перед Вьеннским собором

Гильом ле Мэр, епископ Анжерский, приглашенный, как и все прелаты христианского мира, на вселенский собор во Вьенне, записал свое «заключение» в таких выражениях: «Насчет тамплиеров есть два мнения: одни хотят немедленно уничтожить орден из-за возмущения, какое он вызвал в христианском мире, и потому что его заблуждения удостоверили две тысячи свидетелей; другие говорят, что надо позволить ордену представить свою защиту, потому что дурно отсекать столь благородный член церкви без предварительного обсуждения. Что ж! Со своей стороны я считаю, что наш государь папа, используя свои полномочия, должен ex officio [в силу занимаемой должности (лат.)] упразднить орден, который, насколько мог, создал христианскому имени дурную репутацию у неверных и побудил верующих поколебаться в прочности их веры».

Гильом ле Мэр высказал предвзятое мнение. Но если бы какой-то епископ, не столь рьяный роялист, честно захотел к началу процесса разобраться в деле, то вопрос о виновности ордена Храма встал бы перед его совестью в следующем виде.

Орден Храма обвиняли в том, что он весь разложился из-за нечестивых пристрастий. Согласно папским следственным вопросникам, включавшим до 127 пунктов, прежде всего ему вменяли в вину, что во время приема он требовал от своих неофитов различных оскорблений распятия, непристойных поцелуев и разрешал содомию. Священники, служа мессу, якобы намеренно не производили освящение гостии; они якобы не верили в силу причастия. Наконец, утверждалось, что тамплиеры поклоняются идолу (в форме человеческой головы) или коту; они якобы днем и ночью носили поверх рубах веревочки, заколдованные путем соприкосновения с этим идолом. Таковы были главные обвинения. Имелись и другие: якобы великий магистр и прочие сановники ордена, не будучи священниками, считали себя вправе отпускать братьям грехи[35]; имущество приобреталось дурными путями, милостыня подавалась плохо. В обвинительном заключении все эти преступления изображались требованиями тайного устава.

Само собой разумеется, что чиновники Филиппа Красивого провели во всех «Тамплях» Франции тщательные обыски в поисках компрометирующих предметов, то есть: 1) экземпляров тайного устава; 2) идолов; 3) еретических книг. Они нашли (у нас есть описи) только несколько благочестивых трудов и бухгалтерских книг; там и сям попадались экземпляры безупречного устава святого Бернара. В Париже Гильом Пидуа, ведавший секвестрованным имуществом, предъявил комиссарам инквизиции «женскую голову из позолоченного серебра, внутри которой находились фрагменты черепа, завернутые в ткань». Это был реликварий, какие встречались во многих церковных сокровищницах XIII в.; несомненно, в праздничные дни его выставляли для поклонения тамплиерам, и не исключено, что рыцари возлагали на него для освящения веревочки, или скапулярии, какими первоначальный устав велел им опоясываться в знак целомудрия; но тут не может быть речи ни об идоле, ни об идолопоклонстве, потому что верующие, и по сей день прикасающиеся четками к реликвиям, идолопоклонниками не считаются.

Итак, следствие не нашло ни одного материального документа, ни одного «немого свидетеля», компрометирующего орден[36]. Все доказательство зиждилось на устных свидетельствах.

Но показания, за которые обещают помиловать, сколь угодно многочисленные, теряют всякую ценность, если учитывать, что их вырвали с помощью инквизиционной процедуры. Решающее значение здесь имеют слова Эмери де Вилье-ле-Дюка: «Я признался бы, что убил Бога». Так что остается только рассмотреть факты, на которые ссылались судьи, с позиции здравого смысла.

Если бы тамплиеры на самом деле практиковали обряды и суеверия, какие им приписывали, они были бы сектантами, и в таком случае среди них, как в любых гетеродоксальных общинах, нашлись бы энтузиасты, которые бы провозглашали свою веру, испытывая от гонений мистическое наслаждение. Но ведь ни один тамплиер в течение процесса не стал упорствовать, отстаивая заблуждения этой мнимой секты. Все, кто признался в отречении и идолопоклонстве, попросили об отпущении грехов. Как ни странно, выходит, у еретического учения ордена Храма не нашлось ни одного мученика! Ведь сотни рыцарей и братьев-сержантов, погибших в муках в тюрьмах, от рук истязателей или на костре, не принесли себя в жертву за верования — они предпочли умереть, чем признаться, либо чем, сделав вынужденные признания, настаивать на своих показаниях. Предполагали, что тамплиеры были катарами; но катары, как и монтанисты в Азии в старину, страстно любили муки; даже во времена Климента V «дольчинисты» в Италии чувствовали, как их чудесно укрепляет многократное и исступленное повторение основ их учения. Палачи не замечали у тамплиеров ни сакрального наслаждения, ни ощущения триумфа. Все, что те претерпевали, они претерпевали за отрицание. Если бы тамплиеры действительно предавались бесчинствам, не только чудовищным, но и глупым, в каких их обвиняли, то все, кого допрашивали друг за другом и вынуждали сознаться, описывали бы эти бесчинства одинаково. Но если их показания согласовались, когда они говорили о законных церемониях ордена, то при описании мнимых кощунственных обрядов они, напротив, сильно расходились. Мишле, веривший в распутство ордена, очень верно заметил, «что отпирательства были идентичными, тогда как все признания различались в зависимости от конкретных обстоятельств»; он сделал отсюда вывод, «что об отпирательствах договаривались заранее, тогда как различие в признаниях придает им особую достоверность». Это как? Если тамплиеры были невиновны, их ответы на одни и те же вымышленные обвинения не могли не быть идентичны; если бы они были виновны, их признания равным образом должны были бы оказаться идентичными.

