Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века

I. Идеи Пьера Дюбуа

Некий Пьер Дюбуа, современник Филиппа Красивого, написал много трудов по всевозможным вопросам, политическим и социальным. Он обладал журналистским темпераментом. Одной из тем, увлекавших его, была внешняя политика Франции; он познакомил короля со множеством пылких и причудливых измышлений на эту тему.

Он был нормандцем; учился в Парижском университете, где слушал лекции Фомы Аквинского и Сигера Брабантского. В 1285 г., в период Арагонского похода, он уже начал размышлять о том, как управляют государствами.

В 1300 г. он служил адвокатом в Кутансе; в этом году он написал первый из своих трудов, который сохранился, — «о способах быстрей завершать войны и судебные процессы»: «Summaria brevis et compendiosa doctrina felicis expedicionis et abreviacionis guerrarum ac litium regni Francorum» [Краткое изложение учения о прекращении войн и споров во Французском королевстве (лат.)]. Через два года ссора между Филиппом и Бонифацием дала ему повод написать несколько памфлетов, очень яростных, против папы; он сообщает, что мэтр Ришар Леневё, архидьякон Ожа, лицо, пользующееся особой королевской милостью, взялся показать один из них королю. В январе 1304 г. Жан де ла Форе, другой его знакомый при дворе, получил от Пьера Дюбуа просьбу представить королю в Тулузе небольшой новый текст — несомненно, переработку «Краткого учения». Большой трактат «De recuperatione Terrae Sanctae» [О возвращении Святой земли (лат.)], автор которого хотел бы, чтобы его экземпляры были посланы королю Англии Эдуарду I (умер в июле 1307 г.) и папе Клименту V, тоже содержит много соображений, которые уже содержались в сочинении 1300 г., но были разработаны в новом ключе. В 1308 г. кутансский адвокат вновь взялся за литературный труд — с большим пылом, чем когда-либо: поношения по адресу тамплиеров, вторая редакция «Возвращения», которая была показана Филиппу Красивому, еще два сочинения, по вопросу Священной Римской империи и по Восточному вопросу, — вот перечень его работ за этот год. Сегодня известна дюжина записок или документов, принадлежавших его перу; нет сомнений, что этот неутомимый советчик, не брезговавший драть с одного вола две шкуры, сочинил еще много.

Чтобы оценить политические идеи Дюбуа по достоинству, надо бы знать, насколько его уважали современники. По ощущениям людей нашего времени, заговоривших о Дюбуа после открытия его произведений (то есть приблизительно лет пятьдесят тому назад), этот человек, «находившийся на жалованье» у Филиппа Красивого, якобы «пользовался величайшим авторитетом в советах короны», якобы «вдохновлял политику» короля, его перо «правительство несколько раз мобилизовало ради подготовки общественного мнения». Тем не менее доказательства этого ни разу не приведены. Главный довод, на который можно сослаться в подтверждение этих гипотез, — то, что несколько маленьких текстов нормандского политика были переписаны в реестр XXIX Сокровищницы хартий Франции и дошли до нас, так сказать, в ранге официальных документов. Но вот аргументы в пользу противоположной гипотезы: Пьер Дюбуа очень часто предлагал свои услуги, и нет никаких сведений, что их принимали; он жаждал играть роль первого плана — и никогда не участвовал в советах, на которых принимались решения: он оставался адвокатом в Кутансе. Он воспроизвел обвинение, какое столь часто произносилось по адресу Филиппа Красивого, а именно, что тот слишком покорно подчиняется мнению советников; значит, в число советников, близких к королю, он не входил. Наконец, он был одержим навязчивыми мыслями, высокомерен, груб и желчен, как непризнанный изобретатель: он был убежден, что все его планы усердно старается разрушить Сатана, что против него объединился весь ад. Впрочем, если его высокопоставленным друзьям и покровителям, Анри де Ри — виконту Канскому, Ришару Леневё и Жану де ла Форе, не удалось добиться, чтобы его выделили из массы ходатаев и составителей прошений, в этом нет ничего странного: этот логик, этот идеолог, этот прожектер хоть и оставался пламенным монархистом, но был по натуре человеком непочтительным и революционером. Пьер Дюбуа принадлежал к типу людей, которых правительства никогда не подпускают близко, к которым они всегда относятся с подозрением, пусть иногда не без удовольствия смотрят, как те стараются ради их выгоды. Что злобная риторика Дюбуа против врагов короля, Бонифация и тамплиеров, воспринималась с симпатией в верхах, это вполне вероятно; особенно она понравилась составителю сборников, переписывавшему в реестр Сокровищницы хартий самые интересные (на его взгляд) документы из архивов короны при Филиппе Красивом. Но в то, что тексты Пьера Дюбуа хоть мало-мальски изменили соотношения на политических весах, мы совершенно не верим.

Даже если допустить, что идеи Пьера Дюбуа представляют собой не убеждения советников Филиппа Красивого, на которых была возложена ответственность за власть, а просто мысли Пьера Дюбуа, то есть провинциального юриста, ум которого был независимым, смелым, сумбурным и несколько склонным к химерам, познакомиться с ними все равно очень интересно. Во всяком случае, «Краткое учение», трактат «О возвращении» и маленькие тексты 1308 г. дают понять, как в начале XIV в. выглядели для современника главные проблемы международной политики.

Автор «Summaria doctrina» прежде всего выдвигает принцип, что весь мир должен подчиняться французам. Франция — это страна, находящаяся в самом выгодном положении: опыт доказал, что светила находятся здесь в лучшем аспекте и оказывают на это королевство более благоприятное влияние, чем на остальные. Это доказывается тем фактом, что отвага и характер потомков французов, рожденных в зарубежных странах, приходят в упадок — самое меньшее в третьем или в четвертом поколении; это определенно выявлено на примере местных жителей, покинувших родину. Но как добиться, чтобы мир был подчинен французам, «самым разумным из людей», не нарушая справедливости?

В первую очередь надо договориться с папой. «Через посредство короля Сицилии добьются от римской церкви, чтобы короли Франции стали отныне сенаторами Рима через представительство и хранили бы патримоний церкви, обязанные каждый год передавать папе доходы, которые тот теперь будет получать с него; взамен Франция обретет повиновение замков и городов патримония, ей принесут оммаж Тоскана, Сицилия, Англия и Арагон, вассальные страны Святого престола». Пьер Дюбуа не видит, что могло бы помешать осуществлению такой комбинации. Когда властителем церковных государств станет король Франции, они будут больше производить, потому что он будет ими лучше управлять. Что касается папы, то его долг — отказаться от мирской власти, сохранение которой было во все времена столь трудным и вызвало столько кровопролитий; он без колебаний передаст в пользование такому честному и могущественному человеку, как король, свои территориальные владения в форме постоянного эмфитевзиса под гарантию получения пенсии. «Ему надлежит избавиться от своих земных занятий и сохранить свои обычные ресурсы, более не заботясь о первых; если он не захочет обрести столь великое преимущество, его все упрекнут в скупости, гордыне и дерзком самомнении...».

После этого королю следует захватить Ломбардию. Ломбардия — очень богатый край, который теоретически принадлежит королю Германии, но на самом деле не повинуется никому. «Надо добиться от этого короля, чтобы он уступил свои права, если вправду, как говорят, Германское королевство уже стало или вот-вот должно стать наследственным в его семье; если это ложный слух, надо договориться с курфюрстами империи. Тем самым будет положен конец бесчинствам, какие ломбардцы творят против других наций, грабежам, убийствам, ростовщичеству и многим другим грехам, в каких они заведомо виновны». Но если ломбардцы, когда-то давшие отпор стольким императорам и королям, откажутся подчиниться? Тогда с ними следует обойтись вот как: «Король будет разорять их страну, пока они не передадут в его руки богатства мира, присвоенные ими благодаря коварству». Подобной добычи никогда не было взято, и бесчисленное множество наемников захочет принять участие в этом походе, не требуя залогов, в надежде получить свою долю: «Вам достанется, государь, неисчерпаемый источник воинов, которых хватит на все войны, какие могут приключиться. Получив ресурсы этого народа, Ваше Величество без колебаний и без страха сможет приступить к великими начинаниям, о каких я говорю».

Восточная империя, Кастилия и Венгрия запросто будут присоединены к Франции. В самом деле, рука наследницы императоров Константинополя, Екатерины де Куртене, свободна — Филипп получит ее для брата [Карла Валуа] или для кого-нибудь из своих, а тот в благодарность признает себя человеком короля. В Кастилии царствует узурпатор; король восстановит на престоле инфанта де ла Серда, внука Людовика Святого, на условии, что корона Кастилии отныне будет подчиняться короне Франции. Король Сицилии [Карл II Анжуйский] предпримет завоевание Венгрии, которой жаждет завладеть, при французской помощи, предоставленной на аналогичных условиях.

«Что касается Германии, — в заключение пишет Дюбуа, — едва ли пройдет очень много времени, прежде чем королю этой страны придется просить у вас помощи. С другой стороны, сыновей вашей сестры [Бланки, недавно вышедшей за сына Альбрехта I], которые должны унаследовать трон и некоторые провинции этого королевства, можно будет воспитать у вас во дворце, так что благодаря им вы однажды увидите, что ваши чаяния исполнились».

Совершив это, король, по примеру римских императоров, управлявших большим количеством провинций, и татарского хана, который, не двигаясь с места, посылает наместников сражаться и править от своего имени, останется у себя дома, под благотворным влиянием созвездий Франции, «дабы заниматься зачатием детей и формированием армий, в качестве распорядителя и распределителя всего, что будет делаться по эту сторону южного моря».

Трактат «De recuperatione Terrae Sanctae» делится на две части. Первая, по мысли Пьера Дюбуа, представляла собой циркуляр, подлежавший рассылке папе и государям Европы; вторая была адресована королю.

В первой части этот замечательный человек счел себя обязанным принять дипломатические меры предосторожности: он чувствовал, что расписывать папе и иностранным государям достоинства небосвода Франции и проповедовать им естественное верховенство французов было бы проявлением дурного вкуса. Его основная мысль заключалась в том, что нужно отвоевать Святую землю и ради этого положить конец братоубийственным конфликтам, опустошающим Запад и Восток христианского мира: «Немцы и испанцы, хоть они и очень воинственны, давно перестали помогать Святой земле из-за своих гражданских войн; войны между независимыми городами Генуей, Венецией, Пизой, городами Ломбардии и Тосканы еще сильней препятствуют совместному действию всех христиан». Стало быть, средств против этого нет? Вот их четыре или пять. Собор провозгласит мир между всеми католическими нациями; будет создан международный арбитражный суд. Выборный характер империи — причина смут; надо будет попросить, чтобы Германское королевство и империя были навсегда признаны владениями нынешнего короля (regi moderno), а после него — его потомков. С другой стороны, сколько войн было начато ради защиты патримония Святого Петра! Дюбуа не смог удержаться от того, чтобы не вставить здесь свою теорию об уступке церковных государств, в постоянный эмфитевзис, «какому-нибудь великому королю или князю» (alicui magno regi seu principi), воздержавшись от того, чтобы уточнять какому. Наконец, дела Испании будут улажены к величайшей выгоде для идеи крестового похода: инфанты де ла Серда некогда были обделены доном Санчо, их дядей по отцу; пока последствия этой несправедливости будут сохраняться, мир между христианами останется под угрозой; по счастью, есть способ все исправить: папа передаст королевство Гранаду (где Фердинанд IV, сын дона Санчо, терпит сарацин, которые платят ему дань) старшему из инфантов де ла Серда; за младшим он признает королевство Португалию или какое-нибудь другое из тех, какие удерживает, вопреки всякому праву, сын дона Санчо; ему оставят Кастилию на условии, что он поможет будущему королю Гранады изгнать сарацин. После этого Испания, вся целиком, будет в состоянии послать в Палестину огромную армию. Эта армия поступила бы очень хорошо, если бы по дороге завоевала Сардинию; пусть ее отдадут Федерико, принцу сицилийских Арагонцев, в обмен на Сицилию, которую означенный Федерико вернет ее законным властителям, то есть Анжуйскому дому. Последнее слово: когда крестоносцы будут возвращаться с победой, с их стороны было бы добрым делом пройти через Грецию и от имени Карла Валуа, представляющего в Константинопольской империи права Екатерины де Куртене, напасть на узурпатора Палеолога, который отказывается оттуда уходить. Но прежде всего следует созвать в Тулузе вселенский собор, «конгресс» всех прелатов и всех христианских государей.

Во второй части этого маленького текста Пьер Дюбуа сбрасывает маску, он больше не старается скрыть под прозрачным покрывалом общих интересов свои патриотические амбиции. По его словам, он задается целью продемонстрировать преимущества своей системы. Прежде всего для папы: «Папа Климент, оставив королю Франции свои светские владения, укрытый от миазмов Рима, будет долго жить в добром здравии на родной французской земле»; там он назначит столько кардиналов-французов, что папство выскользнет из хищных рук римлян. Далее, и главным образом, — для Франции, для короля, его детей и родственников. Система, предложенная автором, обеспечит за Францией левый берег Рейна или по меньшей мере Прованс, Савойю, права империи в Лигурии, в Венеции и в Ломбардии. Через посредство Карла Валуа, Анжуйцев и новых королей Гранады и Португалии король получит контроль над Испанией и Италией[67].

Вечный мир между христианами при гегемонии Франции — в этом, если описать ее вкратце, состояла мечта нижненормандского законника. Пути и средства, какие он предлагал, были нелепыми: Пьер Дюбуа, раздающий королевства с горделивым презрением к трудностям практического осуществления своих замыслов, напоминает деревенских умников, которые, комбинируя союзы между властителями, целые дни перекраивают по своему вкусу карту мира. Правительству Филиппа Красивого пришлось недешево заплатить за знание, что Англия и Арагон не готовы запросто признать себя вассалами Франции и что если ломбардские города дают понять, что готовы сопротивляться французам столь же энергично, как и города Фландрии, о которых Дюбуа не говорит, это стоило бы принять во внимание. Государственный муж, посвященный в реальные отношения между Францией и империей, несомненно, не счел бы, что уступки Арльского королевства, левого берега Рейна и долины реки По можно добиться миром.

Тем не менее грандиозные проекты из трактатов «De abreviatione» и «De recuperatione», не будучи планами «гениального мужа» и даже здравомыслящего человека, не были и идеями безумца. Чувства и иллюзии, вдохновлявшие их, разделяли многие. Идеи Пьера Дюбуа даже не столь оригинальны, как кажутся. Иоанн Яндунский в «Трактате о прославлении Парижа» тоже писал: «Монархическая власть над всем миром подобает преславным и полновластным королям Франции». Глупыми и горделивыми патриотическими штампами, порожденными самодовольством и невежеством, какие проникали даже в документы, выходившие из королевской канцелярии, литература того времени была переполнена. За границей чванство французов вошло в поговорку. Во Франции не дожидались поражения Бонифация и переноса Святого престола в Авиньон, чтобы требовать установления господства государства над церковью и передачи патримония святого Петра королю Франции, которая на первый взгляд кажется фантазией Дюбуа: «Церковь за горами [римская], — говорили еще в 1273 г. Филиппу III, — должна бы радоваться, если ее светскими владениями будет управлять король...». Французские принцы на самом деле претендовали на престолы Западной и Восточной империй. Наконец, мысль укреплять верховенство Франции, поддерживая интересы капетингских принцев в Италии, Испании и Венгрии, была слишком естественной, чтобы не приходить в голову всем; опять-таки и в этом тексты Дюбуа служили не более чем эхом общественного мнения.

Чего не хватает в записках Дюбуа, так это разумной оценки очень грозных сил, противостоявших экспансии Франции. Огромная ошибка этого поверхностного писателя заключалась в том, что он верил: чтобы разрешить все проблемы, достаточно «приручить» папу и воспользоваться его влиянием к выгоде короля. Прискорбно, что мы не знакомы со взглядами государственных деятелей того времени так же хорошо, как со взглядами Дюбуа. Хотелось бы знать, лучше ли люди, которым полагалось непосредственно руководить делами, понимали соответствующую ситуацию во Франции и в соседних странах в ту критическую эпоху европейской истории или они так же строили грандиозные прожекты. Конечно, положение Франции тогда было очень выгодным. Казалось, она вот-вот аннексирует огромные куски имперской территории. Но произвести аннексии оказалось не так-то просто, это хорошо показал ход событий, и через четыреста лет Людовик XIV еще вел споры из-за клочков земли, которые некогда присвоил Филипп Красивый.

Здесь невозможно воспроизвести в виде общей таблицы, хронологической и синхронистической, разные партии, какие играло правительство Франции с 1285 г., хоть они и были до некоторой степени связаны. Поэтому придется по отдельности рассматривать игру короля с каждым из главных партнеров — королевствами Юга, Англией и Фландрией, Священной Римской империей.

II. Юг и Восток

В то время, когда Филипп Красивый вступил на трон, Франция вела войну с Арагоном в интересах Святого престола и итальянских Анжуйцев.

Поскольку все люди, игравшие в Арагонском крестовом походе роли первого плана (Карл Анжуйский, Мартин IV, Филипп III, Педро III), к тому времени уже умерли, здравый смысл диктовал то же, что и личные чувства нового короля (который по матери принадлежал к Арагонскому дому и которого во Франции долго называли «арагонцем»): с этой катастрофической авантюрой надо покончить. Но ликвидация сложных проблем, созданных этим конфликтом, затянулась на десять лет. В это время король Франции имел разрешение от папы на сбор десятины для продолжения войны, которую решил не вести, а его брат Карл Валуа, король Арагона in partibus, получил за счет Анжуйцев почетную компенсацию: чтобы он отказался от нелепых притязаний на корону, ему отдали руку Маргариты, дочери Карла II Анжуйского, принесшей ему в приданое графства Анжу и Мэн. Окончательное примирение по договору в Ананьи произошло только в 1295 г. Королю Майорки, союзнику Филиппа III, арагонцы вернули то, что было отнято у него, еще позже. Долина Валь д'Аран и после 1295 г., так же как до него, осталась предметом споров между Францией и Арагоном; наконец, в 1312 г. комиссары обоих королей передали этот вопрос на арбитраж кардиналу Тускульскому, который вынес решение в пользу Арагона, так что через двадцать семь лет после того, как французы заняли эту долину во время похода 1285 г., она была навсегда возвращена прежним хозяевам.

С 1295 г. переписка, которую вели меж собой короли Франции и Арагона, была дружеской, но сдержанной. В 1302 г. Филипп попытался втянуть Арагон в свой конфликт с Бонифацием: «Папа, — передал он королю Хайме II, — всего лишь человек; он смертен; его милость преходяща; он вам не родственник; король же и его люди связаны с вами и вашими людьми кровными узами и союзными отношениями; подумайте также, что папа вполне может напасть на вас, если сумеет восторжествовать над королем Франции в мирских делах». Но Хайме воспринял эти авансы холодно: «Этот скандал между папой и королем нам очень не нравится, — ответил он. — Если папа нам напишет, мы поступим как подобает, ut decebit». В том же году Хайме в свою очередь попытался втянуть Францию в свою войну с Кастилией ради инфантов де ла Серда: «Один только король Арагона может помочь инфантам, и тем не менее соображения, побуждающие его к этому, способны подвигнуть и французов, ведь Французский дом имеет обыкновение защищать справедливость, domus Franciae consuevit justiciam persequi». Но Филипп ответил: он очень подробно знакомил арагонского короля с тем, что думает по этому поводу, но так ничего ему и не втолковал. После 1302 г. появлялись планы заключения браков, планы встреч между королями, в связи с которыми было пролито немало чернил в канцеляриях Франции и Арагона, но задуманное не осуществилось.

Остальные три пиренейских королевства тоже не создавали хлопот последним Капетингам по прямой линии. Королева Жанна, жена Филиппа Красивого, оставила свою корону Наварры сыновьям, которые соответственно титуловались «королями Франции и Наварры». Не имеющий политического веса король Майорки и Руссильона, сеньор Монпелье, со времен Филиппа III был сателлитом Франции, хотя посягательства французов на его город Монпелье нередко давали ему повод для жалоб. Наконец, французский двор делал выгодные предложения дону Санчо Узурпатору, воцарившемуся в Кастилии в ущерб инфантам де ла Серда, пока не был заключен мир с Арагоном. А инфантам Филипп неизменно отказывался помогать; он довольствовался тем, что держал на службе их сторонников, бежавших из Кастилии, — в начале XIV в. во французских армиях было очень много кастильских наемников, как и наваррских: именно тогда сформировался тот поток, который полтора века будет выбрасывать во Францию множество испанских головорезов вроде Родриго де Вильяндрандо, лютых швейцарцев, служивших королям из династии Валуа.