Неправдоподобность обвинений, жестокость следственной процедуры, противоречия в признаниях вполне могли встревожить судей, даже судей того времени. И какое сердце осталось бы спокойным, когда на суд являются люди, истерзанные следователями, когда они показывают свои раны, когда они заявляют о любви к церкви-гонительнице, кто бы выдержал все эти горестные подробности, отзвук которых, запечатленный нотариями большой комиссии, волнует и убеждает по сей день! Те, кто был заинтересован, чтобы на это дело не пролился свет, должны были любой ценой добиваться, чтобы публичные дебаты не состоялись ни в коем случае. И действительно, тот факт, что последним защитникам ордена заткнули рот на Вьеннском соборе, созванном, чтобы их выслушать, — это еще один аргумент в пользу тамплиеров.

История Вьеннского собора известна плохо. Но интриги короля Франции с целью выкрутить руки папе и добиться от собора нужного приговора угадываются. Климент V был склонен покончить с этим делом; по сообщению Альберико да Розате, он говорил: «Если орден не может быть уничтожен per viam justitiae [правосудным путем (лат.)], пусть он будет уничтожен per viam expedientiae [благодаря удачному стечению обстоятельств (лат.)], лишь бы наш дорогой сын король Франции не расстроился». Но он не чувствовал себя повелителем трехсот отцов собора, которые съехались; он был уверен лишь во французских епископах, а ведь епископы Германии, Арагона, Кастилии и Италии, почти все простившие тамплиеров в своих епархиальных округах, были склонны организовать обсуждение по всем правилам. В довершение неприятностей во Вьенне неожиданно появились девять рыцарей Храма как представители беглых тамплиеров, блуждавших в горах Лионской области; они прибыли «защищать» орден. Клименту пришлось арестовать этих злополучных защитников, не выслушав их, что было равносильно отмене защиты во второй раз, в нарушение законов. Иностранные прелаты возмутились. Тогда в окружении Филиппа Красивого поняли, что пришло время предъявлять ultima ratio [последний довод (лат.)] — силу. Из Лиона, откуда король следил за собором и где он созвал новое собрание прелатов, знати и общин королевства «в защиту католической веры», он в марте 1312 г. с армией двинулся во Вьенн. Он сел рядом с папой. Последний, воспрянув духом, поспешил обнародовать перед отцами собора буллу, текст которой он составил совместно с королевскими советниками.

Это была булла «Vox in excelso» от 3 апреля 1312 г.; папа признавал, что доказательств, которые бы оправдывали каноническое осуждение ордена, нет; но он счел, что орден тем не менее обесчещен, что он ненавистен королю Франции, что никто не «захотел» взять на себя его защиту, что его имущество расточается и все более будет расточаться, к большому ущербу для Святой земли, во время процесса, исход которого нельзя предвидеть; это делало необходимым принятие временного решения. Поэтому он упразднял орден Храма — не посредством «окончательного приговора», а временно, посредством апостольского постановления, «с одобрения священного собора». Так погиб орден Храма, упраздненный, не осужденный, не оказавший сопротивления своим убийцам.

Тамплиеры Франции не совершили ни малейшего поползновения воспользоваться своим оружием. Разве это не еще одно доказательство послушности этих людей, которых историки Нового времени, всеми силами стремясь оправдать вопиющий отказ от правосудия, бездоказательно обвинили в том, что те якобы создали государство в государстве и поставили под угрозу единство французской монархии?

VI. Завершение дела тамплиеров

Булла «Vox in excelso» оставила нерешенными два сложных вопроса: судьбу тамплиеров-узников, судьбу имуществ упраздненного ордена Храма.