В Италии общий мир 1295 г. не принес, как надеялись, Анжуйцам спокойствия. Правда, король Арагона отказался от Сицилии; но Арагонцы, обосновавшиеся на Сицилии после Сицилийской вечерни, провозгласили независимость острова без его согласия. Таким образом, продолжилась война между неаполитанскими Анжуйцами, примирившимися с Арагоном, и сицилийскими Арагонцами. Бонифаций VIII, заклятый противник арагонских притязаний, с привычным пылом ринулся в эту борьбу. Он велел проповедовать крестовый поход против Федерико, принца сицилийских Арагонцев, и (как в свое время при подобных обстоятельствах Мартин IV) обратился к французам.

Король Франции предоставил действовать брату.

Карл Валуа, овдовев после смерти Маргариты Сицилийской (31 декабря 1299 г.), в январе 1301 г. женился на Екатерине де Куртене, имевшей права на престол Восточной империи. Бонифаций и Филипп одобрили этот брак: папа — лишь бы Карл отправился в Италию сражаться с его врагами, в частности с сицилийцами, король — при условии, что Карл, уладив дела с Анжуйцами и гвельфами, не предпримет поход на Константинополь без его одобрения и вернется во Францию по первому требованию.

Весной 1301 г. Карл повел за горы пять сотен латников; компанию ему составляли Ги де Шатильон, графы Оксера, Сансерра, Жуаньи и Арманьяка, а также флорентиец «Муш», банкир французского двора. Но уже первая задача, какую папа предложил ему, замирение Тосканы, оказалась ему не под силу. Республики Тосканы терзали клики — гибеллинов, черных гвельфов, белых гвельфов. Иностранец, не знающий местных страстей, ставя ногу в эти кипящие муравейники, мог их лишь разворошить. Карл Валуа, который, по словам флорентийца Дино Компаньи, «не был знаком с коварством тосканцев», 1 ноября вступил во Флоренцию с мечом в ножнах; несколько дней после этого черные гвельфы, друзья папы и «Муша», под его покровительством убивали гибеллинов и белых гвельфов и брали за них выкуп, как было заведено в подобных случаях. Поскольку к одной из партий, пострадавших от этих бесчинств, принадлежал Данте, имя вождя французской экспедиции в связи с этим подверглось гиперболическим поношениям. Едва ли проще, чем замирить Тоскану, было изгнать Арагонцев с Сицилии. Поход начался весной 1302 г.; через три месяца численность франко-неаполитанской армии сократилась вдвое из-за климата. Тем временем Филипп Красивый, разбитый при Куртре и поссорившийся с Бонифацием, отозвал брата обратно. Пришлось срочно вступать в переговоры. Был восстановлен statu quo ante [прежнее положение (лат.)]. Виллани очень хорошо подытожил достигнутые результаты — в таких словах: «Мессер Карл пришел в Тоскану миротворцем и покинул ее в состоянии жестокой войны; в Сицилию он поехал воевать и там заключил позорный мир»[68].

Шли годы. Произошло покушение в Ананьи. Святой престол был перенесен в Авиньон. Сцепившиеся меж собой гвельфы и гибеллины все еще ждали, «как мессию», иностранца, который поможет им против враждебной партии. В 1310 г. Климент V под влиянием кардиналов-«бонифацианцев» попытался примирить анжуйского короля Неаполя, сторонника гвельфов, со Священной Римской империей, сторонницей гибеллинов; но поскольку такое примирение дало бы Святому престолу точку опоры, чтобы противостоять требованиям французского двора, посланцы Филиппа Красивого в Авиньоне постарались его сорвать. Они сговорились с посланцами гвельфских городов Лукки и Флоренции, и речь шла о том, что король Франции лично гарантирует независимость гвельфам Тосканы, если она окажется под угрозой. Между тем Роберту Анжуйскому, королю Неаполя, после неудачи бонифацианцев пришлось вновь брать на себя защиту гвельфов от гибеллинов Севера, вдохновленных триумфальным переходом императора Генриха VII через Альпы летом 1312 г. Оказавшись под угрозой, он, естественно, обратился к Франции. Если бы Генрих VII не умер в августе 1313 г., итальянские события, возможно, привели бы к разрыву между империей и Филиппом Красивым, — ведь Филипп написал письмо «знати Рима»; казалось, он склонен помочь королю Неаполя. Во всяком случае, последний еще в 1314 г. настоятельно просил поддержки у французского двора.

Несколько позже reali di Francia [представители французского королевского дома (тосканск.)] получили просьбы о вмешательстве одновременно от всех сторон: от Роберта Неаполитанского, от папы Иоанна XXII, недовольного Робертом Неаполитанским, и даже от гибеллинских тиранов Ломбардии, которые больше не надеялись что-либо получить от Германии. В то время как Анжуйцы взывали к Карлу Маршскому (будущему Карлу IV), Иоанн XXII предложил Филиппу, сыну Карла Валуа, заменить Роберта Неаполитанского в роли защитника гвельфов. После этого повторились события 1301 г.: король Франции, Филипп V, воздержался от активных действий; но он позволил кузену Филиппу Валуа (будущему Филиппу VI) повести в Ломбардию банды «пастушков», перебитых по дороге, и французских рыцарей. В августе 1320 г. войско Филиппа Валуа встретилось близ Верчелли с гибеллинами Галеаццо Висконти. Почему не произошло сражения? Почему Филипп в следующем году вернулся «ограбленным»? Виллани уверяет, что тот был обманут «коварством» ломбардцев, как ранее его отец — «коварством» тосканцев.

Таким образом, неудачные вылазки Карла Валуа и его сына за Альпы еще в начале XIV в. предвестили злополучные Итальянские походы королей династии Валуа.

Между тем при Филиппе Красивом и его сыновьях испанские и итальянские дела, так занимавшие Филиппа III, уже не поглощали Францию всецело. И крестовый поход против неверных, который у Людовика IX был навязчивой идеей, тоже отошел на второй план. На самом деле о нем часто думали, о нем постоянно говорили. Раббан Саума, посол Аргуна, царя татар, отметил в своих «Воспоминаниях», недавно переведенных с сирийского, что Филипп Красивый в сентябре 1287 г. ему сказал: «Если монголы, которые вовсе не христиане, чтобы взять Иерусалим, сражаются с арабами, тем более должно сражаться и нам и выступить с войском, если пожелает наш Господь»[69]. Падение в 1291 г. Акры, последней франкской крепости в Сирии, привело к новому всплеску ораторского пыла: провинциальные соборы вели совещания во всем христианском мире. С тех пор вопрос «заморской переправы» оставался излюбленной темой прожектеров; у Пьера Дюбуа в этом было много конкурентов. Сотни папских и королевских посланий посвящались этому вопросу, который официально и, может быть, искренно обсуждался в Пуатье в 1307 г., во Вьенне в 1312 г. Почти каждый год торжественно принимали крест. Постоянно собирались выступить «следующей весной», чтобы освободить Палестину и помочь христианам Кипра и Армении. Карл IV в 1307 г. поручил бюргеру из Фижака по имени Гильом Боннемен миссию к египетскому султану. Но никто так и не выступил.

III. Англия

В первые годы царствования Филиппа Красивого все предвещало мир между Францией и Англией. Эдуард I, король Англии, провел в своем герцогстве Гиенском годы с 1286 по 1289-й; он принес оммаж, каким был обязан; он выступил посредником, чтобы ускорить завершение «крестового похода» в Арагон. Зачем бы ему было хотеть войны? На его острове ему противились валлийцы и шотландцы; его власть над гасконской знатью была непрочной; ничто не позволяло ему думать, что возможен реванш за партии, проигранные его дедом Филиппу Августу; в Англии свирепствовал масштабный политический кризис. С его стороны нападать было бы безумием, а он был очень мудр.

Непосредственные причины вспыхнувшего конфликта темны; англичанин Джон из Трокелоу объясняет поведение короля Франции влиянием тех из его советников, которые вечно искали поводов к ссорам (quibus turbatio regni placebat). Но глубинные причины очевидны: в Средние века мир между Англией и Францией всегда был нестабильным, аномальным, и любой инцидент мог его нарушить.

Приблизительно с 1290 г. английские, гасконские, нормандские и фламандские моряки занимались пиратством в отношении друг друга. Виноваты в этом были все стороны. В портах эти люди дрались меж собой. Говорят, именно в связи с эпизодом такого рода, за который потом нормандцы и французы, байоннцы и жители Пяти портов мстили друг другу, французский двор и счел своим долгом в декабре 1293 г. начать процедуру, которую всегда использовали капетингские короли, чтобы объявить войну Плантагенетам, своим вассалам: вызов короля Англии как герцога Гиенского в Парижский парламент и в случае неявки — приговор о лишении прав. Эдуард, конечно, приложил усилия, чтобы уладить дело миром; его брат Эдмунд Ланкастер, супруг графини Шампанской (она, как считалось, имела влияние на обеих королев — Марию, вдову Филиппа III, и Жанну, жену Филиппа Красивого), со своей стороны предложил передать людям короля крепости в Гиени, пока расследование не установит виновных. Эта попытка примирения провалилась. Почему? Потому что, — говорят английские историки, — Филипп проявил самое возмутительное лицемерие[71]: он принял предложенные крепости, открывавшие доступ в Гиень, и отдал приказ о вторжении в герцогство. Потому что, — говорят французские историки, — англичане «первыми нарушили соглашения» и потому что новые насилия англо-гасконцев, какие те совершили, уже передав пограничные крепости, оправдывали энергичные меры[72]. Сегодня, похоже, доказано, что, как и полагали английские писатели, Эдмунд Ланкастер в ходе этих предварительных переговоров был нагло обманут.

Как бы то ни было, французский король организовал захват герцогства: кампанией 1294 г. руководил Рауль де Нель, коннетабль Франции, кампанией 1295 г. — Карл Валуа, возглавлявший «второе и большое войско Гаскони», а в 1296 г. оккупацию большей части страны завершил Робер д'Артуа. В то же время, поскольку можно было предвидеть, что король Англии «сделает вид, будто намерен переправиться сюда», из Средиземного моря доставили корабли, экипажи и флотских плотников.

Мощный флот был тем более необходим, что французы решили напасть на английские порты, а то и захватить Англию. В ноябре 1295 г. Эдуард I писал: «Король Франции, обманным путем отнявший нашу землю Гасконь, теперь хочет предпринять завоевание нашего королевства, уничтожить английский язык...». Эскадра под командованием Матьё де Монморанси высадила десант в Дувре. Некий Томас де Турбевиль был казнен в Англии за попытку передать французам порт на побережье. Бенуа Зашари [Бенедетто Дзаккариа], генуэзец, «адмирал французского короля», в 1297 г. советовал «предать страну [Англию] огню и пламени». В то время спешно создали военно-морской флот.

Однако Эдуард был не в состоянии всерьез защищать свои континентальные владения. Зимой 1294 г. его действия парализовало восстание валлийцев. В 1295 г. на него напали шотландцы — в том году был подписан первый из бесчисленных союзных договоров, заключенных в Средние века между Францией и Шотландией. Он искал союзников.

«В 1295 г., — пишет автор анонимной «Записки» конца XIII в., — король Англии, говорили, что за фунты стерлингов, заключил союз с государями стран, окружавших королевство, которые все должны были напасть на таковое одновременно, со всех сторон». Он обращался прежде всего к монархам, государства которых, опиравшиеся на Альпы и на Рейн, граничили с Францией на севере, востоке и юго-востоке. Использовали и привлекли на сторону Англии в том числе и короля Германии Адольфа Нассауского, который был небогат.

Этой коалиции правительство Филиппа Красивого, за турские ливры, немедленно противопоставило другую, нейтрализовавшую ее. И поскольку король Англии пожелал нанимать против Франции немцев, это создало ему врагов вплоть до Норвегии: норвежский король, получивший «некоторую сумму денег для начала», пообещал оказать поддержку своим флотом.

Наконец, в начале 1297 г. Эдуард I, который отделался от валлийцев и шотландцев, разбив их, объявил о намерении высадиться в Нидерландах, чтобы дать коалиции, сформированной на его средства, сигнал, которого она, казалось, ждет.

Самым надежным из его союзников (и единственным надежным, не считая графа Барского, его зятя) был Ги де Дампьер, граф Фландрский.

Граф Фландрский, вассал Франции и империи, из-за владений, входивших в состав королевства, находился по отношению к французскому королю в положении, аналогичном положению короля Англии в Гиени: ему приходилось переживать те же неприятности — высокомерные распоряжения, вмешательства и придирки в связи с апелляциями, которые недовольные вассалы без конца направляли верховному сюзерену, и т. д. Лично Ги де Дампьер поддерживал дружеские отношения с Эдуардом с 1292 г.; в августе 1294 г. договорились о браке Филиппины Фландрской с наследником английской короны. Король Франции, узнав об этом плане, вызвал графа в парламент, в Париж; там он настолько подчинил себе последнего, что маленькую Филиппину поместили в Лувр; Ги вернул себе свободу, лишь пообещав не вводить своих детей в семью английского монарха или любого другого врага короля. Правда, Филипп Красивый и граф, по видимости, помирились в январе 1296 г., в период, когда французская дипломатия пыталась рассорить Эдуарда и его германских союзников. Но в 1296 г. король опять повел себя сурово: он ввел во Фландрии пятидесятину для покрытия расходов на войну с Англией; когда люди графа попытались собрать эту подать, города Фландрии предложили, что сами внесут в королевскую казну то, что согласны заплатить, вместо пятидесятины, в форме торговой операции; когда Филипп взял под охрану Гент, Брюгге, Ипр, Лилль и Дуэ, граф был вынужден передать эти пять городов в руки короля и стерпеть, чтобы там поселились королевские «хранители»; когда вспыхнула война между домом Дампьеров и его извечным врагом Жаном д'Авеном, графом Эно, король захватил Валансьен, жители которого из ненависти к Жану д'Авену уже пригласили фламандцев. Доведенный до крайности этими унижениями, как и многими другими, Ги де Дампьер принял отчаянное решение и 2 февраля 1297 г. подписал договор о наступательном и оборонительном союзе с Эдуардом.

Граф Фландрский был для англичан надежным союзником, потому что, бросая вызов сюзерену, он компрометировал себя; но со своими феодальными контингентами, с дворянами, которые содержали себя за счет имений, и с немецкими, брабантскими, лотарингскими наемниками, каких ему позволяли набрать довольно расстроенные финансы, он был не в состоянии дать отпор королю Франции. Среди его собственных вассалов все, у кого были основания для недовольства им, и особенно патрициат крупных городов, называли себя сторонниками французов, лелиартами (людьми лилий). Он не мог рассчитывать на военные контингенты городов, где в то время верховодила партия лелиартов. Так что к тому времени, когда Эдуард I высадился в Слёйсе, 23 августа, Ги де Дампьер был уже побежден. Кампания 1297 г. во Фландрии стала для французов столь же легкой, как и кампании 1294, 1295 и 1296 гг. в Гаскони. В результате сражения при Вёрне 20 августа, выигранного Робером д'Артуа, капитулировал Лилль. Брюгге, который английский король рассчитывал сделать своей операционной базой, открыл ворота победителям.

Так что обоим союзникам, графу и королю, не оставалось ничего лучшего, кроме как запереться в городе Генте, расположенном на самой границе Франции и империи. Там они ждали «короля Германии», Адольфа Нассауского, который не пришел. Между тем приближалась зима; бароны и духовенство Англии, в то время куда сильней настроенные против собственного короля, чем против Франции, волновались, требуя подтверждения конституционных хартий; на горизонте только что появился национальный герой Шотландии Уильям Уоллес. Прямо на улицах Гента каждый день шли бои между наемниками Эдуарда и фламандцами. То есть враги французского короля находились в крайнем расстройстве, когда в октябре было подписано перемирие в Вив-Сен-Бавоне. То, что французы, доселе столь удачливые, не продолжили наступление более энергично, можно объяснить только их изнурением. В самом деле, казна и армии королей XIII в. не годились для того, чтобы осуществлять продолжительное и мощное усилие.

Перемирием в Вив-Сен-Бавоне война с Англией была в принципе закончена, потому что вследствие вмешательства Ги де Дампьера военная активность королевского правительства оказалась направленной против Фландрии. Тем не менее переговоры о мире затянулись, как обычно, на несколько лет: в Средние века дипломатия отличалась тем, что протоколами и нескончаемыми проволочками запутывала самые простые вопросы, а вопросы, которые ей предстояло обсуждать после событий 1294–1297 гг., были сложными. Что станет с Гиенью? Покинут ли оба короля взаимно своих союзников — Фландрию и шотландцев?

В то время на переговорах в качестве арбитра председательствовал Бонифаций VIII; поскольку он тогда проводил политику умиротворения Филиппа Красивого, он был очень жёсток в отношении Ги Фландрского, просившего, чтобы его включили в число участников договора. 27 июня 1298 г. был установлен временный модус вивенди между Англией и Францией; о Фландрии, о которой англичане со своей обычной беззастенчивостью поспешили забыть, не было сказано ни слова; участь Шотландии и Гиени тоже осталась нерешенной. Следуя указаниям папского приговора, Эдуард I женился на дочери Филиппа III, а его старший сын летом 1299 г. был обручен с Изабеллой, дочерью Филиппа Красивого[73].

Наконец, 20 мая 1303 г. в Париже мирный документ был составлен окончательно. Но за пять лет, в течение которых шло обсуждение, обстоятельства сильно переменились: Филипп Красивый, в 1297 г. одерживавший победы на всех фронтах, теперь испытывал серьезные затруднения из-за папы, фламандцев и мятежей в Гиени, особенно в Бордо[74]. Договор 1303 г. просто восстановил ситуацию, в которой Эдуард I и Филипп соответственно находились десять лет назад; Гиень была возвращена; Шотландией пожертвовали; между Францией и Англией был заключен союз.

В 1307 г. Эдуард I умер. Эдуард II, женившийся в 1308 г. на дочери Филиппа Красивого Изабелле, неизменно относился к тестю с сердечной почтительностью. Личными обращениями он добился, чтобы король Франции перестал официально поддерживать самые наглые провокации французских чиновников против людей английского короля, как на границах аквитанского герцогства, так и внутри него[75]. Но с 1317 г. инциденты, аналогичные тем, какие стали поводами к войне в 1294 г., начались снова, — пиратство байоннцев и нормандцев, аресты, казни или убийства королевских сержантов в Гиени и даже переговоры между Англией и Фландрией. Как и в 1294 г., английский король, занятый в собственной стране своими баронами и шотландцами, просил только о мире. На сей раз французский двор не был склонен к войне: Филипп V и Эдуард II в 1320 г. публично примирились, без пролития крови.

В начале царствования Карла IV отношения между обоими королевствами были хорошими: шотландцы в битве при Блэкморе [при Олд-Байленде] взяли в плен французских посланцев, сражавшихся в рядах английской армии, — кравчего Анри де Сюлли и маршала Робера Бертрана. Но то, что случилось в 1294 г., чего избежали в 1317–1319 гг., в 1324 г. произошло снова — причиной этого стало «дело Сен-Сардо».

Парламент принял несколько решений о неправоте людей герцога Гиенского, не желавших допускать строительства бастиды в месте под названием Сен-Сардо близ Ажена. В ноябре 1323 г. англо-гасконцы разграбили и сожгли эту бастиду. Когда великий магистр арбалетчиков Франции подошел к замку Монпеза в Ажене, чтобы осуществить репрессии, его захватили в плен и потребовали за него выкуп. Тщетно Эдуард II предлагал компенсации за то, что было сделано без его ведома в Сен-Сардо и в Монпеза. 7 июля 1324 г. Карл IV уведомил английских посланников, что намерен наложить руку на Гиень и Понтьё.

Кампанию 1324 г. в Гаскони провел Карл Валуа, возглавлявший еще кампанию 1295 г.; после взятия Ла-Реоли 22 сентября оставалось взять только Бордо, Байонну, Сен-Север и несколько замков.