Борьба за имущество ордена Храма началась еще во время процесса, несмотря на бдительность управляющих этим имуществом. Это дело настолько разожгло аппетиты монархов, что некоторые возмечтали о том, чтобы судьбу тамплиеров разделили госпитальеры и меченосцы. Тевтонский орден в 1307 г. был обвинен в ереси архиепископом Рижским. Это уже была прямо-таки грабительская алчность князей — покровителей Реформации. После Вьеннского собора приступили к методичному разделу добычи. Теоретически все имущество ордена подлежало передаче Святому престолу, который должен был передать его госпитальерам, но эта фиктивная передача не помешала французской короне удержать лучшую часть. Прежде всего были погашены долги короля перед орденом, потому что каноны запрещали платить долг еретикам. Далее, король захватил все денежные средства, накопленные в банках Тампля. Он пошел и дальше, когда наследство ордена Храма было официально признано за Госпиталем: он заявил, что, поскольку дела по его прежним счетам с орденом Храма не улажены, орден остался ему должен значительные суммы, хотя указать их размер король оказался не в состоянии. По этой причине госпитальерам, к которым отошли права и обязанности ордена Храма, пришлось согласиться на сделку — 21 марта 1313 г. они выплатили 200 тыс. турских ливров; и даже эта жертва не избавила их от притязаний короны, коль скоро они вели тяжбу по этому делу еще при Филиппе Длинном. Что касается недвижимого имущества, то Филипп Красивый беспрепятственно получал с него доходы до смерти, а позже госпитальеры, чтобы добиться получения этого имущества, были вынуждены возместить французской короне то, что она потратила с 1307 по 1312 г. на содержание арестованных тамплиеров, — расходы на застенки и пытки. Итого, представляется бесспорным, что госпитальеры скорей обеднели, чем разбогатели от такого подарка их ордену.

Оставались узники. Тех, кто пожелал пройти через унижение в форме признаний, отпустили. Среди освобожденных одни стали бродягами, другие попытались зарабатывать на жизнь физическим трудом; кто-то ушел в монастырь, а кто-то, кому приелся такой образ жизни, женился. Нераскаявшиеся грешники и повторно впавшие в грех понесли наказание по закону инквизиции. Самыми знаменитыми из тех, кто повторно впал в грех в последний момент, были два высших сановника, суд над которыми папа оставил за собой лично, — великий магистр Жак де Моле и прецептор Нормандии Жоффруа де Шарне. Только в декабре 1313 г. Климент V назначил трех кардиналов, чтобы рассмотреть дело этих верховных вождей, которые когда-то, спасая себя самих, бросили своих братьев. 18 марта 1314 г. их вывели в портик собора Парижской Богоматери, чтобы они выслушали приговор, — и это оказалась «стена», пожизненное заключение. До тех пор Моле и Шарне еще держались благодаря уверенности в скором освобождении, которое им несколько раз обещали; они сидели в тюрьме уже семь лет; в отчаянии они отказались возвращаться туда: «Мы невиновны, — сказали они, — в том, в чем нас обвиняют, но мы виновны в том, что низко предали орден, чтобы спасти свои жизни. Орден чист, он свят; обвинения нелепы, признания лживы». Когда толпа заволновалась, кардиналы безотлагательно передали двух этих запоздалых исповедников правды парижскому прево; предупредили короля, и вечером того же дня на Еврейском острове, напротив набережной Августинцев, был возведен эшафот. Они умерли с мужеством, поразившим присутствовавших. Одному писателю XIX в. довелось заявить, что их неустрашимость в конце жизни была признаком сильной власти, какой обладал над ними дьявол.

Самые умные из современников Филиппа Красивого не поверили в виновность тамплиеров; в этом отношении они были менее легковерны, чем долгое время потомки, хотя у них и было меньше возможностей выработать собственное мнение. Топорных выдумок в небылице, придуманной Ногаре, оказалось достаточно, чтобы они насторожились. Ни один итальянский хронист не позволил себя обмануть — ни Виллани, ни Дино Компаньи, ни Боккаччо (отец которого был в Париже во время процесса), ни автор «Пистойских историй», ни Данте. Все оценили иронию ситуации, когда самые верные слуги римской курии, самые упорные защитники веры погибли как еретики. Французские авторы, естественно, были осторожней; они не посмели открыто опровергать решения папы и короля, но что они об этом думали, хорошо заметно:

Костер 18 марта полыхнул зловещим блеском в народном воображении. Когда настали суровые времена, в народе сочли, что это Бог проявляет свой гнев, мстя за невинную кровь. Когда Климент V скончался от страшной болезни через месяц после казни Моле, когда в свою очередь через полгода погиб Филипп Красивый, возникла легенда, что замученный Моле вызвал папу и короля на суд Божий. Тогда же умер и Гильом де Ногаре, позже Климента, раньше Филиппа.

Если наносились удары по тамплиерам, евреям, ломбардцам, если портили монету, то лишь потому, что с помощью этих чрезвычайных мер королевское правительство, оказавшись в затруднительном положении, надеялось заткнуть дыры в бюджете, приведенном в расстройство военными расходами. Но эти решения, которые повлекли за собой столько страданий и которых рассудительные люди не одобряли, принесли лишь деньги. Естественно, чтобы получить очень большую, если не основную часть сумм, которые король собрал и расточил, в форме налогов, он должен был обращаться к нации. Таким образом, мы вынуждены рассмотреть отношения последних Капетингов (по прямой линии) с тремя «сословиями» нации: духовенством, знатью и простонародьем.

В Англии при Эдуарде I, современнике Филиппа Красивого, нация воспользовалась финансовыми затруднениями короны, чтобы выбить себе конституционные гарантии. Что же происходило во Франции?