Эдуард II попал тогда в очень жалкое положение. У него были плохие отношения с Изабеллой, его женой, которая ненавидела Диспенсеров, его фаворитов. С 6 августа 1323 г. он просил Карла IV об экстрадиции врага Диспенсеров, укрывшегося во Франции, — некоего сэра Роджера Мортимера Вигморского, отношения которого с Изабеллой были заведомо подозрительными. Но поскольку из Парижа ему писали, что «единственный способ добиться доброго мира — это послать королеву Изабеллу» к королю Франции, ее брату, он отправил ее к последнему. В марте 1325 г. Изабелла оказалась рядом с Мортимером.

Через несколько месяцев договорились, что Эдуард II уступит свои титулы герцога Гиенского и графа Понтьё сыну (будущему Эдуарду III) и последний в этом качестве возьмет на себя права и обязанности отца. В самом деле, юный Эдуард, которому было тринадцать лет, 10 сентября получил Гиень; 12 сентября он отплыл во Францию, 14 сентября принес оммаж.

Между тем при французском дворе завязалась интрига, достойная романов. Изабелла решила вернуться в Англию лишь затем, чтобы избавиться от мужа. В заговор с ней вступили Мортимер и английские изгнанники, жившие в Париже. Когда с ней соединился сын, подчинявшийся ей во всем, она обручила его с дочерью графа Эно, чтобы приобрести друзей в Нидерландах. В письмах Эдуарду II она называла его «сладчайшее сердце», но настраивала всех против него. До какой степени в тайны был посвящен Карл IV? Это неизвестно, но известны результаты авантюры: Изабелла, Мортимер и юный Эдуард 24 сентября 1326 г. высадились на побережье Суффолка; Эдуард II бежал, был схвачен, признал себя недостойным власти и трагически погиб.

31 марта 1327 г. Понтьё и часть Гиени были возвращены новому королю Англии, который обязался выплатить королю Франции, своему дяде, репарации[76].

IV. Фландрия

Король Англии «заключил свой мир, — пишет автор анонимной «Записки», — и оставил фламандцев в состоянии войны».

В январе 1300 г. старого графа Ги де Дампьера покинули все: Англия, король Германии, Голландия (которая достанется Жану д'Авену, преданному другу Франции). Сроки перемирия истекли, и графство Фландрия за несколько месяцев было целиком оккупировано французами. Графа Ги и его старшего сына взяли в плен.

Со следующего года Фландрией от имени короля стал управлять Жак де Шатильон, дядя королевы. Страну посетили Филипп, королева и двор. Состоялись пышные приемы в Дуэ, Лилле, Генте, Брюгге, Ипре и т. д. В сентябре король созвал «рененгес» (renenghes, парламент и счетную палату Фландрии). Черного льва на знаменах заменили лилии. Началось строительство нескольких укрепленных замков. Новые хозяева устраивались поудобней.

Но крупные города Фландрии, которыми управлял капиталистический патрициат, были переполнены пролетариями и мало походили на «добрые города» Франции, в основном весьма смирные. В каждом аристократия и «ремесла» [métiers, цеха], богатые и бедные испытывали лютую ненависть друг к другу: тот, кто опирался на одну из сторон, для другой был врагом. Существовала взаимная зависть: Брюгге и Гент, например, соперничали меж собой. Эти могущественные республики, самые богатые в мире (их башни-беффруа и крытые рынки и теперь, когда они мертвы, выглядят очень внушительно), не привыкли к покорности властителям. А коль скоро люди короля привыкли, чтобы им повиновались, конфликты стали неизбежными.

Во время въезда Филиппа в Брюгге толпа молчала; мятеж вспыхнул после его отъезда и был направлен против эшевенов и богачей, которые, как почти везде, принадлежали к «партии лилий». Бальи короля велел заключить зачинщиков в крепость Стеен; народ их освободил. Жак де Шатильон, губернатор, приостановил действие вольностей города, приказал снести его стены и изгнал некоего Де Конинка (Короля), ткача, «малорослого и с тонкими конечностями, у которого никогда не было и десяти ливров», но к которому народ прислушивался. Конинк вернулся и стал хозяином Брюгге. 17 мая 1302 г. Жак де Шатильон занял город войсками. Утром 18 мая французские наемники были убиты или захвачены в плен в постелях: произошла Брюггская заутреня, «пятничная история в Брюгге», которую часто сравнивали с Сицилийской вечерней.

Так началась война между «ремеслами» Брюгге, которых немедленно поддержало большинство бургов и городов Западной Фландрии, и королем. Первое столкновение случилось под Куртре 11 июля. Безрассудство вождей французского рыцарства, их презрение к рациональной тактике повлекли за собой катастрофу. Они сочли себя выше того, чтобы прибегнуть к помощи десяти тысяч арбалетчиков, по большей части итальянцев, находившихся в их распоряжении. Горя желанием лично искрошить пехоту фламандцев, они бросились в конную атаку. Тысячи всадников посыпались во рвы. На поле боя остались Робер д'Артуа, Пьер Флот и множество вельмож. Пленных не брали. В людской памяти прежде не было столь кровопролитной битвы, столь полного разгрома. Четырьмя годами раньше, 22 июля 1298 г., английское рыцарство, благоразумно использовав лучников, разбило при Фолкерке армию шотландцев, очень похожую на фламандскую армию, сражавшуюся при Куртре. Фолкерк и Куртре предвестили великие катастрофы Столетней войны: за пятьдесят лет англичане ничего не забыли, а французы ничему не научились.

Это достопамятное поражение произвело глубокое впечатление на обе стороны и на весь Запад. Кампания 1303 г. не восстановила положение побежденных, ведь мало того что была потеряна Фландрия, но фламандцы вступили в Артуа. Дважды, в сентябре 1302 г. и в сентябре 1303 г., король приезжал на театр боевых действий лишь затем, чтобы немедленно вернуться. Наемники на королевской службе были склонны к неразберихе и панике. Население, говорящее по-фламандски, испытывало все больше ненависти к французам: во время взятия Теруанна отрубили голову статуе Людовика Святого. Правительство Филиппа Красивого, в то время предпринимавшее заключительный натиск на Бонифация, с большой радостью согласилось 20 сентября 1303 г. на перемирие, и Ги де Дампьеру, освобожденному под честное слово, было разрешено вернуться во Фландрию, «чтобы говорить о мире», при условии возвращения в тюрьму, если мир не будет заключен.

Мир заключен не был. Он не мог быть заключен прежде, чем король, так легко отвоевавший Фландрию у графа и так быстро изгнанный фламандцами, в какой-то мере не компенсировал бы злополучное событие 11 июля 1302 г.

Кампания 1304 г., может быть, с военной точки зрения известна лучше всех кампаний Средневековья, потому что подробные сообщения о ней оставило несколько очевидцев с той и другой стороны (Мелис Стоке, Гильом Гиар и др.). Было нанесено два мощных удара: Зирикзее, Монс-ан-Певель. Ги Намюрский, представитель Фландрского дома, осадил Зирикзее в Зеландии[77]. Королевский флот, который состоял из французских, генуэзских и испанских кораблей и которым командовал генуэзец, дал бой, чтобы снять с этого города осаду, и этот бой завершился в его пользу; Ги Намюрский попал в плен. Монс-ан-Певель (18 августа) был очень крупной битвой, которая стала предметом весьма активных споров и в которой участвовало более ста тысяч бойцов. Часть французского рыцарства дрогнула, и король лично оказался в опасности. К вечеру фламандцы, понесшие столь же большие потери, как и королевские войска, отступили.

Битва при Монс-ан-Певеле отнюдь не стала катастрофой для побежденных, коль скоро армия, которую Жан Намюрский, брат Ги, привел в сентябре, чтобы снять осаду с Лилля, «была столь велика, — писал хронист, — что подобной у графа Фландрского никогда не было». Главное преимущество, которое дал этот день французам, состояло в том, что король (вернувший себе во владение Лилль, Бетюн, Дуэ, Орши) теперь мог согласиться на компенсации, какие ему давно предлагали «дети графа Фландрского».

Договор был обнародован в июне 1305 г. в Атис-сюр-Орж. Король Франции примирялся с новым графом Фландрским Робертом Бетюнским (Ги де Дампьер умер) и возвращал ему фьеф. Примирение сюзерена и вассала происходило за счет больших городов (Гента, Брюгге, Ипра, Лилля и Дуэ), стены которых следовало снести, а союзы расторгнуть. Чтобы искупить вину за Заутреню, три тысячи брюггцев должны были совершить паломничество. Наконец, граф обязывался выплатить репарацию, а именно 20 тыс. ливров ренты, 400 тыс. ливров наличными и содержание 500 латников в течение года; фламандцев, которые во время последней войны поддерживали французского короля, надлежало освободить от выплаты этих штрафов, а если они пожалуются, что потерпели или терпят какой-то ущерб, совет графа с участием назначенных королем «достойных людей» должен был выплатить им подобающие компенсации. Вплоть до полного исполнения договора шателении Лилль, Дуэ и Бетюн, которыми король уже владел, и замки Кассель и Куртре, которые следовало ему сдать, должны были оставаться в его руках. Наконец, король оставлял за собой право в дальнейшем требовать ряд других гарантий, какие покажутся ему нужными.

Но нельзя сказать, что после заключения этого договора все кончилось. Еще надо было добиться согласия со стороны заинтересованных лиц — «простого люда» городов Фландрии, партии победителей при Куртре. А ведь «когда о соглашениях пятого года стало известно коммунам, — пишет Гентский анналист, — те, кто на них согласился, и дворяне стали предметами ненависти; опасались, что их всех перебьют, и это произошло бы, если бы договор немедленно пожелали исполнить согласно его букве». После этого еще несколько лет шли переговоры между королем, графом и городами. В 1308 г. брюггцы в записке, адресованной Роберту Бетюнскому, заявили, что ранее позволили «говорунам» графа и короля «постепенно» убедить себя одобрить под присягой соглашения пятого года лишь при условии, что будут сделаны некоторые смягчения, которых не предоставили; они вновь выразили энергичный протест против всего договора в целом; они потребовали его пересмотра. При французском дворе сочли, что такое сопротивление дает основание папе наложить на фламандцев интердикт за отказ от исполнения договора, но Климент V уклонился от этого. В конечном счете пересмотр стал представляться неизбежным. В 1309 г. он произошел. В Париже в апреле в присутствии графа Фландрского, который «мольбами и угрозами» добился от них этого, представители всех фламандских городов за исключением Брюгге ратифицировали измененный и смягченный Атисский договор. Брюгге, оставшийся в одиночестве, после этого уступил. Гильом де Плезиан, которого сопровождал граф Роберт, объехал все города Фландрии, чтобы принять от собравшегося народа изъявления согласия с этим договором.

За то, чтобы договор был одобрен, пришлось бороться с 1305 по 1309 г.; после этого придется бороться за то, чтобы он был выполнен.

Два года спустя после парижской ратификации выполнение договора пятого года по-прежнему оставалось «подвешенным». Сбор репараций («королевской тальи») шел плохо; король обвинял графа в том, что тот удерживает репарационные деньги для собственной выгоды; граф обвинял сборщиков-ломбардцев, что они прикарманивают часть денег; сборщикам приходилось преодолевать строптивость податных, которые не желали платить либо утверждали, что освобождены от выплат как бывшие сторонники партии лелиартов; в городах лелиартский патрициат старался произвести раскладку «королевской тальи» так, чтобы все ее бремя легло на «ремесла». С другой стороны, лелиарты заявляли, что их преследуют; их обращения ко французскому двору влекли за собой еще более частые вмешательства французов, чем те, которые перед 1297 г. привели в отчаяние Ги де Дампьера.

Все эти сложности в конечном счете должны были привести к ссоре. Она произошла в сентябре 1311 г. в Турне на конференции, в которой участвовали Карл Валуа, Ангерран де Мариньи, граф Роберт, его сыновья и представители фламандцев. Там обменялись едкими словами. Мариньи говорил о «доброте» и «милосердии», какие король выказал в Атисе: «Он не взалкал удержать Фландрию в составе своих владений, а ведь так поступил бы мало кто из богачей». Горожанам, еще раз пообещавшим не нарушать мира, «хоть он и кажется им суровым», Мариньи сказал: «Этот мир был не суровым, а снисходительным и милостивым; вам следует показать свою добрую волю делами».

Очевидно, что именно после этого было принято решение запугать графа Робера и его сына энергичными действиями, а прежде всего словами. Поочередно были конфискованы графства Невер и Ретель; Роберта Бетюнского и Людовика Неверского вызвали в парламент для оправданий в нарушении мира. В то же время добрых людей Фландрии пригласили, через прокуроров, явиться к королю, который не хочет, чтобы их, «как прежде, обманули болтуны», и который объяснит им положение вещей.

Через месяц после первой конференции в Турне, в октябре 1311 г., состоялась вторая, от появления на которой граф воздержался, но делегаты городов выслушали чтение документа, вероятно, авторства Мариньи. Вот, согласно этому документу, истина, которую должны были усвоить все фламандцы! «Король обладает суверенной и правосудной властью над Фландрией; граф имеет над ней власть только из корысти [seigneurie du profit]. Король обладает правосудной властью, ибо нет во Фландрии столь бедного человека, который, если бы граф захотел нанести ему ущерб, не мог бы, пожаловавшись на это королю, добиться справедливости и правосудия, хоть бы ради этого пришлось пустить в ход все силы королевства. Пусть добрые люди знают: во время процесса, который начнется, король готов воздать по справедливости всем, кто пострадал от юстиции графа. Этот процесс возбуждается не из-за поведения жителей Фландрии, как ходят слухи, не из-за былых оскорблений, которые король простил. Обвиняемый — один лишь граф, который перехватил и использовал для себя деньги, собранные для выплаты штрафов, предусмотренных договорами. Это сказано, разумеется, в назидание всем; ибо, надо полагать, нет такого глупца, который подумал бы, что если король так говорит, значит, он боится тех или других. Где те, кто был неверен французской короне? Где герцог Нормандский, который был могущественней, чем граф Фландрский? Где граф Тулузский, потерявший свое графство? И пусть добрые люди Фландрии не забывают: именно они заплатили за безумства последнего графа».

Эти приемы оказали на графа и на его сына неодинаковое воздействие. Людовик Неверский предстал перед парламентом за то, что «возбуждал народ Фландрии против короля и мира»; он открыто выразил протест, был заключен под стражу и бежал в имперскую Фландрию, откуда обращался с призывами к папе и к императору. Роберт Бетюнский уступил. 7 января 1312 г. его вызвали не в парламент, а в суд пэров для вынесения приговора о конфискации фьефа.

В Артуа стояла королевская армия. 11 июля он смирился и ратифицировал в Понтуазе соглашение, наконец дававшее королю явные преимущества.

По условиям Атисского договора, граф Фландрский был должен выделить ренту в 20 тыс. ливров. Пока эта рента не выделена, король забирал доходы от шателений Лилль, Дуэ и Бетюн, которые удерживал в качестве залогов. В Понтуазе решили превратить этот временный режим в постоянный.

Граф подлежал освобождению за «передачу» короне всех прав на три шателении и зависимые от них территории. Такой была знаменитая «передача» фландрских земель, в результате которой к королевскому домену была присоединена часть валлонских земель. Надо ли говорить, что оценка «принадлежности», или зависимости, Лилля, Дуэ и Бетюна станет впоследствии неисчерпаемым источником дрязг.

Тем не менее соглашения 1305–1309 гг. по-прежнему оставались мертвой буквой: репарации не выплачивались, укрепления не сносились, жалобы лелиартов звучали громче, чем когда-либо. В 1313 г. король пригласил графа и депутатов от «ремесел» Фландрии к себе в Аррас, в июле; в то же время он созвал в тот же город значительную армию. Но на собрании в Аррасе граф обещал все, что от него требовали: что он будет способствовать соблюдению условий «мира», наказывать тех, кто «настраивает народ против мира» или «дурно говорит о короле», и т. д. После этого армию расформировали. Во Франции добрые бюргеры, о впечатлениях которых сообщает хронист Годфруа Парижский, полагали, не без видимых оснований, что фламандцы хотели выиграть время и что король позволил себя провести.

В следующем году произошел разрыв, причина которого неясна. В заявлении, равносильном объявлению войны, которое 26 июня 1314 г. зачитал в Генте Никола де Маршьен, графский клирик, содержится полный исторический очерк отношений между Филиппом и Фландрией, увиденных глазами фламандцев. Там сказано, что со времен Атиса люди короля не переставали посягать на юрисдикцию графа и разжигать ссоры между партиями — например, они пытались привлечь на свою сторону «ремесла», возбуждая их против богачей и против власти графа. Последняя претензия кажется странной, ведь французский двор до тех пор всегда опирался на города, на аристократов против народной партии. Тем не менее эта претензия была обоснованной. Французский двор теперь считал ловким ходом обхаживать героев Заутрени и Куртре.

Таким образом, через девять лет враждебные действия вновь начались там же, где их прервал Атисский договор. Когда капеллан кардинала Наполеона дез Юрсена Симон Пизанский в то время написал Мариньи, что фламандцы очень разгорячены, Мариньи в ответ щегольнул горделивой уверенностью: «Этот сильный пыл меня не удивляет, брат Симон; это следствие зноя. Наши сеньоры тоже горячи и рвутся воевать... И воистину, брат Симон, знайте, что Французское королевство не позволит расчленить себя словами; для этого нужны другие дела. Знайте также, что граф Фландрский и его сын прежде станут хозяевами Французского королевства, чем вернут себе Лилль и Дуэ...».

Тем не менее кампания 1314 г. не могла польстить самолюбию ни того, ни другого противника. Как и войска, набранные в 1312 и 1313 гг., «фландрское войско» 1314 г. вернулось несолоно хлебавши. К резкому неудовольствию французов, которые испытывали стыд за все эти необъяснимые марши и контрмарши (и обвиняли Мариньи в том, что он позволил подкупить себя фламандцам, припертым к стенке), эта грандиозная демонстрация сил закончилась (в сентябре, близ Лилля) подтверждением прежних соглашений, уже столько раз подтвержденных.

Продолжалось топтание на месте. И за этими однообразными событиями, на которые каждый год впустую тратились дипломатические и финансовые ресурсы королевского правительства, устаешь следить. После смерти Филиппа Красивого в 1315 г. встал вопрос о принесении оммажа, по-прежнему спорный. Граф Роберт получил приказ лично принести в Париже оммаж, которым был обязан Людовику Х. Он не подчинился. Суд пэров объявил его за это лишенным французских фьефов.

В августе Людовик Х вступил во Фландрию. Но сезон был дождливым, и армия, огромного размера, увязла в грязи. Турнейский хронист Жиль ли Мюизи очень красочно описал жалкий вид этой армии, когда она входила в Турне. Короче говоря, «фландрское войско» 1315 года повторило судьбу «войск», которые в 1312, 1313, 1314 гг. отступили, не сделав ничего.

Людовик Х умер. Начались переговоры. Фламандцы по-прежнему требовали, чтобы «строгости и темные места мирного договора, заключенного между покойным королем Филиппом и монсеньором Фландрским», были соответственно смягчены и прояснены. 1 сентября 1316 г. Филипп V на это согласился. Новые уступки, новые ратификации...

Но обещаниям 1316 г. фламандцы придавали ровно столько же значения, сколько обещаниям прошлых лет. В ответ на требования их выполнять они ссылались на проблемы с «гарантиями» мира. Клятвы короля и его людей, по их словам недостаточно в качестве гарантий; фламандцы хотели, чтобы пэры и знать Франции поклялись помочь Фландрии, если договор нарушит король, и т. п. При дворе Филиппа V настолько хотели покончить с этим делом, что король согласился передать эти необычные предложения на третейский суд папы. Иоанн XXII отчасти их одобрил. Тогда, в то время как посланники Франции при римской курии выразили согласие, посланники Фландрии к общему изумлению заявили, что не уполномочены подписывать третейский приговор. «Фламандцы, — сказал однажды Людовик Неверский, — всегда считали условия мира [пятого года] невыполнимыми. Если бы их выполнили, Фландрия была бы потеряна...».

В 1318 г. снова начались официальные конференции с участием людей короля и фламандцев, а также созывы войска. В Компьене 11 октября 1318 г. люди короля снова обратили общее внимание на великодушную снисходительность короля Франции, «самого благородного и самого могущественного государя в мире», и на недобросовестность графа. В Аррасе было созвано новое «фландрское войско» (шестое), чтобы выступить в августе 1319 г.

Это войско не выступило. Граф Роберт, покинутый гентцами, которые отказались переходить реку Лейе, наконец изъявил готовность «из уважения к Святой Церкви» выполнить «совет», то есть третейский приговор Иоанна XXII. В апреле 1320 г. он в Париже принес оммаж; в июле фламандцы одобрили проект брака между Маргаритой, дочерью короля, и наследником Фландрии Людовиком Кресийским, старшим сыном Людовика Неверского.

Но 18 марта 1321 г. Филипп V констатировал, что ни обещания 1316 г., ни позднейшие договоренности не выполнены, в таких словах: «Граф не требовал и не требует от своих чиновников клятвы сохранять мир; сеньору Ваттена, который во время войны поддержал нашу сторону, владения не возвращены; граф по-прежнему сносит замок Куртре и отдает нам камни от него; он не вернул нам ни Варнетон, ни Арденбург, ни некоторые территории, зависимые от Лилля, Дуэ и Бетюна; зато он передал их своему сыну Роберту, который не пошел в паломничество, хотя должен...». Король повторил, что выполнил свои обязательства и что фламандцам следует сделать то же.

В сентябре 1322 г. Роберту Бетюнскому наследовал Людовик Неверский. Чтобы противостоять посягательствам Роберта Кассельского, своего дяди, он был вынужден опираться на короля; и лелиартский патрициат, хозяин Гента, счел, что вновь настало его время. Но эта новая политика графского дома привела к народному восстанию, которое началось в июне 1323 г. в Брюгге и быстро распространилось на весь приморский регион от Звина до Нёфоссе. Конинком этой второй брюггской революции был Клас Заннекин.

В ноябре 1325 г. Карл IV организовал объявление повстанцам интердикта и собрал в Сент-Омере войско; в феврале 1326 г. жители Вёрне ждали вторжения французов. Но и это войско ничего не сделало. Мир, подписанный в Арке (близ Сент-Омера) 19 апреля 1326 г., еще раз предписал, чтобы полагающиеся короне штрафы были выплачены, а новшества, введенные мятежниками, отменены. Тем не менее через несколько недель после этого Западная Фландрия в большей степени, чем когда-либо, оказалась подвластна бандам, состоящим из брюггских рабочих, рыбаков и крестьян с побережья, которые вели охоту на лелиартов, дворян, богачей и клириков. Говорили, что эта грубая чернь (popularium genus hominum naturaliter brutale) творит зверские жестокости. Карл Красивый умер, не успев помочь дворянам Фландрии и гентской аристократии их покарать. Выполнение этой задачи осталось за Филиппом Валуа.

Итак, король Франции в конце XIII и в начале XIV в. пытался покорить оба больших фьефа на юге и севере королевства, которые еще не подчинялись его власти напрямую, — Гиень и Фландрию. Ему это не удалось. Филипп Красивый и Карл Красивый завоевали и вернули Гиень; брак Эдуарда II и Изабеллы, давший Эдуарду III права на французскую корону, с этой стороны уготовал стране ужасные беды. Филипп Красивый завоевал и потерял Фландрию; с 1305 г. Филипп Красивый и его сыновья выбивались из сил, навязывая фламандцам, не желавшим этого, мир, который тем не менее почти не менял взаимоотношений между Фландрским домом и королем, сложившихся еще при Людовике IX. Политика последних Капетингов по прямой линии в отношении Англии и Фландрии обошлась им очень дорого, но беды, какие Англия и Фландрия принесли династии Валуа во время Столетней войны, предельно убедительно показывают, что серьезных результатов эта политика не имела.

V. Священная Римская империя

От Северного до Средиземного моря, от Голландии до Прованса в XIII в. c королевством граничили княжества, принадлежавшие к Священной Римской империи. У всех этих княжеств, больших и малых, — Голландии, Брабанта, Эно, Люксембурга, Бара, Лотарингии, Франш-Конте, Лиона, Дофине, Савойи и т. д. — случались ссоры с соседями, так что если в случае конфликта одно опиралось на императорскую власть, другое немедленно обращалось к Франции. Впрочем, главы этих феодальных государств меняли лагерь очень легко и очень часто: тот или иной князь, которого страх перед тем или иным императором привязывал к Франции, становился сторонником императора, если в результате выборов императорская корона доставалась его другу, а самые рьяные приверженцы империи порой позволяли королю привлечь их на свою сторону при помощи браков или просто субсидий. Большинство князьков бывшей Лотарингии и Арльского королевства таким образом торговали союзными отношениями. В результате возникали нестабильные комбинации, история которых очень сложна, но интереса не представляет[78].

Цель французской политики в этих регионах всегда, естественно, состояла в том, чтобы поддерживать французскую партию в каждом из пограничных княжеств и при возможности аннексировать некоторые из них.

К моменту восшествия на престол Филиппа Красивого у Французского дома был в империи свой человек в лице Оттона, пфальцграфа Бургундии (Франш-Конте). Немецкие хронисты того времени, говоря о вассалах пфальцграфа, называли их «французами». Когда в этот регион в 1289 г. пришел Рудольф Габсбург, король Германии, «чтобы отомстить за немецкую честь», граф д'Артуа с французскими, артуаскими и пикардийскими рыцарями помог своему зятю Оттону. 12 июня 1291 г. Оттон тайно обещал руку Жанны, своей дочери и наследницы, одному из сыновей Филиппа Красивого, обязавшись добиться разрыва феодальной связи между Франш-Конте и империей.

В 1291 г. Рудольф Габсбург умер. В его царствование французское влияние по-прежнему просачивалось через все слабые места франко-имперской границы — в лотарингском регионе, в Лионе, где бюргеры отдали себя под охрану короля, в Эно, где город Валансьен, восставший против графа, претендовал на «принадлежность к Французскому королевству»: граф Эно, отказавшийся приносить королю оммаж за Остреван, был осужден парламентом, ему пригрозили, и он изъявил покорность.

К новому королю Германии Адольфу Нассаускому, как мы видели, обратился Эдуард I с просьбой возглавить коалицию, направленную против Франции. 21 августа 1294 г. тот согласился. Через несколько дней он в высокопарных словах выразил намерение не терпеть долее незаконное присвоение земель, прав и юрисдикции империи и отстоять свое право на все, что было захвачено Филиппом Французским или его предшественниками[79]. «Когда король получил эти послания, — пишут "Хроники Сен-Дени", — он созвал свой совет. Потом рыцари короля Германии отнесли его ответ их государю. Тот сломал на нем печать, которая была очень велика, но нашел там всего два слова: Nimis germanicum, "Слишком по-немецки!" Этот ответ дали граф Робер д'Артуа и Большой совет короля». Интересно, что долго считалось, будто этот знаменитый анекдот отражает типичную для короля Филиппа Красивого высокомерную беззастенчивость[80]; но это не так, потому что еще в XII в. Вальтер Мап в своем сочинении «Забавы придворных» приписывал этот ответ Людовику Толстому.

Адольф Нассауский, вещавший столь громогласно, был не в состоянии подкрепить свои слова делами. Против союзников Эдуарда I в империи, графов Гельдерна, Юлиха, Бара, Феррета, Савойи и др., дипломатия французского двора сумела быстро мобилизовать дофина Вьеннского, оммажа от которого Филипп добился за пенсию в пятьсот турских ливров, Тибо Лотарингского, графов Эно, Голландии и пр., наконец, графа Люксембурга и Альбрехта Австрийского, то есть будущих Альбрехта I и Генриха VII. С 1295 г. началось заключение многочисленных договоров между князьями империи и королем Франции. Самый своеобразный из них был подписан 2 марта 1295 г. в Венсенне с Оттоном Бургундским. Оттон, персонаж одиозный, обремененный долгами, уставший от забот, связанных с держанием большого фьефа, не ограничился подтверждением брачного контракта 1291 г.: он уступил свои имения непосредственно королю за капитал в сто тысяч ливров и пожизненную ренту в десять тысяч турских ливров. После отречения он поехал прожигать жизнь в Париж. Он умер от раны, полученной в бою с фламандцами.

Не исключено, что и самому Адольфу Нассаускому заплатили, чтобы он не пускал в ход свои отсыревшие молнии. Во всяком случае, он не сделал ничего; он не оказал ни малейшей помощи тем немногим союзникам Эдуарда, которые посмели бросить вызов Парижу, — графам Фландрскому и Барскому. Впрочем, в июле 1298 г. он погиб в сражении при Гёльхайме. И после того, как его сменил победитель при Гёльхайме Альбрехт Австрийский, бывший союзник Франции, в течение некоторого времени империя больше не выдвигала претензий.

8 декабря 1299 г. Филипп Красивый и Альбрехт Австрийский встретились в Катрво, между Вокулёром и Тулем.

Там был заключен давно готовившийся союз: сестра короля Бланка Французская должна была выйти за старшего сына Альбрехта, наследника Австрии и Штирии; инциденты на границе между Францией и империей, столь частые, в дальнейшем должны были рассматривать арбитры. Люди короля, пытаясь принять Франш-Конте во владение, уже столкнулись с противодействием местной знати, образовавшей против них «конфедерацию»[81]; теперь между дворянами Франш-Конте и королем было заключено перемирие; впоследствии разрешать вопросы, по которым они расходились, призван был имперский суд.

Эти положения, ставшие известными благодаря подлинным и общедоступным документам, не особенно удивили современников, которых взволновала сама встреча как необычное событие. Во Франции и в Германии ходил слух, что Филипп тайно обязался добиться, чтобы империя и корона Германии стали наследственными в доме Габсбургов, а Альбрехт за это якобы уступил Филиппу обширные территории — долину Роны, левый берег Рейна. Эти сплетни воспринимались всерьез, хотя они доказывают лишь то, что общественное мнение приписывало Габсбургам намерение покончить с выборностью в империи, а французскому королю — виды на регион, расположенный к западу от Альп и Рейна. Помимо этого, ничего определенного нет: все, что было сказано, ранее и в наши дни, насчет «тайных» переговоров, якобы происходивших в Катрво, — не более чем догадки.

Сам по себе договор в Катрво (даже если официальный текст не сопровождался никаким секретным соглашением) был для Франции выгодным. В самом деле, бургундская знать, покинутая Альбрехтом, покорилась; весной 1301 г. произошло замирение Франш-Конте — пока имперский суд не принял юридического решения, которое он отложил sine die [на неопределенный срок (лат.)], бывшие имения Оттона стали французской территорией, где королевское правительство отныне принялось привлекать противников на свою сторону индивидуальными милостями. В ноябре 1300 г. под власть короля перешел город Туль, «ибо мы находимся в таком свободном положении, что можем искать и иметь хранителя, какого нам угодно, не спрашивая согласия короля Германии». В следующем году перемирие между королем Франции и графом Барским, союзником Эдуарда I, было превращено в постоянный мир: Генрих Барский принес оммаж королю за свои земли на левом берегу Мааса, которые отныне стали называть «зависимым Барруа» [Barrois mouvant] от французской короны, а в 1303 г. он погибнет в Италии, сражаясь под знаменами Карла Валуа.

Такое согласие сохранялось два года. Его разрушила распря между Филиппом и Бонифацием. В разгар борьбы с французским двором Бонифаций попытался опереться на Альбрехта, которого поначалу поносил; Филипп же Красивый, когда-то просивший папу пожаловать его союзнику императорскую корону, в ответ поддержал Вацлава Чешского, претендента на корону Венгрии, против «Альбрехта, именующего себя римским королем». Но после смерти Бонифация Альбрехт, похоже, утратил интерес к тому, что происходит на западе. У правительства Филиппа руки оказались развязаны. Оно этим воспользовалось: на рейнские епископские кафедры (Кёльна, Майнца, Базеля, Констанца, Трира) были назначены люди, которые считались преданными королю Франции; Амадей Савойский и многие другие сеньоры Арльского королевства служили во «фландрском войске»; в 1307 г. верховенство короля признали в Вивье и в Лионе.

I мая 1308 г. Альбрехта Австрийского убили.

11 июня Филипп Красивый наделил всеми полномочиями послов мэтра Жерара де Ландри, мэтра Пьера Барьера и рыцаря Гуго де ла Селя, отправлявшихся в Германию. 16 июня Карл Валуа разрешил тем же особам «обещать денежные суммы, в виде разовых выплат или пожизненных пенсий... ради продвижения лица, возвышения которого мы желаем всем сердцем». 9 июня французский король написал Генриху Хорутанскому, королю Чехии, предложив выдвинуть кандидатуру Карла Валуа, своего брата, в короли Германии.

Карл Валуа уверенно претендовал на власть над империей. Но очень похоже, что в этих обстоятельствах французский двор был плохо осведомлен о людях и реалиях Германии. Предвыборные интриги были более хитроумными, страх перед французами и ненависть к ним в Германии — более глубокими, чем думали советники Филиппа Красивого. Что же касается папы Климента, на влияние которого рассчитывали, то он лишь из осторожности скрывал недоброжелательность. 1 октября Климент V сообщил Филиппу, что Пьер Барьер и Гуго де ла Сель нашли лучший прием у архиепископа Кёльнского, но что он просит прощения за то, что не может написать курфюрстам снова, не получив от них ответа на первую депешу; он соглашался отправить в Германию в качестве представителя персону, какую пожелает король, но не запретил Балдуину Люксембургу, архиепископу Трирскому, поддерживать кандидатуру брата, графа Генриха Люксембурга: пусть сам король, которому граф Генрих приходится вассалом, и оказывает давление на этого нового претендента, если нужно. Между тем в ноябре Генриха Люксембурга единогласно избрали шесть присутствовавших курфюрстов, и Климент V поспешил одобрить его избрание. Еще в декабре 1310 г. Гильом де Ногаре упрекал Климента за быстроту, с какой тот утвердил выбор курфюрстов; но папа, избавленный от тяжкого бремени, «менее скромный и менее терпеливый, чем прежде», в ответ вознес хвалу новому королю Германии[82].

Генрих Люксембург был, несомненно, самым французским из князей Священной Римской империи. Он знал только французский язык; его императорские грамоты были написаны на французском. При Филиппе III он принадлежал к кружку королевы Марии. Он признал себя вассалом Филиппа IV, посвятившего его в рыцари и платившего ему пенсию. В 1302 г. он присоединился к протесту французской знати против Бонифация; в 1305 г. присутствовал в Лионе при коронации Климента V; в 1307 г. добился от папы, через посредство короля, возведения своего брата в сан архиепископа Трирского. Короче говоря, Генрих Люксембург всю жизнь был одним из должников, если не слуг короля.

Хотя Филипп, естественно, был уязвлен подобным выбором, в 1310 г. еще шла речь о том, чтобы продлить договор и повторить встречу в Катрво, и документы, которыми обменивались имперская и французская канцелярии, не отражают враждебности до 1311 г., когда Генрих, предъявив в Италии права империи против гвельфов и Анжуйцев, после был вынужден предъявлять их повсюду. В 1310 г. Филипп Красивый оккупировал Лион и взял в плен архиепископа этого имперского города Петра Савойского; в том же году он принял под свое покровительство жителей Вердена, которые были подданными империи. Casus belli было много. По-настоящему мы не знаем, действительно ли к 1312 г. конфликт стал неизбежным, как утверждалось[83]. Как бы то ни было, 24 августа 1313 г. Генрих VII умер — третьим из «королей Германии», внезапную смерть которых пережил Филипп Красивый.

Французский двор, не сделавший никаких выводов из полного провала притязаний Карла Валуа в 1308 г., попытался еще раз воспользоваться вакансией. В ноябре 1313 г. Филипп Красивый, ободренный письмами архиепископов Майнцского и Кёльнского, попросил тайно замолвить слово перед папой о своем сыне Филиппе, графе Пуатье, как о лучшем кандидате, способном сменить Генриха VII. Полагают, что он прислушался к Пьеру Дюбуа: «Если бы граф Пуатье был избран, король Франции, окруженный своими детьми, — королем Англии, своим зятем, и королем Германии, своим сыном, — мог бы без тревог покинуть свое королевство, и Святая земля легко была бы отвоевана... Король в этом деле движим не родственными чувствами, а стремлением к общественной пользе: конечно, он любит сына, но не так, как свою душу!»

Граф Пуатье не получил ни одного голоса: продвинуть своего человека в императоры оказалось решительно труднее, чем в папы. Избран был Людовик Баварский. Но Баварца всецело поглощала борьба сначала с Австрийским домом, который по-прежнему претендовал на корону Германии, потому что раньше уже обладал ею, а потом с авиньонским папством, которое после скандального междуцарствия, случившегося после кончины Климента V[84], представлял Иоанн XXII, уроженец Каора, бывший приближенный анжуйских королей Неаполя. Людовику Баварскому было некогда заниматься западными границами империи. После смерти Филиппа Красивого и до смерти Филиппа V произошел один-единственный инцидент. Дело было в 1318 г. Жители Вердена, воевавшие со своим епископом, сослались на то, что ранее им была предоставлена королевская охрана; коннетабль Гоше де Шатильон устроил в окрестностях города небольшую демонстрацию военной силы; в этой связи было объявлено, что Верден расположен «во Французском королевстве».

Карл IV в августе 1322 г. после расторжения первого брака женился на Марии Люксембургской, дочери покойного Генриха VII и сестре Иоанна Люксембурга, короля Чехии. Иоанн Люксембург был большим любителем дипломатических комбинаций; он снова впутал французского короля, своего зятя, в дела империи.

В письме венецианца Марино Санудо, написанном в 1327 г., можно прочесть: «Когда я был при французском дворе, король Чехии занимался тем, что добивался наследования трона империи; мне показалось, что окружение короля Карла не принимает это всерьез, spernebant rem [они отвергали это (лат.)]». Санудо добавляет: «Но позже король Чехии и граф Эно хотели сделать королем Арля и Вьенна, с согласия Баварца, Карла [Валуа], королевского дядю». Этот план тоже провалился.

Через некоторое время Карл IV получил другие предложения. Иоанн XXII в разгар своих знаменитых распрей с Людовиком Баварским, новым Фридрихом II, отлучил его; он объявил престол империи вакантным; он занялся поиском защитника интересов Святого престола. Если он не сам сделал это предложение, то велел передать, что предлагает империю Карлу, почти как Мартин IV в свое время предложил Филиппу Смелому Арагон — при условии, что тот лишит владений врага церкви. Это было неслыханным новшеством, ведь папы всегда стремились уравновешивать влияние Франции с помощью империи, а влияние империи — с помощью Франции. Сам Климент V решительно пресек притязания французов на корону Германии. Но второй авиньонский папа, распаленный ненавистью, утратил чувство традиции Святого престола и представление о реальности. Известно, что окружение короля Карла придало этим посулам, похоже, немногим больше значения, чем планам Иоанна Чешского, известного прожектера. Кандидатуру Карла IV на императорский престол, окруженную тайной, которая, может быть, не скрывала ничего, продвигали, похоже, столь же вяло, как и кандидатуру Филиппа III в 1273 г. Вот все, что об этом известно: в июле 1324 г. в Бар-сюр-Об с Карлом встретился некий Леопольд Австрийский из дома Габсбургов; исходя из того, что императорский престол вакантен, Леопольд обязался воздействовать на курфюрстов с расчетом на избрание Карла; Карл обязался, если его изберут, выплатить Леопольду пенсию и компенсации; 20 августа Иоанн XXII приветствовал заключение этого союза, который, по его мнению, «предвещал совершение очень большого шага в делах империи»; но год спустя король Франции еще не заплатил задатка, а Леопольд вернулся на родину, помирившись с Баварцем.

Итак, история отношений Франции и Священной Римской империи с 1285 по 1328 г. складывается из изолированных мелких фактов, связать которые не удается. Но соотношение выгод и издержек здесь, конечно, оказывается в пользу Франции. Затраты были почти нулевыми (походы в Бар, Лион, Верден); приобретения сделаны значительные (Франш-Конте, Лион, Вивье, Барруа, лотарингские епископства). И еще существенней, чем приобретения как таковые, было стихийное и мирное расширение французского влияния почти на всех территориях бывшей Лотарингии: большинство мелких князей этих земель подпало под влияние или оказалось буквально на содержании Филиппа Красивого и сыновей.

Именно на востоке, на линии наименьшего сопротивления, непременно произошла бы экспансия Франции, если бы Столетняя война — прискорбной прелюдией к которой стали действия Филиппа Красивого, как направленные против Англии, так и предпринятые во Фландрии, — не прервала эти начавшиеся перемены.